Kitabı oxu: «Кожа»

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

⠀

© Сергей Киселёв, 2026

ISBN 978-5-0069-1982-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

«Ребёнок-альбинос – это проклятие, насланное на семью»

Верования африканских стран

близ Великих Озёр об альбиносах

«Кости, волосы и конечности альбиноса приносят богатство и удачу»

Прямое оправдание

для «охоты» на них

Пролог

15 мая 1997 года., Дар-Эс-Салам, Танзания

Представьте себе лабиринт из узких улочек, навесов из ржавого железа и пластика, которые едва защищают от палящего солнца и тропических ливней. Торговые ряды здесь завешаны десятками тонн дешёвой второсортной одеждой из Европы и США, сотнями и тысячами коробок, клетками с различными животными, пачками и блоками сигарет и всем тем, что можно было бы продать. Воздух густой, насыщенный запахами специй, жареной рыбы, пота, выхлопных газов и пыли.

Рынок Кариакоо был живым воплощением новых реформ экономической либерализации нового президента Мкапа – хаотичный, шумный и полный энергии.

– Karibu mnunue¹! – зазывали покупателей чернокожие продавцы. Бок о бок на главном рынке Дар-эс-Салама работали не только танзанийцы – индийцы, пакистанцы, а также сомалийская диаспора прочно обосновались на торговых рядах Кариакоо. Вместе с гудками снующих по узким улочкам грузовичков, жаркими спорами и музыкой, льющейся из десятков хрипящих магнитофонов, всё это создавало свой особенный дух этого места. Здесь же рубили головы курицам, тут же их потрошили, и на всё это шапито находились свои зеваки, за которыми пристально следили карманники. Наличные деньги и сам танзанийский шиллинг были полноправными королями этого места. Никаких кредитных карт и денежных переводов. Только мешки с живым кэшем. А иногда – и сам живой товар, о котором так страшно говорят в эпиграфах.

– Кто это? Это же сам король саванны! – милостиво умасливал почтенного покупателя продавец сомалийского происхождения Джама Хасан. С сомалийского его имя означало «человек, объединяющий людей».

В начале девяностых, когда на полуострове началась напряжённая экономическая и военная обстановка, Джама забрал свою семью – жену и сына – и сбежал в Танзанию, на родину своей матери, поселившись в городе Дар-эс-Салам.

В новом доме у Джамы и его супруги Хафизы родились ещё двое детей. Всего детей у них было трое – старший Кубуэт, дерзкий юнец десяти лет, который уже к этому возрасту умел доставить хлопот родителям, но всей душой и телом был предан Джаме. В отце он видел бога.

Самая младшая – только что родившаяся дочь Сахира. Девочке было всего два месяца.

Средний сын – Аяан, ему было шесть лет. В день его рождения духи были в озорном настроении, что добавило переживаний его родителям хлопот в будущем ему самому – мальчик родился альбиносом. И за свои шесть лет он считанное количество раз выходил на улицу. И хотя Танзания была преимущественно исламским государством, где любой изъян считался волей Аллаха и его милостью, все же влияние колдунов, шаманов и древних поверий было крепко вплетено в ДНК местных жителей. И по этим поверьям люди-альбиносы были словно духи, которые должны работать на благо живых и обеспеченных. Поэтому Уникальность Аяана трепетно скрывалась.

Джама обслуживал важного клиента – статного мужчину в безупречно белой канзу² – длинной рубахе из тончайшего батиста, расшитом тонким узором. Он приценивался к дорогим тканям – не простому китенге³, а парчовому адире⁴ с её сложным орнаментом, который говорил о статусе и деньгах. Рядом с Джамой, словно тень отца, вертелся Кубуэт, старательно поправляя рулоны материи и с восторгом глядя на покупателя.

– Такой узор носят только вожди и мудрые люди, – льстиво заметил Джама, разворачивая перед мужчиной ткань. Но в глазах клиента была не просто оценка товара, а какая-то странная, изучающая глубина. Его пальцы скользили по ткани как у знатока, ощупывающего не только качество, но и саму душу материала.

– Это и правда хорошие ткани, друг, – отвечал уважаемый покупатель. – Возьму и себе, и для дорогих гостей. Ведь в красивой одежде и духи лучше отзываются. И дела ладятся охотнее. Дашь хорошую цену за оптовую покупку?

Вдруг Джаму осенило: перед ним был не просто богач. Перед ним был мганга – врач, и, возможно, человек, помогающий разрешить важные жизненные ситуации.

В этот самый момент неподалёку один из торговцев, проходящий мимо и несущий на себе большой потрёпанный мешок, спотыкаясь, выронил его из рук. Облако белой муки взметнулось в воздух и осело густым слоем на волосах, лице и плечах пробегавшего мимо мальчишки. Тот, фыркая и отряхиваясь, начал протирать глаза ладонями, растирая белые круги на лице. А через несколько секунд мальчик стал похож на призрака.

Кубуэт разразился хохотом, тыча пальцем в разукрашенного парнишку.

– Смотри, папа! – громко и весело крикнул он. – Совсем как Аяан дома!

В эту же секунду холодный пот покатился градом по спине Джамы. Сердце его провалилось в пустоту, и весь жаркий воздух рынка будто сжался в ледяной ком у него в груди. Он резко обернулся к сыну, но было поздно. Взгляд мганги, до этого рассеянно скользивший по тканям, теперь был прикован к Кубуэту, а потом медленно и неумолимо перешёл на самого Джаму. В его глазах не было вопросов, а лишь точное, безошибочное убеждение.

– Да… этот сорванец, – попытался выровнять дыхание Джама, силясь улыбнуться, – на прошлой неделе так в муке на кухне извозюкался, чуть жену до инфаркта не довёл. Белый-белый! Прям Mzungu⁵ какой-то.

Но хлипкая фальшь в его голосе была всего лишь травинкой на ветру, а горло от волнения так пересохло, что слова начали застревать на середине фразы. Мганга не ответил на улыбку Джамы. Он лишь медленно кивнул, а его взгляд стал тяжёлым, как свинец. Ничего больше не сказав, он без торга заплатил за ткань и удалился, бесследно растворившись в толпе. Но Джама ещё долго чувствовал на спине жгучее прикосновение его глаз.

Остаток дня у них прошёл в оглушающем гуле тревоги. Джама торопился, срывался на сына, и Кубуэт, не понимая причины, но чувствуя вину, затих и к вечеру послушно помогал собирать товар.

Закрыв металлические створки своего прилавка, представляющего собой давно списанный и уставший контейнер, отец с сыном отправились на автобусе домой.

– Не говори матери о сегодняшнем покупателе в белой канзу.

– Почему, папа?

– Зачем её лишний раз беспокоить? А если мне показалось, то и проблем нет.

– Что показалось, пап?

– Просто ничего о нём не говори, хорошо?

– Договорились, сэр.

Их дом был одним из череды таких же слепленных на скорую руку жилищ на окраине города, куда волны урбанизации выбросили тех, кто не успел за стремительным ростом цен и не имел родни в престижных кварталах. Это было невысокое, приземистое строение, сложенное из цементных блоков, которые местами успели потрескаться, обнажая рыжую кирпичную кладку. Крышу кроили из того же волнистого ржавого железа, что и рыночные навесы на Кариакоо. В сезон дождей её барабанная дробь заглушала все остальные звуки в доме.

Добравшись наконец до дома, двери им открыла супруга Джамы Хафиза с маленькой Сахирой на руках, и полностью белый мальчик, одетый в черный спортивный костюм с капюшоном на голове.

– Сахира, моя принцесса, посмотри, кто пришёл! – сказала восторженно Хафиза. – Это же мои любимые мужчины, наши кормильцы.

Хафиза поцеловала Джаму и Кубуэта.

– Как прошёл день?

– Жара эта совсем утомила, – пожаловался ей муж, беря на руки малютку. – Людей много, но все ленивые как мухи. Что-то продалось, но до конца недели надо бы поработать активнее. Как ты, великан? – спросил Джама Аяана, потрепав младшего сына по голове.

– Я сегодня помогал маме, нарисовал охоту на буйволов и выучил три слова на английском, – гордо сказал Аяан.

– И что это были за слова? – спросил отец.

– Вообще-то я их уже забыл, – засмеялся белокожий мальчуган.

Кожа Аяана и правда была словно испачкана белоснежной мукой. Ни где не было ни малейшего тёмного пятнышка. И чтобы из окон никто не увидел его бледную кожу, дома он носил спортивные костюмы с длинными рукавами. На улицу он выходил только по ночам вместе с отцом.

После ужина Хафиза пошла укладывать младшую спать, Кубуэт перед новым рабочим днём наглаживал себе и отцу рубашку, брюки, футболку. Аяан сидел возле брата, продолжая рисовать свой рисунок. В какой-то момент Джама обратил внимание на оконную занавеску и подошёл к ней, чтобы её зашторить. Сложно описать, что он испытал в это мгновение, но его руки затряслись, а ноги стали ватными. В двадцати метрах от дома стоял чернокожий мужчина в белоснежной одежде и смотрел на Джаму. Они пересеклись взглядами, и в следующую секунду Джама зашторил окно.

– Кубуэт, забери Аяана в комнату.

Мальчики посмотрели на отца.

– Быстро! – крикнул отец.

И оба побежали в соседнюю комнату, прижавшись к дверному косяку, чтобы услышать всё, что будет происходить.

Тук-Тук-Тук.

Раздался глухой стук в дверь. Глубоко дыша, но пытаясь успокоить дыхание, Джама подошел к двери.

– Кто там? – спросил он

– Нам надо поговорить, – раздался уже знакомый голос из-за двери.

– Минутку, – ответил отец и тихим шагом прошёл на кухню, взяв со стола короткий изогнутый нож, сильно сточенный за последние несколько лет. Он спрятал его в ладони и развернул руку так, чтобы нож не было видно.

Затем он вернулся к двери и неспешно открыл засов. Дверь со скрипом открылась. На пороге стоял тот самый мужчина с рынка. Уличный фонарь, горящий тёплым тусклым светом, отражал на его лице каждую борозду, и щеки, побитые шрамами и порезами.

– Что вы хотели? – спросил Джама.

– Приветствую, брат. Не стоит переживать, я пришёл с миром и предложением.

– Не понимаю, вы хотите ещё купить ткани?

– Я видел твою тревогу днём, – тихо начал мужчина, без предисловий. – Ты зря боишься. Твоё проклятие может стать твоим благословением.

– Слушайте, уже поздно, приходите завтра на рынок, и там всё обсудим, – ответил Джама, закрывая дверь перед мганга.

Резким движением руки мужчина в канзу придержал дверь и уставился на хозяина дома.

– Продай мне мальчика. Альбиноса. Я дам за него цену, которая изменит твою жизнь. Ты будешь богат. Очень богат.

– Господин, я правда не понимаю, о чём вы говорите. Пожалуйста, уходите.

– Белый призрак в соседней комнате. Тридцать тысяч долларов.

– Это одноклассник моего сына – голландец из ЮАР. До свидания, господин, – сказал Джама, насильно закрывая дверь перед ночным гостем.

Он ещё долго стоял у входа, прислушиваясь, когда уйдёт мганга. Правда, сейчас он уже понимал, что это человек был не мганга – это был мчави, чёрный колдун, скорее всего, занимающийся ритуальными жертвоприношениями.

Через двадцать минут Джама выглянул за порог и больше никого там не увидел. Он очень быстро достал из-под обивки старого красного дивана свёрток газеты, в котором лежали купюры разных валют и достоинств. В пересчёте на валюту у него было восемьсот долларов. Он взял себе двести и, предупредив старшего сына, что скоро вернётся, куда-то убежал в ночи.

Спустя некоторое время, когда часы показывали без пяти полночь, он разбудил Хафизу.

– Вставай, женщина, – тихо, но очень быстро шептал он.

Оба сына стояли у него за спиной.

– Что случилось, Джама? – спросила его сильно заспанная Хафиза.

– Вы уезжаете. Ты и дети. Сейчас же. Бакари на своей машине вывезет вас в Сомали, как только я смогу, я к вам приеду.

– Джама, стой, что случилось? – она взяла на руки проснувшуюся дочь, которая начала недовольно кряхтеть.

– Аяан может быть в опасности. К нам только что приходил мчави. Он хотел купить у нас нашего сына.

– Какой кошмар, Джама! Откуда он узнал?

– Кубуэт случайно на рынке проговорился, а этот человек услышал и выследил нас.

Кубуэт стоял с виноватым лицом, исподлобья озираясь на Аяана.

– И куда мы поедем? – спросила Хафиза.

– Не знаю, и лучше не буду знать. Вот держи, – он передал ей газетный свиток с оставшимися деньгами. – У вас пять минут собрать самое необходимое, и вы прямо сейчас уезжаете.

– Папа, я останусь с тобой, – прижался к отцу Кубуэт.

– Нет, Кубуэт, ты должен позаботиться о них.

– Но зачем нам всем уезжать? Давай отправим Аяана, а потом, когда всё уляжется, мы его найдём.

Джама сильно ударил Кубуэта по щеке.

– Чтобы я от тебя больше никогда этого не слышал. Ты понял?

– Да, сэр.

– Ты старший в семье и должен о них позаботиться. Обо всех.

– Да, сэр, – Кубуэт еле сдерживал слёзы.

– Все готовы? – спросил их Джама спустя несколько минут. – Тогда пошли.

На улице их ждал очень старый тойотовский внедорожник. Его хозяин Бакари, старый друг Джамы, согласился отвезти его семью этой же ночью до границы Сомали. Он знал об Аяане и прекрасно понимал, чем может обернуться для семьи интерес со стороны чёрного шамана.

Хафиза с ребёнком села на пассажирское сиденье. Мальчишки сели сзади.

– Пожалуйста, Бакари, езжайте без приключений, – сказал на прощание другу Джама.

– Брат мой, я и бесплатно их отвезу. Может, отдать те двести долларов жене?

– Нет-нет, пусть будут у тебя, на твои расходы.

Хафиза поцеловала мужа через открытое окно. Аяан помахал отцу из салона. Кубуэт опустил своё стекло и взял отца за руку.

– Ты скоро к нам приедешь, пап?

– Как только смогу, сынок, – ответил Джама, поцеловав руку Кубуэта.

Старый «Land Cruiser» уехал, освещая красным светом габаритов ночные пыльные улицы.

С того дня Хафиза, Сахира, Кубуэт и Аяан больше не видели своего отца и мужа, Джаму Хасан.

1. Босасо

Август 2007 года, Босасо, север Сомали

Город Босасо, что находится в восточной части Сомали, в регионе Пунтленд, был гремучей смесью солёного ветра, пыли и жжёного дизельного топлива. Это суровый портовый город, который раскинулся на побережье Аденского залива, состоящий из двух сердец: городской порт и рыбацкие деревни, раскинувшиеся вокруг города.

Порт Босасо – это прежде всего не причал с аккуратными пирсами, а грязная, замасленная набережная, заваленная гниющими рыбьими тушами, обрывками сетей и ржавыми бочками из-под горючего. Воды почти не видно за бесчисленными облупленными и ржавыми рыбацкими траулерами. А вонь здесь стояла неописуемая: смесь тухлой рыбы, мазута и человеческих испражнений. Здесь же, в тени лодок, идут сделки – меняются пачки долларов, связки ката⁶, оружие, контрабанда. Это было не место для туристов (в целом сам город был не для туриста), а перевалочный пункт для всего, что можно продать или купить.

Рыбацкие деревни, как спутники-сателлиты, раскинулись вокруг города и вдоль побережья. И чем дальше от порта они располагались, тем были беднее. На пыльных пустырях вырастают лачуги из пальмовых ветвей, тряпок и полиэтилена. Здесь нет ни воды, ни света. Жизнь сосредоточена у кромки воды: женщины полощут в море одежду и набирают воду в жёлтые канистры, дети с самодельными удочками пытаются поймать хоть что-то, а старики чинят сети, которые больше похожи на лохмотья.

К двери одной из таких лачуг бежала маленькая чернокожая девочка.

Воздух в хижине был густым и неподвижным, как вода в стоячем пруду.

Он вбирал в себя все запахи – едкую пыль, принесённую юго-западным муссоном, сладковатый дух прогорклого масла и главный, неизменный аромат этого места – соль. Соль въелась в стены из ракушечника, в потрескавшиеся глиняные полы, в потёртые циновки. Человек, живущий на море, никогда не спутает этот запах. Она жгла ноздри и оставляла белёсый налёт на коже.

Шестнадцатилетний Аяан сидел на корточках в узком луче света, что пробивался сквозь щель в ставне. В руках он держал потрёпанный учебник географии с облезлой обложкой, пытаясь не отставать от школьной программы.

За последние десять лет он наконец научился выходить на улицу и проводить время с другими детьми. Начиная с девяти лет, он даже ходил на работу, чтобы вместе с Кубуэтом помогать прокормить семью. Работать он начинал с раннего утра и до одиннадцати часов дня, пока солнце не вставало в зенит и не становилось опасным для него. Его кожа, никогда не знавшая ультрафиолета, была мертвенно-бледной, почти фарфоровой, и отливала синевой у висков и на тонких запястьях. В полумраке хижины он казался призраком, нарисованным мелом на стене.

– Аяан, смотри! – раздался озорной девчачий голос.

Дверь со скрипом распахнулась, впустив ослепительный сноп солнечного света и десятилетнюю Сахиру. Она была его полной противоположностью – живой, стремительной, прокалённой солнцем до угольного цвета. Её чёрные кудри были собраны в беспорядочный хвост, а простенькое платье покрывали пятна песка и морской воды. В руках она сжимала нечто, завернутое в крупный лист.

– Это же твои любимые, да? – она развернула свёрток, и по хижине поплыл сладковатый запах спелого манго. – Али с лотка дал мне три кусочка за то, что я убралась у него за прилавком.

Аяан молча взял плод. Его пальцы, белые и тонкие, контрастировали с шершавой кожурой фрукта. Он кивнул, и в уголках его губ дрогнула тень улыбки. На фоне печальной мамы и грубого Кубуэта Сахира была единственным лучиком солнца, который он с радостью принимал. С братом и матерью они виделись только ближе к ночи.

– Где мама сегодня? – спросил он еле слышно. – Аяан так редко разговаривал, что голос его был глуховат.

– На пляже, у моря. Латает старые сети. Работал сегодня?

– Угу, делал перепись улова за ночь. Пальцы вообще не слушаются.

– Давай вместе почитаем, не против? – сказала Сахира и уселась к брату на пол.

Пляжи Босасо были ещё одним важным органом города, но только не третьим сердцем, а его прямой кишкой. Это свалка и туалет одновременно.

Песок был серым от грязи и усыпан осколками пластика, битым стеклом и рыбьими костями. Вода у берега маслянистая и мутная. Сюда волны выносят весь мусор города. И тем не менее, это место жизни: здесь моют посуду, здесь же разделывают улов, здесь стирают бельё. Здесь нет ни малейшего намёка на красоту – только суровая, отчаянная необходимость.

Хафиза сидела у самой воды, её пальцы с затвердевшей, потрескавшейся кожей ловко вплетали новую бечёвку в прорванную сеть. Её когда-то красивое лицо было изъедено морщинами. Она смотрела на Аденский залив, на его мутно-синие воды, в которых солнце вовсе не отражалось. Сегодня море медленно и болезненно забирало у неё старшего сына. Она видела, каким всё чаще появлялся Кубуэт за последние недели – угрюмый, грубый и отчуждённый, с пустотой во взгляде, купленной за грязные, кровавые деньги. Она знала, чем он занимается. В Босасо слово «пират» звучит так же привычно, как в Нью-Йорке «таксист» или «биржевой брокер». Для неё же это было ещё одним проклятием. Ещё одним после того, что висело над Аяаном.

Мать пришла домой, когда на улице уже стемнело и на пляже развели огни и зажгли факелы. Кто-то из рыбаков уже вернулся, а кто-то только собирался отчалить на ночную «охоту». Когда Хафиза вошла домой и принесла собой хвост разделанной рыбы, который получила за день работы, Аяан уже оделся в привычный для себя чёрный спортивный костюм и капюшон, чтобы идти встретить брата.

– Сахира, помоги маме, – сказал сестре Аяан, целуя матушку на ходу в щеку и выходя из дома.

И две женщины принялись готовить скромный ужин из рыбного бульона, жареной фасоли и пресной лепёшки.

По грунтовой дороге, вдоль которой валялся пластиковый мусор и бегали собаки, Аяан вышел на широкую пляжную линию, где издалека увидел три моторные лодки, причалившие к берегу. Подойдя ближе, Аяан узнал грубый голос брата – тот помогал вытаскивать лодки на берег.

– Как дела? – спросил Аяан брата. – Надо помочь?

Команда Кубуэта обернулась на подростка, и вместе с ними обернулся и Кубуэт:

– Ты чего припёрся? – нервно спросил он брата, подтягивая его одной рукой к себе за грудки.

– Встретить тебя.

– Мне не нужна помощь, – грубо и через губу ответил ему Кубуэт.

– Иди, Кубуэт, – сказал ему тощий сомалиец в потрёпанной жилетке на голое тело и с серой выцветшей панамой на голове. – Утром без опозданий.

Это был капитан их группы Бабакар Дидда. Кубуэт молча кивнул капитану и, развернувшись к брату, потащил его прочь за собой.

– Плохой день? – спросил его Аяан.

– Дерьмовый. Упустили хорошее судно.

Дальше братья шли в тишине.

– Идут, мам! – крикнула Сахира, открывая входную дверь.

И правда, быстрыми лёгкими шагами в дом вошли Кубуэт и Аяан.

Кубуэту было уже двадцать лет. Из дерзкого, живого мальчика он превратился в худого, измождённого и вечно злого мужика. Лицо его было обветрено, а череп туго обтянут кожей. Короткие волосы уже отдавали сединой. От него пахло морем, бензином и потом. За поясом его потрёпанных штанов была заткнута рация.

Он молча швырнул на стол – пустой ящик из-под патронов – пластиковый пакет с лепёшками и консервами.

– Кубуэт… – начала Хафиза, и её голос дрогнул.

– Всё нормально, мама, хоть с голоду не умрём, – отрезал он. Его голос был хриплым, как скрип несмазанных петель. Он окинул взглядом хижину, скользнув по Сахире, задержавшись на бледном лице Аяана. В его взгляде не было ни тепла, ни жизни. Была пустота и тяжесть.

– Надолго? – тихо спросил Аяан.

Кубуэт покачал головой, доставая из кармана пачку сигарет и выходя на улицу.

– До рассвета.

Хафиза медленно поднялась и подошла к ставне. Глядя в щель, она видела, как её первый сын, мальчик, когда-то обожествлявший отца, теперь стоял, прислонившись к старой ржавой машине, и курил, глядя на тёмные воды, которые стали его домом и, возможно, его могилой.

Проклятие альбинизма не забрало Аяана. Оно медленно, день за днём, пожирало их семью целиком. Самое страшное было в том, что они к этому уже почти привыкли. И за это он ненавидел Аяана.