Kitabı oxu: «Простовещи. История мира через легендарные товары и любимые продукты»

© Сергей Минаев, Александр Файб, текст, 2025

© Издание. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2025

© Оформление. Т8 Издательские технологии, 2025

Предисловие

Друзья, здравствуйте.

Немного о том, как появились «Простовещи» – это книга и цикл из десятков YouTube-выпусков, где мы рассказываем об истории сквозь некий товар или феномен.

Сложно вспомнить, кто из соавторов этой книги произнес это первым, но идея рассказать, как вещи, стоящие у вас в холодильнике или на кухонных полках, как товары, что вы покупаете в магазинах и на АЗС, повлияли на ход истории, захватила нас за доли секунды.

Это произошло, когда несколько лет назад мы обсуждали какой-то драматичный исторический процесс – кажется, темой была Первая мировая война. Контекст обсуждения был такой, что мировая война, как об этом сотни тысяч раз уже написали историки, была предопределена: из-за экономических причин, колониальной политики, романтического национализма и позиций лидеров крупнейших государств того времени.

Но в итоге мы договорились до того, что на исторический процесс влияет буквально всё – от дождей и засухи до болезни живота государя императора и его плохого настроения. Мысль тоже нетривиальная, но мы решили пойти еще дальше.

А как историю двигали совсем простые вещи? Скажем, сахар, соль или картофель? Есть вероятность, что в момент обсуждения мы оба были голодными, поэтому крен был в сторону еды.

Хорошо, а если взять нефть? А порох? А газ? Как изобретение, появление или, в конце концов, обнаружение этих вещей (товаров, ресурсов) изменило не просто ход истории, а то, какими люди были и кем стали спустя тысячи лет прогресса, который неимоверно ускорился за последние два века.

Мы сталкиваемся с этими простыми вещами каждый день и заслуженно воспринимаем их как часть бытовой рутины. Мы уверены, что эти вещи всегда были, есть и будут, и, конечно, нам в голову не приходит смотреть на них как на то, что определяет исторический процесс.

Особенно на фоне того, как на эти вещи смотрели всего несколько сотен лет назад.

«Всего» – потому что в масштабе жизни человека это звучит как гигантская цифра, а в масштабе неповоротливой машины истории – это лишь небольшой отрезок. Ради получения и контроля над простыми, как нам кажется сейчас, вещами развязывали войны и захватывали страны, организовывали работорговлю и колониальные маршруты на десятки тысяч километров, навсегда меняли структуру общества и обрекали свою цивилизацию либо на скорое забвение, либо на экономический триумф, который не думает заканчиваться.

Простые вещи, о которых мы рассуждаем в этой книге, повествуют о человеческой природе сильно больше, чем любые формальные характеристики. То, на что были готовы идти люди ради, казалось бы, каких-то мелочей, – это не только и не столько про деньги и ресурсы. Социальный статус, политическое влияние, легитимность власти, мировая конкуренция и конфликты за зоны интересов – далеко не всё можно измерить в абсолютных суммах, – но в тоннах сахарного песка, картофеля и баррелях нефти, как оказалось, можно.

В процессе создания этого цикла мы обнаружили огромное количество малоизвестных факторов, связанных с пищевыми привычками, культурой потребления, географией и климатом. Эти факторы влияли на открытие простых вещей, процессы их производства или переработки, способы распространения и, наконец, на их стоимость.

Нефть, картофель и золото – казалось бы, что их может объединить в едином списке?

Но как вы скоро убедитесь, паттерны взаимодействия человека с самыми разнообразными вещами и товарами часто выстраиваются по очень схожей логике. Мы проследили лишь то, как эта логика меняется под влиянием расстояний, культуры, прогресса и политической воли в конкретные эпохи. На любые феномены лучше смотреть в динамике на значительном отдалении – история простых вещей, которую мы расскажем, позволяет это сделать с запасом.

И последнее. О двух вдохновителях цикла «Простовещи», без которых ничего бы не было.

Известный социолог, уроженец Новороссийска Георгий Гурвич, в своей концепции микросоциологии постановил: небольшие факты, которые складываются путем бесконечного повторения, выстраивают связанные цепочки. Именно эти связи, пережив все катаклизмы и уцелев, позволяют смотреть на общество в целом и делать выводы. На примере малого очень четко может быть заметно что-то очень большее.

Французский историк Фернан Бродель, автор легендарного исторического трехтомника «Материальная цивилизация, экономика и капитализм», которым оба соавтора зачитывались в университетские годы, стал автором не менее легендарной цитаты: «Один лишь запах готовящейся пищи может пробудить целую цивилизацию».

За время изучения самых разнообразных простых вещей мы сотни раз убедились в справедливости этих двух взглядов на исторический процесс.

Эта книга – о том, как сложно устроено простое вокруг нас, и о том, сколько исторического величия может быть скрыто в ложке сахара, литре бензина или щепотке соли.

Приятного чтения.

Сергей Минаев, Александр Файб

Осень 2024 г.

Сахар

Сахарный старый свет

Сахар – уроженец Юго-Восточной Азии. До маленьких белых кристаллов додумались не сразу – лишь к третьему веку до нашей эры в Индии начали кристаллизовать сахар. Сладость многим пришлась по вкусу, а если есть спрос, то есть и предложение – сахар расползается по свету по торговым маршрутам. Вскоре о товаре узнают европейцы.

Тем более необычно, что античные авторы определяют сахар исключительно как медицинское средство. Отношение к сахару как к лекарству сохранится в Европе на долгие годы, а после падения Западной Римской империи о сладком песке с Востока и вовсе забудут. Вспомнят о нем лишь в эпоху Крестовых походов.

В 1095 году папа римский Урбан II объявляет Первый крестовый поход. Спустя долгий период изоляции Европа вновь сталкивается с Востоком. И пусть цели очередного «знакомства» двух миров не слишком мирные, послужат они и делу культурного обогащения. Среди новых ценных товаров крестоносцы в Иерусалиме находят и сахар. Арабы очень ценили сладкую приправу и культивировали ее по всему Южному и Восточному Средиземноморью. Крестоносцы тоже быстро осознали ценность «сладкой соли» и начали засылать грузы с сахаром в родные страны. И с этого момента в Европе начинается настоящая сахарная мания.

Один из летописцев эпохи Крестовых походов писал: «Сахар – драгоценнейший продукт, очень необходимый для пользы и здоровья человечества». Реклама оказалась удачной – сахар действительно стал нужен в европейских феодальных дворах.

Первыми, кто решился заработать на новом товаре, стали венецианцы. Первые пункты по производству сахара появились около Тира – на территории нынешнего Ливана. Оттуда сахар распространялся по всему христианскому миру.

Работа на сахарных плантациях тогда была сущим адом. Тростник – не тонкая трава, и, чтобы получить из него сок, работникам приходилось разламывать 10-сантиметровые стебли. Руками такую работу было делать практически невозможно, поэтому появились специальные мельницы для измельчения. Затем сок надо было вскипятить, причем кипятить приходилось долго – иногда уходили целые сутки. Логистика тоже хромала – сырой сахарный тростник занимает кучу места и много весит.

Длинной очереди из желающих для такой работы не было. Поэтому, когда производство сахара перенесли из Тира на Кипр и Крит, там почти сразу же начали использовать рабов. Рабов использовали и арабы – еще до Крестовых походов невольники из Африки восставали против адских условий труда на плантациях в районе современного Ирака, но именно европейцы сделали процесс массовым.

Причем рабы были не из Африки или арабских стран – ими становились те же европейцы, которым очень сильно не повезло. Внушительная часть рабов была из Греции, Болгарии и с черноморского побережья.

К XVI веку Кипр становится основным поставщиком сахара в Европе. Чтобы представить, насколько был ценным товар, посмотрим на цифры за 1532 год: на Кипре произвели около 33 тонн сахара. Если перевести на сегодняшний курс, на венецианских рынках сахаром торговали по 172 доллара за килограмм. Сегодняшние расценки сахара – это примерно 44 цента за килограмм. Таким образом, сахар в XVI веке был в 390 раз дороже, чем сейчас! Настоящее белое золото.

Сахар на курорте

Сахар, прежде чем покорить Новый Свет, совершил еще одну остановку – известные среди россиян-туристов Канарские острова и португальская Мадейра с радостью приняли рождающуюся сахарную промышленность. Вместе с ее рабами.

Выращивание тростника сулило золотые горы любому. Но у европейцев была проблема – сахарному тростнику было холодно даже в Италии, что уж говорить об остальной Европе. Вопрос поставлен ребром – где взять подходящую землю? Когда европейцы нашли новые теплые девственно чистые края, стало понятно, что они отдадут эти земли под сахар. Поэтому, когда наступил век Великих географических открытий, европейцы отлично понимали, что им делать с этой новой землей. Отправляясь в Новый Свет, первооткрыватель Америки Христофор Колумб взял с собой и сахарный тростник. Для проверки.

Рождение массового рабства

1493 год – дата, когда в Америке начали выращивать тростник. Оказалось, что на Карибских островах выращивать пшеницу и ячмень не только нерентабельно, но и невозможно – климат и почвы не подходили. Зато вот бананы и сахар там отлично прижились. Родные для сахара индийские джунгли крайне похожи на условия Кариб. Сахарные плантации разворачиваются на Эспаньоле – острове, который потом станут называть Гаити. Время расцвета этого острова еще не настало – он станет центром сахарного производства лишь к XVII веку уже под французским правлением.

Испанцы, несмотря на развитый миф об их кровожадности (продукт англо-голландской пропаганды XVII века), зверьми отнюдь не были. Более того, Испания первая среди других европейских держав предложила отменить рабство. Королева Изабелла Кастильская сразу обозначила, что не допустит рабской эксплуатации индейцев. Вместо этого появилась система, которую назвали энкомьенда. В переводе с испанского – попечение или покровительство.

Но адекватным решением проблемы рабства это не стало – на местах индейцев продолжали нещадно эксплуатировать. На господина, хозяина плантаций, наложили обязанность приобщать нехристианских работников к «Свету Божьему» и европейской культуре, но вопросы труда часто упускались из виду, если некому было о них напомнить.

Испанскую корону это не устроило. Были приняты законы, которые полностью запретили рабскую эксплуатацию индейских народов. Плантаторы лишились своей рабочей силы и решили по старому обычаю поднять восстание против короля. Но Средние века давно закончились. Королевские войска подавили восстание, а лидеров восставших казнили. Индейцы больше не рабы. Сахарная индустрия испанцев продолжила хронически страдать от нехватки рабочих рук. И тут возник вопрос, кто будет работать на плантациях.

Решение «подсказали» соседи-португальцы – можно завозить рабов из Африки. Этот способ использовался еще на Мадейре, но тут у черной рабочей силы появилось еще одно преимущество.

Индейские племена, которых португальцы, в отличие от испанских коллег, в рабство забирали, всегда могли взять и сбежать в родные джунгли. Индейца в бегах на родной земле найти было трудно. Африканцы были чужими для этой земли людьми, бежать им было некуда. Проводя аналогию, оказавшийся на тонущей лодке пловец-индеец возьмет и прыгнет за борт, а вот белый и черный пассажиры плавать не умеют и воды боятся.

Испания хоть и не ассоциируется с массовым завозом рабов, но за счет своего размаха и могущества, ей удалось привезти в Новый Свет 22% всей темнокожей рабской силы.

Заметим, что рабство в Европе после падения Западной Римской империи считалось немного устаревшим. Никаких серьезных возражений насчет рабства не возникало, но в Северной Европе оно не было экономически оправданным. В Средиземноморье ситуация была другой. Рабство не везде, но использовалось, а рейды за рабами были излюбленным занятием торговцев-мореплавателей из Генуи и Венеции. В то же время идея об эксплуатации себе подобных вызывала скорее отторжение. Христианство рабство не запрещало, но прививало дух «равенства и братства перед Богом».

Но вот когда речь заходила об иноверцах, такой принцип работать уже не мог. Неожиданно, но Библия в создании расистских принципов косвенно помогла. Там рассказывается история про Сима, Хама и Иафета. Эти три сына ветхозаветного Ноя были родоначальниками различных людских рас. Хам, будучи настоящим «хамом», увидел своего отца голым, рассмеялся и позвал своих братьев на это посмотреть. За это неуважение к отцу его и прокляли вместе с его родом, из которого и рождается черная раса. Более того, в книге Бытия в отношении одного из сыновей Хама, Ханаана, существует следующая цитата: «Проклят Ханаан; раб рабов будет он у братьев своих». Чем не серьезный аргумент для сторонников дискриминации темнокожих.

На самом деле Ханаан – родоначальник доеврейского населения, проживавшего на территории Палестины, а остальных братьев на такое не проклинали, но машину морального обоснования рабства нельзя было остановить. Знакомство с черной цивилизацией Западной Африки, которая находилась на более низком уровне развития, лишь подогревало веру в собственное превосходство. Постепенно эта позиция трансформируется в отношение «черный – не человек, а товар, скот». В советской экранизации романа Жюля Верна «Пятнадцатилетний капитан» герой по имени Негоро представляется как «Себастьян Перейра – торговец черным деревом». Рабы числились таким же товаром, как древесина.

Все это было бы невозможным и даже ненужным, если бы в XVII веке в мире не сложилась так называемая «треугольная торговля». Сначала торговцы из Европы отправлялись к берегам Западной Африки. Там они продавали текстиль, порох и оружие, а у местных правителей закупали рабов. Затем они везли невольников в европейские колонии в Новом Свете, где их продавали, а на вырученные средства покупали колониальные товары – в первую очередь, сахар или производимый из сахара ром. Этими товарами потом торговали в Европе.

Схема была крайне выгодной: в середине XVII века африканский раб стоил 3 фунта стерлингов, а его продажа в колониях приносила в семь раз больше – около 20. К концу XVIII века баланс несколько изменился – покупка «черного дерева» стоила 20 фунтов, но «маржинальность» упала в два раза – перепродавали их по 75 фунтов. Переводя на современные деньги: раб из Африки в XVII веке стоил 360 тысяч рублей, а спустя 150 лет – 1,5 млн рублей. При такой зашкаливающей доходности после пары-тройки рейсов через Атлантику можно было сколотить капитал на всю оставшуюся жизнь. В этом деле главное было быть максимально предприимчивым.

Таким был и Люк Коллингвуд – владелец рабовладельческого судна «Зонг». В ноябре 1781 года работорговец приказал выбросить за борт 132 раба. Причина простая – он хотел получить за них деньги от страховой компании. В трюме оставались другие невольники, поэтому он заявил, что из-за нехватки воды был вынужден сбросить человеческий балласт, чтобы спасти корабль и остальных рабов.

Страховая компания отказалась возмещать убытки, но отнюдь не из-за гуманизма. Выяснилось, что рабы болели и их смерть по естественным причинам не была бы признана страховым случаем. Поэтому выгоднее оказалось их просто утопить и тем самым нажиться на крови.

Важно понимать, что европейцы занимались отловом рабов чужими руками. Прибрежные африканские государства и народы устраивали набеги на своих врагов ради получения рабов для продажи. Четыре миллиона потенциальных рабов погибло еще на стадии транспортировки из-за бунтов, побегов и адских условий перехода.

Это был удар не только по демографии Африки, но и по экономике. Исследователи часто пишут на тему «ресурсного проклятия» – положения, когда государство, которому очень повезло с ресурсами, прекращает развивать остальную экономику. Африканские страны стали жертвой именно такого «проклятия».

Наиболее ярким примером становится королевство Конго. Из прибывших в Новый Свет рабов почти 40% были из региона близ этого государства. Конго не имело развитого производства, зато за счет поставок оружия из Европы смогло создать относительно современную армию и использовало ее для рейдов за рабами. Похожим путем пошли и другие государства побережья. Рабство напрочь убило необходимость Африки в развитии: все ушло в жертву примитивной бизнес-модели: забрать у соседа сына и продать его белым, чтобы он выполнял для них план по добыче сахара.

Сегодняшние проблемы Африки во многом родом из эпохи рабства. Вражда между этносами коренится еще в тех самых рейдах работорговцев. Даже спустя сотни лет эти народы остаются врагами и с большой охотой устраивают соседям резню. Традиционная экономика разрушена, многие поколения сильных, работоспособных мужчин навсегда отрывались от своего дома. Шансов на нормальное развитие экономики в таких условиях просто не было. Именно такую, отсталую и раздробленную Африку европейцы и начали колонизировать в XIX веке.

Карибская жемчужина

Франция вошла в колониальную гонку с опозданием. Первые попытки французской экспансии завершились провалом. Испания и Португалия пресекали их попытки основать колонии в Америке. Франция была вынуждена или колонизировать то, что было мало интересно другим, вроде Канады, или забирать свое силой. Но следующая сахарная столица мира – Гаити – была получена третьим путем.

Эспаньола, или Гаити, – небольшой остров в Карибском море. Именно этот остров станет играть громадную роль в сахарном экспорте. При испанском господстве Эспаньола была на задворках – потоки колонистов шли в Мексику и на Кубу, мимо уплывали и деньги.

В итоге западная часть острова становится центром интернациональной пиратской братии. Настоящей базой для них оказался островок у северного побережья Эспаньолы. Сегодня почти все его знают по фильмам и рассказам про пиратов – это остров Тортуга.

Бразильский сахар

Бразилия стала первым в Новом Свете центром сахарной промышленности. 95% экспорта этой колонии в XVII веке составлял сахар. Именно из-за сахара внушительную долю сегодняшнего населения Бразилии составляют темнокожие и мулаты.

Среди пиратов Тортуги основными национальностями были две – англичане и французы. Конфликты между двумя соседями по Ла-Маншу перенеслись и в среду зарабатывающих разбоем. Победу в борьбе одержат именно французы. Результат – островок продали Франции.

Французское влияние на острове становится подавляющим. Если испанскими плантациями управляли своего рода чиновники на окладе у короны, то французы поступили иначе. Они сделали ставку на частную инициативу – плантаторов и землевладельцев привлекают для выращивания тростника и индиго – естественного красителя. Вскоре западная часть Эспаньолы была официально признана французской колонией под названием Сан-Доминго.

Пока сахарная империя в Бразилии пребывала в упадке, во Франции все было совершенно иначе. Страна переживала свой золотой век. На престоле был король-солнце – Людовик XIV, – и он не жалел средств на развитие своих владений. Налоги, которые он брал с народа, часто становились невыносимыми, но об этом чуть дальше.

Неудивительно, что Сан-Доминго становится наиболее прибыльной колонией во всем Новом Свете – ее называют «жемчужиной Антильских островов». Чтобы был понятен масштаб: небольшой остров экспортировал 72 млн фунтов сахара-сырца и 51 млн фунтов рафинированного сахара. На 8 тысячах плантаций производилось больше половины европейского и американского потребления сахара. 40% внешней торговли Франции обеспечивали товары с Сан-Доминго.

Среднегодовые «поставки» рабов в конце XVII века достигли 30 тысяч в год. В условиях, когда на острове не так много белых колонистов, это приводило к серьезному дисбалансу. К моменту Французской революции на острове проживало 40 тысяч белых, 28 тысяч свободных цветных и… 450 тысяч цветных рабов (в основном темнокожих).

Кроме этого, разрыв был и в правах. Хотя многие свободные цветные были влиятельнее и богаче, их ущемляли в правах. Они не могли участвовать не только в общефранцузской ассамблее, но и в местных. Недовольны были и белые низы (так называемые «малые белые») – им закрывали дорогу для участия в политике. Сахарные плантаторы установили жесткий ценз на участие в ассамблеях – не менее 20 рабов в собственности.

Похожий разрыв существовал и в самой Франции, но еще более укорененный в традиции – третье сословие буржуазии и торговцев было поражено в правах в сравнении с духовенством и дворянством. Именно этот конфликт привел к революции во Франции. Этот же конфликт начал революцию на Гаити: по словам одного из богатых креолов острова, «в мире не было колонии столь богатой и управляющейся с умом и в то же время настолько созревшей для катастрофы». Катастрофы было не избежать.

Публикация Декларации прав человека и гражданина в 1789 году в метрополии произвела эффект разорвавшейся бомбы в колонии с почти полумиллионом рабов. Документ провозглашал равенство всех сословий перед законом. Как это равенство должно работать в условиях колонии, никто не понимал.

Плантаторы отреагировали – они начали призывать к независимости острова и провозглашению республики, чтобы не допустить распространение законов из Франции на Гаити. Помимо этого, их интересовало сокращение торговых барьеров для сахара. «Малые белые» тоже не хотели давать права цветному населению.

В ответ свободные представители цветных воззвали к полному равенству всех свободных перед законом, став опорой французской власти на острове.

Рабы, как ни парадоксально, и вовсе поддерживали короля. Помимо неприятия идей независимости, они верили, что при прошлых просвещенных монархах их жизнь была свободнее и сытнее.

Победу одержали сторонники метрополии – французское правительство даровало гражданство всем свободным цветным. Плантаторы решили саботировать исполнение этого указа, и это стало последней каплей.

Параллельно с началом перехода к республике во Франции на Гаити вспыхивает восстание рабов. 450 тысяч человек жгут, грабят и убивают своих бывших хозяев. Более тысячи белых погибает в первые дни восстания. Начинается война всех против всех – белые против белых, черные против мулатов. В 1793 году ситуацией пытаются воспользоваться Британия и Испания. Они начинают интервенцию. Попытка французов заставить белых объединиться и защитить колонию ни к чему не приводит – в итоге, в целях обороны, Франция вооружает 12 тысяч рабов для борьбы с белыми плантаторами и интервентами.

Тут на историческую сцену выходит Франсуа Туссен-Лувертюр – вольноотпущенник, который повел за собой рабов в борьбе за свободу. Сначала рабы разбивают бывших хозяев-плантаторов, а затем и британских и испанских интервентов.

Лувертюр стал пожизненным генерал-губернатором Гаити, а остров был провозглашен автономной частью Франции. Свои письма к Наполеону Бонапарту он подписывал: «от первого среди черных первому среди белых». Но Наполеону не нужен был равный. В своем приказе верным генералам он пишет: «Освободите нас от этих просвещенных африканцев». В результате боев армия Лувертюра была разбита, а рабство на Гаити восстановлено.

Спустя еще несколько лет на острове начинается резня белого населения – и так немногочисленное белое население подлежало полному уничтожению. Исключение составили лишь польские дезертиры, немецкие поселенцы и врачи. Гаитяне признали поляков «белыми неграми Европы».

В ходе резни на Гаити были убиты от 3 до 5 тысяч оставшихся белых. Бывшие рабы полностью взяли власть в свои руки. Эти события потрясли европейцев – торговые и дипломатические связи были разорваны. Франция вынудила Гаити выплатить репарации за потерю острова и ущерб населению. Долг окончательно был закрыт лишь в 1947-м – спустя 120 лет. Многие считают, что именно этот долг обратил бывшую богатейшую жемчужину Кариб в страну третьего мира. Сахарная промышленность на острове рухнула, а за ней мировой рынок сахара.

Гаитянская сахарная революция оказала колоссальное влияние на историю. Белые стали с гораздо большей осторожностью относиться к темнокожим рабам – в начале XIX века США и Британия запрещают экспорт рабов. Франция, потерявшая Гаити навсегда, очень боялась восстания рабов в Северной Америке. Париж был вынужден оставить и свою главную колонию в этом регионе – Луизиану.

И бутылка рома

Для американцев резня белых на Гаити стала не меньшим шоком. Плантаторы Юга видели эти реки крови, но делали из этого свои выводы. Главный – рабов не должно становиться слишком много.

Вы, скорее всего, слышали про государство Либерия. Бедное, неспокойное государство в Западной Африке. Но во флаге этой страны уже заложена подсказка – в чем это государство необычно. Флаг концептуально копирует американский, и это не просто так: Либерия – колония темнокожих американцев. Часть американского общества решила, что завоз рабов был ошибкой, которую нужно исправлять, – и здесь противники рабства и плантаторы-рабовладельцы объединились. Они основали Американское колонизационное общество, которое пропагандировало среди свободных темнокожих идеи возвращения в Африку, откуда их увезли ради добычи сахара.

Еще до появления плантаций на территории Америки сахар играл важную роль в местной экономике. В рамках «треугольной торговли» Северная Америка специализировалась на переработке сахара в ром. Этот напиток недаром стал частью образа любого пирата – это важнейший элемент жизни Нового Света того времени. Ром из американского Род-Айленда был настолько ценен, что в Европе его одно время использовали как валюту, пусть это и трудно представить. В работорговле ром тоже был платежным средством – за одного раба давали 18 литров рома.

Именно ром на основе сахарного тростника был главным богатством Штатов в период их становления. Но британские власти хотели жестко контролировать этот рынок. Сначала они придумали закон о сахарной патоке с заоблачными пошлинами. Когда они поняли, что все новые правила игнорируют, британцы придумали специальный закон о сахаре. Он уменьшил пошлины, но контроля становилось еще больше.

Эти законы сильно ударили по американской экономике – чтобы сварить много рома, нужны были поставки из Франции, а они в прежних объемах были невозможны. На этом фоне желание платить налоги британским властям сильно поубавилось – давления на бизнес много, а политические запросы колонистов игнорируют. Именно закон о сахаре многие считают важной причиной начала американской Войны за независимость. Но война прошла, США к началу XIX века успели подчинить себе большие территории на Юге страны и стали из страны – импортера сахара страной-производителем.

Когда французы продали американцам Луизиану, они передали и свои сахарные плантации. Вместе с плантациями на территории Штатов оказалось и большое количество бывших колонизаторов с Гаити. Именно в Луизиане они планировали делать новые деньги своим старым надежным способом. К началу Гражданской войны доля рабского населения штата Луизиана, который стал американским центром сахара, составляла почти половину населения. Каждый четвертый мешок с сахаром в мире к середине XIX века был из Луизианы.

Но ради этого пришлось жертвовать многим. В отличие от Гаити или Бразилии, США уверенно двигались в индустриальный век. И пусть Север страны всегда был впереди, на Юг, где выращивали тростник, новые технологии тоже проникают: гигантские испарители и центрифуги становятся частью крупных плантаций. Создаются целые заводы по переработке сахарного тростника, требования к квалификации рабов растет. К 1850-м годам ожидаемый доход от труда каждого раба составлял пять бочек сахара и 1130 литров патоки.

Те, кто оставался на полях, не разгибая спины должны были обеспечивать безостановочный цикл. В сезон сбора сахара работа шла круглосуточно, а одна смена длилась 18 часов.

Все это приводило к катастрофической смертности. Рабы с сахарных плантаций жили гораздо меньше, чем те, кто добывал хлопок. По подсчетам, при постоянной переработке раб выдерживал лишь семь лет такого труда. Технический прогресс не сделал жизнь рабов лучше. Поэтому неудивительно, что Луизиана стала центром восстаний чернокожих рабов: в 1811-м вспыхнуло «восстание германского берега» – крупнейший бунт рабов в истории США. Все происходило именно на сахарных плантациях.

Отношение к рабству в США становилось с годами все хуже – страна буквально разделилась на две части. Как результат, ухудшается отношение и к сахару. Американские борцы с рабством вводят бойкот сахара, но полный отказ от него уже невозможен. На Севере в качестве заменителя начинает распространяться кленовый сироп – современный символ Канады. Появляются и другие способы решения проблемы. Например, производство сахара из свёклы.

Тема свекольного сахара крайне обширна. Сегодня он – основа сахарного рынка в СНГ, но его история более прозаична, нежели у более «естественного» тростникового собрата.

В свекольном сахаре и в Америке видят замену тростнику, но результаты разочаровывают – «свободный сахар», как его называли, оказался сложнее в производстве, дороже, и – самое главное – он не всем пришелся по вкусу. На этом поле прекрасно сыграли британцы – владея пригодной с точки зрения климата Индией, они начали продвигать свой сахар под лозунгом «не сделанный рабами». Положение индийцев в Британской империи тоже было тяжелым, но этого хитрого маркетингового приема было достаточно. Индийский сахар начал быстро завоевывать популярность на Западе. Однако ясно было одно: глобальной замены тростнику как не было, так и нет.

И даже после Гражданской войны в США, которая положила конец рабству в южных штатах, далеко не все плантаторы решили отказаться от старых методов. Кто-то, конечно, попытался встроиться в новый, индустриальный мир. Но многие избрали путь эмиграции.

Русские Гавайи

Планы подчинить себе Гавайи имели не только британцы с американцами. Россия крайне активно действовала на островах в начале XIX века и даже успела построить крепость. Проекту было не суждено реализоваться – влияние России на Тихом океане было крайне ограниченным.

Привычка – дело серьезное, поэтому до 40 тысяч американских плантаторов с юга перебрались в Бразилию, где рабство отменят лишь в 1888 году – спустя более чем 20 лет после США. Плантаторы были готовы ехать хоть на край земли. Без привычного образа жизни и уровня доходов они себя не мыслили.

Американские плантаторы принесли с собой и новые технологии, и принципы ведения хозяйства. И понятное дело, укрепили местную сахарную промышленность. В итоге именно Бразилия до сих пор занимает первое место по производству сахара в мире.

Американцы занимались сахаром не только в Бразилии – на Тихом океане оставалось одно очень красивое место, где европейцы еще не укоренились к XIX веку, – это Гавайи.

Гавайский плен

Гавайские острова находятся на пути из Азии в Америку, и поэтому привлекают большое внимание европейцев. Особенно начиная с XIX века. Местное население – полинезийцы – к людям из-за моря относились максимально настороженно. Знаменитый капитан Кук погиб именно на Гавайях во время конфликта с местными жителями.

Практически сразу после активного проникновения чужеземцев острова подпадают под зависимость: сначала британскую, а затем и от американцев. Американские бизнесмены прибывают на остров и разворачивают свой сахарный бизнес. Вместо рабов из Африки на острова привозят свободных рабочих из стран Азии. Начало было положено.

Сахарозаводчики оказываются теневыми правителями острова. Гавайи становятся своего рода наркоманом на сахарной игле, не имея возможности с нее соскочить. В середине XIX века, под влиянием западных промышленников, происходит глобальный передел земли на островах. Раздел шел так:

● 1/3 земли полагалось королю,

● 1/3 местной аристократии,

● 1/3 шло простому люду.

Но в действительности все было гораздо хитрее. Чтобы закрепить землю за собой, надо было сперва заявить о своих правах на владение в официальные органы. Естественно, коренные жители, владевшие землей по праву традиции сотни лет, ничего не знали о каких-то юридических правах и поэтому проигнорировали распоряжение. В результате местное население просто сгонялось, а формально ничейная земля продавалась американским поселенцам или сахарозаводчикам. Окончательно сформировалась «Большая пятерка» – пять крупнейших агрохолдингов острова, главная сила на Гавайях.

Положение местного населения становится критическим – если на момент прихода европейцев на острове проживало свыше 120 тысяч полинезийцев, то в результате эпидемий местное население сначала упало до 50 тысяч, а к началу XX века еще в два раза. Даже сегодня коренные гавайцы составляют около 10% от общего населения острова – это результат сахарной колонизации.

На фоне вымирания местных жителей сахарные компании массово завозят японцев и китайцев: за вторую половину XIX века на остров прибыло около 200 тысяч азиатов. Большинство возвращались домой по окончании контракта, но многие оставались на островах. Коренные гавайцы в своем собственном государстве стали бесправным меньшинством без земли. Властью на острове давно был не король, а «большая пятерка» сахарозаводчиков, которые защищали свои интересы.

Сахарное лобби продавило выгодные договоры о торговле с США – они просто отменили все пошлины в обороте сахара. После непродления договора со стороны США сахарозаводчики, чтобы не нести убытки от пошлин, просто поддержали переворот белых, которые аккуратно передадут остров в руки США в 1898 году.

Иными словами, даже без рабства сахар был способен полностью перевернуть жизнь на отдельной точке на карте. Свободные полуфеодальные острова посередине Тихого океана после появления сахарных плантаций превратились в колонию белых олигархов. Сахарозаводчики из США о демократии слышать не хотели – они устроили на Гавайях жесткую централизованную власть для максимизации прибыли. В 1903 году генеральный прокурор Гавайев Эдмунд Пирсон Дойл сказал: «На этой территории существует правительство, централизованное до степени, неизвестной в Соединенных Штатах, и, вероятно, почти такое же централизованное, как это было во Франции при Людовике XIV».

Лишь в середине XX века, в результате борьбы государства и заводчиков, сахарная промышленность на архипелаге начала умирать. Это бы не стало значимой проблемой для США. У них были другие возможности для экспорта, если бы не одно «но» – Кубинская революция.

Куба, отдай свой сахар

Еще с колониальных времен Куба была центром сахара, но не таким значимым, как соседний Гаити, – сказывалось испанское господство. После восстания рабов на Гаити испанцы решили воспользоваться шансом и стать следующими «сахарными королями», и Куба им в этом должна была помочь.

Промышленная революция сделала производство сахара действительно массовым. Если в прошлые века сахар был эксклюзивным товаром, то в XIX веке его выработка начинает расти в геометрической прогрессии. Давайте посмотрим на цифры. Весь мир на 1820 год делал 400 тысяч тонн сахара. К концу века объем вырастет до 7 миллионов тонн, а после Первой мировой цифра взлетит до безумных 25 млн.

На Кубе тоже произошел монструозный рост производства сахара: 20% всего сахара в мире в 1925 году выдавал маленький остров на Карибах. Безусловно, это не те доли, которые были у Гаити или Бразилии, но эпоха подобных монополий отдельных стран уходила в прошлое.

Куба превратилась в новую сахарную столицу мира, а нужда в дешевой рабочей силе никуда не делась. Рабство на Кубе сохраняли аж до 1886 года, когда весь цивилизованный мир от этого давно ушел.

Испанская империя, которая разлагалась и теряла силы с каждым годом, чудом удерживала остров в подчинении. Местные борцы за независимость плотно взаимодействовали с американцами и выжидали, когда на горизонте появится звездно-полосатый флаг. Час настал в 1898 году, и в течение полугода испанцы потеряли контроль над Кубой. США учредили временную администрацию на острове, и за четыре года успели плотно связать местную экономику со своей.

Куба, лакомый кусок для любых колонизаторов, стала страной – сателлитом Соединенных Штатов. Правовой основой американского влияния на Кубе становится «поправка Платта». Она зафиксировала за американцами всю собственность за годы оккупации, а еще разрешила вводить войска США на Кубу по собственному желанию. Подобные законы вызывали среди простых кубинцев лишь ненависть.

В начале XX века США вливают гигантские инвестиции в кубинскую сахарную промышленность и инфраструктуру. Куба получала льготы для экспорта своего сахара на американский рынок. 20% всей земли на Кубе захватывают сахарные гиганты. Со всего Карибского бассейна свозились мигранты ради работы на плантациях. Ни о какой индустриализации страны не могло идти и речи – это было неинтересно ни кубинской власти, ни американской. Если есть такое количество «коротких» денег, то зачем?

В начале 30-х кубинский режим вновь начал трещать по швам – на фоне протестов происходит военный переворот, подготовленный сержантом армии Кубы Фульхенсио Батистой. Временное правительство попыталось заручиться поддержкой населения и облегчить доминирование американцев.

Но, став де-факто главой страны, Батиста очень быстро договорился с иностранными сахарными гигантами. При нем США окончательно присвоили себе всю отрасль. 70% пахотной земли принадлежало иностранцам, но сама Куба превратилась в страну-противоречие. Судите сами: на африканские колонии или Гаити ее положение было мало похоже – Куба занимала первое место по потреблению мяса, по количеству автомобилей и телефонов во всей Латинской Америке. Страна по своим показателям находилась близко к группе развитых. В то же время каждый четвертый кубинец существовал без работы. Пока жители Гаваны, столицы страны, купались в роскоши, сельские жители страдали от нищеты и болезней.

Такой уровень неравенства вызывал возмущение у населения. Батиста многими воспринимался как марионеточный генерал-губернатор, поставленный для угнетения коренного населения. Полицейские методы вроде жесткого подавления протестов и убийства политических конкурентов не могли навести порядок до конца – на месте одной отрубленной головы появлялось две новых. В этих условиях массовое восстание казалось делом времени.

И тут на историческую арену выходит Фидель Кастро. В контексте нашей темы интересна его биография. Если Батиста провел свое детство, работая на сахарных плантациях, то будущий лидер коммунистического восстания Фидель был сыном разбогатевшего сахарного плантатора. Классическая история, когда социалистические взгляды гораздо успешнее распространяются среди детей элиты. 2 декабря 1956 года яхта «Гранма» с революционерами на борту пристает к кубинскому берегу – революция Фиделя началась. В итоге Батиста бежал из страны, а Кастро стал главой новой социалистической Кубы и звездой революции.

Нельзя пройти мимо другой сакральной для кубинской революции фигуры. Речь про Че Гевару – одного из символов левого движения по всему миру. Его знаменитый портрет видел, пожалуй, каждый человек на Земле. Именно Че стал автором аграрной реформы, которая запретила иностранцам владеть сахарными плантациями. После своего назначения на должность главы Центрального банка Кубы Че отметился с сахаром еще раз – в выходные он вместе с работниками банка выходил на плантации и сам собирал тростник.

Помимо ситуативных популистских шагов, руководству Кубы надо было решить, что делать с сахаром и как спасти страну от краха. Принимается решение разнообразить кубинский агросектор и начать индустриализацию страны, чтобы хоть немного сделать ее самодостаточной. Старые торговые связи с США были разрушены, сахар национализирован, Америка ввела санкции. К 1962 году попытка индустриализации проваливается, и кубинцы вернулись к делу, к которому привыкли, – работе на плантациях. Зависимость от Америки сменилась на такую же зависимость от СССР – сахарная промышленность переориентировалась на экспорт в Советский Союз.

В 60-е СССР покупал у Кубы сахар по 1 доллару 13 центов за килограмм по современному курсу. Что характерно, выше мировой цены почти в два раза. И вплоть до момента развала СССР Куба будет полностью зависима от экспорта сахара в Союз.

Даже после освобождения от американской зависимости Остров свободы от ресурсного проклятия так и не освободился. Сахарная игла очень притягательна и напоминает иглу нефтяную. Куба смогла уйти от сахара как основной статьи экспорта только через потерю ключевого рынка сбыта, когда развалился Советский Союз.

Развалился СССР, но не сахарный рынок – всегда можно проверить собственный рацион и понять, что сахар все еще правит людьми. Сахар на протяжении веков был символом рабства и угнетения людей – сладкие кристаллы приводили к несладкой жизни тех, кто их добывал. Сахар – один из ранних примеров «ресурсного проклятия» – он убивал необходимость в развитии для государств, которые владели бескрайними зарослями тростника. Будучи отнюдь не предметом первой необходимости и выживания, сахару удалось свести с ума целый мир, и пока что избавление от этого сумасшествия не прогнозируется.

Картофель

Горный житель

История картофеля начинается в Южной Америке. Индейцы познакомились с ним еще в 5-м тысячелетии до н. э. в высокогорных районах Анд. Когда картофель начал «окультуриваться», никаких развитых цивилизаций в мире еще не было и в помине: до первых династий Египта оставалось как минимум полторы тысячи лет. Однако, если народы, жившие в долинах Нила, Тигра, Евфрата и Хуанхэ с Янцзы, активно развивались, торговали и, наконец, перенимали опыт возделывания сельскохозяйственных культур, то в Андах время тянулось гораздо медленнее.

Отчасти цивилизация в Южной Америке возникает именно благодаря картофелю – в I веке н. э. в Андах придумали картофельный налог. Протогосударства собирали картошку с крестьян и распределяли ее со складов и амбаров по рабочим бригадам, которые строили знаменитые индейские дороги и храмы. Такой налог сохранится и после прихода испанских завоевателей.

В начале XIII века инки начинают свое победоносное шествие по континенту и всего за два столетия покоряют все соседние народы. В период своего расцвета империя инков простиралась от центральной части Чили до Южной Колумбии. Население «сверхдержавы Нового Света» составляло от 9 до 15 млн человек.

Очевидно, такое количество людей нужно было чем-то кормить. Одним лишь картофелем сыт не будешь. На помощь пришла кукуруза – маис. Эта сельскохозяйственная культура прибыла из Центральной Америки и быстро завоевала признание инков. Священный напиток из кукурузы – чича – был символом плодородия и богатства. Но несмотря на это, у кукурузы был один значительный недостаток – она не могла расти на высокогорьях Анд. Маис испытывал большие сложности на высоте двух с половиной тысяч метров, в отличие от картошки, которая чувствовала себя вполне вольготно. Даже сегодня в Андах широко используются древние сорта, которые дают прекрасный урожай на высоте 4000 м и выше. Картошка вчистую обыграла кукурузу в условиях холодного горного климата.

Была она и объектом почитания: наиболее яркий образ – богиня Аксомамма [1]¹ – «мать картофеля» на местном языке. Будучи дочерью матери-земли Мачамаммы, она стала важнейшей частью культа, «отвечая» за картофельные урожаи.

Клубни картофеля были сакрализованы – среди инков ходило поверье, что картофель особенно странной формы был священным и мог считаться признаком хорошего урожая.

Помимо этого, картошка была частью похоронного ритуала. Если древние греки давали своим покойникам монеты, дабы они заплатили за переправу Харону, то инков в последний путь отправляли вместе с парой картофелин – еда, по мнению инков, после смерти была важнее денег.

Но что еще более интересно, древние жители Анд мерили время не в часах, а в циклах варки картофеля. Срок, необходимый для того, чтобы картошка полностью сварилась (у инков на это уходило около часа), считался универсальной единицей измерения времени. Сейчас нам это может показаться забавным – представьте себе вопрос: «Сколько варок картошки вы тратите в день на чтение?»

Когда испанские конкистадоры высадились на берегах Нового Света, казалось, что дни картофельной культуры сочтены. Первое описание картофеля было сделано конкистадором Хуаном де Кастельяносом. Его отряд добрался до северных отрогов Анд в 1537 году, где встретился с местными жителями и познакомился с их кулинарными привычками:

«Все дома были забиты кукурузой, бобами и трюфелями – сферическими корнями, которые, когда посеяны, дают стебель с ветвями, листьями и несколькими цветками нежно-фиолетового цвета. К корню этого растения высотой около трех ладоней прикреплены под землей те самые трюфеля размером с яйцо: некоторые круглые, некоторые продолговатые. Они белые, пурпурные и желтые. Эти корни хорошего вкуса, лакомство для индейцев и изысканное блюдо даже для испанцев».

Несмотря на позитивное впечатление, картофель среди испанцев все-таки не прижился. Ностальгия по хлебу оказалась сильнее. Перед завоевателями стояли две простые задачи, помимо добычи ресурсов: распространять христианство и приобщать туземцев к европейской культуре. Параллельно с внедрением европейского образа жизни погибает местная культура – индейцы становятся жертвами бесчисленных заболеваний, завезенных испанцами. Очевидно, что картофель вполне мог исчезнуть вслед за инками. Его спасло неутомимое желание колонизаторов на всем экономить.

Незваные гости из Европы эксплуатировали индейцев на тяжелых работах – золотые и серебряные шахты инков сулили несметные богатства. Наиболее богатыми и значимыми стали шахты на юге современной Боливии в местечке под названием Потоси. Условия на них были невыносимыми, невообразимый холод и голод. К многочасовой каторжной работе в шахтах добавлялся еще один важный фактор – разреженный горный воздух, которым было сложно надышаться. Индейцы умирали сотнями, если не тысячами. Понятно, что в таких условиях кормить «расходный материал» дефицитным хлебом никто не собирался, да и сами индейцы предпочитали родную еду. Так картофель, священная пища инков, оказался в поле зрения европейцев и, став едой бесправных рабочих и варваров, начал экспансию в Европу.

Несмелые шаги

Если конкистадоры картофель так и не оценили, то моряки сочли его крайне полезным продуктом. Они поняли, что картошка довольно вкусная и ее просто хранить, а что может быть важнее во время долгого перехода через океан?

В путешествие брали даже не обычный картофель, а индейское изобретение – чуньо. Это промороженные высушенные клубни, которые не были такими горькими, как ранние сорта картофеля. К тому же срок хранения чуньо стремился к бесконечности.

Если в Новом Свете картофель был едой рабочих на шахтах, то, оказавшись в Европе, он стал изысканным подарком. Король Испании Филипп II торжественно преподнес клубни папе римскому, а тот, в свою очередь, отправил часть ценного подарка своему легату в Нидерланды.

В странах Северной Европы полюбили не сами клубни, а цветки картофеля, в результате чего он надолго прописался в европейских ботанических садах. В то же время в Англии, из-за ассоциаций между картошкой, католицизмом и самим папой римским, стала популярной присказка «Нет картошки, нет папизма!». Прожила она вплоть до XVIII века.

Любопытна история проникновения картофеля в Англию. Решающую роль в ней сыграл сам вице-адмирал ее величества и один из известнейших мореплавателей Фрэнсис Дрейк. Вернувшись из кругосветного плавания в 1580 году, он привез на родину множество диковинок – в том числе картофель. Тщательно изучив клубни, знаменитый английский ботаник Джон Джерард стал автором первого научного описания картофеля в Европе. В немецком городе Оффенбург установили памятник, призванный подчеркнуть эпохальность события – Дрейк с цветком картофеля в руке. На постамент нанесли надпись: «Сэру Фрэнсису Дрейку, распространителю картофеля в Европе. Миллионы людей, возделывающих землю, благословляют его бессмертную память». Когда к власти в Германии пришли нацисты, их не устроило, что в рейхе стоят памятники представителю одной из наций-противников. Монумент снесли.

Если европейские элиты считали картофель диковинкой, то в простонародье «иммигранта из Америки» приняли крайне настороженно – если продукт не упоминается в Библии, значит, Бог не хочет, чтобы его употребляли в пищу. На проповеди наложилось отсутствие привычки – крестьяне не знали, что именно нужно есть. Часто они съедали «семенные яблоки» картофеля и травились. В результате картофель получил народное прозвище «яблоко дьявола», которое надолго станет его вторым именем.

Картофель: сладкий или классический?

В XVII веке картофель получил репутацию афродизиака. Любопытно, что произошло это совершенно случайно – его просто спутали с крайне похожим внешне бататом. Тому за сладкий вкус досталась роль усилителя полового влечения, а картошке досталось «на сдачу».

На этом злоключения не закончились – картошка стала жертвой визуальных ассоциаций. До появления развитой науки продукты зачастую наделялись свойствами объектов, визуально на них похожих. К примеру, если грецкий орех похож на человеческий мозг, значит, он полезен для его работы. Картошку, «покореженную» и бугристую, подозревали в том, что она вызывала проказу – страшную болезнь, весьма распространенную в ту эпоху. Проказа оставляла малопривлекательные следы на теле человека, которые напоминали картофельные «узоры». По этой причине парламенты французских провинций Франш-Конте и Бургундия запретили выращивание картофеля в XVII веке.

Были у картофеля и плюсы, которые возникли в результате суеверного страха простых людей. Если в деревню в континентальной Европе заходили вражеские войска, то амбары с зерном опустошались едва ли не моментально. Картофель трогали редко, опасаясь непредсказуемых последствий для организма, поэтому он постепенно стал частью рациона питания европейских крестьян. Историк Уильям Макнил указывал, что «каждая военная кампания на европейской земле примерно после 1560 года приводила к увеличению посевных площадей под картофель, вплоть до Второй мировой войны». Известный философ Дени Дидро в своей Энциклопедии назвал картошку едой тех, кто «ест ради того, чтобы не умереть». Вскоре это стало важнейшим фактором в картофельной истории.

Голодные годы

В XVII–XVIII веках планета вступила в активную фазу малого ледникового периода. Если раньше на южных побережьях Балтики и Англии можно было выращивать виноград, а викинги посещали Гренландию и могли наблюдать зеленые поля до горизонта (недаром ее так и назвали – «зеленая земля»), то начиная с XIV–XV веков началось глобальное похолодание. Заморозки были нередким явлением в теплых средиземноморских странах, что уж говорить о севере Европы. Климатические катаклизмы не могли не повлиять на ход истории.

К XVIII веку похолодание достигает пика – Темза и Дунай замерзают, а на ледяной корке рек проходят ярмарки. В 1708 году замерзает Босфор – пролив между Европой и Азией. Очевидно, что такие экстремальные погодные условия не могли не повлиять на сельское хозяйство.

И без учета похолодания европейский крестьянин вечно жил на грани голодной смерти. Зерновые культуры, особенно полюбившаяся Европе пшеница, крайне привередливы к погодным условиям. Заморозки нередко приводили к гибели урожая. Историк и антрополог Алан Макфарлейн подсчитал, что в теплой и плодородной Северной Италии с 1451 по 1767 год на 16 хороших урожаев пришлось 111 голодных лет!

Жизнь крестьянина в ту эпоху походила на генератор случайных поворотов судьбы. Каждый раз погода словно подбрасывала монетку: если выпадал теплый год – значит, голодная смерть, скорее всего, никому не грозила. Историк Альфред Кросби отмечал, что «Европа с тем сельским хозяйством, которым она обладала, не могла прокормить свои низшие классы, а также поддержать амбициозные планы своих высших классов».

Европейские монархи, которые были кровно заинтересованы в сохранении своего населения, начали думать о том, как остановить эту череду катастроф. Генное модифицирование и селекцию растений еще не изобрели, поэтому новые сельскохозяйственные культуры пришлось внедрять почти насильно. Государство «залезало» к людям на грядки, решая за них, что выращивать и что подавать на стол. Это были явные признаки современной ролевой модели государства с его активным надзором и порой слишком активной гиперопекой над населением.

Наметилось два базовых подхода к госпропаганде картофеля: Пруссия и Франция подошли к решению вопроса с присущими им культурными особенностями. Начнем с любителей порядка и «железной руки» пруссаков.

Пруссия – немецкое государство на северо-востоке нынешней Германии. Середина XVIII века – один из величайших периодов в истории будущего государства – объединителя немецкой нации. Страной тогда правил самый известный из прусских королей, Фридрих II, получивший прозвище Der Grosse – Великий. Многим он запомнился другим своим прозвищем – Der Kartoffelkönig – Картофельный король.

Заинтересованный в сохранении сильного и здорового населения, Фридрих II решил, что нет ничего лучше, чем заставить жителей выращивать картофель. В 1745 году он издал указ, который обязывал крестьян отводить под картофель одну десятую своих земель. В случае неисполнения полагались штрафы и тюрьма. Помещиков, знаменитых прусских юнкеров, он заставлял рассказывать крестьянам о пользе картофеля, а своим генералам и офицерам приказывал выращивать картошку в поместьях. Катаясь на своем экипаже по стране, Фридрих лично наблюдал за соблюдением наказов, не стесняясь наказывать виновных.

Картофельная война

Пруссия, помимо активного распространения картофеля, успела поучаствовать в другом «картофельном» мероприятии. Война за баварский престол между Австрией и Пруссией получила название «картофельной» из-за крайне активного поедания пруссаками запасов картошки. Для австрийцев, которые картофелем на тот момент еще не прониклись, война была «сливовой».

Население не всегда воспринимало политику Фридриха с пониманием. Жители города Кольберг в Померании жаловались на картошку: «Она не имеет ни запаха, ни вкуса, даже собаки ее не едят, так что нам от нее пользы?» Но король был непреклонен.

Именно так – из-под палки и под жестким контролем – Пруссия массово перешла на картошку. Последующие неурожаи их почти не затронули. Сегодня представить немецкую кухню без картошки невозможно: картофельный салат, картофельный штрудель, кнёдль и прочее. На могиле Картофельного короля Фридриха до сих пор можно найти пару картофелин – знак признательности от немецкого народа.

В середине XVIII века происходит еще одно важное событие в мировой политике – дипломатическая революция. Старые альянсы рушатся и замещаются новыми. Австрия конфликтует с Великобританией, а Пруссия разрывает связи с Францией. Народы начинают вражду, которая продлится пару веков.

Франция сильно отличалась от Пруссии. Просвещение, утонченность и ни намека на муштру или военно-приказной порядок. Отношение к картофелю было более щепетильным – во Франции его ели или бедняки, или свиньи. Местная знать была уверена, что нормальный человек это есть никогда не будет. В 1748 году, когда Пруссия уже вовсю копала картошку, парламент Парижа запретил ее выращивание. Дескать, картофель вызывает болезни, от проказы до водянки. Но скоро все поменяется – именно противостояние пруссаков с французами приведет к внедрению в стране картофеля. В 1756 году началась Семилетняя война.

Эту войну заслуженно называют «Нулевой мировой» – воевали не только по всей Европе, но и в американских колониях. Основными противниками были Франция, Россия и Австрия – с одной стороны и Пруссия с Великобританией – с другой. Дряхлеющий «картофельный» Фридрих все еще был на троне и называл своих противников «союзом трех баб»: Мария-Терезия на венском престоле, Елизавета Петровна в Петербурге и фаворитка Людовика XV, мадам Помпадур, в Париже.

Но нас интересуют не монаршие особы, а простой французский фармацевт Антуан Огюстен Пармантье. Он тоже воевал и попал в плен. Оказавшись в плену у любителей картошки из Пруссии, он приготовился к голодной смерти. Просидев в плену три года на картофельной диете, он, к своему удивлению, не умер, вдобавок избежав проказы. После освобождения Пармантье решил заняться пропагандой картофеля. В 1774 году он опубликовал работу «Examen chymique des pommes de terre», где убедительно доказывал питательную ценность картофеля.

Удачно совпало, что во Франции в то время объявили конкурс на тему «Еда, способная сократить ущерб от голода». Наш герой понял: вот он шанс, за который надо цепляться. Работа картофельного адепта Пармантье выиграла конкурс, а он сам ворвался в элиту французского общества.

Конкурс проводился не просто так – страна не могла вырваться из череды голодных лет. Историк Фернан Бродель подсчитал, что между 1500 и 1800 годами во Франции более 40 раз, чаще чем каждые десять лет, наступал голод. В XVIII веке страна жила в условиях перманентного продовольственного кризиса. Цены на муку постоянно росли: батон хлеба подорожал в четыре раза. Бедняки такое ярмо тащить были не в силах. Начались восстания, получившие общее название «Мучная война» – толпы людей громили рынки и хлебные лавки. Хлеб порой просто растаскивался, но иногда бунтовщики пробовали наладить централизованное планирование, устанавливая цены, которые считали справедливыми. Государство не сидело сложа руки и где штыками, где при помощи манипуляции ценами смогло погасить беспорядки. Тем не менее низы окончательно разочаровались в правительстве и усомнились в его способности обеспечить подданных хотя бы хлебом, что стало последней каплей. За ней последовала Великая французская революция.

Несмотря на угрозу бунта, французский монарх не хотел и слышать о «плебейской» картошке. Неутомимый Пармантье настаивал на своем и продолжал бороться с предрассудками. Спустя 10 лет король Людовик XVI все-таки сдался. Произошло это во время празднования его очередного дня рождения, на которое Пармантье явился с букетом белых цветов. Это были не розы и не лилии, а цветки картофеля. Жена короля – Мария-Антуанетта – букет оценила и заплела цветки в волосы. Почти все блюда на том званом вечере были приготовлены из картошки. Существует легенда, что на празднике присутствовал Томас Джефферсон – 3-й президент США и один из отцов-основателей. Ему настолько понравилась картошка, что он купил несколько книг Пармантье и начал популяризировать картофель в Северной Америке.

Элиту удалось убедить – оставалось договориться с простым народом. С этим возникли большие проблемы. Люди чуяли подвох и не доверяли французским властям. Тогда Пармантье пошел на хитрость, которая стала легендарной.

Он попросил у короля разрешения выращивать картофель на большом поле около Парижа. Получив добро, Пармантье выставил по периметру солдат, которые днем охраняли грядки, а ночью уходили. У людей сработала простейшая логика: «если от нас что-то охраняют – значит, это что-то должно быть очень ценным». Парижане и местные жители стали воровать картошку и повсеместно ее выращивать. Людовик XVI оценил достижения Пармантье и произнес знаменитую фразу: «Франция когда-нибудь поблагодарит вас за то, что вы нашли хлеб для бедных». Именем Пармантье во Франции назвали классическую картофельную запеканку. Как и в случае с Фридрихом II, на его могиле лежат картофелины.

Французы еще долго будут опасаться массово внедрять подземный корнеплод. К 1815 году Франция производила 2,1 млрд литров картофеля, а к 1840 году уже 11,7 млрд. Но уже в середине XX века философ Ролан Барт в своем сборнике «Мифологии» провозгласит, что картофель – это элемент «французскости».

Картофельные бунты

В Россию картофель впервые попадает вместе с другими голландскими заимствованиями Петра I. Картофельный бум в Нидерландах начался как раз во время Великого посольства русского монарха, и естественно, что картошка, наряду с другими популярными на Западе товарами, Петру понравилась. Русская знать, пытаясь угодить капризам первого российского императора, уплетала картошку за обе щеки. У народа было другое мнение – русские крестьяне называли картофель «дьявольским яблоком», «картохой проклятой» и «проклятым зельем». Чтобы его не разводить, они были готовы идти на каторгу – в народе ходили слухи, что картофель истощает землю. Крестьяне испокон веков ели брюкву и репу и о чем-то новом слышать не желали.

Старообрядцы, ненавидевшие императора, презирали и «его» картошку. Запрету на потребление и выращивание картофеля поспособствовал апокриф «Сказание от книги, глаголемыя Пандок…». Старообрядцы настаивали, что картофель произошел от растения, которое выросло на могиле блудницы. В результате при Петре I попытка внедрить картофель провалилась.

Недовольны картошкой были не только крестьяне. Часть национально настроенных аристократов считали, что этот продукт угрожает традиционному русскому образу жизни. Авдотья Голицына, одна из деятелей славянофильского движения, утверждала, что картофель – враг и погибель русского духа, а выращивание «немецкого овоща» подрывает достоинство русского человека.

Репа была почти священным овощем для защитников национальной идентичности. В ней как будто бы находилась частичка души русского крестьянина. С другой стороны, у репы есть два серьезных недостатка. Ее сложно выращивать – надо часто полоть, обильно поливать и крайне тщательно за ней ухаживать. Кроме того, репа растет так же, как морковь, – из одного семечка вырастает один корнеплод. Из одной картофелины вырастает до восьми новых – преимущество очевидно.

Если в Европе не хотели разводить картошку из-за того, что она не соответствует рациону аристократов, то у нас ее клеймили за «нерусскость». Картофель считался чем-то инородным на нашей земле.

Самые известные российские монархи-реформаторы то и дело увлекались картофельным вопросом. Екатерина Великая закупила картофель в Ирландии, но все испортила погода – картофель в пути перемерз – из восьми тонн до России в удобоваримом виде добралось лишь 100 кг. Оставшиеся плоды высадили на окраинах нескольких городов. Императрица, может, и продолжила бы свою картофельную миссию, но ее внимание отвлек Пугачевский бунт, и о картошке снова забыли.

Одним из ярых апологетов картофеля на Руси становится Абрам Ганнибал – «арап Петра Великого» и прадед Александра Пушкина. Ганнибал увлекся выращиванием картофеля в имении под Петербургом и доказал на своем примере, что картофель – это вкусно и полезно. Соседние помещики по его примеру тоже начали сажать картошку. Пушкин обожал этот продукт – его няня Арина Родионовна частенько подавала на стол запеченную картошку.

Для русского крестьянства время картофеля наступит позже – благодаря императору Николаю I, который хотел прекратить постоянные вспышки голода.

В XIX веке было три типа крестьян:

● Государственные крестьяне жили на казенных землях и были свободными.

● Помещичьи крестьяне принадлежали своим владельцам (когда вы слышите про издевательства над крепостными – речь именно о них).

● Удельные крестьяне – их было немного – принадлежали непосредственно царской семье.

В 1834 году удельных крестьян обязали отдать часть полей под картошку на случай неурожая. Впрочем, большинство из них к тому времени избавились от предрассудков и сажали картофель добровольно. Одного желания мало – крестьянам никто не выдал нужного количества клубней для посадки. К тому же был запущен слух, что царских крестьян, которые засеяли угодья картошкой, отдадут помещикам. Никто в здравом уме не хотел для себя такой судьбы. Крестьян пытаются заставить сажать клубни – они отказываются. Саботажников наказывают, но это приводит к еще большему ожесточению. Начинаются восстания, в дело вмешивается армия. Наиболее активных бунтовщиков накажут, причем очень жестко – им полагался прогон через строй солдат с побиванием шпицрутенами (ивовыми прутами). Многие после такой экзекуции погибали.

Урок был выучен, но ситуация не изменилась – в 1840 году снова случился голод. Никакие картофельные угодья удельных крестьян не могли исправить ситуацию. Теперь уже государственным, свободным крестьянам (30–35% всех селян) был спущен указ – выделяйте часть земель под посадки картофеля. Но в этом случае палку перегнули писари. Они и без того раздражали сельское население – сказывалась любовь писарей к барским кафтанам, блестящим пуговицам и излишне комфортной жизни. Когда они начали фальсифицировать подписи крестьян, якобы согласившихся выращивать картофель, деревня взбунтовалась.

Писарей поднимали на вилы, посаженную картошку беспощадно уничтожали. Ошибкой будет считать, что это был бунт против власти в общепринятом смысле этого слова. Крестьяне были уверены, что они возвращают порядок, а писари – устраивают хаос. Пришли люди некоего «Министрова» (люди думали, что это чья-то фамилия, а не должность министра) и пытаются оторвать их от родной земли. К чиновникам более высокопоставленным, чем несчастные писари, относились с должным почтением. Подробных разъяснений от высоких чинов обычно хватало для прекращения насилия, но в некоторых селах бунтарские настроения были слишком сильны. В Вятскую губернию пришлось вводить войска, а 12 крестьян, восставших против картофеля, были убиты.

Показательно, как крестьяне отнеслись к неминуемому наказанию. Когда они осознавали, что пошли не против каких-то жалких писарей, а против воли царя, то искренне просили прощения. Однако многим все равно пришлось сполна заплатить за беспорядки: крестьян поделили на две группы, в зависимости от степени вины. Тех, на ком была кровь писарей, сразу отправили в остроги. Остальных ждал уже знакомый путь из шпицрутенов. Крестьянская община – структура коллективная, вина общины – это вина каждого. За участие в бунте пороли каждого десятого.

Подавив крестьянские волнения, которые получили название «картофельных», Российское государство перестало полагаться исключительно на приказную систему и начало поощрять крестьянские общины за выращивание картошки. К концу XIX века она получила почетное и очень душевное народное название, популярное до сих пор, – «второй хлеб».

Пока русские крестьяне разбирались в достоинствах картошки, на другом конце Европы люди расплачивались за свою доверчивость.

Ирландская трагедия

1588 год. Испания собирается нанести окончательное поражение своему главному противнику – Англии. Для этого был собран флот такого масштаба, которого никогда не видел свет. Его назвали Непобедимой армадой. Не дойдя до берегов Англии, армада попала в шторм и потеряла значительную часть кораблей. Остатки испанского флота решили обогнуть Британские острова, но у берегов Ирландии снова угодили в шторм, во время которого еще с десяток кораблей разметало по скалам. Вместе с картошкой. Так, согласно ирландским сказаниям, картофель попал на остров.

Если в остальной Европе продвижению картошки помогали указы монарших особ, то в Ирландии она распространялась стихийно. Островной климат оказался идеальным для выращивания этой культуры. Пока на земле хозяйничала оккупационная английская армия, под землей шла другая экспансия – картофельная. Англичане забирали у ирландцев все ресурсы – 85% населения жило в полуземлянках, а картофель позволял и заплатить за аренду земли, и отложить немного на жизнь. Бедный крестьянский остров почти забыл, что такое голод, хоть и попал в полную зависимость от картофеля – 40% ирландцев не ели никакой другой пищи. Ирландский священник Джон Грэм написал стихи, которые очень точно передают ирландскую картину мира:

О! Нет в большом мире расы, которая могла бы нас победить,

От холодных холмов Канады до знойной Японии,

Пока мы откармливаемся и лакомимся улыбающейся картошкой

Зеленых долин Эрин, столь дружелюбных к человеку.

С конца XVII до середины XIX века население Ирландии выросло, благодаря картофелю, в четыре раза: с двух миллионов до восьми. Однако сейчас на острове проживает всего семь миллионов человек. Что могло произойти такого, что численность населения Ирландии находится на уровне XVIII века? Произошла катастрофа.

11 сентября 1845 года в местной газете The Freeman's Journal вышла примечательная заметка. В ней говорилось об ирландском фермере, собравшем новый урожай, который сгнил всего за одну ночь. Весь труд фермера оказался напрасным. Виноват был фитофтороз – грибковое заболевание картошки.

Эпидемия фитофтороза стремительно распространялась по всему острову. Начался страшный голод, люди умирали от истощения. Ситуация вышла из-под контроля властей. Британское правительство то ли не могло помочь, то ли не хотело – было принято решение выдать в течение года три миллиона тарелок супа восьми миллионам жителей острова.

Каждому ирландцу – меньше половины тарелки супа в год.

Англичане поступили с Ирландией как с рядовой колонией – они просто сделали вид, что проблемы массового голода нет. Британский парламент пошел дальше, не только не запретив вывоз с острова зерна, которое могло сохранить много жизней, но и не позволив другим странам помогать Ирландии. Тем не менее турецкий султан в обход британского правительства сумел отправить несколько кораблей с припасами к берегам Ирландии. В память об этом на гербе ирландского города Дроэда до сих пор изображены полумесяц, звезда и корабль.

Британский парламент затягивал принятие решений, которые могли бы переломить ситуацию. В январе 1847 года в Ирландии вступил в силу закон о бедных. На местных землевладельцев была возложена обязанность создавать бесплатные кухни, чтобы кормить обездоленных. Но вместо того, чтобы помогать нуждающимся, местные рантье стали массово выгонять фермеров и крестьян за долги. Известен случай, когда сразу 700 человек были выкинуты на улицу всего за один день. Плач женщин, крики, ужас, перепуганные дети. По словам очевидцев, наблюдавшие за всем этим офицеры, некоторые из которых имели боевой опыт, плакали, как дети, видя страдания ирландцев. По разным подсчетам, за пять лет голода жилья лишились около 200 тысяч человек.

Британские газеты писали о голоде у соседей как о каком-то рядовом событии. Газета The Times в сентябре 1846 года, когда люди уже массово умирали, писала, что это «грустное стечение обстоятельств», но всем членам ирландского общества важно внушить, что ничего особенного в их отчаянной ситуации нет. Журналисты The Economist утверждали, что голод ирландцы спровоцировали «собственным злом и глупостью».

Наиболее показательным было мнение не газетчиков, а людей, принимавших решения. Чарльз Тревельян, главный администратор казначейства в Лондоне, считал, что экономическая структура Ирландии безнадежно устарела и не вписывалась в капиталистический мир. Простые ирландцы благодаря высокой урожайности картофеля жили припеваючи и не задумывались об индустриализации и уходе в город. Крах картофельной модели, по его мнению, должен был уничтожить архаичные ирландские землевладельческие хозяйства и сделать оставшихся без земли и еды ирландцев новыми пролетариями-рабочими. Тревельян оправдывал гибель миллионов ирландцев тем, что это необходимая жертва на пути к социальному прогрессу.

Самое страшное испытание началось в 1848 году. Помимо гибели очередного урожая картофеля и наступившего голода, в Ирландии началась эпидемия холеры, от которой ежедневно умирали тысячи людей. Те, кто жил на побережье, чтобы выжить, ловили рыбу и разных морских гадов. Тем, кто жил в глубине острова, повезло меньше – ирландцы, как коровы, были вынуждены есть траву.

Хронология картофельного голода в Ирландии

1845 – эпидемия фитофтороза, голод.

1846 – отсутствие посевов, голод, эпидемия тифа.

1847 – новая волна фитофтороза по свежему урожаю, страшный голод.

1848 – начало эпидемии холеры.

1849 – новый неурожай и эпидемия холеры.

1850 – окончание картофельного голода.

Один из очевидцев событий, американский волонтер Уильям Фостер, так описывал свой опыт пребывания в Ирландии:

«Бедствие было ужасающим, не поддающимся описанию. Я был быстро окружен толпой мужчин и женщин, больше похожих на голодных собак, чем на людей, чьи фигуры, взгляды и крики говорили о том, что они страдают от страшного голода. В одной лачуге лежали двое истощенных мужчин на земляном полу, в рваной одежде, слишком слабые, чтобы двигаться, фактически от них остались кожа да кости. В другой юноша умирал от дизентерии; его мать заложила все, чтобы сохранить ему жизнь; и я никогда не забуду смиренный, безропотный тон, которым он сказал мне, что единственное лекарство, которое ему поможет, – это еда. В самой жалкой хижине на берегу моря, в которую мы едва смогли заползти, мы нашли бедного ребенка, еще живого, но лежащего на влажной глине в темноте, неспособного встать, в рваном тряпье. После смерти матери девочка питалась едой и водой, которую приносили к двери».

Следующий год, 1849, добил Ирландию новым неурожаем и новой волной эпидемии холеры. Ситуация понемногу улучшалась, но живые скелеты вместо людей все еще бродили по улицам. Британское общество продолжало игнорировать проблему и развлекалось карикатурами, на которых ирландец-нахлебник сидит на спине английского рабочего.

Все закончилось лишь через год. Картофель, так долго кормивший ирландцев и давший людям надежду на светлое будущее, в одночасье их предал. Это предательство обошлось в 1,5 млн жертв.

Великий голод в Ирландии не забыт. Местные борцы за независимость однозначно трактовали эту трагедию как геноцид, то есть умышленное уничтожение ирландского народа. Философ и современник голода Джон Стюарт Милль писал: «За исключением полного обезлюдевания или прямого порабощения жителей, почти все было сделано для того, чтобы ирландцы проклинали завоевателей».

За время картофельного голода заметно выросла отрасль трансатлантических перевозок. Ирландцы всеми силами пытались вырваться из ловушки и были готовы на все. Здесь пригодились старые корабли, перевозившие рабов. Предки американских ирландцев попадали в Соединенные Штаты на тех же судах, что и чернокожие рабы, добывавшие сахар. Уровень смертности по пути в Америку был сопоставимый – люди продолжали голодать и болеть. Из 10 человек до США доплывали семеро. Более миллиона ирландцев оставили свою родину во время голода и еще два миллиона присоединились к ним до конца XIX века.

В результате массового переселения в США сформировалась гигантская ирландская диаспора. Они внесли колоссальный вклад в появление той Америки, которую мы знаем сегодня: Уолт Дисней, Генри Форд, Джон Кеннеди – все они потомки ирландских переселенцев, которые спасались от картофельного голода.

Мы бы никогда не увидели Микки-Мауса, конвейер по сборке Форда и высадку американцев на Луну без этой ужасной катастрофы. Сгнившая картошка образовала 32-миллионную диаспору – потомков ирландцев в Америке сейчас в шесть раз больше, чем самих ирландцев на их исторической родине.