Kitabı oxu: «Психика как материальная система»

© Моргачёв С.В. Текст, инфографика, подбор иллюстраций.

© ООО ИД «Ганга», 2024

Предисловие

В этой книге психика рассматривается как материальный объект. Что значит быть материальным? Материальное – не обязательно то, что можно потрогать. Это то, что отлично от пустоты, пишем ли мы это слово с прописной или со строчной буквы. Пусть это негативное определение, но оно более-менее приемлемо и отражает суть дела. Материя – это, собственно, все, что составляет наш мир, внешний и внутренний. И, в этом смысле, психика, несомненно, материальна, ведь она наполнена образами, словами, ощущениями; в общем – некоторыми вещами.

В этом контексте, книга является попыткой создания некоторой «физической», а точнее, метафизической, психологии.

Вместе с тем, она представляет взгляд на психику как бы со стороны, извне ее, отстраненно и без пиетета перед человеческими эмоциями, чаяниями, доблестями и устремлениями. В этом плане, этот проект трудно назвать «гуманистическим».

Я остаюсь юнгианским психологом, и данная работа может рассматриваться и как развитие юнгианской теории.

Что позволяет нам судить о материальных формах психики? Прежде всего, бытовой язык. В языке существует весьма детализированная модель психики как некоторой системы, даны многие указания на то, из каких частей она состоит и как эти части взаимодействуют.

Модель – это созданный человеческим разумом частичный и условный образ какого-то аспекта мира. Это отличный инструмент познания; более того, это его главный инструмент, поскольку, как давно уже осознало человечество, никакой абсолютной и независимой от человеческого восприятия «истины о мире» мы никогда не сможем установить, ибо никогда не сможем обойтись без этого «мы». Главное, чтобы эта модель работала, обладала предсказательной силой, была основана на достоверно установленных закономерностях.

То, что мы знаем о психике из языка – это отшлифованный и упакованный в понятные и емкие формулы опыт всего человечества, его бесчисленных поколений. Он работает: мы можем это утверждать, потому что в повседневной (и не повседневной) жизни мы на него опираемся, в его категориях рассуждаем, и, вообще, только потому и можем ориентироваться в жизни, что этот опыт существует. Я вытаскиваю на свет эти категории, дополняю их другими и складываю из них систему.

Эта книга является, в частности, попыткой создания системы категорий психологии.

При этом всегда надо помнить, что это система психологических категорий, и если я говорю, скажем, о психическом весе или психическом пространстве, то прямого отношения к физике это не имеет. Но какое-то отношение все-таки имеет, поскольку речь идет о некоторых наиболее базовых существующих у человека представлениях и ощущениях, связывающих воедино различные аспекты его опыта и познания.

В качестве исходных категорий я рассматриваю свет и тьму, а в качестве центральной – представление о пространстве психики как торе.

Книга написана в неоплатонистской парадигме, и, по ходу изложения, представления о психике переходят в философско-религиозную концепцию. А как они могут не перейти, если мы пытаемся понять мир человека? Обобщения, в таком случае, неизбежны. Не многого стоит та психология, которая не стремится выйти за собственные пределы.

Сергей Моргачев

Введение

Есть душа или ее нет? А в чем, собственно, вопрос, – ведь нам отлично известно, что она есть. Да, мы не знаем, что она представляет собой в физическом плане, но, если мы будем дожидаться тех времен, когда мы это узнаем – боюсь, нынешнему поколению исследователей поучаствовать в ее изучении не удастся.

Да, мы не можем ее увидеть или потрогать руками – ну что же, так устроен наш мир; значит, надо искать способы изучать ее опосредованно.

Вопросы возникают совсем в другой плоскости: какую гносеологическую доктрину мы готовы принять, чтобы исследовать этот концепт «душа», и существует ли такая доктрина, которая могла бы послужить к нему ключом; и кто будут эти «мы», которые с этим согласятся, насколько широкий консенсус здесь возможен?

И еще один вопрос – собственно, наиболее важный: а многих ли психотерапевтов, психологов вообще интересует сейчас тема «души»? Многие ли готовы рассматривать это понятие не как поэтический образ, а как категорию, работать с ним – в научном и терапевтическом смыслах?

В литературе можно встретить радикальное мнение, что «психология утратила душу»¹. Думаю, это все же преждевременная констатация. Направления, интересующиеся душой и не стесняющиеся этого слова, в психологии по-прежнему существуют. Душа лежит (что естественно) в центре интереса христианской психологии². Она востребована неошаманистским течением в психотерапии, которое представлено психотерапевтами, принявшими идеи шаманизма и применяющими их в своей практике³. Этой теме уделяется внимание в юнгианской традиции⁴. По этому вопросу высказывался российский психолог, д. псих. н. В. П. Зинченко⁵.

Современный психологический дискурс о душе не мал по объему и не беден. В нем существует определенный выбор утверждений о душе. Но, прежде чем принимать какие-либо из них, надо разобраться с вопросами методологии – с тем, каким образом эти утверждения получены. А получены они либо путем прямого заимствования из теологической традиции, как в случае христианской психологии и неошаманизма, либо посредством личного инсайта, обращения к своему собственному индивидуальному ощущению души и представлению о ней, как во всех остальных случаях. Это ощущение и представление может быть сколь угодно тонким и обладать многими достоинствами, за исключением одного: оно не опирается ни на что, кроме феноменов индивидуального мира конкретного исследователя. В конечном счете, весь психологический дискурс о душе на данный момент строится на откровении, обретенном тем или иным образом – через религию, через инсайт…

Было бы интересно все же опереться на что-то иное. Хотелось бы вообще на что-то опереться. А это возможно только в том случае, если предметная область исследования будет разделяема коллективным восприятием и в какой-то форме объективирована, отделена и от каждого конкретного исследователя, и от их сообщества. И именно в таком случае возможна собственно дискуссия, в то время как до сих пор мы имеем скорее монологи.

* * *

После того, как Гуссерль провозгласил тезис «назад к вещам», философия XX века сконцентрировалась на феноменологическом подходе в онтологии и гносеологии. А исследование языка, как мира ментальных вещей, имманентных рефлексии о мире⁶, – раскрытие смыслов и связей в языке (герменевтика) – стало естественным развитием феноменологии. Однако к проблеме понятия «души» эта технология, насколько автору известно, сколько-нибудь систематическим образом не применялась.

Рассуждая о душе, мы можем опереться на феноменологическое основание – им выступает язык. Он является областью мира, разделяемой коллективным восприятием и в высокой степени объективированной. Язык проявляет те аффективно-смысловые образования, что существуют в рефлексии и переживании. Он содержит знание о душе.

Но ведь язык – это всего лишь слова… А что такое душа на самом деле? Мы можем задаваться этим вопросом сколько угодно, но он некорректен, и ответа на него получить нам не суждено. Мы зажаты в спертом пространстве субъектно-объектного отношения, отношения между воспринимающим «Я» и воспринимаемым миром. То, с чем мы имеем дело – факты нашего восприятия; только их мы и можем изучать, причем, опять же, только таким образом, которым позволяет это делать устройство восприятия и рефлексии. Геологи имеют дело с некоторыми реальностями, которые воспринимаются как «камни» и доступны физическим чувствам, а также исследованиями с помощью того, что воспринимается как «приборы»; биологи – с объектами, которые воспринимаются как «живые организмы» и также поддаются наблюдению и изучению с физической стороны… А как мы можем изучать душу?

Логика ее исследования – это, как говорят в шахматах, форсированная игра: на каждый базовый методологический вопрос здесь возможен фактически только один ответ, выдерживающий столкновение с очевидными данными реальности.

Можем ли мы игнорировать существование души, объявить ее несуществующей? Нет, поскольку мы знаем, что это не так. Она есть. Мы хотим ее исследовать. Что мы можем исследовать? То, чем она представлена в рефлексии и переживании. Чем же она представлена? Чувствами, имеющими некоторую рефлективную маркировку «это про душу», а также концептами, отражающими сам факт ее бытия и разнообразные ее проявления, процессы и отношения, в которых она задействована.

Можем ли мы изучать чувства как таковые, вне соответствующих им концептов – феноменов, относящихся к когнитивной сфере? Нет, такая операция недопустима в нашем мире. В принципе, пространство мышления шире вербального мира концептов, и мы можем мыслить о чем-то, не концептуализируя это что-то. Но изучать, не концептуализируя, мы не можем, у нас просто не будет нужного для этого аппарата.

А можем ли мы изучать концепты отдельно от чувств? Да. Мы понимаем слово «душа» и, например, высказывания типа «душа устала» или «ему это не по душе», и для этого понимания нам нет необходимости что-то ощущать непосредственно в данный момент. Оперируя концептами как предметом исследования, мы можем прояснять отношения концептов, оттенки их смысла, наращивая свое знание об этом предмете. Концепты, в свою очередь, существуют как знаковые (языковые в широком смысле) системы, и мы можем поговорить о душе и на языке образов живописи, и на языке музыки, танца, ритуалов, или, например, карт Таро, – но все же трудно отрицать то, что наиболее развитым является именно язык в обычном понимании, язык слов.

Язык – это понятийная система, где за каждой единицей закреплены смыслы; и последнее, что следует здесь уточнить – о чьем языке, о чьей понятийной системе мы здесь говорим? Я могу объявить что-то «душой», потому что что-то подсказывает мне, что это правильно, но это язык, которым я говорю сам с собой, и знание, которое может быть получено путем анализа такого языка, не выходит за пределы личного мира человека. Создатель некоторой теории может объявить нечто «душой» и создать вокруг этого понятия определенное семантическое поле, язык, отражающий его внутренние реалии, и на нем будут говорить между собой две сотни – или две тысячи – его последователей, разделяющих его реалии. Знание, которое мы ищем, в том числе и знание о душе, все же претендует на более широкую релевантность, оно должно быть знанием о коллективной рефлексии, о мирах, которые разделяют значительные массы Homo Sapiens как место совместного обитания, поэтому предметом нашего изучения становится бытовой язык.

* * *

Русский язык располагает чрезвычайно развитыми и многообразными средствами выражения осмысления и переживания души. Очень часто в значении «душа» или «важнейшая часть души» употребляется и понятие «сердце» (разумеется, не анатомическое, а иное): большинство фразеологизмов со словом «душа» имеют эквиваленты со словом «сердце».

Душа есть нечто, определяемое через пространственные категории, говорим ли мы о физическом пространстве или ином: в душе может найтись или не найтись место, пространство для кого-то или чего-то; у нее есть объем – поскольку что-то может находиться в глубине или на поверхности души. Пространство души ограничено, имеет пределы, границы: душа может быть заполнена кем-то или чем-то до самого края. И, к тому же, если бы этих границ не было, не имели бы смысла высказывания проникнуть, влезть, вползти, запасть, ворваться в душу, нельзя было бы и коснуться ее или поселиться в ней. Сердце может быть и пустым («пустое сердце бьется ровно…» – Михаил Лермонтов). Наконец, всем известно, что душа может быть большая (широкая) или маленькая (мелкая).

Душа обладает энергией или силами, как неким потенциалом действия, интенцией к действию (всю энергию души он направил на то, чтобы… все силы своей души он отдал этому делу, всеми силами души он противился тому-то или стремился к чему-то, это потребовало немалых душевных сил, у него нашлись на это душевные силы и т. д.). Эта энергия может возрастать или убывать – душа может окрепнуть или ослабнуть и даже зачахнуть. Силы души можно растратить. Но их можно и накопить или набрать. Их можно сосредоточить на чем-то. Они подвергаются воздействию других сил и пытаются ему противостоять: душа может что-то вынести или не вынести («не вынесла душа поэта…» – снова Лермонтов); она, бывает, изнемогает под бременем или тяжестью чего-то; она изо всех сил противится чему-то. Силы души имеют для конкретного человека некоторую конкретную величину, они не беспредельны (все силы его души ушли на то, чтобы… не хватило душевных сил, силы его души иссякли, исчерпались, были на исходе, на пределе).

У души есть свойства, которые переживаются и осознаются как вес и цвет: он ехал домой с тяжелой душой, он пошел на это с легкой душой; черная душа, светлая душа.

Собственно душа и те объекты, что оказываются в ней, – вещи мира, аффективно-когнитивные образования, – суть разное. Чувственная жизнь человека проходит «через» душу, но это еще далеко не означает, что душа именно и есть только совокупность аффектов или, тем более, их источник. Это видно из ключевого по смыслу фразеологизма продать / отдать свою душу за что-то, противопоставляющего и, естественно, различающего эти две стороны «обмена». Продается душа – за что-то другое, ею не являющееся, а представляющее собой объект вожделения, субъективную ценность. Говорят: он продал душу за ее ласки или поутру он готов душу продать за рюмку. И, параллельно, это и означает, что в его душу вселилась пагубная страсть, а вместе с ней и сам предмет этой страсти. В ходе этого обмена энергиям внешнего характера противостоит некое иное, аутентичное душе, содержание, наличествующее в ней до и помимо появления в ее объеме чего-то, пришедшего извне. Это аутентичное содержание есть дух или свет.

Душа выступает в восприятии и языке как некая сущность, объект, вещь, имя существительное. Она выполняет определенные функции, вступает в отношения, участвует в процессах, но сама по себе она не есть только функция, отношение или процесс.

I
Материя

Глава 1. Свет и тьма

 
«Ты верен весь одной струне
И не задет другим недугом,
Но две души живут во мне,
И обе не в ладах друг с другом.
Одна, как страсть любви, пылка
И жадно льнет к земле всецело,
Другая вся за облака
Так и рванулась бы из тела».
 

И. В. Гёте. Фауст.

Перевод Б. Пастернака

Оглянувшись вокруг себя – где бы мы ни находились, что бы мы ни делали, вовлечены ли мы в некую предметную деятельность или погружены глубоко в свои переживания и мысли, – мы увидим границу двух миров: известного и неизвестного, освещенного светом нашего понимания – и находящегося во тьме.

Допустим, мы видим стену дома, и у нас есть смутные предположения, что может находиться за ней – какие-то коммуникации, комнаты, неизвестные нам люди, вовлеченные в свою жизнь, – но мы ничего про это не знаем. Рядом с нами известные нам люди, мы видим их физический облик, понимаем, как правило, смысл их речи и воспринимаем невербальные сигналы, исходящие от них, но будет большой иллюзией полагать, что наше знание о них глубоко, – их внутренняя жизнь, эмоции, мысли, реальные планы для нас непостижимы. В ленте новостей можно прочесть сообщения об успешных экспериментах на адронном коллайдере и об обнаружении бозона Хиггса, но, если вы физик, вы как раз очень хорошо понимаете, что ваш взгляд упирается в стену непонимания многих важнейших вопросов физического устройства мира. Не имеет значения, наблюдаем ли мы объекты вживую или в своей памяти или воображении – по ним проходит эта граница черного и белого; точнее, свет постепенно переходит во тьму через некоторую серую область все более истончающегося знания.

Эта граница представляет собой водораздел между сознанием и бессознательным. Сознание, в этой парадигме, состоит из чистого света, как это и следует из речевой формулы свет сознания; оно беспредметно. Бессознательное же – это весь мир, данный нам в физических и ментальных объектах; мы наблюдаем его внешнюю сторону, глядя со стороны сознания глазами своего внутреннего Я.

Что же, неужели весь мир форм и явлений – это тьма? Да, во всяком случае частично, в какую-то меру. И с этим согласится каждый, кто посмотрит на мир свежим, отстраненным взглядом и заметит, что все эти формы – это сгущения, уплотнения, затемнения ткани бытия, то есть изъятия из прозрачности, проницаемости, легкости, света, а все явления – лишь метаморфозы этих сгущений…

«Под скамьей, как раз там, где я сидел, в землю уходил корень каштана. Но я уже не помнил, что это корень. Слова исчезли, а с ними смысл вещей, их назначение, бледные метки, нанесенные людьми на их поверхность. Я сидел ссутулившись, опустив голову, наедине с этой темной узловатой массой в ее первозданном виде, которая пугала меня.

И вдруг меня осенило… У меня перехватило дух. Никогда до этих последних дней я не понимал, что значит «существовать». Я был как все остальные люди, как те, что прогуливаются по берегу моря в своих весенних одеждах. Я, как они, говорил: „Море – зеленое, а белая точка вверху – это чайка“, но я не чувствовал, что все это существует, что чайка – это „существующая чайка“… Даже когда я смотрел на вещи, я был далек от мысли, что они существуют, – они представали передо мной как некая декорация. Я брал их в руки, пользовался ими, предвидел, какое сопротивление они могут оказать. Но все это происходило на поверхности. Если бы меня спросили, что такое существование, я по чистой совести ответил бы: ничего, пустая форма, привносимая извне, ничего не меняющая в сути вещей.

И вдруг на тебе – вот оно, все стало ясно как день; существование вдруг сбросило с себя свои покровы. Оно утратило безобидность абстрактной категории: это была сама плоть вещей, корень состоял из существования. Или, вернее, корень, решетка парка, скамейка, жиденький газон лужайки – все исчезло; разнообразие вещей, пестрота индивидуальности были всего лишь видимостью, лакировкой. Лак облез, остались чудовищные, вязкие и беспорядочные массы – голые бесстыдной и жуткой наготой».⁷

Здесь мы остановимся подробнее на некоторых важнейших свойствах сознания и бессознательного и на их взаимодействии и попробуем поставить сознание и бессознательное в более широкий философский и антропологический контекст.

* * *

Свет-сознание (он же и пустота) обладает способностью создавать и расширять пространство. Он создает давление изнутри к периферии. Интенция к расширению пространства, присущая свету, все время как бы распирает внутренний мир. Собственно, только благодаря присутствию света и существует пространство души. Пространство, где господствует энергия пустоты, как бы возникает из каждой своей точки, будучи порождаемо пустотой. Оно управляется архетипом развертывания или расширения.

Это знакомо тем, кто медитировал на внутренней пустоте: явления мира как бы отодвигаются от внутреннего центра на задний план, на периферию; происходит их обесценивание, и вместе с этим они отдаляются от наблюдающего Я. Выражение эти проблемы далеки от меня становится актуальным как буквальное описание переживаемого, в этом случае, опыта. В свою очередь, это отодвигание психических объектов соответствует процессу раздвигания границ внутреннего мира: как если бы мы находились внутри сферы, а радиус сферы начал бы увеличиваться. Вместе с этим увеличивается и пространство внутри сферы. Это и есть процесс увеличения (порождения) внутреннего пространства, связанный с нарастанием энергии пустоты.

Здесь уместно привести выдержки из записных книжек Джидду Кришнамурти⁸, в которых он передает опыт переживания расширяющегося пространства, которое, как было сказано выше, прямо связано с проявлением энергии света:

«Кажется, в мозгу происходит так много, и все-таки невозможно выразить словами, что именно происходит. Было ощущение безмерного расширения (здесь и ниже выделено мной – С. М.)».⁹

И в другом месте:

«Пришла медитация, непринужденная, без мысли. Это была … открытая пустота, у которой не было горизонта, не было времени. Необъятный простор ума встретился с обширным пространством времени и расстояния, и в этой встрече была пустота… Мысль не могла проникнуть в эту пустоту безвременного пространства, и она утихла…»¹⁰

Свет-сознание имеет свойство рассеивать объекты тьмы-бессознательного – все то, что находится в психике. Это подобно тому, как если бы некая сила превращала звезду в разреженную туманность, а потом и вовсе без следа «размазывала» ее по пространству. Тема рассеивания находит свое отражение в языке: рассеять печаль, рассеять тоску, рассеяться (в смысле отвлечься от какой-то навязчивой мысли); этот же образ рассредоточения присутствует во фразеологизме чужую беду руками разведу.

Рассеивая психические объекты, свет уменьшает их вес, которым они обладают в силу своего значения (отсюда формулы весомые чувства и тяжелые переживания). Иначе говоря – свет облегчает душу (и то, что на душе) и снимает камень с души. Это – большое благо; но это значит, что свет, если бы его работа состояла только в этом и ей ничего не препятствовало, просто элиминировал бы все содержание психики, и возникло бы состояние, несовместимое с жизнью в нашем понимании.

Объекты тьмы противостоят интенции света все рассеивать – они отстаивают свое существование.

В каждой точке мира форм психическое пространство характеризуется как поглощаемое, исчезающее. Оно как бы стягивается к каждой своей точке и втягивается в нее. Этот процесс может быть более интенсивным или менее интенсивным, но он идет везде и является общим свойством этого мира. Можно сказать, что пространство мира форм управляется архетипом свертывания или, проще говоря, сжатия. В языке работа тьмы отражена в выражениях сконцентрироваться на чем-то, сосредоточиться на чем-то, фиксироваться на чем-то.

Тьма-бессознательное «съедает» пространство. Она создает давление от периферии к центру, работает на сжатие. Свойство тьмы – сгущаться; тьма хочет все уплотнить, сконцентрировать и утяжелить, создать формы, сгустки. Сгустки чего? Психической материи, той субстанции, из которой слеплены наполняющие психику объекты – когнитивно-аффективные образования. Это наши радости и скорби, привязанности и амбиции, сверхидеи, устремления, а также верования. Это наши комплексы.

Действительно, когда в чьем-то мире некоторые темы жизни получили гипертрофированное, обременительное развитие, эта ситуация описывается устойчивыми выражениями, указывающими на схлопывание, свертывание пространства, сжатие его объема, а также на умаление света. Причем значения «света» как собственно света и как жизненного пространства как бы переходят друг в друга. Например: душа вся сжалась, ее мир (или ее горизонт) сузился до размеров детской, он заслонил для нее собой весь мир, белый свет показался ей с копеечку (или небо – с овчинку), его охватила беспросветная тоска, или, например, из-за тебя я света белого не вижу. Говорят также: нечем дышать, стеснило грудь, в зобу дыханье сперло, что также указывает на сдавливание, умаление, деградацию пространства.

И, наоборот, в условиях отсутствия массивных форм, то есть активных психических вовлеченностей, пространство восстанавливается. Когда какая-то тема, которая была предметом тяжкой заботы, уходит, говорят: его наконец отпустило, он увидел белый свет, или она вспомнила, что вокруг целый мир, или наконец он смог вдохнуть полной грудью.

Говорят также он ожил, поскольку тема жизненного пространства и света – это и тема жизни как таковой. Используют также фразы типа он начал оттаивать, имея в виду, что, когда человек захвачен какой-то сверхидеей или сверхпереживанием, он как бы впадает в своего рода ступор, становится нечувствительным ко всему другому, что, в свою очередь, близко к частичной смерти (неподвижности) и означает умаление в человеке жизненной искры. У человека в таком состоянии останавливается взгляд, поскольку он внутренне зафиксирован на каком-то объекте, и на него (на человека) как бы падает тень смерти.

Если бы свет не препятствовал работе тьмы, она стянула бы всю психику в один сверхплотный непроницаемый комок. Человек вряд ли может такое пережить.

* * *

Психика может пребывать в двух состояниях: «день» и «ночь». В первом случае вся внутренняя жизнь ориентирована на свет, во втором – на тьму.

Сущность периода «день» заключается в пополнении запасов энергии света из источника, который находится вне психики и связан с ней неким каналом. При этом аффекты пребывают как бы в состоянии ремиссии, они «обесточиваются», их притяжение слабеет, желания и импульсы к деятельности не подкрепляются. Это состояние соответствует понятию «от-дохнуть», то есть отвлечься от некоторой активности и «вдохнуть». Человек пребывает в покое, его не посещают идеи, у него минимум желаний.

Во время «ночи» аффекты активизируются. Они вторгаются в область света и поглощают его пространство и энергию. В обыденной речи тема этой перекачки звучит как это увлекает меня, это привлекает мое внимание, меня тянет к кому-то или к чему-то, я стремлюсь к тому-то; это привлечение и стремление означают, что интерес или внимание, то есть энергия сознания, начинает струиться по определенному адресу в психике.

А «адрес» – это аффективно-когнитивные объекты: люди, сообщества людей, идеи, физические вещи. Накопленная во время «дня» энергия утекает из области света в область тьмы (из области сознания в область бессознательного). Иногда говорят я питаю слабость к тому-то. Ключевые слова здесь – «питаю» и «слабость». Вот именно: человек что-то в себе питает, то есть кормит энергией света, и это не сильная его сторона, она связана с какой-то зависимостью.

Эмоции, расцветающие во время «ночи», питаются энергией света сознания, они – как свечи, горящие в присутствии кислорода. Не случайно существуют выражения в его сердце загорелась любовь, он горит на работе и т. п. Такая «свеча аффекта» сначала разгорается, а потом постепенно выгорает. Она может гореть до тех пор, пока хватает запаса ее «воска» – субстанции тьмы.

Во время «ночи» сознание «обесточивается» и ослабляется. Вместе с тем, на человека что-то находит, и это «что-то» есть не что иное, как мрак: возникает какая-то степень помрачения ума, или затуманивания сознания. Такова же и этимология слов «морочить», «заморочивать».

Существует некий коридор нормы, в котором эти переходы от доминирования света к доминированию тьмы следует рассматривать как естественную форму жизни. Но выход за рамки этого коридора – то есть слишком активная перекачка энергии света из внепсихического источника во время «дня» или слишком активное опустошение запасов энергии света во время «ночи» – это путь к неадекватному состоянию, а далее и к болезни, – психической, а то и физической.

В жизненной практике нам широко знакомо состояние очевидного доминирования тьмы – фиксация на аффекте. Человек становится одержимым, то есть таким, которого кто-то или что-то держит – в кулаке, в узде. Какая-то идея или чувство завладевают его сознанием. Его что-то захватывает (он был полностью захвачен новыми переживаниями). Соответственно, он становится пленником этого кого-то или чего-то, почему и существуют фразеологизмы типа его пленила ее улыбка или он был заложником свойственных своему времени представлений.

В этом состоянии человеку свойственно не понимать своего бедственного положения (а бедственным оно является в силу того, что эта фиксация нарушает самоидентичность личности). Напротив, он всячески прославляет свою одержимость и идентифицируется с ее объектом.

Это явление подобно так называемому «стокгольмскому синдрому»: жертва ассоциирует себя с теми, кто взял ее в заложники. Одержимые сексом любят говорить о том, что важнее секса нет ничего на свете; одержимые эмоциональной стороной любви рассуждают о таланте любить, который не всякому дается; одержимые работой или общественной миссией уверены в сверхзначении своего так называемого дела; сидящие на наркотиках расскажут вам о том, что только наркотики позволили им по-настоящему познать мир; вечно суетящиеся по дому вызывают восторг у других таких же («она вся в заботах, вся в заботах!»); одержимые религиозной идеей в восторге от экстатических состояний, которые их посещают.

Когда тьма аффекта интенсивно захватывает территорию света, это сначала выражается в эйфории, но при дальнейшем развитии этого процесса (а он имеет тенденцию развиваться) наступает разрушение психики.

Земная среда… С чем ее сравнить? Она как плотный вязкий туман, проникающий в тело и душу, отчего отсыхают руки и ноги, немеет душа. Этот туман агрессивен, он стремится захватить, подчинить себе. У Стругацких в «Пикнике на обочине» есть такая страшилка – «ведьмин студень», тяжелый газ, скапливающийся в подвалах и низинах, и, при контакте с телом, делающий его как бы резиновым, неживым. Вот это как раз про энергию аффектов. Она коварна: сначала вызывает, наоборот, чувство оживления, приятного возбуждения. Все остальное происходит потом.

Что касается другой энергии – энергии света – то, когда она интенсивно поступает в психику, человек тоже испытывает острые переживания – наслаждение, эйфорию, но другого рода – не эйфорию вовлеченности в мирские страсти, а эйфорию активной связи с океаном энергии света, находящимся вне его. Мы на Западе чрезвычайно редко сталкивается с такими явлениями, да и на Востоке это тоже редкость, связываемая с культурой поиска просветления. В святилищах Индии и на склонах ее гор можно встретить отшельников, проводящих свои дни в одной позе и практически без пищи, питаемых одной лишь энергией света, изливающейся на них с небес, и полностью удовлетворенных переживанием этого света. Из самых общих соображений я не могу отнести такие состояния к области нормы. Этих людей принято почитать. Но, прошу прощения, можно ли их считать людьми? Мне кажется, тут речь идет о переходе в какую-то другую категорию.

Приведу здесь несколько отрывков из жизнеописания Шри Раманы Махарши¹¹, характеризующих его пребывание в храме города Тируваннамалай¹². Думаю, что они, как говорится, не нуждаются в комментариях:

«Венкатараман (имя Шри Раманы Махарши при рождении – С. М.) избрал своим местопребыванием Тысячеколонный зал, приподнятую каменную платформу, открытую со всех сторон, с кровлей, поддерживаемой лесом тонких, украшенных скульптурами колонн, и сидел там, погруженный в блаженство бытия. День за днем, день и ночь, он сидел неподвижно. Больше он не нуждался в этом мире, тень существования которого его не интересовала, потому что был поглощен реальностью. Так он продолжал несколько недель – едва двигаясь, без единого слова…

Брахмана Свами (имя, данное Венкатараману его почитателями – С. М.) искал убежище в Патала Лингаме, подземном склепе Тысячеколонного зала, темном и сыром, куда лучи солнца никогда не проникали. Люди спускались туда редко; лишь муравьи, клопы и москиты процветали там. Они терзали его тело так, что колени покрывались язвами, истекающими кровью и гноем. Шрамы остались до конца жизни. Те несколько недель, проведенные им здесь, были спуском в ад, но, тем не менее, поглощенный блаженством бытия, он не затрагивался мучением; оно было нереальным для него. Одна благочестивая женщина, Ратнамма, приносила ему в подземелье пищу и уговаривала уйти отсюда и перейти к ней домой, но он не подавал знака, что услышал. Ратнамма оставила чистую ткань, умоляя его сесть или лечь на нее, или укрыться от надоедливых насекомых, но он к ткани не прикоснулся…

Около двух месяцев Брахмана Свами находился в святыне Субраманьи. Обычно он сидел неподвижно в самадхи (поглощенности), и время от времени ему в рот должны были закладывать пищу, поскольку он не обращал внимания, когда ее предлагали. Несколько недель он даже не старался завязать набедренную повязку. За ним присматривал Мауни Свами (Тот, кто соблюдает молчание), также живший в этой святыне».¹³

* * *

Тьма побуждает немедленно что-то делать: поклоняться кому-то или чему-то, добиваться чего-то, устремляться к чему-то, бежать куда-то. У интенций тьмы есть объект, к которому надо устремляться физически или мысленно. Именно поэтому религиозное поклонение может быть расценено как манифестация энергии тьмы, пусть в данном случае это очень легкая, даже сакральная тьма – некая дымка, в отличие от тяжеловесных мирских страстей.

Свет же не содержит в себе побуждения к действию, он подталкивает к покою и созерцанию. И, конечно, он не предполагает никакого объекта или цели. Это важнейший и одновременно практически весьма простой критерий различения того, с какой энергией мы имеем дело: энергией сознания или бессознательного. В двух словах, энергия сознания – это энергия покоя, энергия бессознательного – энергия действия.

Объекты тьмы-бессознательного – то есть в конечном счете извечные жизненные темы – притягивают внутреннее (сознательное) Я человека. Они возбуждают желания. Свет же не имеет ничего общего с желанием.

Энергия света-сознания – холодная; она останавливает, отрезвляет и освобождает. Энергия тьмы-бессознательного – горячая; она согревает, «включает» и «заводит».

Энергия тьмы ощущается как текущая, как бы подхватывающая и несущая тело и душу; энергия света статична, она просто есть в человеке, или человек в ней.

Свет подкрепляет инстинкт самосохранения, а тьма повреждает его.

В конечном счете проблема психического здоровья – это проблема отсутствия такой трудноопределимой, но реально существующей вещи, как здравый смысл. А здравый смысл проходит по ведомству света. Психические нарушения, в основном, это манифестации поражения светлого начала в человеке. Психические нарушения из-за чрезмерности света – это скорее экзотический случай.

Чрезмерная активность тьмы / поражение света описываются в языке как разрушение психики (мое сердце разбито), ее захват (меня захватило то-то, мной овладело то-то), вторжение (это врезалось мне в душу, пронзило сердце, оставило занозу или, например, глубоко уязвило); обескровливание (что-то гложет, подтачивает силы, снедает тоска или печаль), удушение (душит зависть, душит обида), отравление (душа отравлена – ненавистью, ревностью, обидой, воспоминаниями, жаждой мести, несбывшимися надеждами).

* * *

Итак, проблема психического здоровья – это, в основном, проблема достаточности света в психике. В таком случае, естественным будет поставить вопрос о том, как избавиться от дефицита света, как его (свет) получить. Ответ: в чистом виде – никак.

Дело в том, что энергия света-сознания существует вне форм. А любые наши попытки припасть к какому-либо источнику энергии связаны с использованием форм: к чему бы мы ни прикоснулись, о чем бы ни помыслили, – все это формы: икона, крестное знамение, молитва, Евангелие, Тора, Коран, паломничество, святые мощи, мысль о направлении на Мекку или Иерусалим, буддистская мандала… Мы живем в мире форм. Поэтому свет в чистом виде – это только то, что дается нам не по нашей воле откуда-то сверху, извне нас. Сами мы увеличить запасы света каким-либо прямым путем не можем.

Поэтому с давних времен для этого существуют обходные способы.

Энергия тьмы – это далеко не что-то однородное. Энергии любви к женщине или, например, к красивым автомобилям – отнюдь не то же самое, что энергия любви к Богу. Существует целый спектр энергий тьмы, от легкой вуали до непроглядной мглы. Можно сказать и так: реальная тьма – это всегда некая смесь тьмы и света, и света в такой смеси может быть больше или меньше. Можно использовать также понятия «тонкое» и «грубое»: есть энергии тонкие и грубые.

В энергиях, связанных с исповеданием религий, много света. Созерцаете ли вы православную икону, молитесь ли в мечети, читаете ли буддийскую сутру, медитируете ли на написанном кистью дзенском круге (энсо) – все это пути получения света. Наиболее тонкая и светоносная энергия – это энергия форм, связанных с переживанием пустоты: уже упомянутый пустой круг, пустой горизонт на море или в степи, звездное небо.

Чтобы получать энергию света через объект культового поклонения, необходимо иметь его образ внутри, будь то Будда, Ковчег завета, Черный камень Каабы, Иисус или энсо: «По вере вашей да будет вам»¹⁴.

Похоже, что религия без фанатизма – наиболее практически надежный путь. Повезло тому, кто может ему следовать… Насколько я могу понять, этого же мнения придерживался и Экклесиаст:

«Всего насмотрелся я в суетные дни мои: праведник гибнет в праведности своей; нечестивый живет долго в нечестии своем. Не будь слишком строг, и не выставляй себя слишком мудрым; зачем тебе губить себя? Не предавайся греху, и не будь безумен: зачем тебе умирать не в свое время? Хорошо, если ты будешь держаться одного и не отнимать руки от другого; потому что кто боится Бога, тот избежит всего того».¹⁵

Но человек не решает сам, годится ли этот путь для него (или – он для этого пути). Собственно, есть три варианта: в сердце человека нет Бога (1); Он есть (2), и Его очень много (3). Человек просто обнаруживает, внутри какого варианта он находится.

* * *

Только благодаря свету сознания человек в состоянии твердо и прямо стоять на своих собственных ногах. Свет может быть отрефлексирован как некий стержень, столп базовой энергии внутри человека, его психический хребет, который его «поддерживает». Уступка сакрального внутреннего пространства силам бессознательного-тьмы, силам материи – это потеря самоидентичности. Это нарушение целостности и правильного положения «психического позвоночника»: говорят, что нечто «поколебало» человека, «согнуло» его или даже «сломало».

У человека два Я – Я-бессознательное, связанное с объектами (обусловленное) и Я-сознание, свободное и ни на что на завязанное. Они ощущаются соответственно как внешнее и внутреннее. Но как подлинное, то есть конституирующее идентичность, переживается только Я-сознание. Именно оно связано неким каналом, уходящим вверх, с океаном света-сознания, находящимся за пределом индивидуальной психики.

Человек соткан из света и тьмы, он не может быть другим, эта амбивалентность – его самая что ни на есть сущностная характеристика, и тьма – такой же истинный аспект бытия для него, как и свет.

Естественными для человека являются постоянные колебания между светом и тьмой, импульсами сознания и бессознательного. Эти импульсы противоречивы, но это следует принять как экзистенциальную данность. Вопрос стоит лишь о безопасности, связанной с мерой тьмы и мерой света. Слишком густая тьма губительна; но и слишком яркий свет, я подозреваю, плохо совместим с нормальным психофизическим бытием человека.

Бытие человека в мире света и тьмы иррационально. Воздать этому должное – единственный рациональный способ рассуждения в этой иррациональной ситуации.

Глава 2. Смыслы

 
«… Но мы идем вслепую в странных местах,
И все, что есть у нас – это радость и страх».
 

Б. Гребенщиков, «Сидя на красивом холме»

В психологической жизни смысл вездесущ, им все начинается и все им кончается. Смысл – емкое понятие, широкое обобщение, которое охватывает разные модусы бытования психического в зависимости и от аспекта, и от степени конкретности: от жизнеподобных образов физической жизни (людей, вещей) на одном конце спектра до смутных невербальных ощущений на другом. Смысл может быть архетипом, идеей, воспоминанием, мыслеобразом, переживанием, словом… Мы можем использовать и такие эквивалентные ему термины, как смысловой элемент и смысловое образование.

Попробуем описать понятие смыслового элемента под углом зрения того, какие функции он выполняет.

* * *

Прежде всего: в традиционном дуализме духа и материи смысловые образования выступают на стороне последней, в то время как на стороне духа обретается беспредметное самостное Я. Сколь бы ни были смыслы «тонкими», будь это даже крайне «призрачные» невербальные ощущения – все равно это формы, а формы (и нефизические в том числе) – это уже заведомо не ничто; это что-то, это объекты, сущности, это материя. Далее, в дихотомии света и тьмы смыслы проходят по ведомству тьмы, именно потому, что они есть что-то, вытесняющее свет, который по своей природе прозрачен и беспредметен, пустотен.

Смыслы – это уплотнения психической ткани, в отличие от света, который отвечает за рассеяние, рассредоточение. Это надо почувствовать. Они – как песок или камни в почках или печени, в зависимости от своей концентрации, только в данном случае речь идет о душе. Это «сгустки энергии» – вот именно «сгустки».

Смыслы – это своего рода спазмы души и тела, в отличие от света, который всегда дает расслабление.

Смыслы – это атрибуты земного бытия; к тому времени, когда человек обретает (после рождения и детства) мало-мальское собственное сознание, он уже нашпигован исходными для себя смыслами, которые ему потом тащить и тащить на себе через жизнь.

По сути, жизнь состоит в проживании смыслов, как врожденных, так и «благоприобретенных». Пока смысл не прожит, он будет требовать своего проживания – соответствующих действий, создания подходящих ситуаций. В конечном счете смысл, как порождение тьмы, есть зло; но для земной жизни он представляет собой энергетический ресурс. Когда все смыслы прожиты, жизнь может закончиться в любой момент, поскольку энергия к человеку идет через смыслы; через что она будет поступать, когда смыслов больше не осталось?

* * *

Смысловой элемент является носителем энергии и активности, а также желаний и интенций к действию. Он живет собственной жизнью. Мыслеобразы появляются, не спрашивая у нас разрешения, за ними следуют эмоции и импульсы, и все это просто случается, обнаруживая непредсказуемость поведения смыслового элемента, а также его отчужденность, внеположенность по отношению к внутреннему Я.

Давно замечено, что активность смысловых элементов включает элементы как непредсказуемости, так и закономерности: она имеет обыкновение изменяться циклически, двигаясь от «обострения» к «ремиссии» (а кто-то скажет – от великих деяний к застою и прозябанию). Кроме того, смысловые элементы имеют привычку менять свой знак на противоположный: любовь оборачивается ненавистью, восхищение – отвращением.

Есть и другие закономерности в формировании картины смыслов: например, принцип их парного образования, как элементарных частиц в физике (по принципу противоположности). Наиболее весомый вклад в изучение этой темы внесли Лао-Цзы в «Дао-дэ цзин» и К.Г. Юнг – например, в «Трансцендентальной функции». В бытовой же жизни даже те не слишком большие знания в этой области, которые у человечества имеются, обычно игнорируются, поскольку они неудобны и зачастую неприятны, лучше о них и не вспоминать.

* * *

Каждый смысловой элемент образует участок границы между светом и тьмой – границы индивидуального мира. Мы можем «видеть» внутренним взором смысловой элемент, наш взгляд как бы упирается в него, а что за ним? Мы этого не видим (можем только предполагать). Здесь «конец нашей вселенной» на этом направлении.

Илл. 1. Витражный фонарь: метафора психического мира.

Автор изделия и фото: Ульяна.

Источник: https://www.livemaster.ru/item/12828041-dlya-doma-i-interera-fonarik-podsvechnik

По сути, индивидуальный психический мир, с точки зрения первого лица, представляет собой некое пространство, в центре которого находится тот, кто смотрит, думает и делает, то есть внутреннее самостное Я. Стенки же этого пространства образуют психические образы и конструкты – объекты, на которые внутреннее Я смотрит, о которых думает и с которыми что-то делает. С этим центральным Я связан источник света, который освещает внутренний мир. Мир начинается с этого источника света – а что же еще может быть в начале мира, как не Я? – и кончается объектами, поскольку они обладают плотностью и представляют собой, в большей или меньшей степени, тьму.

Смысловые элементы, таким образом, конституируют индивидуальный психический мир. Они его замыкают. Эта картина более-менее соответствует образу витражного фонаря с расписанными стенками и свечой внутри (илл. 1), где свеча – это, конечно, внутреннее Я.

Этот образ чем-то напоминает мне стихотворение Иосифа Бродского:

 
«Не выходи из комнаты,
    не совершай ошибку.
Зачем тебе Солнце,
    если ты куришь Шипку?
За дверью бессмысленно все,
    особенно – возглас счастья.
Только в уборную —
    и сразу же возвращайся».
 

Пространство индивидуальной психической вселенной искривлено, поскольку оно замыкается (кончается) объектами, одни из которых близки (к центру), а другие далеки. Близким в психике является то, что индивидуально важно (близкие люди, близкие идеи, близкие идеалы), а далеким, соответственно, – малозначительное (всё это сейчас так от меня далеко!).

* * *

Смысловые образования изначально содержат энергию: это энергия значения. Тот или иной объект или явление действительности что-то значат для человека, причем всегда следует подразумевать – для данного человека.

Благодаря тому, что вещи что-то значат, они привлекают энергию духа – свет вышеупомянутой свечи. Язык свидетельствует об этом конструкциями типа меня привлекает то-то, меня позвало то-то. Людей тянет к чему-то или влечет, поэтому с ними случаются увлечения.

Энергия движется от «свечи» к смысловым образам: свеча «питает» их. Обратимся снова к языку: можно «питать» симпатию, надежду, презрение, ненависть, «нежные чувства», а ведь все это и есть смысловые образования. Добавим, что язык однозначно указывает и на субъекта этого процесса: кто питает надежду? – Я. Под Я здесь подразумевается подлинное и трансцендентное Я человека – пустота.

Пройдя через смысловой элемент, энергия возвращается в психику, приобретя соответствующий данному элементу смысловой оттенок (и приняв в себя значительную порцию тьмы/материи). Это энергетический контур нашего «двигателя внутреннего сгорания» (рис. 1). Возвращаясь, эта энергия поддерживает всю остальную психическую систему, влияет на нее, может подкреплять или подавлять какие-то аспекты психической жизни. Наконец, этот отраженный от смысла энергетический поток – если он силен – может, возвращаясь, даже снова достигнуть сакрального центра психики, откуда он пришел, но теперь уже – как агрессивный поток материи (рис. 2).

Рис. 1. Движение энергии в психическом мире индивидуума.

* * *

Кстати, о двигателе внутреннего сгорания. В психологическом аспекте это очень содержательная аналогия.

Та энергия, которая движется внутри психики – это продукт синтеза энергии пустоты и энергии тьмы (материи). Мы можем назвать ее двухкомпонентной энергией, отсылаясь к термину двухкомпонентное топливо. Двухкомпонентное ракетное топливо состоит из горючего (например, керосина) и окислителя (например, жидкого кислорода); они хранятся раздельно и подаются в камеру сгорания, где смешиваются и воспламеняются. В нашем случае, в качестве горючего выступает психическая материя, а в качестве окислителя – энергия света и пустоты. Психика же может пониматься как своего рода камера сгорания.

Рис. 2. Отражение энергетического потока обратно в сакральный центр психики.

Вещество смысла горит в присутствии духа / света, который оно потребляет для этого горения, как кислород. Это горение (он загорелся новой идеей, он воспылал к ней страстью) ощущается как переживание смысла. Вместе с тем оно является его проживанием.

Тема горения чрезвычайно широко отражена в языке. Причем, обычно этот дискурс имеет позитивную коннотацию. Пламя души, огонь сердец, или, например, сентенция градус их отношений был очень высок – все это комплиментарные обороты речи. Между тем, замечу: свет пребывает в небесах, а огонь – в аду. И в этот ад легко попасть еще при жизни, если упомянутая реакция света и тьмы, сопровождающаяся горением, выйдет по своей интенсивности за какие-то пределы. Лава страсти и огонь ненависти испепеляют души. И на работе тоже, как известно, можно сгореть. Сколько их, этих душ, сгоревших в пламени собственных аффектов? Миллионы и миллионы. Бесконечными шеренгами они уходят туда, где…

«…уже нет им воздаяния, потому что и память о них предана забвению, и любовь их, и ненависть их, и ревность их уже исчезли, и нет им более части во веки ни в чем, что делается под солнцем».¹⁶

По мере прогорания / выгорания смысловой элемент начинает гореть менее ярко и уменьшается в размере. Поток энергии через этот канал ослабевает вплоть до нуля. У явления душевного горения, как и у всего на свете, есть начало, расцвет, упадок и конец. С прогоранием / выгоранием бывает связана проблема энергетической депривации – прекращения поступления энергии по привычному каналу.

* * *

Смысл выполняет роль общности. Каждая человеческая психика связана с множеством других бесконечным числом общих элементов – образов, идей, знаний, инстинктов, побуждений, переживаний. Я уже не говорю о языках – это тривиально. Мы разделяем смыслы с другими людьми. Только поэтому для нас и возможно общение. Темы общности касаются всего на свете, от взаимоотношений с близкими людьми до включенности в человечество как целое.

Между тем общность – это канал связи, стыковочный узел, практически «труба», по которой может идти информация, как это показано на рис. 3. Изучение смыслов-общностей как соединяющих элементов дает возможность развить тему архетипов и их конституирующей роли в строении «мировой души» – Anima Mundi. В частности, это позволяет пролить свет на поставленную К. Г. Юнгом проблему синхронии. Если существует мировая душа, отчего бы информации не распространяться внутри нее – по ее внутренним объединенным пространствам – от одного человека (группы людей) к другому человеку (группе)? Было бы скорее странно, если бы такое распространение не наблюдалось.

Рис. 3. Движение информации через общий смысловой элемент двух индивидуумов.

* * *

Смысловые элементы, будучи включены в структуру двух или множества психик (для которых они являются общими), могут генерировать общий смысловый импульс.

Давно уже обращено внимание на то, что в некий момент времени огромные общественные силы имеют обыкновение вдруг просыпаться, приходить в движение и начинать активно двигаться в каком-то направлении – будь то в географическом смысле, как это происходило при великих переселениях народов или в захватнических войнах великих империй, или в смысле психическом, когда массы населения бывают захвачены некоторой сверхидеей (как при возникновении религий – буддизма, христианства, ислама) или новым мироощущением (как при смене стилей в искусстве и рождении, например, готики, или ренессансного искусства, или барокко). Это и есть проявление деятельности общих смысловых образований (рис. 4).

Рис. 4. Навязывание общим смысловым элементом своего импульса двум индивидуумам.

* * *

Смысловые образования обладают природной агрессивностью. Чем она обусловлена? Ничем. Просто это закон жизни – вещи, на некотором этапе своего развития, обладают пассионарностью, интенцией к своему увеличению и расширению (а потом, когда-то, утрачивают эту интенцию, но сейчас не об этом). Склонность вторгаться и овладевать психикой – это очень важное свойство смыслов.

Существенно, что смысловые элементы, расширяясь, осуществляют агрессию и вторжение во все стороны – то есть на территории всех психических миров, которые они объединяют: двух, по меньшей мере, или более чем двух. Вторжение смысла – это всегда надиндивидуальный процесс.

На этом свойстве смысловых элементов надо остановиться подробнее, поскольку это, я полагаю, есть важнейшее, что нам надо знать о жизни смыслов.

Напомню, что смысл – это всегда общность кого-то с кем-то, кого-то с чем-то. Мы только что об этом говорили. Смысл – это общий элемент в двух или нескольких психиках. И, коль скоро он образовался, все его дальнейшие метаморфозы касаются всех психик, которые он объединяет. При этом мы видим его деятельность с позиции первого лица, «от себя».

Если этот элемент активизируется (а мы воспринимаем его как «свой»), он вторгается в чужую душу, имея целью ею завладеть; я вполне могу это даже осознавать и к этому стремиться (хочу завладеть ее сердцем). Но своей другой стороной эта фигура вторгается в мою собственную душу, в ее глубь, проникает в ее сакральную сердцевину и завладевает ее пространством и энергией. То же самое происходит, если я, допустим, штурмую некую область науки или искусства: я проникаю в них и покоряю, а на заднем плане этот (мой собственный, но в то же время и совместный с кем-то / чем-то) аспект личности проникает в меня и покоряет меня самого; он переделывает под себя всю конструкцию моей души и ставит себе на службу ее потенциал, – по сути, становится объектом-вампиром. Это болезненный процесс.

Агрессивность (наступательность, пассионарность) в отношении внешнего мира оборачивается агрессивностью в отношении себя самого. Это двусторонний, обоюдоострый, зеркальный процесс. Его существование требует помнить о золотом правиле: будь чуть «полегче», поспокойнее в отношении остального мира, не налегай на него особо и не переделывай его «под себя», – может, останешься цел…

Важен размер этих (зеркальных) вторжений. До какой-то степени это просто часть жизни: человек чем-то или кем-то увлечен, что здесь такого? Это нормально. Без этого жизнь потеряла бы свои краски. Буквально, потеряла бы свои смыслы. Проблемы начинаются, когда вторжение становится массированным и глубинным и приближается к сакральной внутренней зоне, заполненной лишь энергией пустоты, – или, что совсем плохо, захватывает эту зону (сравните рис. 5 и 6).

Рис. 5. Вторжение активного смыслового элемента в объемы двух соединенных психик.

Рис. 6. Патологическое вторжение активного смыслового элемента во внутренние сакральные зоны двух соединенных психик.

Вторжение смыслового элемента в сакральную центральную световую полость (нарушение ее целостности) и есть, собственно, причина психического страдания. Тревога, страх и, при дальнейшем развитии процесса, психическая боль – это симптомы вторжения.

Сверхактивный (пассионарный) смысловой элемент – это проблема, и это предмет интереса для психотерапии, а то и для психиатрии. Более того, он может и соматизироваться. В том смысле, что для определенного аффекта (например, ощущения «я в силах познать тайны вселенной» или чего-нибудь более прозаического, например, обсессии «я хочу быть с этой девушкой»), может найтись и соматическое переживание, которое трудно описать словами. Оно просто «включается» вместе с этим аффектом: «что-то посасывает» или «покалывает», «деревенеет» или «немеет» в определенном месте. И может начать «покалывать» довольно ощутимо.

* * *

Сильные смыслы – аффекты – имеют привычку вцепляться в человека и не отпускать его. Под «человеком» здесь имеется в виду его дух, или свет, – внутренняя (ни на что не ориентированная и ни к чему не привязанная – как говорят на Востоке, необусловленная) энергия. Аффект тянет на себя эту энергию, высасывает ее, как вампир, лишая питания другие смысловые акценты и темы жизни. Это может касаться самых разных проблем – от наркомании и алкоголизма до чрезмерной привязанности к определенному занятию, идее или человеку.