Kitabı oxu: «Кардинал Ришелье»

Исторические деятели, на долю которых выпадает неблагодарная задача окончательного сведения счетов с давно установившимися порядками, без сомнения, не могут надеяться на справедливую оценку со стороны современников. Неудивительно поэтому, что кардинал Ришелье был при жизни и в первое время после смерти предметом то величайших похвал, то самых жестоких порицаний. В мемуарах современников великого кардинала говорит или желчная ненависть, или восторженное поклонение. Протестантские писатели не признают в нем ни талантов, ни даже способностей и умышленно закрывают глаза на услуги, несомненно, оказанные им Франции. Католикам Ришелье представляется в свою очередь гениальнейшим государственным деятелем, одаренным политической мудростью, беспримерной в летописях истории. Необходимо заметить, впрочем, что даже и новейшие историки в отзывах своих о Ришелье зачастую не выказывают надлежащего беспристрастия. Сторонники либеральных учреждений обвиняют его в том, что он не воспользовался выгодами своего положения для установления во Франции конституционных порядков, а вместо того, сломав феодальную аристократию, уничтожил единственное препятствие, способное хоть сколько-нибудь сдерживать королевскую власть в некоторых границах. Утверждают даже, будто он стремился к усилению монархической власти именно только потому, что король Людовик XIII был в его руках послушным орудием.

В.Л. Ранцов

Кардинал Ришелье принадлежит к числу тех редких исторических деятелей, вокруг которых до сих пор идут острые дискуссии. В оценке Ришелье на протяжении последних трехсот лет преобладали не столько научные, сколько политические соображения. Слишком глубок оказался след, оставленный им в истории Франции и Европы, и слишком большие последствия имела его деятельность, чтобы примирить с кардиналом не только его современников, но и последующие поколения политиков, историков и литераторов. Трудно найти в истории нового времени другой такой пример полярности оценок исторической личности. Может быть – Кромвель в Англии, Петр I в России или Наполеон Бонапарт в той же Франции?..

П.П. Черкасов

Часть первая
Его ждали великие дела

Рождение и происхождение

Он родился дворянином с военными

традициями по линии дю Плесси,

а по линии матери происходил

из судейского дворянства и буржуазии.

Франсуа БЛЮШ

Этот человек родился 9 сентября 1585 года, и его звали Арман-Жан дю Плесси-Ришелье¹. Это известное имя принадлежало к одной из обедневших дворянских семей, представители которой жили в провинциях Пуату и Анжу.

Габриэль Аното в своей «Истории кардинала де Ришелье» пишет:

«Семья дю Плесси берет свое начало на берегах Крёзы, на границе бедной Бренны и Пуату. Их жилище было замком, окруженным частоколом. Частокол тогда называли “плесси”, название это и дало название семейству».

По одной из версий, Арман-Жан появился на свет непосредственно в Париже. Во всяком случае, так утверждает первый прижизненный биограф кардинала Андре Дюшен, а вслед за ним и большинство историков (Жак Ле Лонг, Франсуа Блюш, Франсуа-Ксавье Феллер, Луи-Майёль Шодон, Джофф Берридж и др.). Впрочем, прямых документальных подтверждений этого они не приводят.

По другой версии, он родился в фамильном замке де Ришелье. Во всяком случае, мадам де Монпансье, посетившая замок в 1663 году, в своих «Мемуарах» пишет так:

«Апартаменты слабо отвечали величию и красоте, царившим снаружи; мне сказали, что это связано с тем, что кардинал хотел, чтобы комнату, в которой он родился, сохранили в первозданном виде».

Кстати говоря, после смерти кардинала в реконструированном замке гостям долгое время показывали эту его комнату, но данная версия также не подтверждается документами.

А вот некоторые парижские историки приводят следующий аргумент: сам кардинал якобы часто говорил парижанам, что он свой и происходит из парижского церковного прихода Святого Евстафия (Saint-Eustache). Впрочем, это ничего не доказывает, ибо кардинал-политик просто мог так пытаться польстить парижанам, завоевывая их сердца.

Семья дю Плесси-Ришелье принадлежала к дворянству области Пуату. Первые упоминания о предках Ришелье по отцовской линии содержатся в документах XIV века. А, возможно, и в более ранних. Во всяком случае, Габриэль Аното, знаток в данной области, утверждает:

«Во время правления Филиппа-Августа, в 1201 году, находим имя некоего Гийома дю Плесси, считающегося самым древним предком великого кардинала. Этот Гийом, называемый варлетом (титул, который означает одну из низших ступеней феодальной иерархической лестницы) уже владел землями дю Плесси, де Брё, де Ля Ривольер, которые оставались владениями семейства в течение веков. <…> Сын или родитель этого Гийома дю Плесси, Жан дю Плесси, сошелся с неким Ги де Лузиньяном и уехал в Англию. Там он женился на девушке из благородного семейства Уорвиков. Другой дю Плесси, Лоран, сопровождал того самого Лузиньяна на Кипр. <…> Лишь к середине следующего века история семейства проясняется. 150 лет спустя мы находим ее в шатком положении, постоянно колеблющейся между двумя соперничающими течениями: Северным и Южным (по сути, профранцузским и проанглийским). Столетняя война прошла в этих краях и сильно их потрепала. Один Гийом дю Плесси, который считается четвертым, начиная с первого, принимал участие в этих войнах, проходивших во время правления королей Иоанна и Карла V. Он остался верен Франции. Но его старший сын Пьер встал на сторону англичан. Гийом перед смертью объявил в своем завещании, что он делает Саважа, своего второго сына, единственным наследником, если старший сын не вернется в подданство “нашего господина короля Франции”.

То немногое, что мы знаем об этом Пьере дю Плесси, ничего хорошего нам не говорит. Помимо свидетельства о нем в завещании отца, из документов мы узнаем, что в 1381 году, он оказался с одним из братьев и неким Гийомом Гено, сеньором Бордо, во главе вооруженного отряда, и что они бесцеремонно заняли имение, принадлежавшее капитулу церкви Пуатье. Чтобы их прогнать, пришлось обратиться к власти Парижского парламента. <…> Пьер дю Плесси, впрочем, скорее всего, подчинился отцовской воле, так как получил часть наследства и продолжил старшую ветвь рода. Его брат, Саваж, дал начало младшей ветви, которая взяла впоследствии имя дю Плесси де Ришелье».

В итоге удачными брачными союзами дю Плесси-Ришелье сумели закрепиться среди самой родовитой французской аристократии. Например, бабушка Армана-Жана – Франсуаза де Рошешуар, умершая в 1580 году, состояла в прямом родстве с де Ларошфуко, с де Полиньяками и с другими древнейшими фамилиями Франции.

Отец нашего героя, Франсуа дю Плесси-Ришелье, по словам современника тех событий Жедеона Таллеман де Рео, «был очень достойным человеком». Он входил в число самых доверенных лиц короля Генриха III и был награжден орденом Святого Духа, считавшимся в те времена весьма почетным отличием. Судьба свела его с будущим королем в 1573 году в Польше, куда Генрих прибыл по приглашению местного Сейма, чтобы занять вакантный трон. Франсуа дю Плесси-Ришелье скрывался там после одной весьма неприглядной истории, связанной с убийством некоего господина де Бришетьера, который в свою очередь до этого убил на дуэли лейтенанта Луи дю Плесси. Франсуа дю Плесси-Ришелье не стал тогда тратить время на формальности, сопровождавшие дуэли, а просто заманил де Бришетьера в западню и хладнокровно прирезал его, отомстив за старшего брата.

Данный факт отлично характеризует отца нашего героя. А еще следует отметить, что в Польше он быстро стал заметной фигурой при дворе. А потом он сопровождал Генриха (после смерти его старшего брата Карла IX) в Париж. Ну, а с воцарением Генриха III Франсуа дю Плесси-Ришелье стал важной государственной персоной уже во Франции.

А вот его жена, Сюзанна де Ля Порт, представительница старинной бретонской семьи, была настоящей парижанкой по рождению и дочерью адвоката Парижского парламента. Она не принадлежала к родовитой аристократии, но зато ее отец – Франсуа де Ля Порт – обладал глубокими познаниями в юриспруденции, позволившими отпрыску буржуа среднего достатка приобрести дворянство.

Франсуа дю Плесси-Ришелье женился относительно рано. По некоторым данным, бракосочетание состоялось в церкви Сен-Северан в Париже 21 августа 1566 года. Обрученному тогда было 18 лет, а его избраннице – 16 лет.

Сюзанна де Ля Порт после выхода замуж родила много детей и полностью посвятила свою жизнь нежной заботе о них. Беспокойная жизнь при дворе – это было не для нее. Она, по отзывам многих авторов, была для этого слишком скромной, представляя собой образец супружеской верности. Этим, кстати, она очень походила на свою мать, урожденную Клод Бошар.

* * *

Ребенок, родившийся 9 сентября 1585 года, был крещен 5 мая 1586 года в парижской церкви Сент-Эсташ и наречен именем Арман-Жан. Из сопровождавшего этот факт документа можно узнать, что родители младенца проживали тогда в Париже на улице Булуа. На вопрос, давно ли они там поселились, ответить не представляется возможным, а посему невозможно и однозначно утверждать, что Арман-Жан дю Плесси-Ришелье родился в столице Франции.

По существовавшей тогда традиции у новорожденного мальчика должно было быть два крестных отца, и таковыми стали два маршала Франции: Арман де Гонто, сеньор де Бирон (он погибнет при осаде Эперне через шесть лет) и Жан VI д’Омон, граф де Шатору и барон д’Эстрабонн (он будет убит в Компере через девять лет). А вот этот факт говорит о многом. И, кстати, именно эти два прославленных военных дали младенцу свои имена, а вот крестной матерью стала его бабушка по линии отца Франсуаза дю Плесси-Ришелье, урожденная де Рошешуар.

* * *

Начальное образование Армана-Жана было доверено Арди Гилло, настоятелю аббатства Сен-Флоран-де-Сомюр. Дело в том, что набожная мать прежде всего обращала внимание на религиозно-нравственную сторону воспитания своих детей. Считается, что каждый вечер она водила детей в часовню замка для общей молитвы. В замке царили тишина и покой, которые нарушали лишь редкие наезды Франсуа дю Плесси-Ришелье, который каждый раз куда-то торопился и приносил с собой исключительно невеселые вести из внешнего мира, где бушевала война.

Так – в уединении старого замка – для нашего героя незаметно пролетели шесть лет.

Обстановка во Франции

Знаменитая фраза Генриха IV

«Париж стоит мессы» все же не смогла

погасить пламя братоубийственной войны,

которое полыхало во Франции

уже более полувека.

Андре КАСТЕЛО

В это время во Франции правил король Генрих III, четвертый сын короля Генриха II и последний король из династии Валуа. В 1575 году он был коронован в Реймсе, пойдя на большие уступки гугенотам.

В 1576 году Генрих III был вынужден созвать Генеральные штаты в Блуа. На выборах восторжествовала только что созданная тогда Лига, образованная крайними католиками.

Генеральные штаты 1576 года весьма решительно потребовали ограничения королевской власти. Например, они стали делать различие между законами короля и законами королевства, между временными распоряжениями государственной власти и постановлениями Генеральных штатов, которые не могли быть никем отменены, кроме самих же Генеральных штатов.

В очередной раз Генеральные штаты были созваны в том же Блуа в 1588 году, и там опять потребовали ограничения королевской власти и даже полной передачи суверенитета в руки Генеральных штатов. Более того, Генеральные штаты стали отказывать в повиновении Генриху III, примкнув к его противнику Генриху де Гизу, стоявшему во главе Католической лиги.

А кончилось все тем, что 2 августа 1589 года Генрих III был убит неким монахом-доминиканцем Жаном Клеманом, ярым врагом гугенотов.

Умирая, Генрих III, у которого не было своих детей, подтвердил права на трон Генриха де Бурбона, лидера гугенотов и короля Наварры с 1572 года.

* * *

Этот самый Генрих был женат на Маргарите де Валуа (младшей дочери короля Генриха II и Екатерины Медичи), известной, благодаря Александру Дюма, как королева Марго. Их брак был заключен в 1572 году якобы с целью закрепления мира между католиками и протестантами.

Свадьба была отпразднована с невиданной пышностью и закончилась… Варфоломеевской ночью.

Напомним, что под таким названием вошло в историю массовое убийство гугенотов, начавшееся в Париже в ночь на 24 августа 1572 года, то есть в праздник Святого Варфоломея. Тогда в Париж на бракосочетание Генриха и Маргариты приехало множество протестантов, и этим воспользовались ярые католики, которые начали резню. Затем антигугенотская волна прокатилась по провинциям. В результате точное число убитых не может назвать никто (по оценкам, их было не менее 50 000 человек).

Естественно, никакой особой любви между Маргаритой и Генрихом не было. В своей родной Наварре последний занялся «любовными делами» с графиней де Гиш, а в 1584 году, став законным наследником французской короны, он просто использовал посредничество жены в своих отношениях с Парижем, где правил бездетный Генрих III, брат Маргариты. Поняв, что ее цинично используют, Маргарита выступила против мужа и брата, а в 1586 году ее схватили и отправили в замок Юссон.

Так вот, умирая, Генрих III приказал своим сторонникам присягать наваррскому монарху, однако стать реальным королем Франции тот смог лишь после длительной борьбы.

Естественно, после смерти Генриха III Католическая лига, не желавшая признать королем Генриха де Бурбона, попыталась созвать Генеральные штаты, но они уже не имели никакого значения. Более того, гугеноты во главе с Генрихом Наваррским вскоре подступили к Парижу.

Следует отметить, что многие католики согласились признать Генриха Наваррского законным наследником Генриха III, но с условием, что тот примет католичество. Парижане же избрали королем 66-летнего кардинала Карла де Бурбона.

Собственных сил для осады Парижа у Генриха не было. Поэтому он отступил в Нормандию и начал вести войну на территории между Сеной и Луарой. А потом он все же двинулся на Париж, и к 21 октября 1589 года гугеноты завладели пятью предместьями на левом берегу Сены, разграбив их. Этим успехи Генриха пока ограничились. Затем он отступил к Туру, и этот город стал для него временной резиденцией.

Следующие месяцы были очень важны для нового короля. Он объявил, что гугеноты не получат от него никаких новых прав, кроме тех, которые были определены по договору с прежним правителем. Для католиков это были вполне приемлемые условия. Ко всему прочему, новый король обладал привлекательной наружностью и добрым характером. Он был храбр, остроумен и со всеми любезен. А что еще нужно для народа, утомленного долгими десятилетиями междоусобных войн? Короче, всем показалось, что это именно тот человек, который сумеет восстановить мир в стране.

Не покорился только Париж, но весной 1590 года Генрих разбил войска герцога Майенского (брата герцога де Гиза, главы Католической лиги) под Иври, и этим был предрешен исход всей войны. Герцог не решился возвратиться в столицу, а старый кардинал Карл де Бурбон вскоре умер (9 мая 1590 года), и у католиков не осталось никого, кто мог бы занять его место.

Генрих подступил к Парижу и начал новую осаду. Вскоре в городе стал свирепствовать голод, и если бы не помощь извне, горожанам пришлось бы на этот раз сдаться.

Смерть отца

Если бы Франсуа Ришелье не умер так рано,

монархия не стала бы ждать 1631 года,

чтобы ввести дом Ришелье

в привилегированный клуб герцогов и пэров.

Франсуа БЛЮШ

В это время Арман-Жан дю Плесси-Ришелье был еще совсем маленьким, а Франция уже находилась под властью новой династии Бурбонов, превратившись в абсолютную монархию.

Отец Армана-Жана, Франсуа дю Плесси-Ришелье, умер 15 июля 1590 года. Он был сражен жестокой лихорадкой (по некоторым данным, во время осады Парижа), и ему в тот момент было всего 42 года.

Он находился на службе у короля Генриха Наваррского, выделялся удивительной храбростью на полях сражений и был первым капитаном королевских телохранителей.

Когда умер его отец, нашему герою было всего неполных пять лет, а его мать осталась одна с шестью детьми на руках (Арман-Жан был четвертым из них).

Старшего брата звали Анри (он родился в 1578 году). Затем шли Альфонс (1582) и Изабелла (1582), а за нашим героем – Франсуаза (1586) и Николь (1587). О сестрах мы больше говорить практически не будем, а посему ограничимся следующей информацией: Изабелла в 1613 году вышла замуж за Луи-Николя Пиду де ля Мадюэра; Франсуаза в первом браке была замужем за Жаном-Батистом де Бово, а во втором – за Рене де Виньеро, сеньором дю Понкурле; Николь вышла замуж за Урбена де Майе, маркиза де Брезе, ставшего в 1632 году маршалом Франции.

К сожалению, Франсуа дю Плесси-Ришелье оставил жене и детям лишь полуразрушенное поместье и немалые долги.

Тяжелые годы детства сказались на характере будущего владыки Франции, и всю последующую жизнь он стремился восстановить утраченную честь семьи, иметь много денег и окружить себя роскошью, которой был лишен в детстве.

Итак, семья дю Плесси-Ришелье оказалась в весьма стесненных обстоятельствах. И дело тут было не только в смерти главы семейства. Бесчисленные религиозные войны опустошили некогда цветущую провинцию Пуату, и небольшие земельные владения семьи, разоренные войной, почти не приносили дохода.

Конец войны

Маргарита, когда Генрих IV короновался

в 1594 году, все еще была его женой

и потому являлась законной

королевой Франции.

Андре КАСТЕЛО

А тем временем испанский король Филипп II из династии Габсбургов, внимательно наблюдавший за ходом дел во Франции, двинул на помощь католикам всю нидерландскую армию.

В августе герцог Пармский доставил в Париж продовольствие и принудил Генриха снять осаду.

Но в 1591 году Генрих Наваррский получил значительную денежную помощь от английской королевы Елизаветы Тюдор (она тоже была протестанткой), набрал наемников и вновь стал повсюду теснить католиков.

А потом, чтобы окончательно нейтрализовать своих противников, в июле 1593 года Генрих принял католичество. Кстати будет сказать, что в своих «Мемуарах» кардинал де Ришелье упоминает об этом в следующем контексте: якобы Генрих потом признался своей второй жене Марии Медичи, «что в самом начале, когда он сам только принял католичество, он сделал это неискренне, лишь для того, чтобы заполучить корону», но зато потом «он сознательно возненавидел веру гугенотов и их партию», причем на этот раз уже – «исходя из государственных интересов».

Как бы то ни было, уже 22 марта 1594 года он победоносно вступил в Париж в качестве полноправного короля Генриха IV. Затем римский папа даровал Генриху отпущение грехов, сняв с него провозглашение еретиком. Одновременно с этим, вступив на престол, новый король добился расторжения своего бездетного брака с Маргаритой Валуа.

Теперь новоявленный Генрих IV был свободен и решил, что настал момент, чтобы покориться законам природы и вступить в новый брак – «дабы оставить государству наследников своей короны и добродетели». Для этого он позвал своего министра финансов и, сам не зная почему, вдруг завел с ним разговор о племяннице великого герцога Тосканского, то есть о Марии Медичи, которой к тому времени уже исполнилось 26 лет.

В своих «Мемуарах» кардинал де Ришелье потом написал об этом так:

«В поисках подруги под стать своей славе он окинул взором всю Европу и, не пропустив ни единого уголка, где бы мог отыскаться предмет его мечтаний, остановился на Флоренции, где жила та, существование которой делало дальнейшие его поиски бессмысленными».

Проект нового брака короля

Это брак был заключен из-за денег:

Медичи были богатейшими

флорентийскими банкирами,

ставшими великими герцогами Тосканы.

Мишель КАРМОНА

Мария родилась во Флоренции 26 августа 1573 года, и была представителем семейного клана Медичи, давшего миру множество знаменитостей, среди которых было четыре понтифика и несколько членов королевских домов Европы.

Надо признать, что, планируя женитьбу на флорентийской принцессе, Генрих IV стремился не столько обрести родственную душу, сколько провернуть удачную финансовую операцию.

Действительно, Тоскана с давних пор была кредитором Франции. Для укрепления и расширения собственного королевства Генрих IV не раз и не два прибегал к денежной помощи Флоренции, которая всегда и во всех вопросах проявляла крайнюю заинтересованность в союзе с Францией. В результате король задолжал Великому герцогству почти 1 000 000 золотых дукатов и очень надеялся, посадив на престол Марию Медичи, окончательно ликвидировать этот мешавший ему спокойно спать громадный долг…

Для ведения переговоров Генрих IV отправил во Флоренцию своего доверенного человека – графа д’Аленкура, которому должен был помогать королевский посол господин де Силлери.

Первоначально король запросил аж 1 500 000 золотых экю.

Фердинандо был, разумеется, польщен возможностью усадить еще одну из Медичи (первой была Екатерина Медичи, жена короля Генриха II) на престол Франции и признавал, что такая честь должна вызвать достойные ответные шаги, и все же он нашел претензии Генриха IV несколько чрезмерными и попытался оспорить их.

Начались длительные дебаты, во время которых доверенные лица французского короля не постеснялись даже заговорить о возможной женитьбе на ком-то другом, чьи представители окажутся более сговорчивыми.

Наваррский коллеж

Он продолжает обучение в Париже,

зачисленный в аристократический

Наваррский коллеж, знаменитый

«золотой молодежью той эпохи».

Франсуа БЛЮШ

А тем временем летом 1594 года Сюзанна де Ришелье решила вернуться в Париж.

Война окончилась, и жизнь в стране постепенно начала налаживаться. Ее сыновья подросли, надо было думать об их дальнейшем образовании.

Возобновлялись занятия в учебных заведениях, вновь открылся знаменитый Наваррский коллеж, основанный в 1304 году. Именно сюда двоюродный брат Сюзанны Амадор де Ля Порт, взявший на себя дальнейшие заботы о судьбе младшего племянника, определил и 9-летнего Армана-Жана.

О дядюшке Амадоре Габриэль Аното отзывается так:

«Амадор де Ля Порт был человеком с большими заслугами, живым характером и духом, призванным позднее сыграть важную роль при своем племяннике, которого он сумел разгадать».

Занятия в коллеже начались в сентябре 1594 года. Обучение там было в основном светским. Ученики изучали грамматику и философию, читали Горация, Квинтилиана и других античных авторов. Говорили в коллеже исключительно на латыни. Изучались и другие языки, например древнегреческий. Учителя много внимания уделяли развитию у учеников способностей к полемике: в частности, под руководством старших подростки должны были регулярно вести словесные баталии на заданные темы. А еще воспитанники коллежа просто обязаны были обязательно овладеть основами стихосложения и прозы.

Вроде бы все выглядит очень даже либерально, но при этом система обучения в Наваррском коллеже отличалась большой строгостью, даже суровостью. И независимый дух Армана-Жана с превеликим трудом мирился с нравами, царившими там. Ведь живой и вспыльчивый подросток не переносил принуждения, в каких бы формах оно ни выражалось. На него можно было воздействовать только ласками и похвалой, а угрозы на него не действовали.

Один из биографов кардинала де Ришелье аббат Мишель де Пюр констатирует:

«У него была жажда к похвалам и страх получить выговор, и этого было достаточно, чтобы держать его в состоянии постоянного напряжения. Он проглотил одним махом всю грамматику. Вскоре он весь засиял. То, что другие дети делали по-детски, он делал с методичностью: он был полностью в курсе всего, что говорил и что делал. Если его о чем-то спрашивали, он умел неудобными репликами предотвратить последующие вопросы».

Считается, что уже в детстве у будущего кардинала обнаружилось сильное стремление к лидерству. В любом случае, в Наваррском коллеже он всегда и во всем хотел быть только первым.

Арману-Жану было всего 12 лет, когда его отметили, выбрав певчим. А потом его выдвинули в сопровождающие ректора коллежа Жана Ивона и ученых членов Сорбонны на церемонии посещения усыпальницы французских королей в Сен-Дени. Можно себе представить, как горд был тогда будущий владыка Франции…

В результате, к моменту окончания коллежа наш герой блестяще знал латынь, очень хорошо говорил по-итальянски и по-испански. Но подлинной страстью юноши стала история: ее он знал в мельчайших деталях и мог часами увлеченно рассказывать товарищам о тех или иных событиях прошлого. Многие тогда говорили, что познания Армана-Жана дю Плесси-Ришелье в этой области не уступали по объему и глубине знаниям лучших ученых-историков.

Маркиз дю Шиллу

Он покинул замок Ришелье в Пуату

под именем маркиза дю Шиллу.

Жан-Батист-Оноре КАПФИГ

Когда учеба в престижнейшем Наваррском коллеже, где обучалась одна лишь «золотая молодежь», завершилась, Сюзанна дю Плесси-Ришелье собрала семейный совет для обсуждения дальнейшей судьбы Армана-Жана.

Поначалу мать будущего великого кардинала предназначала сына к военной службе. Это полностью отвечало и намерениям самого юноши, а посему было решено дать ему титул маркиза дю Шиллу, по названию замка на границе Пуату, отошедшего к семейству дю Плесси в 1506 году. После этого новоиспеченный маркиз взял в руки шпагу и оставил дом дядюшки Амадора де Ля Порта, чтобы снять для себя несколько комнат в доме дядиного друга – адвоката Парижского парламента.

Академия Плювинеля

Антуан де Плювинель принимает в свое

заведение молодых людей, предназначенных

служить при дворе или собирающихся

посвятить себя военной карьере.

Франсуа БЛЮШ

А потом 15-летний Арман-Жан поступил в знаменитую Академию кавалерии и фехтования мессира Антуана де Плювинеля де ля Бома. Конечно же, это было необходимо для военной карьеры, и вскоре стал в академии одним из лучших учеников.

Господин де Плювинель был бывшим военным, великолепным наездником и фехтовальщиком. В свое время он успел послужить при многих европейских дворах, а при Генрихе III он исполнял обязанности первого шталмейстера. А вот Генрих IV даже доверил ему физическое и военное воспитание своего сына – будущего короля Людовика XIII. Кстати, именно он поддержал идею этого отставного офицера открыть школу для подготовки офицерского состава и даже дал ему на это деньги. А потом королевская казна ежегодно выделяла на каждого «студента» Плювинеля от 800 до 1000 экю.

Мессир был приверженцем голландской военной системы – наиболее передовой по тем временам, а также методов итальянских преподавателей (он сам учился военному делу в Неаполе). Но в своем собственном заведении он обучал молодых людей не только военному делу, он давал своим питомцам то, что сейчас принято называть «уроками мужества». Он рассказывал им о славных военных подвигах, воспитывал в них чувство патриотизма и гордости за свою страну.

Французские гугеноты и нантский эдикт

 
1598 год дал миру знаменитый
Нантский эдикт, который даровал
протестантам свободы и привилегии,
которых их часто лишали.
 

Франсуа-Ксавье ФЕЛЛЕР

А в это время, 13 апреля 1598 года, король Генрих IV, сам бывший гугенотом, но перешедший в католическую веру, чтобы получить французскую корону (кстати, отец нашего героя был одним из первых, кто признал гугенота Генриха новым королем), издал так называемый Нантский эдикт. Этот королевский указ положил конец религиозным войнам во Франции, официально признав гугенотов в качестве религиозного меньшинства, имеющего право на труд и самозащиту. Это было что-то вроде закона о свободе вероисповедания. Этот эдикт одновременно ограничивал гугенотов в правах, но и предоставлял им свободу богослужения, право занимать гражданские и военные должности и т. д.

Согласно этому эдикту, протестанты получили право удерживать в своих руках многие города и крепости, что как бы узаконило их государство в другом (католическом) религиозном государстве.

Наверное, 15-летний выпускник Наваррского коллежа уже тогда имел свое мнение по этому вопросу, и очень скоро мы увидим, какую политику он будет вести по отношению к гугенотам, и как уничтожит их, когда они станут препятствием его стремлению к сосредоточению власти в стране (централизации) и абсолютизму.

* * *

А чтобы было понятно, поясним, что гугеноты (huguenots) – это название французских протестантов (кальвинистов), и происходит это слово от франко-швейцарского «eyguenot» (aguynos), обозначавшего члена женевского протестантского союза против герцога Савойского.

Поначалу слово «гугенот» употреблялось противниками протестантов как насмешка, но впоследствии, когда Реформация стала распространяться во Франции, оно прижилось и стало внушать страх.

В целом можно сказать, что новое религиозное учение Жана Кальвина (француза, бежавшего в швейцарский Базель) начало распространяться во Франции в период правления Франциска I, и очень скоро оно приобрело многих приверженцев. А вот меры, предпринимаемые ревностными католиками к прекращению раскола, лишь увеличили этот раскол.

Большое сочувствие новое учение нашло в среде дворянства и среднего сословия. К веротерпимости и реформам призывали многие, а в 1534 году протестанты наводнили крупные города листовками, грубо высмеивавшими священников и их мессы. По сути, главная «крамола» Кальвина заключалась в том, что он призывал «убрать из церкви все, что явно противоречит Библии», что ей не требуется. Он не верил в мистицизм, признавал лишь верховную власть Бога во всем, а католических священников считал обычными людьми, узурпировавшими власть и связанные с ней привилегии. В ответ начались массовые аресты и казни «еретиков». Реформированная церковь во Франции была вынуждена уйти в подполье.

Франциск I, думая, согласно с образом мыслей своего времени, что нужно строго наказывать тех, кто отходит от общих понятий, позволил жечь и преследовать гугенотов. Его преемник Генрих II Валуа пошел еще дальше, а завершилось все уже при Карле IX Варфоломеевской ночью (24 августа 1572 года), когда на улицах Парижа и других французских городов были убиты тысячи людей.

Эта трагедия стала поворотной точкой, которая надолго уничтожила какое-либо доверие к королевской власти со стороны протестантов. С попытками мирного сосуществования было покончено, и началась страшная религиозная (по сути, гражданская) война, в которой одни французы убивали других. Всех – включая герцогов, принцев крови и даже королей.

Брак Генриха IV и Марии Медичи

5 октября 1600 года Генрих Наваррский,

будучи уже Генрихом IV,

женился на Марии Медичи.

Энтони ЛЕВИ

Роль Генриха IV в прекращении кровопролития трудно переоценить, а в начале марта 1600 года высокие договаривающиеся стороны пришли наконец к согласию и относительно нового брака короля, о котором мы начали рассказывать чуть выше.

Историк Жюль Мишле по этому поводу пишет:

«1 500 000 экю – сумма жуткая, невозможная. Великий герцог на это пойти не мог. Началась торговля, сумму понизили и, наконец, остановились на шестистах тысячах. Но деньги нужны были срочно – война торопила».

То есть Великий герцог Тосканский согласился дать за свою племянницу 600 000 золотых экю, из которых 350 000 должны были быть выплачены в день свадьбы, а остальная сумма должна была компенсировать имевшийся долг.

В итоге результаты переговоров показались Генриху IV удачными, и потому он, не говоря ни слова своей тогдашней 20-летней любовнице Генриетте де Бальзак д’Антраг, направил еще одного представителя во Флоренцию, чтобы тот от его имени подписал брачный контракт. Этим представителем стал герцог де Белльгард, обер-шталмейстер Франции, получивший от короля полный набор полномочий для проведения бракосочетания от его имени.

Герцог де Белльгард прибыл во Флоренцию 23 сентября 1600 года в сопровождении огромной свиты из сорока с лишним человек. На пристани их встретили сыновья великого герцога Тосканского, а сам правитель Тосканы уже ждал делегацию в своем дворце Питти.

После долгих взаимных приветствий, положенных по протоколу, герцог де Белльгард объявил о цели своего визита, о которой и так уже все знали, а также передал великому герцогу Тосканскому подтверждающее это письмо от короля Франции. Миссия господина де Белльгарда, конечно же, ни для кого не была новостью. Об этом говорит хотя бы тот факт, что специально для бракосочетания Марии Медичи во Флоренцию уже прибыли герцог Мантуанский с супругой, а также представитель Венеции.

* * *

Церемония этого весьма странного для современного понимания бракосочетания «по доверенности» состоялась 5 октября 1600 года, и провел ее кардинал Пьетро Альдобрандини, специально присланный своим дядей папой Клементом VIII.

Народу на церемонии собралась масса: тут были все знатные флорентийцы, представители духовенства, иностранные послы… Кардинал Альдобрандини от имени папы поздравил новобрачную, а та поблагодарила его и заверила в своей вечной верности идеалам католицизма. Когда брачный контракт был подписан, стройный хор из почти сотни голосов пропел церковный гимн «Te Deum» («Тебя, Бога, славим…»), и Мария Медичи была провозглашена королевой Франции, заменив на этом «посту» легендарную королеву Марго.

Потом, как водится, был дан шикарный ужин, на котором господин де Сийери, посол короля, услужливо подавал Марии белоснежную салфетку. Через некоторое время граф д’Аленкур отбыл из Флоренции, чтобы в мельчайших деталях доложить своему королю обо всем произошедшем. Одновременно с этим он повез с собой еще один портрет, чтобы король имел дополнительное представление о том, как выглядит та, на ком он только что женился.

Генрих IV, со своей стороны, отправил во Флоренцию свой портрет. Его отвез во Флоренцию граф де Фронтенак, кстати сказать, дедушка будущего французского губернатора Канады. Он же передал новоявленной королеве целую пачку писем от Его Величества.

Отметим, что к тому времени Мария уже брала уроки французского языка, но отбыть во Францию сразу же после церемонии она не смогла: слишком много вещей надо было собрать с собой в дальнюю дорогу.

Историк Ги Шоссинан-Ногаре констатирует:

«Женитьба Генриха IV на Марии Медичи прекрасно иллюстрирует совмещение дипломатических и финансовых интересов. Заключение этого брака, против которого восставали и романтический характер короля, и интриги фавориток, сопровождалось вероломством, торгашеством и шантажом. Прежде Генрих IV собирался жениться на своей возлюбленной, но внезапная смерть прекрасной Габриэль д’Эстре положила конец этим надеждам, вызывавшим в среде советников короля большие сомнения и возражения. В действительности, в течение уже довольно продолжительного времени обсуждалась другая кандидатура, выбор которой сулил значительные выгоды: флорентийский брак с Марией Медичи, племянницей Великого герцога Фердинандо. Этот союз позволил бы достичь равновесия в Италии и оказать сопротивление успехам Испании, достигнутым на переговорах в Милане, которые сильно влияли на пьемонто-савойские отношения. Поскольку проект этого союза был поддержан папой и Италией, Франция² оказалась в благоприятных условиях для усиления своего влияния в этом регионе».

* * *

Узнав, что все свершилось, Генриетта де Бальзак д’Антраг, находившаяся в Лионе, куда ее вызвал король, вновь поддалась приступу неописуемого гнева. Она металась по комнате, швыряла на пол посуду и требовала, чтобы Генрих даже не думал принимать флорентийку, когда та приплывет на своем набитом сокровищами корабле. А еще она угрожала, что в противном случае сама будет открыто участвовать в торжествах, представившись его возлюбленной. Более того, она обозвала своего любовника лжецом, а король, к изумлению всех, кто присутствовал при этой сцене, даже ничего на это не возразил.

– Видеть не желаю эту тосканскую толстуху! – кричала Генриетта де Бальзак д’Антраг.

Генриха IV забавлял буйный нрав любовницы, почему он и сидел спокойно и наблюдал за ней.

Немного придя в себя, Генриетта спросила, когда должна приехать его «банкирша».

– Сразу, как только я очищу свой двор от всех, кто ей явно не понравится, – хитро улыбаясь, ответил король.

После этого в их отношениях на несколько дней установился заметный холодок…

* * *

После церемонии Мария Медичи несколько дней оставалась во Флоренции, а потом, 13 октября 1600 года, покинула родной город и отправилась на родину своего мужа, которого она так еще ни разу и не видела. Фактически она ехала в полную неизвестность, переполненная лишь одними мечтами о долгожданном «принце на белом коне» и о любви, которая «нечаянно нагрянет» и «поразит подобно молнии».

Марию сопровождали ее тетушка – Великая герцогиня Тосканская, младший брат Антонио Медичи и множество других флорентийцев обоих полов, в числе которых выделялся некий Кончино Кончини, о котором подробнее мы расскажем ниже.

17 октября 1600 года Мария Медичи уже была в Ливорно и оттуда поплыла в направлении Франции.

Потом она на несколько дней остановилась в Генуе. Генуэзские власти встретили Марию со всем возможным гостеприимством и максимальными почестями. В этом городе ей пришлось пробыть девять дней. Дело в том, что разыгрался такой страшный шторм, что даже самые опытные моряки не решались выйти в открытое море. Некоторые увидели в этом дурное предзнаменование, но Мария хранила спокойствие, ничем не показывая своего внутреннего волнения перед этой поездкой в неизвестность.

Когда ветер стих, и Мария все же прибыла в Тулон, она сошла с корабля, борта которого буквально сверкали драгоценными каменьями. Жители города, раскрыв рты от изумления, глазели на этот корабль. Это позолоченное до самой ватерлинии судно украшали гербы Франции и Тосканы: французский был выложен из сапфиров и бриллиантов, а тосканский – из рубинов, изумрудов и сапфиров.

Но и это было еще не все. На якорь вместе с этим «чудом» стали целых три сопровождавших флотилии: тосканская, папская и мальтийская (тосканская эскадра состояла из восемнадцати галер, папская – из семи, а мальтийская – из пяти). Генуэзские власти тоже хотели отправить с Марией свои галеры, но принцесса поблагодарила и отказалась.

В любом случае, ее прибытие во Францию было столь великолепно, что многие очевидцы этого торжественного события потом утверждали, что никогда в жизни не видели на море ничего более величественного и красочного.

3 ноября, примерно в десять часов вечера, Мария Медичи прибыла в Марсель. Там ее встретила целая делегация во главе с герцогами де Немуром, де Гизом и де Вентадуром. Тут же были кардиналы Жуайёз, Гонди и Сурди, а также несколько епископов и членов Государственного совета.

Прибытие новой супруги французского короля было отмечено тысячей выстрелов из пушек. Четыре марсельских консула торжественно вручили ей символические ключи от города. Потом ее проводили в королевскую резиденцию, чтобы она могла отдохнуть после длительного путешествия.

Все время, пока Мария Медичи находилась в Марселе, ежедневно устраивались великолепные праздники и всевозможные увеселения. Но самого Генриха IV, которого Ришелье в своих «Мемуарах» называет «подлинным львом на войне и агнцем в мирное время», не было, и это, кстати, неприятно удивило Марию. К счастью, его доверенные лица делали все возможное, чтобы супруга короля не скучала и чувствовала себя как дома.

Наконец, сопровождавшая Марию Великая герцогиня Тосканская, ее тетушка, заявила, что очень сожалеет о том, что так и не увиделась с французским королем, но ее ждут неотложные дела, и она вынуждена возвращаться во Флоренцию. После этого она взошла на палубу лучшего из своих кораблей и покинула свою племянницу. Сама Мария Медичи в тот же день тоже оставила гостеприимный Марсель.

17 ноября она уже была в Эксе, а 19-го – в Авиньоне. Этот город находился во Французском королевстве и как бы вне его. Это была папская область. В свое время папа Клемент V покинул «небезопасный» для него Рим и обосновался в Авиньоне, где для него был выстроен громадный замок-дворец с чудесным видом на Рону, а потом и весь город был выкуплен у анжуйцев. Много лет спустя, уже при папе Урбане VI, папский двор вновь перебрался в Рим, но французские кардиналы взяли и выбрали своего собственного кандидата. Так начался великий раскол, когда и в Авиньоне, и в Риме находились «конкурирующие папы», разделившие весь католический мир. Эта проблема была решена лишь в 1497 году, когда авиньонские папы стали считаться «антипапами».

В данный момент это уже была давняя история, но местные власти оказали Марии Медичи прием с пышными триумфальными арками и цветистыми речами. Когда же ей на прощание пожелали ребенка, она не замедлила впасть в некий почти мистический транс, ведь она и сама так давно мечтала об этом.

Мария с сожалением покинула гостеприимный Авиньон, чем-то напоминавший ей родную Флоренцию. А 2 декабря 1600 года она в сопровождении собственного конвоя из двух тысяч всадников была в Лионе, где, к своему еще большему удивлению, вновь не нашла французского короля. Развязный и безответственный, он, оказывается, отправился в небольшое путешествие в обществе Генриетты де Бальзак д’Антраг – они к тому времени снова помирились…

Мария Медичи этого, конечно же, не знала. Она просто решила оставаться в Лионе и ждать приезда Генриха IV. В городе ей были оказаны невиданные почести. В ее честь в местном соборе была совершена служба, и местные жители все восемь дней, что Мария находилась там, где в 1470 году была напечатана первая французская книга, только и занимались тем, что выражали свой восторг по поводу ее приезда. Конечно, это было приятно, но чувство уже достаточно сильного беспокойства все равно не покидало флорентийку.

Было страшно холодно, и во дворце, где жила Мария Медичи, зажгли все камины, а окна завесили плотными шторами, которые должны были уберечь изнеженных южан от сквозняков.

А в это время Генрих IV, как потом выяснилось, уже успел повоевать с герцогом Савойским³ из-за маркграфства Салуццо. Король управлял армией из Гренобля и потому решил, что удобнее всего будет встретиться с супругой в Лионе, где и должна была состояться торжественная брачная церемония.

* * *

Генрих приехал лишь 9 декабря, примерно в девять вечера.

Он взял с собой тысячу человек солдат, ибо прослышал, какой пышной свитой окружила себя чужестранка, и не хотел ни в чем уступать ей. Однако войско его после войны в горах было в неприглядном виде – уставшее, грязное, оборванное. Сам король был одет в какое-то старье, а его сапоги забрызганы сверху донизу. Он решил показать будущей жене зрелище настоящего победителя, памятуя, что лучшим украшением любовника во все времена была победа. Он и в самом деле собрался предстать перед ней, специально не переодеваясь – в боевых доспехах, высоких сапогах, со шпагой и парой пистолетов за поясом.

И все же впереди себя Генрих послал в Лион одного своего придворного, испытанного агента его любви, который ничему никогда не удивлялся. Он должен был лично оценить наружность флорентийки и передать свои впечатления королю. «Разведчик» нашел Марию Медичи сидящей за трапезой и укутанной в меха и покрывала. Архиепископский дворец, первое ее местопребывание в новой стране, казался ей нестерпимо холодным. Чтобы согреться, она выпила уже немало вина, и когда «разведчик» сообщил ей о скором прибытии короля, кровь ударила ей в голову, а потом ее всю сковал какой-то неописуемый ужас. Посланник короля связал это с незнакомой обстановкой и климатом, ибо тот факт, что рослая крепкая особа лет под тридцать испугалась мужчины, просто по определению не мог прийти ему в голову. О своих впечатлениях он тут же доложил королю, но сделал это в столь дипломатичных выражениях, что тот ничего не заподозрил.

Когда Генрих приехал в Лион, он прежде всего извинился, что заставил Марию ждать целую неделю. Он сказал, что не мог приехать раньше, так как ему требовалось время, чтобы расправиться с разбойниками, посягнувшими на французские земли, но это, он был в этом уверен, несомненно, должно прийтись по душе супруге французского короля. При этом привыкший к обществу красивых женщин Генрих не смог удержаться от мысли, что, к несчастью, это была всего лишь неделя. Дело в том, что его первое впечатление о Марии Медичи было крайне негативным: он даже подумал, что ее прелести созрели гораздо больше, чем следовало бы. Оказалось, что представленные ему портреты изображали ее на несколько лет моложе, когда такого «тупого и упрямого» (это его слова) выражения у нее еще не наблюдалось.

Что касается интеллектуальных способностей Марии Медичи, то Жедеон Таллеман де Рео приводит лишь один факт, говорящий о многом:

«Она верила в то, что большие громко жужжащие мухи слышат, что говорят люди, и потом передают то, что услышали».

Историк Жюль Мишле не без иронии констатирует:

«Охлаждение было сильным, и оно было связано с самой принцессой, которая сильно отличалась от своего портрета, который, по-видимому, написали лет десять назад. Перед собой он увидел женщину большую, полную, с круглыми глазами, взглядом грустным и жестким, испанку по манере одеваться и австриячку по общему впечатлению. <…> Она не знала французского, ведь ей всегда не нравился этот язык еретиков. По пути, на корабле, ей дали в руки плохой французский роман, “Клоринду”, и она воспроизвела из него несколько слов».

Это звучит грубо, но, в самом деле, объемами и весьма внушительным весом Мария Медичи была обязана своей матери – Иоанне Австрийской, а ограниченностью и упорством, написанным у нее на лице, – испанскому воспитанию. Ее поступь была величавой, но тяжелой.

Автор исторических и любовно-приключенческих романов Жюльетта Бенцони описывает ее так:

«От природы крепкого телосложения, пухлая, с едва обозначенной талией, Мария Медичи в свои двадцать семь лет выглядела на все сорок. Черты ее удивительно белого лица были слишком грубы, подбородок тяжеловат, а круглые небольшие глаза были лишены блеска. Редко когда лицо так верно отражало характер. С первого же взгляда становилось ясно, сколь эта женщина глупа, надменна и упряма и сколь легко поддается чужому влиянию. Вдобавок она была полностью лишена чувства сострадания, невероятно эгоистична и неблагодарна, в чем вскоре убедились ее подданные. Но в то же время она была невероятно богата, обожала роскошь и разбиралась в драгоценных камнях не хуже ювелира с Понте-Веккио».

К сожалению, прекрасный город, откуда она была родом, ничем не наделил ее, кроме непонятного языка и сильного акцента, режущего слух, когда она пыталась говорить по-французски.

Мария Медичи, окруженная своими дамами, очень низко присела, приветствуя короля Франции, своего мужа. Боже, она была еще и выше его ростом… Лишь когда она пригнулась, он смог поцеловать ее в губы, но это (в смысле – поцелуй в губы) показалось естественным лишь ему одному. Для флорентийки такой обычай был явно внове, и она от испуга вся сжалась и еще сильнее задрожала. Генрих подвел ее к камину, но ее рука, которую он крепко сжимал, была безжизненна. Он многословно заговорил о суровых морозах, о трудностях пути. Она медлила с ответом, и разочарованному королю пришлось констатировать, что она так же плохо понимает его, как и он ее.

Сказать, что Генрих расстроился – это значит ничего не сказать. Он тут же отозвал в сторону герцога де Белльгарда, ездившего во Флоренцию для проведения бракосочетания от его имени, и спросил:

– И это, по-вашему, лакомый кусочек?

Белльгард вывернулся и ответил, что боевой конь, несущий рыцаря в полном снаряжении, подлежит совсем иной оценке, нежели стройные кобылицы, свободно резвящиеся на лугу.

Генрих продолжил:

– Должно быть, у нее очень большие ноги? Вы же ехали вместе с ней, отвечайте!

– Они соответствуют всему остальному, – извернулся Белльгард.

Король начал терять терпение:

– Друг мой, я послал вас во Флоренцию, чтобы вы увидели там все своими собственными глазами, а через вас – и я. Но после возвращения вы стали как-то особенно неразговорчивы. В чем дело? Я просто не узнаю вас…

– Сир… – Белльгард запнулся. – Этот брак был нужен всем, и остановить его не могло ничто.

В ответ на этот Генрих лишь пожал плечами и тяжело вздохнул.

Этот вздох означал лишь одно: для себя он уже решил, что вряд ли долго проживет с этой женщиной. Только ночь, если все пройдет как-то уж особенно удачно, может спасти ее. Впрочем, это вскоре предстояло испытать, ибо была уже почти ночь. Поразмыслив так, Генрих удалился, чтобы скинуть доспехи и сапоги со шпорами, а потом прямиком направился к Марии и принялся колотить в дверь ее спальни. Она как раз собиралась ложиться спать и уже распустила волосы, развязала шнурки на платье и почти разделась.

– Кто там? – крикнула она, испуганная хриплым криком, похожим скорее на рычанье льва, чем на голос человека, и предстоящим неожиданным вторжением в свою комнату.

Потом она выскочила из-за полога и побежала открывать дверь. При появлении собственного мужа, который, кстати, ей тоже не особенно понравился, она упала на колени, но он поднял ее, взял на руки и в долгом поцелуе припал к ее губам.

– Я надеюсь, что вы уступите мне краешек вашей постели, поскольку свою я, спеша сюда, не привез, – сказал он.

Надо сказать, что откровенность этого предложения застала флорентийку врасплох, и она начала бормотать что-то об освящении брака папским легатом. А потом, увидев недовольное выражение лица Генриха, она прошептала:

– Я с удовольствием выполню любое желание моего короля и супруга.

В ответ Генрих широко улыбнулся, а испуганную Марию, уже понявшую, что ее ждет, стала бить дрожь, словно, несмотря на множество грелок, ей никак не удавалось согреться.

А король тем временем уже скинул с себя одежду и лег рядом с Марией.

Современник тех событий Жедеон Таллеман де Рео рассказывает:

«Когда Мария Медичи в первый раз легла с ним в постель, ее наповал сразил исходивший от него запах, и она едва не задохнулась, хотя ее собственное тело было умащено душистыми маслами, привезенными с родины».

И откуда только у этого автора такие интимные подробности? Наверное, добрый король Генрих IV и вправду мылся очень редко – мыться часто считалось в те времена во Франции почти грехом. Посему в свою первую брачную ночь Мария Медичи и вправду могла иметь пренеприятнейшее испытание. Может быть, это и не была «волна отвратительной вони», но все равно – запах от короля исходил не самый приятный, и изнеженная итальянка не только не ощутила любовного опьянения, но и с трудом сдержала приступ тошноты. Но, как отмечает Ги Бретон, «они вступали в брак не для того, чтобы развлекаться, и на следующую же ночь, несмотря на неприязнь друг к другу, они мужественно встретились вновь ради общего дела и постарались потрудиться не напрасно».

В любом случае, на следующее утро у Марии Медичи хватило такта и выдержки никак не показать своего отвращения. Более того, она улыбнулась и мило объявила:

– Я покорена и очень рада, что нашла короля Франции молодым и полным сил.

На что Генрих галантно ответил:

– Я тоже не обманулся в своих ожиданиях. Вы, мадам, весьма красивы и грациозны.

Понятно, что они так не думали, а весь этот словесный спектакль был устроен исключительно для «представителей общественности». На самом деле новобрачные сочли свой первый супружеский опыт не особенно удачным, и у каждого из них была на это своя причина. Мария про себя называла Генриха «грязным невеждой», а король – едва ли не вслух – наградил ее такими определениями, как «дряблая толстуха» и «неопытная дура».

* * *

На следующий день король дал бал в честь Марии Медичи.

17 декабря 1600 года кардинал Пьетро Альдобрандини провел в церкви Сен-Жан благословение молодоженов, и оно было отмечено невиданными торжествами. Церемония закончилась лишь к четырем часам, когда уже стемнело, а потом вновь состоялся бал в честь супруги короля.

Потом Генрих IV оставался в Лионе еще некоторое время: ему нужно было подписать мирный договор с герцогом Савойским. В результате договор этот был успешно подписан 17 января 1601 года, а вслед за этим король уехал в Париж. Мария Медичи со своей многочисленной свитой поспешила последовать за ним.

Но в Париже король надолго не остановился. Не прошло и пяти дней после того, как он покинул Лион, как он, сославшись на неотложные государственные дела, галопом помчался в Вернёй, где его ждала очаровательная Генриетта де Бальзак д’Антраг. Получается, что прибывшая во Францию флорентийка очень быстро заставила Генриха IV вспомнить о такой стройной и такой остроумной по сравнению с ней любовнице. В самом деле, неужели мужчина после стольких трудов не может позволить себе немного наслаждения?

А тем временем парижане хотели устроить королю и его новой супруге торжественный прием, но Генрих IV приказал не делать этого, заявив, что средства государственной казны лучше потратить на дела, более необходимые и неотложные. Поэтому ограничились лишь стрельбой из пушек, когда Мария Медичи проезжала мимо Бастилии.

Первую ночь во французской столице Мария провела во дворце кардинала Гонди, и лишь потом она получила возможность обосноваться в Лувре.

И тут надо сказать, что в те времена Лувр был совсем не таким, каким он выглядит сейчас. Мария Медичи тогда пережила своего рода потрясение при виде этого сооружения и даже решила, что с ней сыграли злую шутку. Она-то рассчитывала вступить во что-то, сравнимое с великолепными дворцами ее родной Флоренции, а ее встретили мрачные серые стены, грязь, пыль и грубая мебель, пригодная разве что для свалки. А запахи!.. В общем, нет никакого смысла объяснять, что почувствовала молодая женщина, перешагнув порог своего нового жилища.

Но делать было нечего, и весь остаток зимы и весну 1601 года Мария Медичи осматривала достопримечательности Парижа и его окрестностей. При этом она часто останавливалась в Фонтенбло, где тогда еще вовсю велись строительные работы. Надо отметить, что Генрих IV все-таки занимался украшением и благоустройством своих владений, и Мария Медичи, чтобы ему понравиться, делала вид, что ее все это тоже очень интересует.

Рождение будущего короля Людовика XIII

Мария, безусловно, была матерью

с излишествами, но и Людовик XIII

был трудным ребенком.

Бернадетта КРАВЕРИ

27 сентября 1601 года Господь, благословляя монарший брак, одарил Марию Медичи сыном. Произошло это в Фонтенбло, и мальчика крестили именем Луи.

Король был настолько счастлив, что день рождения наследника престола был тут же объявлен национальным праздником. Что же касается парижан, то они встретили новость о рождении дофина (а это был будущий король Людовик XIII) с огромным воодушевлением. Массы народа высыпали на улицы города и принялись благодарить Господа за ту милость, которую он сотворил для их любимой Франции.

Генрих IV выглядел пьяным от счастья и выражал всяческие знаки внимания своей жене. А она – своему мужу. Рассказывают, например, что однажды королевская чета направлялась в Сен-Жермен, и при переправе на пароме неловкий кучер опрокинул карету в реку, и не избежать бы Марии Медичи верной гибели, если бы ее не вытащили за волосы. И все якобы восхитились тем, что, едва придя в себя, королева справилась о судьбе короля.

Кардинал де Ришелье в своих «Мемуарах», описывая этот случай, отмечает:

«Поскольку главным для нее было нравиться королю, она приучилась быть терпеливой даже в том, в чем нетерпеливость не только простительна для самых сдержанных женщин, но и вполне пристойна».

С другой стороны, он же отмечает и тот факт, что Генрих IV «многих дарил своим вниманием». Словно в подтверждение этого его любовница Генриетта де Бальзак д’Антраг 3 ноября того же года также родила мальчика, которого нарекли Гастоном-Генрихом (впоследствии он станет герцогом де Вернёй и губернатором Лангедока).

Кстати говоря, в следующем году «дуплет» повторился: 22 ноября 1602 года Мария Медичи родила в Фонтенбло дочь Елизавету (будущую королеву Испании), а Генриетта де Бальзак д’Антраг, опять чуть позже, – Габриэль-Анжелику (она выйдет замуж за сына герцога д’Эпернона).

Как утверждает Ги Бретон, «весь двор веселился по случаю этого двойного события, а добрейший народ Франции, который так легко было взволновать, радовался от души тому, какой у него прыткий и галантный король».

Историк Ги Шоссинан-Ногаре не без иронии отмечает:

«Когда Генрих IV женился, Мария Медичи втянула его любовницу <…> в своеобразные гонки, в курьезные соревнования по плодовитости, так что для фаворитки стало делом чести рожать в том же ритме и с такой же регулярностью, как королева».

Став отцом еще и двух девочек, Генрих IV вдруг тяжело заболел. Его страдания были столь сильны, что он даже стал серьезно опасаться за свою жизнь. Мария Медичи была очень обеспокоена этим. Она начала уговаривать короля перестать вредить своему здоровью и своей репутации, но, как пишет в своих «Мемуарах» Ришелье, «все ее самые убедительные доводы были не в состоянии отвратить государя от страстей, чью серьезность, ослепленный ими, он не осознавал».

Впрочем, в данном случае заболевание оказалось серьезнее, чем все думали, и король, думая, что пришел его конец, завещал Марии Медичи править страной до совершеннолетия их сына, ориентируясь исключительно на месье де Сюлли⁴, единственного из министров, которому якобы можно было полностью доверять. Назвал Генрих и имена тех, кого следовало опасаться.

К счастью, болезнь вскоре отступила, и все эти советы потеряли свою актуальность. А «жизнь втроем» продолжилась: король еще более оживился, и его внимания вновь стало хватать и на жену, и на фаворитку.

Ги Шоссинан-Ногаре по этому поводу пишет:

«Возникла полная путаница, и у короля появилось намерение соединить матерей, как он соединил детей. Когда он навещал своих многочисленных отпрысков, его сопровождали либо жена, либо возлюбленная, а иногда и обе вместе. Генрих IV не представлял собой чего-то исключительного, и семейные сцены, включавшие всех королевских женщин, возникали довольно часто».

* * *

Немного забегая вперед, заметим, что эту почти идиллическую картину не разрушил даже заговор против короля, раскрытый в 1604 году, в котором самую активную роль играл отец фаворитки старик Франсуа де Бальзак д’Антраг.

Заговорщики⁵ планировали заманить Генриха к маркизе де Вернёй, умертвить его, а королем провозгласить ее сына Гастона-Генриха⁶. Суд приговорил герцога к смерти, а его дочь – к пожизненному заточению в монастырь, но король позволил старику удалиться в свое имение. Что же касается милой его сердцу Генриетты, то король ограничился самоличным ее допросом, и она без всякого труда доказала ему, что невиновна. Не зря же говорят, что у любовницы всегда найдутся добродетели в глазах воображения.

Парижскому парламенту (так в те времена во Франции назывался высший суд, в состав которого входили, кроме непосредственных вассалов короля, высшие придворные чины и ближайшие советники короля) осталось лишь подчиниться воле Генриха IV.

Это выглядит странно, но король не только опять сошелся со своей фавориткой, но и еще больше привязался к ней, хотя прекрасно знал ее злой и скандальный нрав. В свою очередь Генриетта де Бальзак д’Антраг маркиза де Вернёй без зазрения совести принялась еще больше эксплуатировать королевскую щедрость, выпрашивая за каждую ласку деньги и поместья. Она постоянно старалась унизить Марию Медичи и вскоре начисто рассорила ее с мужем.

* * *

Стычки Марии Медичи и Генриетты де Бальзак д’Антраг маркизы де Вернёй продолжались. Король буквально разрывался между ними, стараясь восстановить мир в своем доме. Однако делал он это достаточно своеобразно. Например, он почему-то решил, что ревность его жены вызывает не постоянное присутствие любовницы, а окружение Марии, якобы настраивающее ее против короля. А раз так, он потребовал, чтобы Мария отправила своих «советников» восвояси, во Флоренцию. Прежде всего это касалось ненавистных королю Леоноры Галигаи и Кончино Кончини. Мария, естественно, отказалась, заявив, что не стоит тратить время на поиски соринок в чужом глазу, когда в своем не замечаешь и бревна. Как водится, все закончилось страшным скандалом.

На этом фоне Генриетта повела себя удивительно грамотно: она писала королю ласковые письма, жалела его, уверяла, что любит и будет любить всегда. А что еще нужно мужчине, самого себя загнавшему в стрессовую ситуацию…

Как иронично подмечено в «Мемуарах» Ришелье, «в остальном брак Их Величеств ничем не омрачался». И фраза эта выглядит тем более издевательской, что от флорентийки уже тогда шел лишь один негатив. Она все время что-то требовала, была чем-то недовольна, куда-то тратила огромные суммы денег. Возможно, в ее словах было немало справедливого, но воспринимать их адекватно Генрих уже не мог. Его стало просто бесить общение с женой.

* * *

Несмотря ни на что, 10 февраля 1606 года Мария Медичи родила королю еще одну девочку. Ее назвали Кристиной. Через тринадцать лет она станет женой герцога Савойского⁷.

На крестины ребенка Мария Медичи пригласила из Италии свою сестру Элеонору, герцогиню Мантуанскую, также дочь Франческо Медичи и Иоанны Австрийской. Таким образом, она решила показать всем в Париже свою привязанность своей семье и интересам своей семьи. Это, естественно, очень не понравилось Генриху IV. Дальше – больше. Дядя Марии, Великий герцог Тосканский Фердинандо Медичи, скоро отойдет в мир иной. Произойдет это ровно через три года, в феврале 1609 года, и его место займет его сын. А вот он будет уже полностью ориентирован в своей политике не на Францию, а на Испанию. Французский король почувствует себя оскорбленным, и это еще больше осложнит его отношения с женой из клана Медичи. Но это произойдет через три года. Пока же герцогиня Мантуанская прибыла в Париж, и ей пришлось оказывать знаки внимания, соответствующие особе королевских кровей.

Церемонию крещения Кристины проводил кардинал Жуайёз, и все это так походило на торжество понаехавших в Париж флорентийцев, что Генрих IV даже на минуту почувствовал себя лишним на этом празднике жизни. Впрочем, он был на своей территории и быстро отогнал от себя неприятные ему мысли.

* * *

16 апреля 1607 года Мария Медичи родила второго сына. Этого мальчина назвали Николя, и в историю он вошел как «принц без имени» (он умер в четырехлетнем возрасте).

В ночь с 24 на 25 апреля 1608 года родился еще один мальчик – Гастон, ставший герцогом Орлеанским или просто Гастоном Орлеанским.

После этих родов Мария Медичи вынуждена была оставить Париж и поехать на лечение на воды. Восстановление сил ее измученному организму было просто необходимо.

А еще через год она родила третью дочь, которую, как ни странно, назвали… Генриеттой. Она станет женой Карла Стюарта, будущего короля Англии, Шотландии и Ирландии, известного как Карл I. Именно по поводу этого брака в Париж приедет всем известный по романам Александра Дюма герцог Бекингем, и у него начнутся выходящие за рамки официальных «отношения» с французской королевой.

Крутой поворот в судьбе

Арман должен готовиться

принять епископский сан.

Неважно, что у него

нет призвания, его мнения

никто не спрашивает.

Франсуа БЛЮШ

Пока такой прыткий и такой галантный король Франции производил на свет потомство, судьба Армана-Жана дю Плесси-Ришелье сделала крутой поворот, и будущий, может быть, храбрейший из воинов вдруг стал священником. Впрочем, почему это «вдруг»?

В те времена старший сын обычно наследовал отцовское имение, второй – становился священником, а третий (в данном случае Арман-Жан) – был предназначен для армии.

Однако 20-летний Альфонс, который должен был занять уготованное ему место епископа в Люсоне, вдруг отказался от митры и решил стать простым монахом.

Поступок сына привел мадам дю Плесси-Ришелье в отчаяние. И ее можно понять: епископство приносило пусть небольшой, но регулярный доход, и теперь все это грозило выскользнуть из рук ее семьи.

И было решено, что 17-летний Арман-Жан просто обязан заменить брата, и при этом его собственное мнение по этому вопросу никого не интересовало. Что ж, так было принято в аристократических семьях, где подчинение семейной иерархии должно было быть абсолютным. По сути, вопрос стоял так: высокий и почетный сан не должен был отойти к кому-то постороннему, и неважно, была ли у Армана-Жана к этому хоть какая-то склонность.

Как результат, шпаги и лошади отошли на второй план. Арман-Жан оставил академию Плювинеля и возвратился в Наваррский коллеж, где принялся изучать философию и теологию.

Про титул маркиза дю Шилу также пришлось забыть.

* * *

Чуть подробнее вся эта история выглядит так. В 1592 году семейный совет решил предоставить Люсонское епископство среднему сыну Альфонсу. Но до завершения его теологического образования в Люсон был отправлен доверенный семьи дю Плесси-Ришелье священник Франсуа Ивер, который временно занял Люсонскую кафедру и начал исправно переводить вдове Франсуа дю Плесси-Ришелье причитавшуюся ей часть церковных доходов.

В 1595 году 13-летний Альфонс дю Плесси-Ришелье был официально объявлен будущим епископом Люсонским. Но через семь лет он вдруг заявил, что принимает монашеский постриг. Почему? Однозначно ответить невозможно.

Биограф кардинала де Ришелье П.П. Черкасов дает нам следующие варианты:

«Трудно понять мотивы, которыми руководствовался скромный, набожный и несколько чудаковатый Альфонс. Может быть, до него дошли слухи о тяжбе его матери с люсонским духовенством из-за небольшого дохода его будущей епархии (16 тысяч ливров в год)? Была ли причиной его чрезмерная щепетильность – осталось неизвестно».

Как бы то ни было, в 1602 году (по некоторым данным, в 1603 году) Альфонс дю Плесси-Ришелье осуществил свое намерение, став картезианским монахом под именем «отца Ансельма».

Нелепый поступок Альфонса привел его мать в отчаяние. Епископство, приносившее пусть и небольшой, но стабильный доход, грозило «уплыть» из ее семьи. Но средний сын как будто ничего и не слышал. Старший сын, 28-летний Анри, уже служивший при дворе, не обнаружил ни малейшего желания сменить светскую одежду на сутану. Он уже жил совсем другой жизнью, да к тому же у него не было соответствующего образования.

К счастью, у Сюзанны дю Плесси-Ришелье был еще один сын, и она принялась умолять Армана-Жана спасти семью от разорения. И, надо сказать, 17-летний юноша не подвел. Он сказал, что на все согласен ради блага церкви и славы своей семьи, показав тем самым, что способен принимать важные решения в самых, казалось бы, экстремальных обстоятельствах.

Теологическое образование

Программа обучения Армана-Жана

меняется – так решает Анри.

Франсуа БЛЮШ

Итак, наш герой, как уже было сказано, оставил академию господина Плювинеля, чтобы возвратиться в Наваррский коллеж.

Параллельно с занятиями в коллеже Арман-Жан брал уроки теологии у доктора богословия Жака Эннекена. А потом он полность перешел на самостоятельные занятия, которым отдался с редким прилежанием. В 1603 году 18-летний юноша встречался с мастером полемики англичанином Ричардом Смитом. Имя этого человека сейчас практически забыто, но тогда он находился на вершине славы. Высокообразованный теолог и обладатель редких душевных качеств, он считал, что его долг состоит в том, чтобы проповедовать и вести научные споры с представителями иных религиозных конфессий. В Англии, где католиков преследовали, это было небезопасно, и ему в итоге пришлось переехать во Францию, где он стал преподавать в Париже и Аррасе.

К этому времени у Армана-Жана появился при дворе верный и влиятельный покровитель – его старший брат Анри, родившийся в 1578 году. Это был энергичный молодой человек, наделенный природным умом и веселым нравом. Он блистал при дворе, служа сначала королевским пажом, а потом и членом Палаты депутатов. Короче говоря, в Париже он был человеком «со связями», и к нему благоволили сам король Генрих IV и королева Мария Медичи.

Ограниченность средств не помешала Анри дю Плесси-Ришелье войти в самое избранное общество, и, на наш взгляд, именно он добился назначения младшего брата епископом Люсонским.

Вторым покровителем будущего кардинала стал капитан королевской гвардии Рене де Виньеро, сеньор дю Понкурле, женившийся в августе 1603 года на Франсуазе дю Плесси-Ришелье.

Кстати сказать, в благодарность за это в 1625 году, после смерти сестры Франсуазы (ее не стало за десять лет до этого) и ее 60-летнего супруга, кардинал усыновит их детей: Франсуа и Мадлен⁸.

Но это все будет потом, а пока сам Арман-Жан нуждался в помощи родных и близких.

И они помогали, как могли, а от нашего героя пока требовалось лишь одно – побыстрее завершить столь необходимое в новых условиях теологическое образование.

Утверждение епископом

17 апреля в Риме он посвящен в епископы.

<…> Все это может показаться читателю

простым и легким.

Франсуа БЛЮШ

Арман-Жан изучал теологию с большим жаром, и к двадцати годам ему удалось получить первую ученую степень магистра богословия, а в декабре 1606 года Генрих IV сделал его номинальным епископом Люсонским.

Следует отметить, что обстоятельства торопили семейство Ришелье. Дело в том, что постановление Парижского парламента обязало временно выполняющего обязанности епископа Люсонского священника Франсуа Ивера выплачивать треть общего дохода епархии на ремонт кафедрального собора и епископского дворца. Мадам дю Плесси-Ришелье была очень обеспокоена перспективой резкого сокращения семейного бюджета. Она прекрасно понимала, что вакансию, возникшую из-за ухода Альфонса в монастырь, нужно срочно занимать, а посему она обратилась лично к королю. Генрих IV не забыл верной службы Франсуа дю Плесси-Ришелье, умершего в 1590 году, и решил оказать протекцию его семье.

Но в этом деле имелась одна очень существенная проблема. Дело в том, что король назначил епископом молодого человека, которому в то время шел только двадцать второй год и, следовательно, он еще не достиг возраста, требуемого церковными законами для посвящения в епископский сан.

То есть до окончательного утверждения было еще далеко, однако Арман-Жан не хотел ждать. Неторопливость папской канцелярии побудила его к самостоятельным действиям, и он немедленно отправился в Рим.

В результате уже 17 апреля 1607 года он принял сан епископа Люсонского. Произошло это при следующих необычных обстоятельствах.

Он прибыл в Рим и предстал там перед папой Павлом V (в миру Камилло Боргезе), но тот счел его слишком молодым для подобной священной функции.

Как утверждают некоторые историки, именно в тот момент Арман-Жан впервые показал миру, что ради большой цели можно и пренебречь средствами. Якобы он представил папе документы своего старшего брата, а не свои собственные, таким образом показав себя старше, чем он был на самом деле. Может быть, это и так, но не стоит забывать и тот факт, что упомянутые выше Анри дю Плесси-Ришелье и Рене де Виньеро не упустили случая напомнить, кому следует, чтобы посол короля Генриха IV в Риме Шарль де Нёфвилль, маркиз д’Аленкур, не забыл о «деле» епископа Люсонского.

А может быть, 55-летний папа просто хорошо относился к королю Генриху IV, перешедшему в католичество. Он, кстати, согласился стать крестным отцом Людовика XIII, а это о чем-то говорило.

Как бы то ни было, дело было улажено, и Арман-Жан, вопреки правилам, был рукоположен в епископы.

Принято считать, что уже после церемонии юный епископ не выдержал и сознался в обмане. И на это папа якобы ответил так:

– Будет справедливо, если молодой человек, обнаруживший мудрость, превосходящую его возраст, окажется повышенным досрочно.

А некоторые авторы излагают реакцию Павла V еще более невероятным образом. Он якобы обратился к своим приближенным и сказал:

– Из этого молодого человека выйдет недюжинный плут. Он далеко пойдет!

И после этого добавляются слова о том, что папа якобы предвидел тогда, что Арман-Жан дю Плесси-Ришелье «не удовлетворится епископским саном».

Конечно же, таких слов в Ватикане никто не произносил и произносить не мог. Все было решено тихо и без особой огласки. И уж тем более без публичных заявлений про «плута» и про «далеко пойдет».

К тому же нарушение порядка, предусматривавшего, что претендент на епископскую митру, помимо всего прочего, не может быть моложе 23 лет, было совсем небольшим. В сентябре 1608 года Арману-Жану исполнилось двадцать три, и он к тому времени уже был бакалавром теологии. А 21 декабря 1608 года он прибыл в Люсон.

Приезд в Люсон

Возглавив диоцез в двадцать два года,

то есть очень молодым, Ришелье

уже считает, что о нем позабыли.

Франсуа БЛЮШ

Церковная карьера в то время была очень престижной и ценилась выше светской. Однако, став в 22 года епископом в Люсоне, что под Пуату, Арман-Жан на месте некогда процветавшей епархии нашел лишь руины – печальную память о бесконечных религиозных войнах, длившихся уже много лет. Но молодой священник, увидев все это, не пал духом.

Вступив в управление, он сразу же продемонстрировал немалые административные способности. За каких-нибудь пять лет он не только отстроил заново церкви, разрушенные во время религиозных войн, но и про себя не забыл, обзаведясь серебряной посудой, без которой, как он полагал, человеку его сана неприлично было даже садиться за обед.

Вместе с тем юный епископ сразу же по прибытии в Люсон начал подготавливать себе «благоприятную почву» для будущей карьеры. Прежде всего, собрав всех местных граждан, он обратился к ним с пламенной речью, клятвенно пообещав быть предельно внимательным к нуждам страждущих. Никого не обделил он в своем выступлении – даже гугенотам перепала толика его сиятельной милости.

– Что для нас религиозные распри и вопросы веры? – вопрошал он, поднимая руки к небу. – Пустое! Ведь нас всех объединяет безграничная любовь к нашему королю!

На следующий день он отслужил первую мессу в Люсонском кафедральном соборе и был приятно удивлен, увидев, что на службе присутствовало около четырехсот прихожан.

Таким образом, начало было положено. Арман-Жан дю Плесси-Ришелье почувствовал свою власть над этими людьми, и останавливаться на достигнутом он явно не собирался…

В скором времени скромный провинциальный населенный пункт претерпел кое-какие изменения и стал хоть в какой-то мере соответствовать сану своего нового хозяина. Пустой и уже порядком обветшалый епископский дворец, больше походивший скорее на склеп, чем на ставку высокопоставленного религиозного лица, был тщательно отмыт и снова стал радовать глаз.

* * *

Уже в середине 1609 года Арман-Жан дю Плесси-Ришелье сообщил мадам де Бурж, жене одного из профессоров Сорбонны, находившейся в дружеских отношениях с семьей дю Плесси-Ришелье:

«Меня принимают здесь за важного сеньора. <…> Я нищ, как вы знаете, и мне трудно производить впечатление очень обеспеченного человека, и все же, когда у меня будет серебряная посуда, мое положение значительно улучшится».

Стоит сказать, что к тому времени Люсонская епархия достигла вполне приличных масштабов: она насчитывала 420 церковных приходов, 48 приорств (настоятельских церквей), 13 аббатств (монастырей), 7 капитулов (коллегий священников, состоящих при епископе), 357 часовен и 10 богаделен. При этом она была одной из самых бедных: ежегодный доход епархии (то есть доход самого епископа Люсонского) не превышал 15 000—16 000 ливров⁹.

Бедность бедностью, однако сан епископа давал некоторые неоспоримые преимущества, такие как, например, возможность иногда появляться при королевском дворе. Разумеется, наш герой не преминул воспользоваться своим статусом. Писатель XVII века Жедеон Таллеман де Рео, с присущей ему язвительностью, отмечает:

«Еще проходя курс в Сорбонне, он отважился выступить с ученым диспутом, обойдя факультетское начальство; свои тезисы он посвятил Генриху IV и, невзирая на крайнюю молодость, в своем обращении к королю обещал оказать ему важные услуги, ежели тот когда-либо привлечет его к себе на службу. Желание выдвинуться и стремление получить доступ к управлению государственными делами замечалось за ним во все времена».

Короче говоря, честолюбивый ум Армана-Жана дю Плесси-Ришелье не желал довольствоваться скромным провинциальным Люсоном. Он полагал (и совершенно резонно), что достоин большего, а потому – «искал подходы», очаровывая всех своим умом, эрудицией и красноречием. И в конце концов на него обратят внимание, и произойдет это прежде всего благодаря его ловкости и хитроумию, проявленным им при налаживании компромиссов между соперничавшими группировками, а также при защите церковных привилегий от посягательств светских властей.

Как обратить на себя внимание

Ему еще следует покорить короля…

Франсуа БЛЮШ

Арман-Жан дю Плесси-Ришелье решил для себя так: в первое время он будет являться в королевский дворец ежедневно, чтобы произвести этим на короля хоть какое-то впечатление. То есть на первых порах надо было просто регулярно попадаться на глаза. При этом наш герой понимал, что просто «попадаться на глаза» – этого мало. Он знал, что королю нравятся лишь те из приближенных, которые обращаются с ним смело и свободно, не выходя, однако, за рамки положенного уважения.

У кардинала де Ришелье имеется целый ряд малоизвестных сочинений, так вот одно из них называется «Инструкции и соображения, которые я задал себе для поведения при дворе» (Instructions et maximes que je me suis donnés pour me conduire à la cour). Написано оно было в конце 1609 года, и его по праву можно воспринимать как пособие для амбициозного карьериста. В этом документе говорится:

«Надлежит как можно чаще повторять королю, что только обстоятельства вынуждают меня ограничиваться оказанием малозначительных услуг, и что для верноподданного нет ничего трудного или невозможного ради такого доброго господина и такого великого монарха. <…> Важнее всего наблюдать, откуда именно дует ветер и не мозолить королю глаза, когда он в плохом настроении, когда ему не хочется ни с кем говорить. В эти моменты он крайне раздраженно реагирует на попытки заговорить с ним. <…> Особо надо остерегаться подавать голос в момент, когда король пьет вино».

А вот еще одна цитата из «Инструкций» молодого епископа:

«Надо воздерживаться от многословия и как можно внимательнее слушать, отнюдь не дозволяя себе принимать рассеянного, равнодушного или меланхолического вида; напротив, надо выказывать живейшее сочувствие к предмету, о котором идет речь, но проявлять это сочувствие более вниманием и молчанием, чем словами, а также жестами одобрения. Особенно важно заручиться расположением таких людей, которые в чем-либо могут пригодиться».

Конечно, можно усомниться в подлинности подобного документа, в котором в столь откровенной форме выражены намерения будущего великого кардинала. Но историки не оставляют места сомнениям. Это писал он, причем в крайнем случае – в начале 1610 года.

А вот еще некоторые из наставлений еще только мечтавшего о карьере при дворе Ришелье:

– избегать ненужной переписки, но всегда и сразу отвечать на полученные письма;

– тщательно продумывать ответ, чтобы он не принес ни тебе, ни твоему адресату никакого вреда;

– запечатывать письма только в последний момент для того, чтобы иметь возможность добавить туда несколько фраз;

– снимать копии со своих наиболее важных писем и держать их при себе;

– опасные письма непременно сжигать, не доверяя их даже тайным шкатулкам…

Биограф кардинала Филипп Эрланже по этому поводу пишет:

«“Огонь должен сохранить те тайны, которые небезопасно доверять шкатулке”. За этим следует настоящий трактат о скрытности. Добродетели молчания в нем превозносятся до небес. Молчание лучше всего способствует притворству, в особенности то молчание, которое имеет целью “проглотить обиду, чтобы впоследствии за нее отомстить”. А если вдруг так сложится, что нельзя ни промолчать, ни ответить без последствий? Что же, тогда он даст “ответ, похожий на отступление”. <…> Это значит, что благочестивый епископ, не колеблясь, солжет. Редко можно встретить характер, столь четко оформившийся уже в ранней юности».

Конечно, все вопросы об авторстве данного документа сняла бы современная графологическая экспертиза, ведь специалисты XXI века обладают гораздо большими возможностями, чем историки начала прошлого столетия. А пока же главным доводом противников авторства Ришелье является следующее соображение: столь осторожный человек вряд ли написал бы подобное, не уничтожив его впоследствии…

Но даже если епископ Люсонский и не писал лично подобных наставлений, действовал он точно по ним: он начал регулярно показываться при дворе и понравился там очень многим, обратив на себя внимание… Нет, не короля. Пока не короля… И не Марии Медичи… А «всего лишь» фаворитки королевы Леоноры Дори, более известной как Леонора Галигаи.

Леонора Галигаи и Кончино Кончини

Фактически страной управлял другой

человек, временщик Кончини с женой,

и это длилось в течение долгих семи лет.

Андре КАСТЕЛО

Леонора приходилась молочной сестрой Марии Медичи – это значит, что ее мать была кормилицей флорентийской принцессы. Они были почти ровесницами (разница составляла четыре года), росли вместе, хорошо ладили. Честолюбивая и хваткая, Леонора пользовалась большим авторитетом у Марии, которая только и думала о том, как бы доставить ей удовольствие. По словам одного из ее биографов, это была «маленькая, очень худая, очень смуглая, хорошо сложенная особа с резкими и правильными чертами лица». В 1607 году ей было примерно тридцать шесть лет.

Говорят, что Леонора знала множество разных вещей и как никто другой умела развеять вечную тоску Марии Медичи. Что же касается нарядов, украшений и внутреннего обустройства дома, тот тут Леонора для Марии вообще была признанным экспертом.

А фаворита Марии Медичи звали Кончино Кончини. Он исполнял при ней обязанности шталмейстера или придворного «начальника конюшни». По рассказам знавших его людей, он был «тщеславен и хвастлив, гибок и смел, хитер и честолюбив, беден и жаден». Ему было примерно тридцать два года.

Этот человек родился во Флоренции и был внуком тосканского посла при императоре Максимилиане. А отец его был секретарем Великого герцога Тосканского. По некоторым данным, Кончини обучался в Пизанском университете, а с Леонорой Галигаи они поженились 12 июля 1601 года.

По сути, Кончино Кончини через посредство своей Леоноры начал руководить Марией Медичи. Более того, можно даже утверждать, что этот алчный флорентиец и его жена полностью подчинили королеву своему влиянию.

Убийство короля Генриха IV

Она получила верховную власть,

но этого оказалось мало,

еще нужно уметь ее удержать.

Андре КАСТЕЛО

А 14 мая 1610 года в истории Франции произошло событие, круто поменявшее судьбы очень многих людей: король Генрих IV был убит на улице, прямо в собственной карете, и сделал это безумный фанатик Франсуа Равайяк.

Прусский историк и бывший министр иностранных дел Фридрих Ансильон пишет по этому поводу так:

«Генрих умер, а с ним исчезли и его обширные замыслы; Франция потеряла залог своего благоденствия; одна минута изменила судьбу Европы: все осуществленное царствованием Генриха, все, что оно обещало вперед, теперь было блестящим сном».

После смерти короля вся Франция некоторое время находилась в шоке. А вот Кончино Кончини лучше всех использовал сложившуюся ситуацию для своей выгоды: он сумел выманить у Марии Медичи баснословную сумму денег, а потом купил себе на эти деньги Анкрский маркизат в Пикардии. Затем, став маркизом д’Анкром, он быстро превратился в первого человека в королевских покоях, губернатора нескольких городов и, наконец, в маршала Франции, хотя в своей жизни он и шпаги-то в руках толком не держал.

С этого момента фаворит начал совершенно беззастенчиво командовать не только министрами, но и вдовой-королевой.

Со своей стороны Мария Медичи, желая увековечить память погибшего короля решила перенести его тело в Сен-Дени, чтобы там воздать ему последние почести. К тому же она сочла, что и его предшественники на троне должны находиться в той же усыпальнице, и послала за телами Генриха III и его матери – королевы Екатерины Медичи, приказав тоже доставить их в Сен-Дени.

Генрих IV был хорошим человеком, доблестным воином и мудрым правителем, и править он намеревался еще многие годы. Соответственно, не думая о скорой смерти, он не оставил никакого завещания. Его сыну, будущему Людовику XIII, к моменту гибели отца не исполнилось и девяти лет. Соответственно все получилось так, как написал наш герой:

«Все пришли к согласию, что регентство королевы было бы самым лучшим способом предотвратить гибель короля и королевства».

То есть Мария Медичи стала регентом королевства при своем малолетнем сыне, коронованном в октябре 1610 года. Свою власть она базировала на слабости юного Людовика. Но, на свою беду, она, как очень скоро выяснилось, не умела управлять государством. В результате их с Людовиком дела пошли так плохо (некоторые историки даже утверждают, что регентство Марии Медичи принесло Франции одни лишь неисчислимые бедствия), что уже в 1614 году было решено созвать Генеральные штаты, на которых представители всех сословий дали бы совет правительству, что делать дальше.

* * *

Что же касается Армана-Жана дю Плесси-Ришелье, то на него весть об убийстве Генриха IV произвела сильнейшее впечатление. Он был молод, но вполне уже мог оценить значение деятельности короля-реформатора для государства, и он именовал Генриха IV не иначе как «великим королем». В своих «Мемуарах» он даже отметил, что эта трагическая смерть «одним ударом уничтожила замыслы и усилия всей его жизни, чем не преминули воспользоваться его враги, уже почти побежденные».

Короче говоря, смерть Генриха IV, похоже, разрушила все его надежды.

О событиях, имевших место в Париже, Арман-Жан дю Плесси-Ришелье узнавал лишь из писем, а посему он тут же стал думать над тем, как бы поскорее выбраться из своего люсонского уединения. Надо было срочно найти удобный повод, чтобы предстать перед королевой и доказать ей, что он может быть очень даже полезен. Он даже написал Марии Медичи льстивое письмо, заверив ее в своей самой искренней преданности, но это письмо ей не было передано. И тогда в последних числах июля 1610 года он лично прибыл из Люсона в Париж, где упомянутая мадам де Бурж сняла для него небольшой дом на улице Блан-Манто, что в нескольких шагах от Лувра. В столице он обратился к старшему брату Анри и с его помощью начал возобновлять старые знакомства и заводить новые. При этом значительная часть времени уходила у него на визиты к разным влиятельным особам, но его почти везде встречали, мягко говоря, прохладно. Это и понятно, никто ничего не понимал, и каждый в тот момент думал о своей собственной судьбе. Короче говоря, амбиции какого-то молодого епископа из Люсона в данный момент совсем не интересовали двор, поглощенный интригами.

* * *

В результате в октябре того же 1610 года самолюбивый Арман-Жан дю Плесси-Ришелье покинул Париж. Но он не возвратился в свой Люсон, а поселился в скромном приорстве, что находилось недалеко от аббатства Фонтевро. Здесь он чувствовал себя хорошо. Это и в самом деле было место, где можно было отдохнуть, почитать книги и посвятить себя размышлениям…

Лишь через несколько месяцев Арман-Жан дю Плесси-Ришелье вернулся в Люсон, куда, как ему стало известно, должен был приехать королевский эмиссар господин Мери де Вик, которому было поручено урегулировать трения, возникшие между католиками и гугенотами провинции Пуату. Такой шанс упускать было нельзя, и епископ Люсонский отдал себя в полное распоряжение важного столичного чиновника. Одновременно с этим он поспешил вступить в переписку с Полем Фелипо де Поншартреном – государственным секретарем, ведавшим вопросами религии.

Генеральные штаты

Это собрание, открывшееся 27 октября <…>

было не слишком успешным (король

так и не выполнил данных обещаний),

но немало помогло Ришелье.

Франсуа БЛЮШ

В течение лета 1614 года по всей Франции шли выборы делегатов в Генеральные штаты. Для епископа провинциального Люсона это был отличный шанс, который нужно было использовать любой ценой. В результате он грамотно «подготовил почву», и духовенство провинции Пуату единодушно утвердило его делегатом.

* * *

Генеральные штаты открылись 27 октября 1614 года (через 25 дней после объявления Людовика совершеннолетним) и продлились до 23 февраля следующего года.

Духовенство прислало в столицу 140 представителей, дворянство – 132, третье сословие – 192. Итак, всего было 464 делегата, и всех их разместили в монастыре Августинцев, расположенном на левом берегу Сены, близ Нового Моста.

С первого же дня на заседаниях стали происходить конфликты, а началось все со скандала по поводу порядка, в котором делегаты должны были выражать мнение в своих палатах.

Делегаты от третьего сословия спорили с делегатами от дворянства и духовенства. Никто никого не слушал, и шумное упрямство отдельных представителей не позволяло внять голосу разума. Произошло даже несколько дуэлей, и палата духовенства сочла себя обязанной направить к королеве-матери епископа Монпелье, чтобы тот выразил им свое сожаление по поводу того, что кровь французских подданных льется ради нелепых ссор, что весьма походило на варварский обычай жертвоприношений у язычников.

* * *

Арман-Жан дю Плесси-Ришелье, естественно, был делегатом от духовенства, и его избрали в качестве того, кто должен был донести до королевы-матери и юного короля (ее сына) наказы своего сословия. Он сформулировал эти наказы в следующей речи, которую мы приводим с некоторыми сокращениями (сам наш герой потом в своих «Мемуарах» утверждал, что высказался «кратко и четко», но это не так, особенно в отношении краткости).

Прежде всего, епископ Люсонский выразил благодарность «первому из христианских королей», к которому «направлены одни хвалы и благословения», за предоставленную возможность изложить на Генеральных штатах проблемы, волнующие французское духовенство.

Далее он указал на снижение влияния католической церкви, матери всех сирых, обездоленных и скорбящих, на ухудшение материального положения ее служителей, на элементарную неграмотность священников. Он отметил также, что главная причина всех бед кроется в продажности должностей («чем больше должностей, тем больше и приток денег, а посему они и размножились, как грибы»), что вся эта система «невыносимым грузом ложится на народ, увеличивая навязанное ему бремя, ведь именно ему приходится содержать всех этих чиновников». Из этого он делал вывод, что «чем больше чиновников, освобожденных от податей и сборов, тем меньше подданных, способных их платить», что «богатые фактически избегают налогового бремени, расплачиваясь деньгами, которые им дают их должности».

Епископ Люсонский не без умысла нарисовал мрачную картину положения католической церкви, которая «одновременно лишена почестей, ограблена, пренебрежена, осквернена и настолько унижена, что у нее просто не хватает сил жаловаться». В его речи отчетливо прозвучала мысль о том, что церковь должна более широко привлекаться к участию в государственном управлении.

Коллеги епископа Люсонского с одобрением слушали его слова. Но мало кому тогда могло прийти в голову, что честолюбивый молодой человек имеет в виду не столько представляемое им сословие, сколько себя лично.

А тем временем, ссылаясь на заповеди Иисуса Христа, епископ Люсонский призвал короля и его мать к мудрому правлению, которое только и может дать надежду на изменение к лучшему.

– Зло будет наказано, – говорил он, – добро не останется без вознаграждения. Литература и искусства станут процветать, финансы – истинный нерв государства – будут использоваться экономно, расходы сократятся. Религия вновь познает расцвет. Вернув себе авторитет, имущество и почести, церковь вновь обретет свой блеск. Всякая дьявольщина, секретность, грязь и пороки будут изгнаны из нее, одна лишь добродетель пребудет в ней. Дворянство вновь обретет права и почести, адекватные его заслугам.

В выступлении епископа Люсонского нашлось место и для обещаний лучшего будущего простому люду:

– Народ будет освобожден от угнетения, которое он испытывает по вине недобросовестных чиновников, предохранен от оскорблений, которые ему наносят сильные мира сего.

А затем, закончив радужную картину светлого будущего, епископ Люсонский обратился к Людовику XIII с тщательно продуманным панегириком:

– Между нескончаемыми милостями, которыми небо осыпало Ваше Величество, одна из самых больших – мать, которой оно вас одарило. Из всех ваших дел самое достойное и полезное для восстановления вашего государства – передача ей руководства им.

И, конечно же, епископ не преминул воздать хвалу лично Марии Медичи, которая, несмотря ни на что, «сумела счастливо привести корабль государства среди множества бурь и рифов в гавань мира», за что вся Франция признательна ей и готова оказать «все почести, которые когда-либо оказывались хранителям мира и общественного спокойствия».

Со всей проникновенностью, на какую он был только способен, епископ Люсонский завершил свое обращение к Марии Медичи такими словами:

– Вы много свершили, государыня, но не стоит останавливаться на достигнутом. Не продвигаться и не побеждать на пути чести и славы означает отступать и терпеть поражение. Мы надеемся, что после стольких замечательных успехов вы соблаговолите смело содействовать тому, чтобы Франция пожинала плоды, которых вы ждете от этой ассамблеи. Примите же бесконечную благодарность и множество благословений по адресу короля за то, что он поручил именно вам вести его дела, а также по вашему адресу – за то, что вы так достойно с этим справились. И мы нижайше и горячо просим Его Величество о продолжении вами этого руководства. Ваши заслуги добавляют венки славы к короне, украшающей вашу главу, а высшей наградой вам будет то, что король добавит к вашему славному званию матери короля не менее прекрасное звание матери его королевства.

А последние слова епископа Люсонского уже вновь были обращены к юному королю. Он выразил желание французского духовенства, чтобы Людовик XIII царствовал «мудро, долго и со славой, будучи законом для своего государства, утешением для своих подданных и устрашением для его врагов».

Конечно же, епископ высказывался не от себя лично, а от имени своего сословия, но для него самое важное заключалось в том, что выступить доверили ему, а не кому-то другому. И теперь именно на него были обращены взоры «лучших людей» Франции, а главное – самой Марии Медичи, правившей страной.

* * *

Принято считать, что Ришелье начал свою карьеру в тени королевы-матери. Он якобы видел, что характер короля слабоват, в то время как Мария Медичи – сильна. Многие известные политические деятели (тот же Наполеон Бонапарт, например) начинали подобным образом, и лишь потом, с течением времени, поворачивали ситуацию в свою пользу. Но Ришелье, на наш взгляд, является исключением из этого правила. Он, похоже, видел сразу все, что можно было получить, и мгновенно ориентировался, уходя от препятствий, будь то моральных или физических. Да, он видел, что в то время король был еще очень молод, и лучше было действовать совместно с его матерью, но он сразу же предвидел, что Людовик скоро вступит в период зрелости, и тогда все станет совершенно по-другому.

Да, на первых порах ему необходимо было восхвалять свою благодетельницу, но он уже тогда думал не о Марии Медичи и не о ее сыне. Он думал о Франции, и именно она была первоосновой его интересов.

На самом деле наш герой отлично понимал истинную цену «правления» Марии Медичи, умудрившейся менее чем за пять лет практически свести на нет все финансово-экономические достижения предыдущих правителей. Но что такое истина, когда на кону стоит что-то гораздо более важное? Как говорил кто-то из древних, река истины протекает через каналы заблуждений. Конечно же, епископ Люсонский отдавал себе отчет в том, что он говорил, но его совершенно не мучили угрызения совести за поистине лакейское угодничество. Более того, его, по сути, очень даже устраивали «таланты» Марии Медичи в государственных делах, равно как и ее слабохарактерность. Ведь бездарность правителя всегда и везде была на руку не одним только авантюристам-временщикам вроде Кончино Кончини, но и сильным людям, умевшим направлять безвольных «властителей». И проблема тут всегда и везде состояла лишь в том, кто окажется у трона – авантюрист или человек подлинного государственного масштаба.

Когда говорят об особенностях характера Марии Медичи, следует, пожалуй, подчеркнуть, что она была даже не сильной, а своевольной. Ее сила была не в уме, но, с другой стороны, она не имела никакого сходства с той же Екатериной Медичи: она не была ни глубоко лицемерной, ни порочной, но ею руководствовали порывы. Можно даже сказать, что она была рабой своих импульсов. Ею двигала страсть, и в гневе она была способна на все. Тот, кто ее когда-то обидел, уже никогда не мог льстить себя надеждой восстановления ее благосклонности. Понимая это, не учитывать эти ее особенности было просто глупо. А Арман-Жан дю Плесси-Ришелье, несмотря на молодой возраст, не был глупым человеком – это уж точно.

* * *

Что же касается его коллег, то они с удовлетворением констатировали, что их представитель как нельзя лучше справился со своей миссией. Доволен был и сам Арман-Жан дю Плесси-Ришелье. Он понимал, что с этого момента стал фигурой общегосударственного масштаба.

Понятно, что выступал не только епископ Люсонский. Аналогичным образом барон де Сеннесэ представил наказы дворянства, а Робер Мирон – третьего сословия. Но, по сути, ничего не изменилось, и эти Генеральные штаты закончились, как и начались.

Закрывая заседания, Людовик XIII заявил делегатам:

– Господа, я благодарю вас за усердный труд. Мы изучим ваши наказы и в скором времени дадим вам ответ.

Ответа не последовало. Соответственно работа Генеральных штатов оказалась бесплодной, и вся эта многолюдная ассамблея лишь очередной раз подтвердила, как написано в «Мемуарах» Ришелье, «что недостаточно знать болезнь, если отсутствует воля излечить от нее».

«Испанские браки»

В целом побеждает королева-мать.

В 1615 году «испанские браки» —

Людовика XIII и Анны Австрийской,

дочери Филиппа III,

и Елизаветы Французской

с будущим Филиппом IV —

довершают ее дело и ее победу.

Франсуа БЛЮШ

После закрытия Генеральных штатов Арман-Жан дю Плесси-Ришелье некоторое время (по некоторым данным, до двух месяцев) оставался в Париже. Но потом, не дождавшись желанного вызова в королевский дворец, он возвратился в свою епархию, продолжая день и ночь думать о своем собственном будущем, которое все еще оставалось весьма неопределенным.

Естественно, епископу Люсонскому очень хотелось понравиться Марии Медичи, и, надо сказать, он в итоге преуспел в этом. С другой стороны, и молодой Людовик XIII, тоже после речи на заседании Генеральных штатов, обратил на него внимание.

А 25 ноября 1615 года имело место бракосочетание Елизаветы, дочери Марии Медичи и короля Генриха IV, родившейся 22 ноября 1602 года в Фонтенбло, и сына короля Испании Филиппа (будущего Филиппа IV). Этого брака очень хотела королева-мать, и он был заключен в Бордо. Елизавете Французской в тот момент было 13 лет, а Филиппу и того меньше – всего 10 лет. По этой причине их некоторое время держали на отдалении друг от друга. Забегая вперед, заметим, что Филипп станет королем в 1621 году. И с того момента Елизавета одного за другим начнет рожать ему детей: 14 августа 1621 года, 25 ноября 1623 года, 21 ноября 1625 года, 31 октября 1627 года, 17 октября 1629 года, 17 января 1635 года, 10 сентября 1638 года, 6 октября 1644 года…

Большинство этих детей умрет при родах или в очень раннем возрасте, но зато Мария-Терезия, родившаяся в 1638 году, будет потом женой короля Франции Людовика XIV.

Ну, а последних родов не выдержит сама Елизавета, которой не станет в тот же день – 6 октября 1644 года.

А пока же, 28 ноября 1615 года, имел место еще один династический «испанский брак»: 15-летний Людовик XIII женился на 14-летней Анне, дочери короля Испании Филиппа III.

Об этом браке еще многое будет сказано, а пока же отметим, что после этого епископ Люсонский был назначен духовником этой молодой женщины и вошел в узкий круг личных советников королевы-регентши, продолжавшей править Францией, несмотря на то, что ее сын уже номинально достиг совершеннолетия.

Став духовником Анны Австрийской, которую так прозвали из-за того, что она была из династии Габсбургов, Арман-Жан дю Плесси-Ришелье вскоре добился и расположения Кончино Кончини, которого теперь все именовали маршалом д’Анкром.

Луденский мир

Переговоры между Конде и правительством

были проведены в феврале – мае 1616 года

и завершились заключением Луденского

договора, выгодного для Конде.

Энтони ЛЕВИ

А потом наступил 1616 год. Високосный год, который сам Ришелье в своих «Мемуарах» потом охарактеризовал так:

«В этот год людские души оказались столь подвержены действию мятежного духа, что, несмотря на мир, который принес им успокоение, и обретя все желаемое, остались преисполненными злобой и готовыми на крайне гибельные предприятия, ввергнувшие их, к величайшему сожалению, в страх и смятение».

В этот год Кончино Кончини был назначен наместником Нормандии, а 28-летний принц де Конде (он же Анри де Бурбон, племянник Генриха IV и главный претендент на трон до рождения Людовика XIII) стал серьезным соперником Марии Медичи в борьбе за верховную власть. И все дело в том, что его поддержали многие так называемые принцы крови, ненавидевшие чужестранку Медичи и ее фаворита.

Кое-кто тогда советовал 15-летнему Людовику ударить по принцам, убеждая, что тех можно с легкостью разгромить, поскольку их войска ни по численности, ни по вооружению не могли сравниться с войсками Его Величества. Тот же Арман-Жан дю Плесси-Ришелье, например, считал, что ненависть принцев «только увеличивается, если к ним относиться мягко». Однако в тот момент верх одержали те, кто советовал не преследовать принцев и не устраивать войны с собственными подданными.

Со своей стороны, принцы тоже были настроены по-разному. В частности, принц де Конде, герцоги Майеннский и Буйонский желали мира, опасаясь, что гугеноты получат выгоды из-за возникших разногласий. А вот герцоги де Сюлли, де Роган и некоторые другие, напротив, не желали и слышать о мире. И не было таких ухищрений, к которым не прибегали бы разные стороны, чтобы склонить принца де Конде на свою сторону.

Анри де Бурбон был не из числа людей обыкновенных. Он был многим обязан Генриху IV, а теперь удалился в Брюссель, заявив о своем несогласии с регентством Марии Медичи. Родившись протестантом, он принял католическую веру, но сделано это было исключительно по соображениям политическим. Короче говоря, это был человек весьма влиятельный и опасный.

Стремительное возвышение никому не известного Кончино Кончини возмутило многих первых вельмож королевства, и они, опираясь на гугенотов, составили заговор против королевы-матери. Естественно, принц де Конде сам претендовал на корону. Понятно, что доводы разных сторон были достаточно сильны, но собственное честолюбие принца управляло им куда сильнее. Он, вроде бы, был согласен на мир, но окончательного решения не принял, внимательно следя за происходящим и взвешивая все «за» и «против».

В качестве места для решительных переговоров был выбран город Луден, и они были назначены на 10 февраля при условии, что с обеих сторон будет объявлено о перемирии до 1 марта.

В этот момент принца де Конде поддержал еще и герцог Вандомский.

Что же касается Людовика XIII, то он отправился в Блуа, куда несколько дней спустя прибыла и Мария Медичи. А 4 мая король велел опубликовать два ордонанса: один касающийся отставки военных, бывших сторонниками принца де Конде, а другой – о прекращении смут, в ожидании, пока отправленный им в парламент эдикт будет опубликован, что и случилось 8 июня.

Так появился так называемый Луденский эдикт (Луденский мир) 1616 года, согласно которому все принцы-бунтовщики вместо заслуженного наказания получили значительные подарки и компенсации от короля. Арман-Жан дю Плесси-Ришелье был этим возмущен. В своих «Мемуарах» он потом написал:

«Продав очень дорого королю свою верность, они вскоре вновь нарушили данное ему слово».

По оценкам историков, тогда Людовик XIII купил мир за шесть с лишним миллионов ливров.

Арест принца де Конде

Конде недоставало сильных

политических союзников.

<…> Его освободили

только в октябре 1619 года.

Энтони ЛЕВИ

Понятно, что Луденский мир был полнейшей фикцией. И особенно волновалась по этому поводу Мария Медичи, которая, по словам Ришелье, «могла не опасаться свойств характера короля, но у нее были основания не доверять его возрасту». В связи с этим она вполне справедливо полагала, что ее сын вполне может со временем пасть жертвой насилия со стороны временно затаившихся принцев.

И она сделала неожиданный ход, отправив Армана-Жана дю Плесси-Ришелье к принцу де Конде для новых переговоров, не сомневаясь, что у того хватит верности и ловкости, чтобы «рассеять тучи недоверия». Задача заключалась в том, чтобы пригласить принца в Париж.

В «Мемуарах» нашего героя читаем:

«Эта поездка, совершенная мною по приказу королевы, к разочарованию господ де Майенна и де Буйона, внушила им столь великую зависть, что они немедленно отправились к господину принцу, дабы узнать, что именно я сказал ему, и отговорить его от возвращения ко двору, однако все это оказалось напрасным».

По сути, это было первое важное политическое поручение, возложенное на нашего героя, и от его успешного выполнения во многом зависела его карьера. И он ясно это сознавал.

Он направил принцу де Конде письмо, в котором отметил его заслуги в достижении Луденского мира и заверил в самом лучшем расположении со стороны Их Величеств, якобы только и мечтающих о том, чтобы видеть принца при дворе. Но ответа на это не последовало.

Выждав некоторое время, Арман-Жан дю Плесси-Ришелье отправился в Бурже и добился приема у принца де Конде. От имени королевы-матери он заявил ему, что в Королевском совете произошли перестановки, и единственного, кого там теперь якобы не хватает – это первого принца крови.

Переговоры с принцем де Конде Арман-Жан дю Плесси-Ришелье провел блестяще. В результате принц поверил сказанному и отправился в Париж. 20 июля он прибыл туда с небольшой свитой, изумив этим рискованным шагом многих своих сторонников. В Париже он направился прямо в Лувр и там встретил у Людовика XIII и его матери такой пышный прием, на который не мог и рассчитывать.

Всем было известно, насколько высокомерен и недоверчив принц де Конде, и его приезд в Париж изумил всех. Что же касается нашего героя, то он с этого момента приобрел репутацию искусного посредника в решении самых трудных задач, а это ввело его в узкий круг личных советников Марии Медичи.

Последняя немедленно ввела принца де Конде в Королевский совет и обещаниями новых уступок добилась от него хотя бы внешнего примирения с Кончино Кончини.

Теперь, казалось, принц получил все, чего хотел: он разделял власть с королевой-матерью, жил в старом здании Лувра, а к дверям его покоев было чрезвычайно сложно пробиться из-за большого скопления народа, толпившегося там. Все обращались к нему за решением тех или иных вопросов, а в Совете он делал то, что ему заблагорассудится, не считаясь ни с кем другим.

И все же непомерные амбиции не давали принцу покоя. Постоянно недовольный, он порой был просто невыносим. К тому же он не порвал связей со своими сообщниками, не спешившими последовать его примеру и сохранявшими свои вооруженные формирования. А те, в свою очередь недовольные происходящим, постоянно давили на него, призывая к активным действиям.

В «Мемуарах» нашего героя об этом говорится так:

«Вернемся к принцам: собираясь по ночам и замышляя против Его Величества, они не могли добиться единодушия; каждый из них был по-своему требователен и настойчив, в большей или меньшей степени утерял страх перед Господом и уважение к королевской власти, а посему их предложения сильно отличались одно от другого.

Некоторые из них были умеренными и полагали, что арестовывать маршала д’Анкра, чтобы выдать его парламенту, который вынес бы решение о начале судебного разбирательства по его делу, не обязательно.

Другие готовы были идти на большее и <…> желали, чтобы тот был арестован, вывезен из Парижа и помещен под стражу в одной из крепостей или в одном из населенных пунктов, находившихся в их управлении. Но были среди них и такие, кто утверждал, что не нужно дважды возвращаться к одному и тому же делу, и что мертвый человек не сможет никому навредить, а потому от маршала необходимо избавиться раз и навсегда».

Опасность подобных настроений была очевидна, и тогда Мария Медичи по совету Армана-Жана дю Плесси-Ришелье решилась прибегнуть к крайним мерам. То есть она решила разрушить основы мятежа, арестовав его вождя. Она поделилась своими планами с верным маркизом де Темином. Тот позвал своего старшего сына, гвардейского капитана де Лозьера.

В результате 1 сентября 1616 года принц де Конде около получаса беседовал с Людовиком XIII, а когда он вышел из королевского кабинета, к нему подошел капитан де Лозьер и передал, что королева желает видеть его в своих покоях. Они отправились к ней по длинному и узкому коридору, и там маркиз де Темин именем короля приказал сопровождавшим его солдатам, вооруженным алебардами, арестовать принца де Конде.

Все было сделано быстро и без лишнего шума. Принц де Конде не оказал никакого сопротивления: он был в полном одиночестве, лишь когда у него потребовали отдать шпагу, он вдруг отказался и обратился к господину де Рогану, стоявшему рядом, но тот даже не дернулся, чтобы ему помочь.

Биограф кардинала де Ришелье П.П. Черкасов констатирует:

«Хорошо рассчитанный удар произвел должное впечатление. Никто не ожидал от королевы-матери столь решительных действий. Сторонники Конде спешно покинули Париж и затаились. Попытка вдовствующей принцессы Конде – матери вождя оппозиции – поднять мятеж в столице была подавлена в считаные часы».

В самом деле, вооруженная толпа отправилась было к Лувру, но не решилась штурмовать дворец и удовлетворилась тем, что разграбила дом Кончино Кончини. А уже 5 октября мятежные принцы объявили о прекращении сопротивления и о своем подчинении центральной власти. Более того, большая толпа дворян явилась в Лувр, стараясь попасться на глаза королю и его матери, чтобы засвидетельствовать им свою верность.

В «Мемуарах» кардинала де Ришелье это описывается следующим образом:

«Кто-то поступал искренне, кто-то – исходя из совершенно иных намерений, однако не было ни одного человека, кто не одобрил бы поступка Ее Величества; многие уверяли, что завидуют счастливой судьбе господина де Темина, коему довелось принять участие в осуществлении сего замысла; однако на самом деле двор был настолько развращен, что трудно было найти кого-то, действительно готового спасти государство своей верностью и мужеством».

Кстати говоря, за этот «подвиг» маркиз де Темин тут же был произведен в маршалы Франции, а принца де Конде 25 дней содержали под арестом в Лувре, а затем его перевезли в Бастилию.

Естественно, принц сразу написал Людовику XIII и его матери, требуя гласного суда над собой; он писал и в последующие дни, пока не понял, что ответа не будет.

А тем временем Людовик XIII сделал в Парламенте заявление о взятии принца де Конде под стражу. Типа «ради спокойствия в государстве» и «следуя Луденскому соглашению». Типа ради его же собственного спасения, чтобы вырвать его из лап тех, кто точно завел бы его в тупик и погубил…

При этом король объявил, что прощает всех причастных к заговору при условии, что они явятся в течение двух недель просить прощения. А вот тех, кто будет упорствовать, придется подвергнуть наказанию за оскорбление королевской власти.

Назначение послом в Испанию

Он был достаточно умен, чтобы понимать,

что достижение стратегических целей часто

требует сокрытия своих устремлений.

Энтони ЛЕВИ

После ареста принца де Конде Мария Медичи обратилась к Клоду Манго, своему хранителю печатей и протеже Кончино Кончини, желая узнать, что тот думает по этому поводу. Тот в ответ замялся, что было сочтено за неучтивость, и Людовик XIII тут же уволил его. А этот человек был еще и государственным секретарем и советником. Короче, место освободилось, и его предложили Арману-Жану дю Плесси-Ришелье, который все это описал в своих «Мемуарах» так:

«Мне же была оказана честь стать государственным секретарем, коим до сего момента был господин Манго. Несколькими днями ранее мне поручили отправиться в Испанию с тайным посольством, дабы завершить некоторые из наших тамошних дел. В списке членов посольства после меня был записан граф де Ларошфуко. Я попросил разрешения довести свою миссию до конца, поскольку она была лишь временной, а поручение довольно обычным. Однако мне не было это позволено, и я не мог не подчиниться воле своего государя; признаюсь, что немногие молодые люди отказались бы от выполнения столь блестящего поручения, которое являет собой путь к славе и большим должностям одновременно. Я узнал о просьбе королевы, переданной через маршала д’Анкра, к тому же Барбен был моим другом и очень уговаривал меня согласиться, что я и сделал».

Не очень понятно? Поясняем. Место чрезвычайного посла в Испании исхлопотал для Ришелье его покровитель Клод Барбен – генеральный контролер финансов и советник Марии Медичи. Посольство в Мадриде считалось тогда самым престижным во французском дипломатическом корпусе. Однако для нашего героя этого было мало, ибо он мечтал совсем о другом. А посему он предпочел бы остаться на своей прежней должности, то есть на месте штатного священника (духовника) при дворе молодой королевы Анны Австрийской. Однако его личный друг Барбен настойчиво посоветовал ему согласиться.

После этого Кончино Кончини начал оказывать на Ришелье давление, чтобы тот отказался от своего епископства, которое он желал отдать другому своему человеку. Однако, «приняв во внимание непостоянство придворной жизни и переменчивость натуры этого вельможи, а также превратности, которыми была чревата его судьба», наш герой не дал на это своего согласия.

Потом он объяснил это так:

«Я пытался объяснить ему, что не стремлюсь ничего выгадать, взявшись за предложенную мне обязанность, и могу потерять все. Кроме того, отказ от епископства мог выглядеть так, словно я купил должность, а это не составило бы чести ни ему, ни мне. Но ни один из этих доводов не показался ему весомым, и господин Барбен, чей склад ума был более практическим, нежели мой, сказал мне, что, как бы я ни поступил, маршал все одно не будет доволен, поскольку подлинная его цель состоит в том, чтобы лишить меня всего и сделать зависимым от его прихотей. Так мой друг укрепил меня в решении не отказываться от епископства».

Уезжать в Испанию нашему герою тоже не хотелось, но он все же начал готовиться к отъезду. Как пишет он сам, он «был готов выехать и припас множество приятных вещиц, которые есть во Франции, для того, чтобы дарить их в Испании», но тут события резко повернули все так, что отъезд не состоялся. Как уже говорилось выше, Клод Манго был уволен, и освободился пост государственного секретаря.

Армана-Жана дю Плесси-Ришелье срочно вызвали к королю, и он был назначен на должность государственного секретаря вместо господина Манго.

Государственный секретарь. Министр военных и иностранных дел

Епископ Люсонский недолго оставался

на посту государственного секретаря.

Франсуа БЛЮШ

Пост государственного секретаря, не без подсказки все того же Клода Барбена, был предложен Арману-Жану дю Плесси-Ришелье где-то между 24 и 29 ноября 1616 года (различные биографы Ришелье называют разные даты). Это было новое правительство во главе с Кончино Кончини, вседозволенность которого в то смутное время не знала границ. Он некоторое время отсутствовал, находясь в Нормандии, а потом вернулся, словно деспот, в свою империю. Он даровал должности налево и направо, пытаясь повсюду расставить своих людей. Он и Армана-Жана дю Плесси-Ришелье сделал в своем правительстве государственным секретарем. А вскоре наш герой уже имел портфель военного министра и министра иностранных дел с годовым окладом в 17 000 ливров. При этом его роль в Королевском совете увеличилась, так как многие старые министры были вынуждены уйти в отставку.

По сути, все выходило просто отлично: сан епископа обеспечивал ему председательство в Совете, а всемогущие в то время Кончино Кончини и его супруга покровительствовали ему. Но дело заключалось не только в этом. Столь быстрый взлет произошел не случайно и был связан еще со многими другими причинами. Например, с тем, что Мария Медичи решила избавиться от всех советников, доставшихся ей от Генриха IV. На их место она, конечно же, ставила «своих людей», и вот в их число и ухитрился попасть 30-летний епископ Люсонский.

* * *

Итак, в конце ноября 1616 года Арман-Жан дю Плесси-Ришелье уже был министром. Некоторые историки даже называют точную дату этого назначения Армана-Жана дю Плесси-Ришелье – 29 ноября 1616 года. Если это так, то его мать, урожденная Сюзанна де Ля Порт, тихо угасла всего за несколько дней до этого, так и не дождавшись триумфа своего любимца. Умерла она в своем старом фамильном замке в возрасте примерно 60 лет.

Вовлеченный в круговерть обрушившихся на него дел, наш герой не смог выехать из Парижа, чтобы проститься с матерью, и мадам дю Плесси-Ришелье похоронили без него, в присутствии простого сельского кюре.

Как уже говорилось, новое назначение принесло будущему кардиналу 17 000 ливров дохода. К ним следует добавить 2000 ливров, которые он получал как член Королевского совета, а также специальный пенсион в размере 6000 ливров, выплачиваемый вообще не очень понятно за что.

Понятно, что новый пост потребовал от Армана-Жана дю Плесси-Ришелье активного участия во внешней политике, а он к ней до тех пор не имел ни малейшего отношения. Но подобные «пустяки» не смущали «нужных людей» не только в наше суматошное время.

Кстати говоря, первые месяцы министерства нашего героя почти совершенно забыты историей, ведь тогда он был простым деловым человеком, а не правителем Франции. Всем тогда заправлял Кончино Кончини. А между тем первый год Армана-Жана дю Плесси-Ришелье «во власти» совпал с началом войны между Испанией, которой тогда правила династия Габсбургов, и Венецией, по отношению к которой Франция имела союзнические обязательства. Эта война грозила Франции большими проблемами, ибо Венеция в то время сильно конфликтовала с Ватиканом, не признавая абсолютную власть римского папы.

Многие тогда посчитали назначение Армана-Жана дю Плесси-Ришелье победой испанцев и папы, ведь в их представлении он прочно ассоциировался с прокатолической политикой, но наш герой сразу же дал всем понять, что он беспристрастно относится как к католикам, так и к гугенотам.

Пока у него не было реальной власти, но он всеми силами стремился к ней. Но в данный момент он не достиг этой власти, и любопытно было видеть, как он действовал, когда ни Европа, ни Франция еще толком не знали его имени.

* * *

Французы гордятся своей историей. Франция считает себя одной из первостепенных держав, а народ ее называет себя великой нацией. Все это так, но настоящая история Франции началась с министерства Ришелье.

После смерти Генриха IV страна находилась в малозавидном положении. В ней не было порядка, и досталась она в управление совсем юному королю. Армия была слаба. Духовенство заботилось только об ограничении прав протестантов. Дворянство разделялось на два класса: на феодальное и мелкопоместное. Первые владели замками, содержали гарнизоны в крепостях и вообще были столь же сильны, как верховная власть – слаба. Все эти герцоги де Гизы, Буйонские, Монморанси, Ледигьеры и прочие стремились быть во всем равными с правительственною властью. Кто-то из них был предан королевской власти по причине родства. Но в целом аристократия могла составить только оппозицию, но не опору государства. А французская нация была всегда привязана к королям.

Как уже говорилось, для важных случаев существовало старинное учреждение – Генеральные штаты. Со времен Карла V их созывали раз двадцать, то есть каждые двенадцать лет по одному разу. От них каждый раз много ждали и всегда получали немного пользы.

Короче говоря, первое время после смерти Генриха IV все в стране оказалось запущено. Все делалось случайно, в зависимости от характера и личных пристрастий действующих лиц, а главными действующими лицами были во многом случайные люди.

И вот в таких условиях наш герой вышел на политическое поприще.

Кем он был в то время? Он был простым дворянином, но он не зависел ни от кого из феодальной знати. Семейство его служило при дворе покойного короля, сделавшего Армана-Жана дю Плесси-Ришелье епископом. Но скромное епископство не могло удовлетворить честолюбие этого человека. Ему хотелось управлять государственными делами. Однако ничто не доказывает, что он специально к этому готовился. Поначалу, похоже, его честолюбие не простиралось дальше звания члена Королевского совета, и лишь со временем он начал расширять свои надежды. Он понял, в чем состоит польза государства, и с жаром начал действовать. Некоторые биографы даже ставят его практические качества выше ума, а характер – выше гения. Не станем спорить по поводу того, что важнее для государственного человека. В данном случае нам важно отметить, что в самом начале своего политического поприща наш герой ничего этого не знал. Он просто шел вперед, не рассуждая. Он стремился к высшей власти, как магнитная стрелка всегда стремится к полюсу.

По сути, в своем первом министерском звании он был лишь просто деятельным чиновником, исполняющим порученное ему дело, но без излишнего рвения. Главное заключалось в том, что его узнали. И, наверное, он сам узнал себя, только сделавшись в 31 год министром.

Но, как ни странно, в управлении Ришелье политическая составляющая с самого начала оказалась выше административной. Уже почти в течение столетия могущество Австрии было опасным для Франции. Проблему представляли и Испания со Священной Римской империей (Германией). Генрих IV уже был готов наступать в сторону Рейна, и можно было просто следовать этому плану. Но Арман-Жан дю Плесси-Ришелье понимал, что так можно действовать, лишь сохраняя союз или нейтралитет с Англией, уважать независимость Нидерландов и отказавшись от всякого увеличения владений в Италии. Он понимал, что Франции не нужно восстанавливать против себя всю Европу. Что же касается внутренних дел, то он считал необходимым оказать поддержку гугенотам, чтобы не провоцировать гражданскую войну. А в борьбе с главными противниками Франции нужен был сильный союзник, и его Ришелье увидел в «северном герое», в короле протестантской Швеции Густаве II Адольфе, сыне Карла IX и Кристины Гольштейн-Готторпской.

Став министром, Арман-Жан дю Плесси-Ришелье особое внимание обратил на интересы Франции, но в целом он всегда стремился к миру. Он даже предлагал французское посредничество в разрешении всевозможных конфликтов, но те же венецианцы, например, отказались от подобных услуг, не веря в силу и стабильность администрации Кончино Кончини. В результате, основная деятельность нового министра сводилась лишь к заверениям соседних держав в том, что политика Франции будет оставаться открытой, а также к убеждению иностранных единомышленников французских гугенотов не позволять им вербовать наемников за границей.

Состояние дел в королевстве

Королева-мать, что говорит в ее пользу,

поощряла и поддерживала своих

сторонников. Вокруг нее

вились всячески угождавшие ей дворяне…

Франсуа БЛЮШ

При этом ситуация при дворе складывалась следующая: еще пока не возникло явных размолвок между юным королем и его матерью, но вот неприязнь Людовика XIII к Кончино Кончини с каждым днем становилась все более очевидной.

Арман-Жан дю Плесси-Ришелье в принципе был за королеву-мать: она представлялась ему женщиной взрослой и правила страной в любом случае лучше, чем это делал бы Людовик XIII. С другой стороны, с возрастом (а ей в 1616 году было уже 42 года) она становилась все более капризной и вздорной. Он находился рядом с ее троном и оказывал ей всевозможные знаки уважения, а она часто интересовалась его мнением, и молодому министру это не могло не нравиться.

Что же касается Людовика XIII, то наш герой прекрасно видел личные недостатки этого честолюбивого юноши, не имевшего, к сожалению, ни одной из блистательных черт своего отца.

Конечно же, нельзя сказать, чтобы Людовик вообще не имел никаких достоинств. Природа отказала ему в деятельном воображении Генриха IV, но она одарила его способностью легко понимать идеи других. Храбрость его не была выдающейся, да и характер у него выглядел каким-то печальным, что резко контрастировало с веселым нравом его отца. Он желал действовать и одновременно сам обрекал себя на бездействие. Он тяготился посторонним влиянием, но не мог обойтись без него, в глубине души негодуя на самого себя за свою слабость. Короче говоря, он был законным монархом, но его возраст еще не позволял «делать на него ставки».

* * *

Прусский историк Фридрих Ансильон оставил нам великолепное описание тогдашнего состояния дел в королевстве. По его словам, «смерть Генриха IV погрузила в печаль всю Францию, кроме двора. Народ страшился возвращения анархии; вельможи ожидали ее, в надежде видеть возобновление интриг, коварства и партий». И анархия вернулась, ибо пришедшая к власти Мария Медичи строила свое правление на невежестве и слабости юного Людовика XIII.

«Вместо того чтобы занимать его полезными предметами, она оставляла его в детстве и забавляла самыми мелочными удовольствиями. С посредственным умом она соединяла беспокойный характер, заставлявший ее приниматься за такие дела, которые она была не в состоянии привести в исполнение. Она хотела управлять другими, а между тем сама имела нужду в руководителях. Неукротимая, пылкая, она не умела пользоваться орудиями хитрости и ласки. Робкая и нерешительная, она не умела также употреблять сильных мер там, где не могла получить чего-нибудь хитростью. Чрезмерная в привязанности и ненависти, друг легковерный, враг неумолимый, она внушала слишком много бесстрастия своим любимцам и слишком много страха и недоверчивости тем, которые подвергались ее немилости».

По сути, Мария Медичи окружила себя людьми недостойными, и первыми среди них были Кончино Кончини и его супруга. При этом Кончини, быстро дошедший до высочайшей степени власти, оскорблял своим возвышением самолюбие французов. Однако он был лучше Леоноры Галигаи, ибо нередко отвергал ее честолюбивые замыслы, но она подчинила его своей воле и сделала из него орудие своих страстей.

«Высокомерная, мстительная, пронырливая, эта женщина, посевая раздор между королем и королевой, причиняла много огорчений Генриху IV и после его смерти была источником бедствий для Франции. Превосходя своего супруга умом и дарованиями, она даже отличалась каким-то мужеством, и как все могла сделать, то и дерзость ее равнялась ее власти».

Французские вельможи не могли равнодушно смотреть на этих чужеземцев и в итоге взялись за оружие, чтобы принудить королеву-мать избрать более адекватных министров. Как уже говорилось, принц де Конде, желавший сам управлять государством, стал главой недовольных, но Мария Медичи нейтрализовала его.

Совершеннолетие Людовика XIII не произвело никакого изменения в существовавшем порядке вещей: он так и остался под опекой матери, а правительство ничего не сделало для блага королевства.

По мнению Фридриха Ансильона, именно Кончино Кончини приказал схватить принца де Конде и «имел дерзость отдалить прежних министров», тем самым ускорив свое падение.

Отношения с Кончино Кончини

Дю Плесси, избегавший открытых нападок

на Кончини, тем не менее <…> находил

смены его настроения утомительными.

Энтони ЛЕВИ

В подобной обстановке Арман-Жан дю Плесси-Ришелье совершенно сознательно искал общества Клода Барбена, генерального контролера финансов, уже так помогшего ему, а тот убедил его пока не отказываться от Люсонского прихода, несмотря на назначение министром.

Обидчивый и высокомерный Кончино Кончини, именовавшийся теперь маршалом д’Анкром, не очень-то стремился лично вмешиваться в политические решения, принимаемые в окружении Марии Медичи. Это и понятно, ведь его интересы заключались совсем в другом: они лежали главным образом в области денег и внешних проявлений власти, а не в области практического управления огромной страной, а посему большую часть первой половины 1617 года он провел вдали от Парижа – в Нормандии.

Конечно же, Арман-Жан дю Плесси-Ришелье избегал открытых нападок на Кончино Кончини. Более того, он всячески демонстрировал ему свою преданность, что видно из их корреспонденции. Например, он писал новоявленному маршалу:

«Поверьте, монсеньор, что я всегда буду помнить о своем долге перед вами. Каковы бы ни были обстоятельства моей жизни, я не забуду об услугах, оказанных мне вами и мадам маршальшей».

С другой стороны, «Мемуары» кардинала де Ришелье свидетельствуют о том, что он уже тогда находил постоянные смены настроений избалованного итальянца весьма утомительными. Вот его слова:

«Досадно иметь дело с тем, кто жаждет слышать лишь речи льстецов, как и с тем, кому нельзя служить, не обманывая, и кто предпочитает, чтобы его гладили по шерстке, нежели говорили правду. <…> В эпоху правления фаворитов у любого, кто поднимается так высоко, непременно закружится голова, и он пожелает превратить слугу в раба, а государственного советника в заложника собственных страстей; попытается располагать, как своим, не только сердцем, но и честью подчиненного».

Со своей стороны, маршал д’Анкр, опасаясь возрастающего влияния епископа Люсонского, не упускал случая нашептать королеве-матери очередной «компромат» на него. А заодно и на Клода Барбена. В итоге эти двое отправились к Марии Медичи и объявили ей о своем желании уйти в отставку. Но королева-мать в ответ выказала вполне искреннее удивление и спросила, что конкретно их не устраивает. Барбен ответил ей, что они оба вызывают явное недовольство Кончино Кончини и его супруги Леоноры Галигаи. Королева успокоила их:

– Я удовлетворена вашей службой, а это – главное.

В «Мемуарах» кардинала де Ришелье читаем:

«Это не помешало ему (Кончино Кончини. – Авт.) и дальше строить нам козни, придумывая для королевы множество оправданий, вплоть до того, что мы – я и Барбен – предаем ее, хотим отравить. Вся эта черная злоба, которой было заполнено его сердце, делала его беспокойным, и оттого он то и дело переезжал с места на место: из Кана – в Париж и обратно. <…>

Тем не менее, на людях он был с нами столь любезен и так скрывал свои чувства, что никому бы и в голову не пришло, как он нас ненавидел. Однако его показная доброта не смогла обмануть меня».

Убийство Кончино Кончини

Затаивший злобу Людовик только и ждал

удобного случая, чтобы отомстить

наглому самозванцу из Флоренции.

Андре КАСТЕЛО

Кончино Кончини и не думал хоть как-то скрывать свою связь с Марией Медичи. Напротив. Историк и дипломат Николя Амело де ля Уссэ в своих «Мемуарах» в связи с этим отмечает:

«Если он находился рядом с комнатой Ее Величества в те часы, когда она спала или была одна, он делал вид, что завязывает шнурки, чтобы заставить поверить, будто он только что спал с нею».

Безусловно, это свидетельствовало о его неприятном характере и плохом воспитании. И всеобщее недовольство поведением итальянца росло как на дрожжах.

Конечно же, он не мог не видеть этого. Порой он и сам уже подумывал о том, чтобы покинуть Францию и вернуться в Италию, чтобы спокойно наслаждаться там накопленным богатством. «У меня не было ни гроша, – говорил он, – когда я приехал во Францию, но я обогатил себя браком. А в последнее время все виды превратностей судьбы обрушились на меня сразу, я потерял друзей, а народ стал меня ненавидеть и оскорблять».

Но он не уехал, ибо мало кто может добровольно отказаться от подобной синекуры. Ему удалось скопить миллионы, а хотелось еще и еще. Однако, как говорил Петрарка, жадный беден всегда. А еще один не менее известный человек писал, что подобные люди «готовы продать нам веревку, на которой мы их повесим». Вот и Кончино Кончини недолго оставалось наслаждаться своим счастьем…

В «Мемуарах» Ришелье сказано:

«В жестоком преследовании маршалом министров, в использовании им подчас вероломных средств проглядывает хитрость, основанная на честолюбии, которое он не мог одолеть. Королева же, то ли устав от его поступков, которые она более не могла оправдывать, то ли боясь, что с ним что-нибудь случится, настойчиво советовала ему ехать в Италию. <…> Но он никак не мог смириться, заявив кому-то из своих людей, что желает узнать, насколько высоко может подняться человек, делая карьеру. <…>

Так своим нравом и поступками маршал всех настроил против себя. Де Люинь не любил его не оттого, что тот когда-то помог ему стать другом короля, а оттого, что завидовал его состоянию. Это была та самая ненависть, что основана на зависти, – самая страшная из всех. Каждый из поступков маршала он представлял королю в черном свете, убеждал короля, что маршал наделен непомерной властью, противостоит воле Его Величества и участвует в борьбе с принцами только для того, чтобы прибрать к рукам их власть и уж тогда располагать короной монарха, не встречая сопротивления ни с чьей стороны; что маршал владеет мыслями королевы-матери, что он втерся в доверие к брату короля; что он обращался к астрологам и колдунам; что Совет подпал под его влияние и действует только в его интересах; что когда у Совета просят деньги на мелкие удовольствия короля, их обычно не находят».

Герцог де Люинь постоянно нашептывал молодому Людовику XIII не только о своем недовольстве Кончино Кончини, но и по поводу Марии Медичи, вызывая в нем ревность к ее власти.

Арман-Жан дю Плесси-Ришелье был человеком умным, и он прекрасно понимал, что герцог де Люинь сейчас является фаворитом, и вступать с ним в противоречие бессмысленно. Пока бессмысленно… А раз так, то он делал все возможное, чтобы хоть как-то сгладить конфликты сына с матерью, а также Кончино Кончини – с герцогом де Люинем. Но при этом он уже ненавидел вероломного де Люиня за его интриги, в результате которых Людовик совершенно перестал доверять матери.

* * *

Итак, недовольство действиями новоявленного маршала д’Анкра росло, а он сам, понимая это, проявлял все большую активность в стремлении раз и навсегда покончить со своими врагами. Короче говоря, при дворе все боялись и ненавидели друг друга. По словам Армана-Жана дю Плесси-Ришелье, «вельможи погрязли в распрях», а юный король был слаб и никак не хотел находить общий язык со своей матерью. Безусловно, долго так продолжаться не могло.

Людовика XIII фаворит матери просто бесил. Однажды, находясь, как всегда, вместе с герцогом де Люинем, король увидел через окно ненавистного итальянца и воскликнул:

– Как же я терпеть не могу этого жалкого авантюриста, явившегося во Францию и распоряжающегося здесь, как у себя дома!

Глаза де Люиня недобро заблестели при этих словах, и он «подлил масла в огонь».

– Совершенно верно, сир, этот человек ведет себя абсолютно недопустимо.

– А что я могу поделать, – всплеснул руками молодой король, – если всем тут заправляет моя мать и ее итальянские приспешники?

– На все можно найти управу, сир, – смехнулся герцог де Люинь. – И, кстати, у меня есть на примете один надежный человечек…

* * *

«Надежным человечком» оказался Николя де Витри, маркиз де л’Опиталь, капитан королевских гвардейцев.

Надо сказать, что в те непростые времена высокопоставленные лица стремились окружать себя людьми такого склада, как этот де Витри. Дело в том, что многие тогда считались сильными и влиятельными, но мало кто из дворян мог претендовать на определение «надежный». А вот де Витри мог. Он был из той нечасто встречающейся породы людей, что умеют повиноваться без лишних рассуждений, отличаясь сообразительностью и крепкой хваткой. По сути, капитану недоставало только случая, чтобы проявить себя, и вот такой случай ему представился.

Он это сразу понял, ибо от него требовалось схватить самого Кончино Кончини. При этом у него возник лишь один вопрос:

– А если он начнет сопротивляться?

На это герцог де Люинь жестко ответил:

– Вы должны его убить.

Николя де Витри молча поклонился и щелкнул каблуками. И это означало, что порученное будет выполнено, чего бы это ни стоило…

* * *

Арест был намечен на воскресенье, 23 апреля 1617 года.

В тот день, даже не подозревая о нависшей над ним опасности, Кончино Кончини прибыл в Лувр, взяв с собой всего несколько человек свиты. Вдруг, словно из-под земли, перед ним вырос капитан де Витри и цепко ухватил его за правый локоть. Лицо его было напряжено, а суровый взгляд недвусмысленно выражал угрозу:

– Именем Его Королевского Величества, вы арестованы!

Кончини в изумлении отшатнулся, а его рука судорожно дернулась к ножнам. Однако де Витри и его люди оказались проворнее. Молниеносным движением капитан выхватил пистолет. Кончино Кончини попятился, оглядываясь назад и ища поддержки у своих спутников, однако те застыли в каком-то безмолвном зловещем отрешении. В ту же самую секунду три пистолетных выстрела слились в один оглушительный хлопок. Кончини бросило на землю. Его лоб и щека представляли собой сплошное кровавое месиво. На груди расплывалось большое бордовое пятно. Но людям де Витри этого показалось мало: Кончини уже давно перестал дышать, а они все продолжали и продолжали исступленно пинать его ногами…

Спустя некоторое время господин д’Орнано доложил Людовику XIII о том, что проблема решена. Тогда король, выйдя на балкон, поприветствовал де Витри и его помощников и с нескрываемой радостью поблагодарил за оказанную услугу. После чего Его Величество осенил себя крестным знамением, воздел руки к небу и закричал:

– Наконец-то! Отныне я настоящий король!

Николя де Витри и его люди учтиво поклонились и громко ответствовали:

– Да здравствует Его Величество король Людовик XIII!

* * *

Узнав об ужасной гибели своего фаворита, Мария Медичи побелела как мел. Едва сдерживая предательскую дрожь в голосе, она спросила, кто совершил столь зверское убийство.

– Это был маркиз де л’Опиталь, и так было угодно Его Величеству.

Как это ни удивительно, но королева-мать вовсе не собиралась лить горьких слез по любимому итальянцу. Куда сильнее в тот момент ее заботила собственная безопасность. Когда же ее спросили, каким образом стоит сообщить эту трагическую весть Леоноре Галигаи, она только поморщилась и передернула плечами:

– Как будто у меня своих проблем мало! И ни слова больше о Кончини и Галигаи. Видит Бог, я сто раз убеждала их вернуться домой, в Италию!

Причина подобной сухости крылась вовсе не в скверном характере, как может показаться на первый взгляд. Дело в том, что королевой-матерью двигал острый, всеобъемлющий страх, перед которым меркли и блекли любые, пусть даже самые теплые, чувства. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, чем именно грозило для нее исчезновение Кончини с политической сцены. Мария Медичи знала: ее правлению пришел конец, власть ускользала от нее, как утекает сквозь пальцы песок, – стремительно и неумолимо. Кто-то скажет, что безвыходных ситуаций не бывает, смятение придает сил, а иной, может, вспомнит, что загнанная в угол крыса способна растерзать голодного кота, но на самом деле все обстояло совершенно иначе. Ужас, невероятный, первобытный ужас, пронизывающий до мозга костей, охватил Марию Медичи. И в этом липком страхе, в этой кошмарной безысходности не осталось места ни для надежды, ни для любви… Полнейшее отчаяние убило в ней веру в счастливый исход событий. Позабыв о друзьях и близких, она лихорадочно пыталась придумать, как ей поступить. В конце концов она решилась обратиться к своему сыну. Однако тот остался глух к ее просьбам и лишь передавал через своих камергеров один и тот же ответ: «Его Величество заняты». Словно больной в предсмертной агонии, что мечется в постели, не желая до конца признавать свой скорый конец, королева-мать плакала, умоляла, но все тщетно.

– Передайте матушке, – говорил Людовик XIII, – что будь я просто ее сыном, я бы, несомненно, уважил ее, но теперь я еще и король, так что сам должен принимать решения в управлении своим государством.

Дух Марии Медичи был окончательно сломлен. В результате она даже передала через камергера следующее послание: «Дорогой сын, если бы я только знала о ваших намерениях, я бы сама отдала вам Кончини, предварительно связав его по рукам и ногам». Напрасно королева-мать полагала, что подобное признание поможет ей улучшить положение: вместо ответа от сына к ней явился небезызвестный капитан де Витри и объявил, что с этого самого дня ей запрещено покидать свою комнату.

Тем временем каменщики работали не покладая рук: они с особым тщанием заложили камнем все двери, оставив лишь одну – входную. Осознание происходящего ударило Марию Медичи с неотвратимостью лезвия гильотины: она стала пленницей в собственном доме…

* * *

Тайные похороны Кончини прошли в Сен-Жермен-де-л’Оксерруа, однако, несмотря на все предосторожности, на следующий же день у его могилы собралась толпа. Вид у людей был весьма угрюмый, то и дело слышались гневные выкрики. О произошедших вслед за этим событиях младший брат герцога де Люиня, Оноре д’Альбер, пишет следующее:

«Бесчинство началось с того, что несколько человек из толпы стали плевать на могилу и топтать ее ногами. Другие принялись раскапывать землю вокруг могильного холма прямо руками, и копали до тех пор, пока не нащупали места стыка каменных плит».

Надгробный камень кое-как вырвали из земли, после чего тело Кончини выволокли за ноги, при этом изуродованная голова болталась из стороны в сторону. Тут толпа словно обезумела, кто-то вооружился палкой, кто-то камнем – труп начали терзать и избивать. К тому времени как мертвеца, подобно мешку с картошкой, протащили до Нового Моста по дорожным булыжникам, тот уже слабо походил на человека. Тем не менее его привязали к мосту, туго обмотав веревку вокруг шеи. При этом из толпы доносились победные кличи и радостный гвалт. Складывалось впечатление, что они поймали какое-то большое, страшное животное. Потому тем ярче стала ассоциация, когда некоторые безумцы, а за ними и все, кто находился поблизости, принялись петь и отплясывать вокруг изувеченного тела. Опьяненные полнейшей безнаказанностью, «смельчаки» водили хороводы возле Кончини, когда вдруг какой-то очень рьяный молодчик приблизился к трупу и, под дружное улюлюканье толпы, отрезал ему нос, затем пальцы и уши…

Оноре д’Альбер свидетельствует:

«В толпе был человек, одетый в красное, и он, видимо, пришел в такое безумие, что погрузил руку в тело убитого и, вынув ее оттуда окровавленную, сразу поднес ко рту, обсосал кровь и даже проглотил прилипший маленький кусочек. Все это он проделал на глазах у множества добропорядочных людей, выглядывавших из окон. Другому из одичавшей толпы удалось вырвать из тела сердце, испечь его неподалеку на горящих угольях и при всех съесть его с уксусом!»

В подобных издевательствах прошло много времени, а потом жалкие останки Кончино Кончини собрали в кучу и подожгли. В воздухе стоял удушливый запах горелой человечины, но толпа как будто этого не замечала…

Смерть Леоноры Галигаи

Королева понимала, что зверские казни

ее фаворита и фаворитки —

камешки в ее огород.

Андре КАСТЕЛО

После произошедшего нет ничего удивительного в том, что жизнь Леоноры Галигаи оборвалась практически сразу же после трагической смерти Кончино Кончини. Несколько дней спустя к ней явился пресловутый Николя де Витри и безапелляционно потребовал:

– Мадам, отныне вы моя пленница. Прошу следовать за мной.

Леонора была далеко не глупа и сразу же все поняла, однако все же рискнула спросить:

– Ответьте, что вы сделали с моим мужем?

Капитан оставил ее вопрос без ответа и дал знак своим людям. Те взяли рыдающую женщину под руки и потащили за собой.

Между тем несчастную уже заочно признали ведьмой, инкриминировав ей колдовство и сношения с дьяволом. Нетрудно догадаться, что она была обречена. К тому же в ходе показного следствия выискались «свидетели», которые якобы видели, как Леонора потрошила животных, гадая на их внутренностях, а также пользовалась черной магией, чтобы изменить будущее в свою пользу. После непродолжительного обсуждения, носившего скорее чисто условный характер, ее поместили в Бастилию до окончания процесса. А днем позже Николя де Витри получил звание маршала Франции. Конечно, он был обыкновенным солдатом, так что не в его компетенции было задумываться о последствиях своих свершений. Однако дыма без огня не бывает. Истина такова, что пока существуют бездумные «пешки», готовые выполнять любые поручения, не исчезнут и те, кто столь же бездумно будет эти поручения отдавать. Так будет и с Николя де Витри: некоторое время спустя он сам окажется в Бастилии по приказу кардинала де Ришелье, а уже после его смерти Людовик XIV выпустит новоявленного маршала на свободу и наградит титулом герцога и пэра Франции.

Но вернемся к нашим событиям. 9 мая 1617 года Людовиком XIII был подписан указ, ознаменовавший начало официального процесса по делу Леоноры Галигаи, в связи с чем из Бастилии она была конвоирована в тюрьму Консьержери. Сама Леонора предприняла отчаянную попытку подкупить стражников. За свое освобождение она пообещала им двести тысяч дукатов, однако те проигнорировали ее предложение. В Консьержери ее бросили в крохотную клетушку, а у входа поставили двух дюжих гвардейцев.

На суде Леонора была бледна, но полна решимости. На вопросы судий она отвечала лаконично, по существу, полностью отметая любую вероятность превратного толкования сказанного.

Но все было бесполезно, и решение суда было предопределено заранее. Вот его подлинный текст:

«Палата объявляет Кончино Кончини, при жизни его маркиза д’Анкра, маршала Франции, и Элеонору Галигаи, вдову его, виновными в оскорблении величества божественного и человеческого, в воздаяние за каковое преступление приговорила и приговаривает память помянутого Кончини к вечному позору, а помянутую Галигаи к смертной казни обезглавлением на эшафоте, воздвигнутом на Гревской площади, а тело ее к сожжению с обращением в золу; движимое их имущество к конфискации в пользу короны, все же прочие пожитки – в пользу короля. Сына преступников¹⁰, рожденного ими в брачном сожительстве, палата объявила и объявляет лишенным честного имени и права занимать какие бы то ни было должности; дом, в котором преступники жили, срыть до основания и место его сровнять с землею».

Казнь происходила на Гревской площади 9 июля 1617 года. Несчастной Леоноре отрубили голову, а потом ее тело было брошено в костер…

Удивительно, но Арман-Жан дю Плесси-Ришелье в своих «Мемуарах» отзывается об этой женщине весьма положительно. Он, в частности, пишет:

«Прибыв во Францию, Леонора немедленно была признана фавориткой королевы, которой без особого труда удалось добиться согласия на это у короля. Склонность к Кончино, зародившаяся в душе Леоноры еще во Флоренции, вкупе с недоверчивостью к французам привели к тому, что она вышла замуж за Кончино, ставшим первым метрдотелем королевы; сама же Леонора была ее фрейлиной. <…>

Леонора и ее супруг взлетели на вершину власти, заняв такие должности, которые до них и не снились чужестранцам.

Она держалась на вершине славы с такой простотой, что не заботилась о том, будут ли считать основным действующим лицом ее или ее супруга. При этом именно она была главной причиной и основой их удачного продвижении вверх, и потому, что именно ее любила королева, и потому, что пламя честолюбия ее супруга заставляло его поступать столь рьяно и неосторожно по отношению к королеве, что порой маршалу не хватало необходимой ловкости, дабы достичь чего-то желаемого. Она же легко доводила дело до конца; она не сообщала королеве о своих замыслах, не подготовив ее заранее, не подослав к ней одного за другим нескольких бывших на ее стороне лиц; кроме того, она использовала и министров, что нередко оборачивалось против них самих.

С самых первых своих шагов, скорее по причине низменности своего ума, которая определялась незнатностью ее происхождения, чем умеренностью ее добродетелей, она более стремилась к богатству, нежели к почестям, и какое-то время сопротивлялась неумеренным аппетитам супруга. <…>

Величие королевы, желавшей, чтобы роль ее ставленников в государственных делах была соотносима с ее собственным могуществом, а может быть, и злая судьба, устилавшая розами их путь, ведущий к падению, привели к тому, что их желания были полностью удовлетворены, и они получили все, о чем могли мечтать, – богатство, титулы, должности.

Однако росло недовольства ими: принцы, вельможи, министры, народ ненавидели их и завидовали им. Первой лишилась былой смелости и стала подумывать о возвращении в Италию Леонора; ее супруг не желал этого. <…>

Разногласия и домашние ссоры с супругом, чьи устремления были противоположны ее собственным и пожеланиям окружающих, так подействовали на нее, что она лишилась здоровья. Разум ее пошатнулся: ей стало казаться, что все, кто смотрит на нее, желают ее сглазить. Она впала в такую тоску, что не только отказывалась беседовать с кем-либо, но и почти не виделась со своей госпожой. <…>

Известие, что супруг решил отделаться от нее и уже подумывает о новой женитьбе на мадемуазель де Вандомм, добила ее окончательно. Поначалу маршал скрывал свои намерения, нанося ей краткие визиты по вечерам и одаривая маленькими подарками. <…> Однако, в конце концов, он почти совсем перестал ее навещать, тем более что уже не зависел от нее, и оба они воспылали такой ненавистью по отношению друг к другу, что общались не иначе как взаимными проклятиями – скрытый знак несчастья, которое должно было свалиться на их головы.

Они были бы счастливы, если бы прожили в согласии и любви, если бы супруг благосклонно внимал советам жены, внушающей ему, что он поднял слишком большой парус для их маленького суденышка, и был бы способен спуститься с небес, куда взлетел из самых низов. <…>

Однако Господь, узревший в их поступках соблюдение ими собственных интересов вместо службы Государыне, пожелал, чтобы эти тщания стали причиной того, что их общее благо оказалось разрушено, а жизнь обоих оборвалась.

Думали, что преследование вдовы маршала должно было завершиться вместе с гибелью несчастной; однако сколь сложно измерить незаконно приобретенную власть, столь же трудно развеять злобу по отношению к той, которая превратилась из служанки в госпожу».

Зададимся вопросом: а была ли Леонора Галигаи полностью невиновной? Конечно же нет. Невинны только младенцы и святые. Но и те, кто желал ее смерти и потом обогатился за ее счет, были виновны в еще большей степени.

Супругу Кончино Кончини приговорили к смерти, обвинив в страшных преступлениях, но она не была преступницей перед законом, и приговор, вынесенный ей, покрыл позором ее судей. Она же встретила смерть с удивительным для женщины мужеством. Уже на эшафоте у нее спросили, каким колдовским путем она подчинила себе королеву. На это осужденная гордо ответила:

– Превосходством, которое существо, сильное духом, всегда имеет над другими…