Kitabı oxu: «Инквизиция: Томас де Торквемада»

От автора:

Прежде чем перейти к основному материалу, считаю необходимым разобрать несколько устойчивых заблуждений об Инквизиции, которые искажают её исторический образ.

Миф первый: Инквизиция занималась исключительно охотой на ведьм.

Распространено мнение, будто главной задачей Инквизиции было преследование колдовства, а её символом стала книга «Молот ведьм». Однако это грубое упрощение.

Во-первых, «Молот ведьм» (1487) часто воспринимают как «руководство по пыткам» или женоненавистнический манифест, хотя на деле это был скорее юридический трактат — инструкция для инквизиторов, регламентирующая процедуру следствия. Основным методом дознания являлся допрос, в ходе которого инквизитор выявлял противоречия в показаниях подозреваемого. Часто применялись теологические диспуты, где опытные богословы уличали еретиков в ошибках.

Во-вторых, вопреки расхожим представлениям, процессы против ведьм составляли ничтожную часть деятельности Инквизиции. В то время как в XVI–XVII веках светские суды отправляли на костёр тысячи обвинённых в колдовстве, церковные трибуналы избегали таких дел — отчасти из-за строгих требований к доказательствам.

Миф второй: миллионы сожжённых и пытки как норма.

Популярный образ Инквизиции — кровавая машина, без разбора уничтожавшая «еретиков». Однако:

— Пытки применялись лишь в ~2% случаев (по сохранившимся документам), и даже тогда их использование жёстко регламентировалось.

— Большинство дел заканчивались покаянием или отлучением, а не казнью.

Конечно, это не означает, что репрессий не было. Но масштабы «сильно преувеличены» позднейшей пропагандой, особенно в эпоху Просвещения, когда критика христианства стала интеллектуальной модой.

Я не отрицаю отдельных мрачных эпизодов, таких как:

— «Процесс Галилея» (1633), где учёного заставили отречься от гелиоцентризма;

— «Казнь Джордано Бруно» (1600), который был осуждён не за науку, но за еретические теологические взгляды.

Эти события — часть нашей коллективной памяти, и помнить о них необходимо, чтобы не повторять ошибок прошлого. Однако история требует точности: Инквизиция была сложным институтом, а не карикатурным «сборищем фанатиков».

Важно! Данная серия историй «Инквизиция» разворачивается сразу после событий романа «Восхождение в бездну», поэтому в ней не исключена огласка на предысторию.

Интермеццо. Аудиенция.

В священных гротах на глубине 3х метров под Базиликом Святого Престола, у гробницы мощей мёртвого правителя, камерарий Паймон принимает двух инквизиторов. Рослые братья Ко́нрад Мра́кобес и Тома́с де Торквема́да, скреплённые родством крови угрюмо стоят перед ним. Возможно, он призвал их в последний раз, дабы благословить в Крестовый поход, но это всё потом, а сейчас их сомнения.

— Я понимаю ваше разочарование, – довольно улыбнулся камерарий Паймон. — Для вас двоих, вполне естественно, испытывать ревность. Он ваш брат, хотите вы этого или нет. Соперничество между братьями должно поощряться, потому что оно подвигает вас на большие усилия.

— Если Ваше преподобие позволит, то Саммаэль грелся в Вашем хорошем настроении Отче, словно в лучах солнца, даже когда они его обжигали и он продолжает прибывать с Вами, — в словах своих Томас покорно поклонился и замолчал, словно сделав что-то не в угоду. Конрад же наоборот, широко улыбается, радуясь началу столь значимому событию в его жизни, он просто согласен со всем.

— Знаю, он немного грубоват, — усмехнулся камерарий Паймон и интонацией потребовал Томаса посмотреть на него. — Я не потерплю никаких распрей между вами. Вы должны научиться взаимодействовать и вести марш инквизиции сообща. Я рассчитываю на вашу сознательность, дабы цивилизовать его…

— Это невозможно, он же дикарь, – выпалил Томас, потеряв всякое самообладание, но тут же осёкся, встретив по-доброму мудрый взгляд камерария.

— Всё это сопротивление несвойственно вам, и я это понимаю, — не прекращая улыбаться камерарий заглянул снизу-вверх в глаза молодого инквизитора, что на голову превосходит старика в росте и втрое по ширине плеч. — Вот тебе мой совет, Томас: не стоит недооценивать Саммаэля. Он соткан из тех же праведных нитей, что и ты с братом. Мы много лет знакомы с ним, он как никто другой допущен к Конклаву кардиналов. Он тот, кто предрёк ересь в империи Солнечного Гало. Хоть мы все его не послушали тогда и сейчас раскаиваемся об этом. По сути, это он один идёт в Крестовый поход, а вы все ему оказываете содействие…

Воля Томаса прогнулась под силой внимания камерария, но опасения никуда не делись. Он всмотрелся в лицо Отца. Ему не давала покоя отравляющая тревога, что он больше не уникален в Крестовом походе, что грядёт на его век. Томас понял, что ревнует. Ему придётся делить драгоценное внимание Отца не только с братом Конрадом, к чему привык, но и с другими такими же достойными инквизиторами. Годы, что он провёл под покровительством Отца, словно сократились до мгновения. Молодой инквизитор считал, что они будут длиться вечно, а они вот так просто закончились. В этот момент все и навсегда изменилось для Тома́с де Торквема́да.

— Он может пойти против вас, Отче, – высказался Томас, подавив дрожь в голосе.

— Он не сделает этого, – невозмутимо ответил камерарий. – Он будет таким же верным, как и вы братья, — Томас опустил глаза, и брат Конрад поддержал его в этом покаянии. От камерария Паймона исходит ощущение такой мудрости, что Томас снова устыдился своих сомнений. — У тебя есть право на твои опасения, Томас, – умиротворённо произнёс камерарий. – Но ты должен сделать это. Ведь он нужен мне как никогда там на передовой. Всем нам нужен там. Одна бровь с подозрением поднялась на старческом лице камерария, что взволновало обоих братьев не меньше чем его следующие слова. — Если ты не можешь научиться работать сообща, быть важным в общем деле, как подобает перстам моим, что ж, тогда я переоценил тебя, Тома́с де Торквема́да… — он сказал это мягко, но мысль о разочаровании поразила Томаса паническим страхом.

— Я не подведу тебя, Отче, – тут же пал на колени крепкий инквизитор и склонил голову, ожидая длани покаяния от камерария. Рядом с ним приклонил колено его брат — Конрад Мракобес, что ни сказал ни слова за всю аудиенцию, так как привык беспрекословно подчинятся своему делу, но его молчание на этом закончилось.

— Я подружусь с Саммаэлем, Отче, — слова Конрада пришлись вовремя и камерария это более чем устроило. – Я стану сильной стороной слабостей своего брата, — он поднял взгляд, наполненный решимостью. — С вашего благословения мы будем едино ковать милосердие и справедливость в землях Империи Солнечного Гало.

— Так тому и быть, — одобрил его порыв камерарий и на старческом лице проступила еле заметная улыбка. Братья почувствовали тепло, исходящее от Отца как благословение свыше.

— Мы готовы принести свои клятвы.

— А я готов их принять, — на вздохе улыбнулся камерарий и клятвы двух братьев зазвучали в едином порыве.

— Мы — это долг, что превыше всего.

— Мы — это немеркнущая честь.

— Мы — это добровольное самопожертвование, вечное покаяние.

— Мы — бессменные стражи, с радостью несущие свою ношу, ведь мы хранители Веры.

— Мы никогда не заслужим прощения, и глупы те, кто верит, что мы отступим, — Томас поднял взгляд на камерария Паймона в ожидании благословения. – Клянусь, Отче — никто не будет так же незаменим в Крестовом походе как мы.

— Нас определяет то, как мы поступаем, — камераррий продолжил улыбаться братьям. — Наши действия – словно тени: идут впереди или позади нас в зависимости от того, бежим ли мы навстречу солнцу или от него, — он возложил на их головы свои длани. На Томаса левую ладонь, а на Конрада правую. Их густые волосы ощутили тепло благодати источающее прикосновением камерария Паймона. — Ступайте инквизиторы восвояси, начните свой поход, — он через силу улыбнулся, глядя на них, но в этой улыбке было не больше искренности чем в том, что он оправдывает «Крестовый поход». — В первую очередь каждый из вас должен понимать, что это не мирное паломничество, это «Крестовый поход», а уж потом милосердие и справедливость. Ступайте…

Глава 1. Эфемер

Ранняя зима. Дорога закончилась и начался пригород столицы империи Солнечного Гало — Алькасаба-нок-Вирион. Взамен высоких шпилей башен — на горизонте образовался могильник, что получил погребальное наименование Пандемониум. Здесь должна была начаться околица (изгородь) с последующим поселением вплоть до стен самой Цитадели, но взамен всё сровнялось с землёй от попытки восхождения Люцифера к власти.

Орден «иллюминатов» под управлением инквизитора Тома́са де Торквема́да, продвигаясь к могильнику, спешился, так как кони не выдерживают гружённую дорогу. Выдалась сырая зима и под ногами хлюпает грязь, хоть дождя не было с декаду дней. Земля пропитана не дождём, а кровью и от каждого шага из-под неё вырывается вонь уже гниющих останков, не уцелевших в той проклятой войне.

— Инквизитор Тома́с? – как всегда, не придерживаясь субординации окликнул инквизитора Эфемер. Всегда полураздетый фанатик, несмотря на погоду, он идёт первым за Тома́сом по чину главенства над адептами, которые вытянулись в шеренгу за ним. Вытатуированные письмена на его бледной коже заговорённых молитв не оставили свободного места даже на лице. Кожаные ремни держат за его спиной основное оружие боевой единицы отряда инквизитора. В отличии от остальных адептов ордена, что выступают с двуручными саблями – ромфеями (двуручная сабля с изогнутым лезвием вперёд), у Эфемера — буздыган (разновидность булавы, оголовье которой утыкано шипами). Рукоять крепко сложена в виде позвонков, а стальное оголовье выполнено в виде черепа еретика с возложенным терновым венком. Буздыган, как вторая голова, выглядывает из-за плеча хозяина. В районе пояса, для ближнего боя присутствуют второстепенное оружие — два заострённых крюка на тонких цепях. Их изогнутое остриё в бою идеально входит в незащищённые зоны глухих доспех соперника, которого можно зацепить и подсечь как рыбу на рыбалке. Такое оружие и форма одежды, точнее её отсутствие, для нанесения большого урона, не оглядываясь на защиту. – Солнце над горизонтом — близок час вечерней мессы, – его голос как скрежет битого стекла, раздражает и одновременно заставляет себя слышать. – День пути, а под ногами одна ишь грязь сомнительного происхождения…

— Грязь? — Томас обернулся и осуждающе посмотрел на него. Облачён в доспехи кирасира, в его руке штандарт инквизиции, за его спиной Тарквимада – тяжёлое двуручное оружие. Шипованный цилиндр увесисто венчает длинную рукоять с остриём на эфесе. Это грозное оружие с лёгкостью приспосабливается в «походную дыбу» для допросов, тем так тесно связалось с именем инквизитора. – Ты одной лишь фразой обезличил, всё то что нас окружает. Вся эта грязь всего лишь видимый фронт работы. Нам предстоит отделить из её безликой массы праведников, чтобы указать им путь к Свету, дабы не уподобились еретикам, что останутся во грехе…

— Инквизитор Томас, — виновато склонил голову и взгляд направил себе под ноги. – Мне кажется, мы под «грязью» подразумеваем разные понятия? — этот дерзкий фанатик походит на инквизитора не больше, чем железо на золото. Рост и ширина плеч Томаса невольно заставляет приклонится перед его силой любого, но не Эфемера, он просто хитрит. – Ваше представление «грязи» куда глубже того, что посмел призреть мой язык. Отрежьте мне его, лишите дара изъясняться и буду я молчать в угоду вам… — грязными пальцами он показательно оттянул себе язык в ожидании участи.

— Возможно и надо бы вас с ним разлучить, но не сегодня, Эфемер, — тяжело выдохнул Томас и пошёл дальше. Его неправильный прикус, от чего нижняя челюсть чуть выдвинута вперёд и всегда приоткрыт рот, так что кажется он вот-вот начнёт орать.

— Благодарю, инквизитор Томас, — он разжал пальцы, державшие язык, и исподлобья поглядел в спину, словно постоянно проверяя его на прочность. – За то, что у меня когда-то ничего не останется и в тот момент у меня больше ничего не смогут отнять. Я перестану желать что-либо и ничего больше меня не искусит. Лишившись всего, я обрету что угодно и это будет славно…

— Это сомнительно звучит, даже из твоих уст Эфемер, ведь только та сила, что поглотит другую, может стать великой…

— Как в случае с вашим братом?

— Заткнись, Эфемер! – слова фанатика вновь заставили инквизитора остановиться. — Даже в положительном смысле, твой язык порочит память о моём брате… — Томас гневно обернулся, и его рука вознеслась над лицом Эфемера, ожидая продолжение удара.

— Во истину инквизитор, — виновато подставил лицо под удар и с улыбкой принял его. Пощёчина пришлась хлёсткой, несмотря на то, что Томас пощадил его и вдарил не в полную силу. — Я верил в него. Никто не верил в него сильнее меня. Никто не прилагал больших усилий, чем я, чтобы соответствовать ему. Я уверен, его предали...

— Благодарю, инквизитор Томас, — слёзы выпали из глаз фанатика, но не от боли, а от переполняющего чувства благодати.

— Из всех любимцев камирария, Саммаэля я ненавижу больше всех, — Томас хотел ещё раз ударить Эфемера, но остановился и отдёрнул руку. — Знаю, он как никто причастен к гибели моего брата, — взгляд инквизитора скользнул в даль, туда откуда они держат путь. Там, где сейчас, по его мнению, мостится инквизитор Саммаэль, в твердыню Адма. — Брат сдержал слово, он стал крепким соратником Саммаэлю, но что получил взамен — погибель…

— Почему вы не остались на панихи́ду? – вопрос Эфемера прозвучал как никогда умиротворённо, чем пришёлся кстати.

— Разговоры что боль проходит после похорон — просто натужный пердёж с их стороны… — резко ответил Томас и оглядел отряд, что растянулся за Эфемером на славную сотню метров. Отборные адепты ордена, полураздетые, как и их предводитель, что по-прежнему стоит перед Томасом на коленях. Но в этом нет ничего постыдного, ведь главенство инквизитора неоспоримо. Замыкает отряд Хемах, он же – «несущий пламя». На таком удалении, от него виден только огонь над его головой, что коптит чёрным маслянистым дымом.

— Саммаэль сжёг ведьму на Аутодафе́… — снизу прозвучал голос Эфемера, что отвлёк Томаса от созерцания ордена «иллюминатов».

— Аутодафе́ давно утратило своё истинное предназначение, Эфемер. Теперь это всего лишь театральная постановка, что устраивают ради наживы. Публика ликует и умывается слезами радости, не подозревая, что их всех используют. Пройдёт время, и верха вновь призовут таких как мы, чтобы наполнить театры актёрами, чей вердикт лишь Смерть. Уверяю тебя, наступит день, когда они с ужасом вздрогнут, глядя на нас с высока своих хором, когда мы будем поднимаемся к ним с самых низов. В тот день мы высвободим заключённый в нас потенциал…

— Аминь, инквизитор, — Эфемер с широко распахнутыми глазами встал с колен и выпрямился, но ему всё равно недостаточно роста, чтобы смотреть Томасу прямо в глаза.

— Видишь часовню там на западном холме в прямой близости от стены?

— Она единственная, что радует мой взор вот уже с последний час пути, — глаза Эфемера заблестели, а в интонации голоса послышалась радость. – Благодать узреть её крест в оголовье, он греет мне душу, как и длань ваша благодатная, инквизитор Томас.

— Создатель благоволит нам, она цела, – Томас обернулся на возвышенность и указал оголовьем штандарта прямиком в крест часовни. — Там и заночуем…

Глава 2. Незнакомец

Инквизитор воткнул штандарт перед самым входом в часовню, как напоминание, что Инквизиция явила себя в земли Пандемониума. Сильной рукой он открыл дверь и первым вошёл во внутрь.

Тёмно, горит всего насколько свечей, но и этого достаточно чтобы разглядеть единственную фигуру, что, сутулясь, стоит на коленях в центральной части зала. Умиротворение застыло здесь, словно дымка, которое потревожили тяжёлые шаги инквизитора Томаса.

— Мир всем, — осыпал своим голосом пространство и подошёл к незнакомцу со спины. Уличная грязь шматками отпала от его походных сапог, оставив тропу следов.

— Ваши слова да Создателю услышать… — даже не обернувшись для осторожности, спокойно ответил незнакомец. Его широкие плечи определяют даже с расстояния крепкое телосложение и прямое отношение к воину.

— Так разве не здесь мы ближе всего к Его взору? – Томас сравнялся с ним и встал рядом. Запах земли и гнили почувствовалось от незнакомца.

— Именно так, — подтвердил тот даже не глядя на собеседника. — Но этого больше недостаточно, Он отвернулся от нас…

— Не суди о желаниях Его и целях, поскольку рука, переворачивающая песочные часы есть наш Создатель, и в Его власти песчинки наших бренных жизней, — на входе обозначился Эфемер с брезгливым выражение лица, будто вынюхивает что-то. Не осмеливаясь зайти, он ждёт особого приглашения от инквизитора. — Если Создатель отвернулся значит в этом есть замысел, но не стоит самому забывать о Нём, ибо Его свет сожжёт тебя, когда ты захочешь возвратиться, — Томас обернулся на Эфемера и кивнул, чтобы тот заходил.

— С Вашего дозволения я останусь стоять на коленях, инквизитор Тома́с де Торквема́да, — незнакомец назвал инквизитора по имени, что не могло не удивить того. – Да, я знаю кто Вы, Ваша слава шагает широкими шагами впереди Вас. Ещё на подъёме, всему могильнику Империи был виден марш Инквизиции.

— Назовись? – за его спиной послышался топот ног и гул усталого недовольства. Общий зал начал заполнятся усталыми адептами и запахом пота.

— Зачем вам моё имя, инквизитор? – незнакомец посмотрел на него снизу-вверх и в его померкших глазах чётко прослеживается отпечаток ужаса и бесконечная усталость. — Оно больше ничего не значит, оно просто тень прошлого…

— Я ощущаю в тебе больше печали нежели ты хочешь выразить словами. Твой тон наполнен благородностью. Могу предположить, что ты из знатного рода?

— Я всегда соблюдаю правила хорошего тона, как и большинство людей моего склада. Моё имя раньше звучало как сэр Абагор, главнокомандующий твердыни Адма, — в его голосе больше скорби чем усталости и это слышно. — Война породила слишком много героев, жаль, что большинство из них пала в безвестности. Моё дело погребсти́ их с должными почестями. Теперь я всего лишь смотритель этой часовни, «фоссо́р» если пожелаете…

— Я так тебя и буду звать – фоссор.

— Да будет так, инквизитор… — сэр Абигор вновь свесил голову, ему так легче принимать, что он больше не услышит своего имени. – Прошу располагайтесь. Мы все здесь гости…

— Аминь, — инквизитор наконец-то покрыл себя крестом и весь отряд разом повторил за ним этот жест. – Ты знаешь зачем мы здесь?

— Я очень надеюсь, что знаю… — в часовне резко стало светлее, в общий зал вошёл «несущий пламя». Коптящий огонь над его головой на слабом запале вырывается из стального горна, что закручен за его спиной с устьем в близи лица. Масляный бочонок пристёгнут к пояснице широким ремнём, там же весит боевое кади́ло на цепях. Кожаные доспехи плотно прилегают к его телу словно уже прикипели. Железный шлем, как кастрюля в которой варится его голова. Все муки, которые приходится ему терпеть – всё во благо марша Инквизиции. Он не говорит, на это есть несколько причин, но не одна не оправдывает его молчание. Все его издаваемые звуки созвучны с болезненными стонами переходящие в надрывистый вой. Понимать его не обязательно, он универсальный инструмент приказа инквизитора, безвольное оружие «судного дня», верный последователь учений «очищения».

— Фоссор, на чьей ты стороне выступал?

— Исход той битвы доказал, что в конечном итоге это всё абсолютно не имеет значения. В той проклятой войне пали все…

— А как же ты уцелел?

— Я пал вместе с ними тогда, и продолжаю падать, закапывая каждого последующего, — фоссор посмотрел на свои мозолистые руки, что слегка трясутся от тяжёлых работ на кладбище. — В моих глазах не осталось веры, только отголоски надежды в то, что Вы покончите с кошмарами наследия Люцифера, а я в этом помогу… — он поднял взгляд на инквизитора, чувствуя в нём понимание и то что дождался того, кто способен на большее чем вести просто допросы. — Завтра среда и на южных болотах опять выйдет Глашатай. Он будет бить в набат, как всегда созывая всех нуждающихся на процедуры. Если вы хотите узреть кошмары, то он Вас позовёт, а Вы откликнетесь…

— Мудрец ищет правду среди кошмаров, глупец же довольствуется ложью и посредственностью, — Томас встал перед фоссором и протянул ему свою руку. — Долг крестового похода состоит в том, чтобы собрать в едино все разрозненные осколки человечества, даже самых заблуждающихся сыновей. Ты пойдёшь с нами, дабы покончить с кошмарами наследия Люцифера? – фоссор молча пожал руку инквизитору и в его молчании прозвучало больше верности, чем в красноречии тысячи слов.