Kitabı oxu: «Автомобильная фамилия»
I
Вы пробовали анализировать истории, написанные для детей?
Не в шесть лет, когда восторженно следите за приключениями соломенного чучела, железного дровосека и маленькой девочки из Канзаса. А повзрослев.
В детстве я обожал “Волшебника Изумрудного города”. Несколько раз читал не только его, но и продолжения, выдуманные Волковым. Лишь годы спустя узнал, что “Волшебник” – калька со сказки Фрэнка Баума.
Пожалуй, это была первая книга, настолько увлекшая меня. Показавшая, что за стоящими в ряд черными буквами может находиться яркий волшебный мир, куда ты, конечно же, всем сердцем, в дошкольном возрасте мечтаешь попасть.
Часто, повзрослев, мы больше не прикасаемся к таким историям. Оставляем их в детстве. И оставаясь на задворках памяти, они кажутся добрыми и правильными.
И, наверное, там они и должны находиться. Не пытайтесь ворошить детские истории, не пытайтесь анализировать их с точки зрения взрослого.
Риск того, что вы найдете что-то, чего не замечали в детстве – очень велик. И это не обязательно будет чем-то хорошим.
Например, то, что считалось забавной традицией – надевать всем гостям и жителям Изумрудного горда очки с зелеными стеклами, сейчас уже не кажется настолько безобидным.
Задумайтесь сами.
Правителя официально называют “Великим и Ужасным”. Жители его страны уверены, что живут в самом богатом городе мира и носят очки, дабы “не ослепнуть от великолепия”. Слухи о могуществе правителя расползаются по другим странам.
И все из-за обмана диктатора, который при помощи мошенничества и взращивания в людях невежества, удерживается у власти.
ИЗУМРУД
Зеленоватый туман стелился по брусчатке. В переулках он был слаб – оседал каплями на стенах домов, цеплял столбы и пропитывал дрожащие на ветру листовки.
Но на главной площади смог обретал силу. Наливался, густел так, что казалось, будто статуя Великого Гудвина парит, возвышаясь над зеленоватым облаком.
Никто точно не знал, как выглядит Гудвин – у него было много обличий – но все точно знали, как он появился.
Будущий мессия спустился в огромной корзине под тенью магического воздушного шара. Именно этот момент отлили в бронзе три лучших скульптора города. Гигантский шар высился над башнями ратуши, а под его куполом стояла высокая фигура, укутанная в плащ. Лицо скрывала тень капюшона, лишь два изумруда на месте глаз сверкали в свете газовых фонарей.
Левый горел ярче, подставленный под огонь. Правый – тускло отсвечивал. Труба, направленная к нему, захворала, подавилась чем-то и не могла больше шипеть голубоватым языком пламени.
Протрубил утренний горн.
Изумрудный Город проснулся.
Сначала это можно было и не заметить. Улицы остались пусты. Лишь ночной караул стройным шагом протопал в казарму.
Появились первые прохожие. Женщины спешили на рынок – успеть купить окорок или зелень по выгодной цене к обеду.
Проехала карета в сопровождении двух конных мечников.
Застучали по мостовым мальчишеские сандалии.
– Свежий номер “Изумрудной правды”!
– Чем на самом деле Бастинда занимается с летающими обезьянами?! Читайте!
Утренний туман нехотя исчезал. Растаскивался ботинками, развеивался плащами, таял на восходящем солнце.
Запахло свежим хлебом.
Центральная площадь постепенно оживала, заполнялась зеваками, мелкими торговцами и чистильщиками обуви. Женщины прямо с корзин продавали выпечку. Ушлые мальчишки торговали яблоками – большими и зелеными, как изумруды на башнях дворца.
Серафинит бросил мальчишке пфеннинг. С хрустом надкусил яблоко. Твердое, кислое и почти наверняка украденное из чьего-нибудь сада.
– Свежие новости не нужны? – молодой парень, с жиденьким пушком над верхней губой протянул свернутую вчетверо газету. – Изумрудный город стал еще богаче! Новая партия драгоценных камней прибыла вчера! Они пойдут на украшение городских стен!
Серафинит отмахнулся от парня, как от назойливой мухи.
«Еще богаче!» – подумал он. – «Как же! На стенах может и появятся новые изумруды, но вот в карманах от этого не потяжелеет!»
А набивать кошель монетами, а желудок едой Серафинит умел только одним способом.
Остановившись возле статуи, он в который раз окинул её взглядом.
Огромная.
Говорят Гудвин в два раза выше обычных людей. Но его бронзовая копия увеличивала этот разрыв по крайне мере еще втрое. Вблизи Великий и Ужасный казался гигантом, а воздушный шар закрывал половину неба.
Только здесь фонари горели даже днем. Шар заслонял солнце, а языки пламени помогали всем желающим четче рассмотреть статую.
Один из фонарей не работал. Погас ночью.
Серафинит опустил на брусчатку чемодан с инструментами, шикнул на особо любопытного мальчишку и бормоча что-то под нос, принялся собирать раскладную лестницу.
«Погас видите ли! В Оливковом квартале уже с месяц перебои в освещении!»
Серафинит лично проверил все трубы и соединения фонарей на своей улице. Никаких неполадок или закупоренности. И при этом регулярно гаснут по ночам, словно свечи от дуновения ветра.
«И никому дела нет! Никто не разбирается…» – бормотал Серафинит, приставляя лестницу к столбу. – «А тут в ночь погас и с утра уже вызывают. Ну да! Главная площадь! Как же наш Великий и Ужасный без освещения-то?»
Едва не соскользнув с лестницы Серафинит ухватился за столб. Вцепился пятерней, сведенной судорогой, за холодный металл. Выгнул спину, переводя дыхание, и с испугом посмотрел в изумрудные глаза статуи. Внутренне укорил себя и извинился перед мудрым правителем.
Чуть погодя снял с пояса масляный светильник, поджёг фитиль.
«И без того день пасмурный, так еще и этот шар воздушный бросает мазутную тень».
Дрожащее пламя светильника устремилось к черной пасти фонаря.
Закопченный метал, запорный кран открыт, горелка чистая. На первый взгляд все было в норме.
Серафинит приблизился вплотную, прислонился глазом, заглядывая в узкий, словно крысиный хвост, желоб для подачи газа. Лязгнула оправа очков. Серафинит чертыхнулся.
Знаменитые очки с зелеными стеклами, которые в соответствии с указом Гудвина обязаны были носить все жители и гости Изумрудного Города, запрещалось снимать даже ночью, так что конструкция специально задумывалась так, чтобы в очках можно было и спать.
Оправа их была не жесткой, эластичной. Похожая на резинку, плотно обхватывающую голову. Вот только резинку, спаянную с металлическими нитями, тонкими, но такими прочными, что разрезать их не удалось бы ни одному ножу.
Замыкалась оправа на металлический замочек на затылке. Ключи от всех очков находились у одного единственного человека – ключника Фараманта. Он был самым знаменитым жителем города, но при этом видели его нечасто. Жил в комнате, построенной прямо в городской стене и мало куда отлучался. В его обязанности входило встречать каждого, пришедшего по дороге из желтого кирпича. Ну, или провожать любого, кто покидал городские ворота. Входящим очки надевались, замки защелкивались под личным присмотром Фараманта. Он же разъяснял, что без зеленых стекол глаза не выдержат великолепия и сияния города, чьи стены и мостовые усеяны изумрудами. У тех же, кто уходил из столицы, Фарамант очки изымал и тщательно рассматривал – нет ли каких повреждений и не пытался ли кто-то вскрыть замок. Покидать город в очках было так же строжайше запрещено, как и находится внутри без них.
Серафинит уже много лет не покидал Изумрудного города. С тех пор, как переехал в столицу, он и мысли не допускал о том, чтобы вновь вернуться в родную деревню – к ненавистным грядкам и брюкве. Нет, жизнь была только в Изумрудном городе. Где еще можно выучиться механиком и работать с газовым оборудованием? Разве что в Фиолетовой стране. Там понимали толк в технике и прогрессе. Но война длилась с ними столько лет, что никто из жителей Изумрудной страны даже и не подумал бы об иммиграции.
Да и странные были эти Мигуны. Вон рассказывают, что у них там бордели с собаками и мужики на мужиках женятся.
«Какую технику «такие» создать-то смогут?»
«С правительницей им конечно не повезло. Ведьма злая, про которую то и дело всплывают мерзейшие подробности. Интересно, что там в новости про обезьян-то? Надо вечером почитать газету будет…»
Отверткой Серафинит открутил вентиль, но полностью вынимать его не стал. Принюхался. Газ не шел. Приставил кусочек бумаги к воздухозаборнику – бумага прилипла. Тяга была.
Убрав засаленную бумажку в карман, Серафинит с удвоенным вниманием всмотрелся в желобок подачи газа. Потрогал его пальцем. Палец вляпался во что-то липкое.
То ли смола, то ли мед. Пахнет горелым. Оплавленным.
«Как оно тут оказалось?»
Серафинит почесал затылок отверткой.
«Неужто кто-то закинул наверх яблоко в карамели? Вряд ли оно с неба свалилось… Если это, конечно, не диверсия летучих обезьян!»
Только представив, что над ночным городом могли безнаказанно носиться крылатые твари, Серафинит поежился.
Словно в ответ на его мысли за спиной раздалось:
– Наше оружие самое лучшее! Новые копья усовершенствованной конструкции могут насадить на себя до двух летучих обезьян за раз!
Кричал все тот же парень-газетчик.
Серафинит раздраженно обернулся, не замечая, как рукавом задевает отвернутый вентиль. А за собственным криком не услышал, как вентиль со звоном брякается на брусчатку.
– Да пошел ты в жопу со своими копьями! – заорал на газетчика Серафинит. – Отойди подальше! Не мешай работать!
Газетчик обиженно зыркнул глазами, но всё же сделал несколько шагов в сторону от памятника.
Удовлетворенный, Серафинит продолжил ковыряться отверткой в фонаре. Пришлось в прямом смысле слова выскребать смолу. Доставая липкие куски, Серафинит обтирал отвертку о край фонаря. Лязгало так, будто кто-то пытался играть на расстроенной скрипке.
Липкой грязи оказалось не так уж и много. Продув желоб Серафинит уже собрался закрутить вентиль, но обнаружил под рукой пустоту. Похлопав себя по бокам и чуть не свалившись от этого, Серафинит поставил светильник на фонарь. Иногда он по забывчивости клал разные детали и инструменты в карманы и теперь рассчитывал обнаружить вентиль там.
Но увидел его на брусчатке прямо под собой.
Выругавшись, Серафинит зло шлепнул ладонью по фонарю. Масляный светильник качнулся и упал внутрь, со звоном разбиваясь на части. Шар огня пыхнул, лизнул лицо горячей лапой. Отмахнувшись от жара и боли, Серафинит даже не успел испугаться, поняв, что летит вниз на мостовую.
Все произошло в доли секунды. Огненная вспышка, полет и запоздалая боль во всем теле.
Первым желанием было закричать, выплеснуть эту боль грязными словами, проклясть несправедливый мир. Но дыхание замерло. Слова застряли в горле, а Серафинит сам себе напомнил рыбу, выброшенную на берег. Открывал и закрывал рот не в силах издать ни звука.
– О, Гудвин! – вскрикнул кто-то.
– Что произошло?!
Знакомый голос. Торгаш Жадеит. Жадный, как сволочь. Даже плесневелый сыр не выбрасывает, а продает, рассказывая, мол это специальный деликатесный сорт.
– Что же это делается?
Еще один знакомый голос. На этот раз женский. Вроде бы Морганит. Певица из кабака, куда Серафинит позволял себе поход раз в месяц. В музыке он не разбирался, но вот доступность чернобровой кудрявой красавицы всегда манила его, стоило пропустить одну-другую пинту эля.
– Полыхнуло-то как!
– Только отвернулся…
– Это потому что ругался много! Гудвин наказал!
Голос паренька-газетчика.
«Ну, погоди, я вот всыплю тебе».
Серафинит хотел сказать это вслух, но у него получился лишь сдавленный стон.
– Да не Гудвин это!
– Диверсия?! Мигуны?
– Обезьяны?
– Скорее всего!
– Да расступитесь вы-таки!
Серафинит, сведенный судорогой, не мог посмотреть на говорящего, но голос явно принадлежал Гошеиту. Лекарю, лечащему срамные болезни. Его знали все, хотя никому и в голову не пришло бы упоминать это имя в простом разговоре. Пару месяцев назад Серафинит заглядывал в его двухэтажный дом на Садовой, чтобы избавиться от подарка, оставленного Морганит.
Гошеит склонился, заслоняя морщинистым, с обвислыми щеками, лицом, бронзовый воздушный шар.
– Голова кружится? – спросил он, в задумчивости почесывая бороду. – Говорить можешь?
– Писькин доктор, – прошипел сквозь зубы Серафинит.
Боль постепенно отступала. Кряхтя, он попробовал пошевелиться.
Удалось даже привстать.
Не без помощи. Гошеит вместе с каким-то помощником поддерживали отбитую спину. Болел затылок, болела спина, болела задница. Наконец отпустило дыхание. Серафинит воспользовался этим, не скупясь на стоны вперемешку с руганью.
Спустя пять минут зевакам надоело. Возле Серафинита остался только Гошеит, настойчиво просящий: «Пошевели-таки левой рукой. А теперь правой. А теперь сними ботинок и пошевели пальцами».
– Да что ты о пальцах-то знать можешь? – кричал Серафинит на доктора, но просьбы его исполнял.
Убедившись, что переломов нет, Гошеит долго и внимательно рассматривал белки глаз сквозь двойной слой зеленого стекла и, наконец, кивнув каким-то своим мыслям, с улыбкой сказал:
– Таки жить будешь! Завтра синяки выйдут во всю спину, но ничего серьезного. Считай, легко отделался.
– Легко… Как же… – буркнул Серафинит вместо «спасибо» и кряхтя поднял с брусчатки несчастный газовый вентиль…
***
В тот же вечер Серафинит возвращался из кабака домой в пресквернейшем настроении. И не потому, что Морганит сегодня пела хуже, чем обычно или не посмотрела в его сторону ни разу, окучивая столик каких-то приезжих. И не потому, что синяки налились уже в середине дня, не услышав обещания Гошеита.
А причина, в общем-то, была в том, что с момента падения боль так и не пропала. Она засела в затылке, колола тупой иглой, то притихая, то принимаясь за дело с рвением горняка, наткнувшегося на жилу зеленого мрамора.
Пока шел рабочий день Серафинит занимал себя проверкой и обслуживанием газового оборудования. После – попробовал приглушить боль кружечкой холодного эля. Но старое доброе средство на сей раз не помогло.
В сердцах Серафинит шлепнул себя пятерней по затылку, словно боль была мухой, которую можно пришлепнуть. Что-то тренькнуло, шлепнуло по виску, и очки слетели с носа. Видимо замок каким-то образом повредился при падении утром, и с тех пор колол затылок острым краем. От удара рукой он сломался окончательно и теперь очки валялись где-то на мостовой.
Жмурясь до боли в глазах, чувствуя, как от испуга мгновенно бросило в пот, как крупная капля холодным червяком скатилась по спине, Серафинит медленно опустился на четвереньки. С остервенением он шарил по мостовой, но под руку не попадалось ничего кроме пыли и мелких камешков.
Все еще ожидая, что вот-вот ослепнет, Серафинит решился приоткрыть один глаз. Сквозь частокол ресниц он увидел мостовую. Обычную грязную дорогу, по которой каждый день возвращался домой.
«Видать вечернее солнце не такое яркое, чтобы ослепнуть».
И все же стараясь не поднимать взгляда и не переводить его на стены, усыпанные драгоценными камнями, Серафинит осмелился приоткрыть и второй глаз.
Очки лежали футах в шести.
Все еще на карачках Серафинит проворно подскочил к ним. Замок действительно был расстегнут и погнут. Серафинит повертел в руках хитроумную застежку, размышляя сумеет ли придумать, как смастерить ей какую-то замену. Это было бы лучше, чем идти в Изумрудное министерство и объяснять, что он не сам вскрыл замок из любопытства или из-за взыгравших в нем вандальных начинаний.
А пока нужно было добраться до дома и не попасться на глаза стражникам. Появляться на улице без очков означало приговорить себя к тюрьме.
Непослушными пальцами Серафинит попытался пристроить застежку на затылке, закрепить резинку, завязать её, но тугая оправа вновь щелкнула по виску и очки сорвались во второй раз.
Серафинит взревел от злости. Никто не назвал бы его спокойным человеком, но сейчас к обычному его темпераменту примешивался страх. Серафинит ударил о стену дома. Кулак попал на засевший в стене изумруд и взорвался болью.
Проклиная чертовы камни, летучих обезьян и почему-то волшебницу Стеллу – правительницу болтунов – Серафинит собрался рассказать так неудачно подвернувшемуся изумруду все, что о нем думает, но взглянув на камень, оторопел.
Вместо драгоценного булыжника в неисчислимое количество карат, из стены торчала прозрачная стекляшка. Да еще и с трещинной, оставленной ударом.
Не доверяя глазам, Серафинит прикоснулся к стеклу. Под пальцами скрипнула мелкая крошка. Такой же подделкой оказался и соседний камень, и следующий и еще…
Все изумруды превратились в обычное стекло. Стекло, стоящее не больше, чем огрызок яблока.
До боли сжав очки в руке и уже не спеша их надевать Серафинит свернул на Салатовую улицу.
Здесь все было так же.
Сотни стекляшек блестели в лучах заходящего солнца.
Столько раз Серафинит думал о том, чтобы выковырять изумруд из стены. И столько раз в нерешительности отгонял эту мысль. Причин было несколько – во-первых Серафинит не знал ни одного человека, который смог бы выкупить у него драгоценный камень, а во-вторых, за кражу городского имущества полагалось наказание.
«И за это отрубают руки? За стекляшки? За осколки бутылок?»
Словно во сне добрел Серафинит до дома. Даже его комнатка на третьем этаже старенького дома без очков казалась темнее и грязнее. Бросались в глаза все трещины и наспех замазанные швы. Давил кривой потолок. Казалось, сейчас он не выдержит и рассыплется, упадет прямо на голову.
Сердце стучало где-то в районе горла.
Серафинит уже не мог отличить злость от страха, а ненависть от отчаяния.
Надо было что-то делать. Серафинит не мог просто лечь спать и притвориться, будто ничего не случилось.
Дрожащими руками он сорвал с кровати мятую простыню.
***
Утро вновь выдалось туманным.
Башмаки гулко стучали по брусчатке, растаскивая жидкую грязь. Прошедший ночью дождь превратил пыль в мутные разводы, мгновенно прилипающие к обуви.
Какой-то бедолага наспех переклеивал вымокшие за ночь листовки.
«Гудвин любит тебя!»
«Великий и Ужасный смотрит за тобой!»
Люди спешили по делам. Лавочники в лавки, женщины на рынок. Такая холодная погода приходила нечасто. Пришлось доставать из закромов и сундуков плащи и кутаться. Даже чистильщики обуви, для которых, казалось бы, выдался “денежный” день были не такими бойкими, то и дело грелись горячим чаем.
– Свежий номер! Изумрудная правда! Предотвращена очередная диверсия Мигунов! – даже продавец газет казался тише.
Серафинит шел сквозь редкую толпу не замечая холода.
Белый плащ, наброшенный на плечи, волочился по земле и казалось, будто это какой-то вычурный модельер так и задумал грязно-коричневый подбой снизу. Под мышкой Серафинит держал стремянку, а в руке чемодан с инструментами. Пара человек узнала его. Кто-то лениво начал пересказывать вчерашний случай.
Под взглядами уныло косившихся стражников Серафинит поставил стремянку рядом со скульптурой.
Никому до него не было дела, пока Серафинит не сорвал с плеч плащ и не натянул его меж двух фонарей. Плащ оказался простыней и стоило ей развернуться, как прохожие, до того не замечавшие ничего дальше собственного носа, ахнули.
На застиранной ткани чернели неровные печатные буквы.
ГУДВИН ВРЕТ!
– Это возмутительно!
– Он засланный?
– Диверсия?
– Провокатор?
– Эй, сколько тебе фиолетовые заплатили?
В несколько мгновений у подножия стремянки собралась небольшая толпа. Многие возмущенно роптали, другие молчали. Но и те и другие с интересом ждали, что будет дальше.
Краем глаза Серафинит рассмотрел, как двое городских стражников сорвались с места, на бегу хватаясь за рукояти мечей, но вдруг замерли, словно попав под замораживающее заклятье.
Решив, что у него не так много времени и даром тратить его не стоит Серафинит громко, как мог, выпалил:
– Послушайте, люди! Гудвин лжет!
Голос дрожал. Серафинит впервые говорил что-то на глазах такого количества людей. И хотя вечером в кабаке посетителей и то собиралось больше, чем здесь, для него это было непривычно.
– Предатель! – крикнул кто-то из толпы.
Серафинит молча поднес руки к голове и расстегнул наспех подогнанный ночью замок.
Толпа снова ахнула, на этот раз почти синхронно.
– Смотрите! Я снял очки и не ослеп! – победоносно вскричал Серафинит.
Стражники опять бросились в его сторону и снова застыли. На сей раз Серафинит успел увидеть причину. Другой стражник – очевидно рангом повыше – в полном комплекте доспехов жестом приказал остановиться. Как бы невзначай он достал гребень и начал расчесывать густую длинную бороду, не спуская глаз с Серафинита.
Толпа безмолвствовала.
Серафинит внутренне ликовал.
Его услышали. Они поняли. Даже стражники!
– И че? – внезапно донеслось из толпы.
– Как… – Серафинит задохнулся от возмущения. – Я… я… снял очки… Никто не ослепнет от изумрудов! Нам просто врут! Большинство камней на стенах – подделки! Мы не самый богатый город, не самая богатая страна! Никакого редчайшего зеленого мрамора не существует – он просто белый! Как везде! Все это кажется драгоценностями только в очках и нам запрещают их снимать! Нам врут, говоря, что мы ослепнем!
– Может-таки правильно говорят? – растерянно спросил Гошеит.
– Но я-то не ослеп! – раздраженно возразил Серафинит.
– Зато с ума сошел, – уверенно заключила Морганит.
– Ага! Может под «ослепнуть» Великий Гудвин подразумевал умом тронуться! – поддержал её мальчишка-газетчик.
– Молчи, придурок! – заорал Серафинит.
– Да кого мы слушаем?! – возмутился Жадеит. – Он на прошлой неделе у меня в магазине съел кусок вкуснейшего сыра, а платить отказался!
– Да потому что сыр твой плесневый! – Серафинит взмахнул кулаком так, что чуть не грохнулся со стремянки.
– Вечно ты ворчишь! – продолжила Морганит.
– Вечно ему что-то не нравится…
– У него и друзей-то, наверное, нет!
– Да это-то тут причем?! – взорвался Серафинит, да так громко, что все притихли. – Идем, вы сами сможете убедиться! Мы пойдем в Изумрудное министерство, потребуем ключи! Нас больше, чем стражи! Вы откроете замки и сами все увидите!
Толпа переминалась с ноги на ногу, перешептывалась, жужжала, напоминая пчелиный рой.
– Не нравится Изумрудная страна – вали к фиолетовым! – крикнул, наконец, кто-то.
– А слышали? Бастинда-то это самое… Любит сразу с пятью обезьянами…
– Да вы что…
– Нет! Постойте! Послушайте! – Серафинит замахал руками, привлекая внимание, но толпа уже расходилась. – Стой, Морганит!
– Я с предателями не разговариваю, – бросила певица.
– Жадеит, иди сюда. Я заплачу за сыр.
– Мне от провокаторов денег не надо, – торговец, задрав нос, медленно удалялся.
Спустя пять минут у статуи Гудвина остался лишь Серафинит.
Никто не смотрел в его сторону, не обращал внимания. Прохожие обходили стороной, старались не встречаться взглядом с городским сумасшедшим.
Серафинит осел, опершись на стремянку. Рука, по-прежнему сжимающая очки, обессилено повисла плетью.
Вычесывающий бороду офицер ухмыльнулся.
“Я не первый…” – мысль пришла неожиданно, точно нож под ребра.
Стража знает, что делать. Если бы они вмешались у всех на глазах, то дали бы понять, что воспринимают его жалкую простыню, как угрозу.
А так – тихо уведут очередного возмутителя спокойствия. Потом в газете кто-то напишет, что очередной сумасшедший допился до горячки, и о Серафините забудут.
А он меж тем будет искать изумруды в какой-нибудь шахте.
– Пройдемте, гражданин, – услышал Серафинит за спиной.
Рука стражника в латной перчатке крепко ухватилась за локоть.
2017 г.
II
Когда школьная программа добралась до Чехова, я уже знал о том, что это автор с огромным количеством рассказов. И не просто рассказов, многие из них считались юмористическими. Как вы понимаете, в школе предпочитали начинать знакомить с Чеховым именно с этих его историй.
Рассказ «Лошадиная фамилия» ещё со времен школы казался мне тупостью. Я искренне не понимал, что такого взрослые находят в нем смешного. Нет, концепция была очевидна. Персонажи пытаются помочь герою вспомнить фамилию, которая у него ассоциируется со словом «лошадиная», а в конце оказывается, что фамилия эта далеко не самым очевидным образом связана с этим словом. Но хоть убейте, было не смешно. Я вежливо улыбался и кивал ухахатывающейся учительнице но, как, наверное, и половина класса, по-прежнему не видел тут ничего забавного.
Так что изначально, когда я собрался написать ремейк этого рассказа, то хотел продемонстрировать насколько вся эта концепция несуразна и глупа.
Но что-то пошло не по плану.
Я всего лишь перенес место действия в наши дни и тут началось. Придумывать автомобильные фамилии, идиотские в своей нелепости, оказалось настолько весело, что я и не заметил, как сам начал смеяться в голос.
Наверное, это тот самый случай, когда «так плохо, что даже хорошо».
АВТОМОБИЛЬНАЯ ФАМИЛИЯ
У отставного генерал-майора Булдеева с самого утра разболелись зубы. Он полоскал рот водкой, коньяком и даже ненавистной текилой, которую как-то перепил на Мальте.
Приезжал доктор. Сказал, без рентгена не знает, но похоже, «нижняя восьмерка давит на соседний зуб, а боль отдает в челюсть». На предложение проехать в клинику Булдеев ответил отказом. Столько лет жил с зубом мудрости, а теперь, видите ли, “что-то он там передавил”.
Как и положено генерал-майору в отставке, жил он в особняке, отгороженном трехметровым забором в сотне километров от Москвы. По телефону пытался вызвать другого врача, но все как на зло зазывали в клиники облучаться радиоактивным рентгеном. Одни согласились приехать на дом – у них была машина, вроде “скорой”, только оборудованная под стоматологический кабинет. Сказали, что смогут помочь, но только завтра, потому как до конца рабочего дня доехать не успеют.
Все домашние – жена, дети, прислуга и даже повариха предлагали каждый свое средство. Не выдержал и начальник охраны Булдеева Иван Евгенич, пришел и посоветовал полечиться заговором.
– Тут лет пять назад один знакомый в «Битве Экстрасенсов» участвовал, – сказал он. – Лечил все болезни. Зубы заговаривал только так!
– Где ж он теперь?
– А после того, как шоу закончилось, в Москве не прижился. Теперь в Рязани живет. Только заговорами и кормится. Целитель от бога. Думаю, если ему задаток хороший банковским переводом переслать, то он и сюда примчится. И сайт у него есть. Надо в интернете найти и написать.
– Ерунда! Шарлатанство!
– Давай, Алеша! – взмолилась жена. – Ты вот не веришь в заговоры, а я на себе испытала. Хоть не веришь, но попробовать же можно?
– Ладно, – согласился Булдеев, кривясь от боли. – Тащи ноутбук. Кого искать-то?
– Экстрасенс… экстра… – замялся начальник охраны. – Может целитель…
– Да фамилия-то его как?
– Фамилия-то… Фамилия… из головы вылетело. Такая… на языке вертится…
– Ну?
– Помнил же… Фамилия… Такая… Автомобильная.
– Автомобильная? – не понял Булдеев.
– Да… Как-то связана… Автовазов… Автомоторкин…
– Автомобилев? – не выдержал Булдеев.
– Нет. Как-то… Машинкин может. Моторов наверно?.. Нет, не Моторов…
– Так вбивать-то что мне?
– Так и вбивайте. Рязань. Экстрасенс.
– Тут курсы магии какие-то выдает! Ты фамилию-то вспоминай давай! Ох! Больно-то как!
– Карданновалов…Развалсхождениев…. Нет, не помню.
– Ну так и не лезь со своими советами дебильными! Иди отсюда!
Иван Евгенич быстро вышел, а генерал схватил себя за щеку и заходил по комнате туда-обратно мимо висевшего на стене ружья.
– Мать твою! – орал генерал. – Помираю!
Начальник охраны вышел на улицу, прошелся по вымощенной итальянской плиткой дорожке, поднял к небу глаза. Стал вспоминать фамилию целителя:
– Камазов… Камазкин… Нет, не то…Бульдозерский… Грузовозов…Таксистов…
Немного погодя во внутреннем кармане завибрировал телефон.
– Вспомнил? – закричал в трубку генерал.
– Никак нет.
– Может Машинистов?
– Нет, это уже не автомобильная, а поездовая фамилия.
И в доме наперебой стали изобретать фамилии. Перебрали все марки автомобилей, все страны, склоняли так и эдак колеса, двери, кузов, фары…
Телефон начальника охраны то и дело трезвонил:
– Мазераттин? – спрашивал генерал.
– Никак нет, – отвечал Иван Евгенич и, подняв вверх глаза, продолжал думать вслух:
– Форд… Форденко… Может Хондов…
– Опель! – кричал из детской внук Петька.
– Пежопель! – рявкал в ответ генерал.
Взбудоражился весь особняк. Замученный генерал пообещал дать пять тысяч тому, кто вспомнит настоящую фамилию, и за Иваном Евгеничем стали ходить целой толпой.
– Лифан? – спрашивали у него. – Маздин? Вольвин?
– Судзукин?
– Ниссанов?
Наступил вечер, а фамилию не вспомнили. Петька даже нашел в интернете список участников битвы экстрасенсов, но среди сотен фамилий не нашел ничего подходящего. Так и легли спать. Генерал не спал, ходил по гостиной. В четвертом часу ночи постучался в каморку к охране.
– Не Меринов, не? – спросил он едва не плача.
– Нет, не Меринов, – виновато ответил Иван Евгенич.
– Да может фамилия и не автомобильная, а еще какая-то!
– Точно автомобильная вам говорю!
– Как же ты замучил!
Утром генерал позвонил в клинику. Машина приехала часа за три. Рентген сделали, в кресло усадили, вкололи анестезию и зуб выдернули. Управились за полчаса. Боль утихла тотчас же. Удовлетворенный, генерал развалился на крыльце, подпалив сигарету. Врачи, забрав деньги, развернули фургончик, притормозили у ворот.
Иван Евгенич открыл шлагбаум.
– Не подскажите, где заправка ближайшая? – один из докторов высунулся в окно. – А то у нас бензина кот наплакал.
Иван Евгенич тупо поглядел на доктора, как-то дико улыбнулся и, не сказав в ответ ни слова, всплеснул руками, побежал к крыльцу. Да так быстро, словно за ним гналась бешеная собака.
– Вспомнил! – крикнул он генералу радостно. – Бензинов! Фамилия целителя – Бензинов!
– Пофеф ты, – показал кукиш начальнику охраны генерал. Половину щеки он все еще не чувствовал, так что слова выговаривал с трудом. – Мне на хел не нуфна бофьше твоя автомобифьная фамифия! Пофеф ты!
2017 г.
III
В старших классах мы проходили Брэдбери.
После нескольких лет изучения каких-то драм, полных описания природы, встретить рассказы настоящего, всамделишного фантаста, было удивительно.
Мало того, что это были фантастические истории, они еще и удивляли тем, что касались будущего, в отличие от всей остальной школьной программы наполненной нафталиновыми переживаниями непонятных людей из девятнадцтого века.
Уже тогда я, если не понял, то точно почувствовал, что фантастика – самый универсальный и гибкий жанр. В ней ты не скован ни рамками времени, ни местом действия, ни – даже при желании – законами физики. При этом с легкостью можно проложить мостик между самым фантастическим миром и нашей с вами реальностью. Объяснить, предостеречь, высказать то, что хочешь.
“Улыбка” – один из самых известных рассказов Рэя Бредберри.
ЯЗЫК
Я не пытаюсь предсказать будущее – я пытаюсь его предотвратить.
© Рэй Брэдбери
Люди начали собираться еще часов в пять, когда за выбеленными снегом полями надрывались далекие петухи. Тогда среди разбитых зданий клочьями висел туман, но теперь, рассвело, и он начал таять. За два часа вдоль дороги выстроилась длиннющая очередь, а люди все подходили и подходили. По двое, по трое подбегали, иногда спрашивали, где конец очереди, и спешили занять место.
Мальчишка стоял сразу за двумя мужчинами, которые громко разговаривали между собой, и в сухом морозном воздухе звук их голосов казался громче.
– Слышь, парень, а ты-то что здесь делаешь в такую рань? – сказал человек за спиной.
Мальчишка испуганно обернулся, снизу вверх посмотрел на бородатого мужчину.
– Это мое место, – пролепетал он. – Я его честно занял.
– Да шел бы ты отсюда, уступил бы очередь тем, кто знает в этом толк, – бородатый сурово сдвинул брови.
Мальчишка, до того притоптывающий на одном месте от холода, замер в растерянности. С одной стороны, он знал, что слова старших нужно исполнять, но, с другой стороны, он уже не такой уж и ребенок, чтобы его можно было бы вот так прогнать.
– Оставь в покое парня, – вмешался, резко обернувшись, один из мужчин, стоявших впереди.
– Да я же пошутил, – бородач положил руку на плечо мальчишки, тот угрюмо её стряхнул. – Просто подумал – рань такая, а ребенок не спит.
– Ничего, я уверен он знает толк в науке, верно говорю? – ответил заступник. Его фамилия была Стерлигов. – Как тебя звать-то, малец?
– Егор, – ответил мальчишка, дуя на покрасневшие, покрывшиеся цыпками руки.
– Егорка уж плюнет так плюнет! – расхохотался мужчина. – Прямо в лоб, верно?
– Конечно! – с готовностью подтвердил Егор.
Смех прокатился по веренице людей.
Впереди кто-то продавал кофе. Не тот суррогатный горький настой из полевых трав, который обычно пили люди в деревнях. Нет! В честь праздника привезли настоящий – из зерен. Пахнущий удивительно – одновременно терпко и приятно. Очередь притормаживала, проходя мимо телеги, где стояла пара парней, мешающих половниками кофе в большой кастрюле. Люди начинали семенить, не торопились идти вперед, на разные манеры хвалили запах и вкус напитка, но не покупали его. Мало кто мог позволить себе натуральный кофе.
Стараясь не замечать, как желудок, в котором не было еды со вчерашнего утра, подступает к горлу, Егор устремил взгляд туда, где очередь пропадала за разваленной взрывом каменной стеной.
– Говорят, он смеется, – сказал мальчик.
– Ага, – подтвердил Стерлигов. – Над нами, колдун проклятый, хихикает. И не просто, а язык показывает.
– Да как же его удалось поймать? – спросила женщина впереди, вклиниваясь в разговор.
– С божьей помощью, конечно, – ответил Стерлигов, указывая пальцем в небо.
– Так его сам Патриарх изловил, – затараторил бородач, тот, что вначале чуть не прогнал Егора. – И святым знамением навеки запечатал колдуна в его тюрьму.
– Но как же он там поместился? – спросил Егор.
– Надеюсь, мы этого никогда не узнаем, – ответил Стерлигов с усмешкой.
– Я слышала, что он теперь заперт в картине, – подхватила женщина.
– И не картина эта вовсе, – запротестовал бородач. – Я точно видел, никто никогда так не нарисует! Это живой человек, я вам говорю. Или то, что от него осталось. Какая-то тень. Только черный и серый – никаких других цветов. Его заморозили, засунули в… э-э-э ну как бы сказать… В плоскость, во! И он смотрит на нас сквозь маленькое окошко в мир. И все равно, тварь такая, улыбается!
– Смеется! – поправил Стерлигов.
– Скалится! – выкрикнул кто-то из впередистоящих.
– Язык показывает! – возмутилась женщина, которую Егор не мог разглядеть из-за спин людей.
– А он не выберется? – испуганно спросил мальчик.
Ответом ему был дружный хохот очереди.
– Да куда он выберется! – Стерлигов поправил съехавшую с ушей шапку. – А если и выберется, я ему ка-а-а-ак дам!
– Говорят ему две сотни лет, – сказал Егор.
– Если не больше. Коли уж на то пошло, то никто не знает, какой сейчас год, – произнес Стерлигов.
– Две тысячи шестьдесят первый! – отчеканил Егор, заученную цифру.
– Верно, так говорят, парень. Но может и трехтысячный. Почем мы можем знать? Одному Богу это известно. Сколько времени одна сплошная катавасия была… А всё из-за этих проклятых колдунов. Таких, как тот, – мужчина кивнул в спину впередистоящему, но было понятно, что он имеет в виду того, к кому выстроились все эти люди.
Очередь двигалась медленно. Уже совсем рассвело, но, сколько точно было времени, Егор не знал – он пока так и не научился определять время по Солнцу.
– Долго еще ждать-то? – спросил Егор.
– Да пару минут всего, – подбодрил его Стерлигов. – Не больше. Колдуна огородили, столбики деревянные поставили, между ними натянули веревку, чтобы люди слишком близко не подходили. И смотри никаких камней. Бросаться запретили. Только плевать.
– Угу, – кивнул Егор. – Но почему мы должны плевать?
– Да причин полно, – задумчиво ответил Стерлигов. – Поля, которые светятся по ночам, все эти мутировавшие фрукты и овощи, бомбы, разрушившие наши города… Всё дело рук проклятых колдунов-ученых. Долгое время мы вели на них охоту. Переловили, пересжигали. А последнего вот решили провезти по городам, показать всему народу. Чтобы каждый плюнул в его мерзкую рожу.
Стерлигов рассмеялся густым облаком пара.
Солнце поднималось все выше, а конца очереди видно не было. Стало теплее, мужчины и женщины поснимали с себя шапки, разговоров в очереди стало заметно больше.
– …И страшный он такой! – донеслось спереди.
– Ага, голова вся белая, волосы седые – белее снега.
– Вон он смотри!
– Где… Да я не вижу…
Видимо очередь приближалась к завершению. Егор попробовал подпрыгнуть, но разглядеть что-то из-за высоких спин ему не удалось. Стерлигов предложил посадить мальчишку себе на плечо, но Егор боязливо отказался.
Наконец и они вступили на главную площадь. Огороженная площадка располагалась в центре. Егор краем глаза видел колышки с натянутой веревкой и какой-то наскоро сколоченный деревянный постамент.
– Теперь чуть-чуть осталось, – прошептал Стерлигов, потирая руки.
Сердце Егора колотилось часто-часто, стало очень жарко.
Наконец, впереди осталось человека три, и Егор, увидел, то, ради чего собралась такая толпа.
К деревянной доске был прибит большой лист бумаги. Егор, наверное, смог бы взять его только, если бы широко растянул руки в стороны. С листа смотрело черно-белое изображение.
Странный старичок, с густыми усами, и жидкими пышашимися на макушке волосами, показывал язык. Не злобно, а скорее, в шутку, как иногда дразнят маленького ребенка.
Егор ожидал увидеть совсем иное. Скрюченного злобного хрыча с длинным острым носом, непременно покрытым бородавками. В общем, именно таким, каким обычно и описывали колдунов.
Но больше всего Егора поразила полоса.
С палец толщиной она тянулась через все лицо – сверху вниз. По всей её длине изображение словно пропало, почти выцвело на фоне остального портрета.
А это был именно портрет, увеличенное изображение человеческого лица, а не какой-то портал в потустороннее измерение, как говорили в толпе. Людей с таким большим размером головы не бывает и быть не может.
Но вот только как изготовили этот портрет – загадка. Походило на то, что мальчик видел внутри древних дров. Их он вместе со старшим братом нашел в какой-то землянке за городом. Дрова были прямоугольные и твердые снаружи, но стоило их развернуть – превращались в вереницу хрупких пожелтевших пластинок, испорченных мелкими черными знаками. Зачем эти штуки были нужны людям прошлого Егору так никто объяснить и не смог.
Портрет, смотрящего на Егора человека словно бы сделали из тех же самых мелких черных символов. Мальчик не понимал, каким образом, но точно уверился в том, что между теми символами и этим портретом есть какая-то связь.
– Вот ведь урод, – процедил Стерлигов. – Эй, Марат, как говоришь его зовут-то?
– Эйнштейн вроде какой-то! – отозвалось из толпы. – Еврей, наверное!
Стерлигов махнул рукой знакомому, повернулся и жестом пропустил Егора вперед себя.
– Ну, чего застыл? Плюй!
– Я… – у мальчишки пересохло во рту.
– Давай живее!
– Но это же просто… дедушка. Он похож на моего… Покойного.
– Ладно, я плюну за тебя!
Плевок Стерлигова блеснул в лучах солнца. Егор отвел взгляд. Ему стало стыдно.
– Он же не сделал нам ничего…
Стерлигов толкнул Егора в плечо.
– Иди уже, пока тебя городничий не забрал.
– Внимание! – вдруг раздался зычный возглас.
Толпа притихла. Только что очередь недовольно поносила Егора за то, что всех задерживал, а теперь повернулась к противоположной стороне площади.
Под нарастающую музыку, под звон органа, который раздавался прямо из воздуха на площадь въехал автомобиль.
Толпа ахнула.
Егор одними губами прошептал: «Настоящий».
Огромный, выше взрослого человека, на четырех грязных колесах, похожий на страшного зверя, черный внедорожник остановился перед толпой.
Дверь открылась, оттуда вывалился водитель. Быстро подбежав к задней двери, он распахнул её, а сам упал ниц прямо на брусчатку.
Верховный Патриарх ступил на его спину. Выпрямившись в полный рост, он взмахнул рукой, и толпа возликовала в ответном приветствии. Егор почувствовал, как его накрывает волной радости. Он не знал, как выглядит Патриарх, но это мог быть только он. Только Верховный мог носить расшитое золотом платье.
– А почему он на машине? Ведь никому не разрешено использовать технологии колдунов-ученых?! – внезапно поразился Егор, и понял, что спросил это вслух.
– Ну, дурень! – воскликнул Стерлигов, утирая благоговейные слезы с уголка глаза. – Ему можно.
– Почему? – удивился Егор.
– Совсем тупой? – Стерлигов удостоил мальчишку презрительным взглядом.
Патриарх поднял руку, музыка стихла, а вместе с тем потихоньку и сошло на нет роптание толпы. На площади стало очень тихо.
– Слушайте объявление! – сказал он протяжным басом. – Властью, данной мне Богом, я постановляю, что сегодня в полдень лик этого колдуна-ученого передается в руки здешних жителей, дабы они могли принять участие в уничтожении…
Дальнейших слов Егор уже не услышал. Они потонули во всеобщем гвалте, криках и гомоне. Толпа, крича, толкаясь, и мечась, словно раненный зверь, понесла мальчика к постаменту. Веревка сорвалась, выдергивая колышки из земли. Охранники бросились врассыпную. Особо резанул слух треск рвущейся плотной бумаги. Толпа выла, клевала портрет, словно голодные птицы. Егора буквально швырнули на измочаленную слюнями бумагу. Не понимая, что происходит, слепо подражая остальным, мальчик выбросил вперед руку, схватил кусочек, дернул и упал, а пинки вышибли его из толпы.
Весь в ссадинах Егор смотрел, как старухи жевали куски портрета, мужчины комкали бумагу, а женщины раздирая ту на мелкие кусочки, подбрасывали вверх.
– Егор, ну чего же ты, а? – весело крикнул Стерлигов, оборачиваясь.
Не говоря ни слова Егор всхлипнул и, не оглядываясь, побежал прочь. За город, на испещренную воронками дорогу, через поле. Он бежал так быстро, как только мог, а сжатая в кулак рука была спрятана под куртку.
Уже на закате он добежал до деревеньки в четыре покосившихся дома, пробежал по единственной улице и скрипнул ржавой калиткой.
– Егор? – в полумраке мальчик видел только силуэт матери.
Она приоткрыла дверь дома, поежилась от дуновения ветра и сказала:
– Входи быстрей, не выпускай тепло.
Огня не было. Семья, как и всегда спала на полу, прижавшись друг к другу под одним старым одеялом.
– Где ты болтался? – рявкнул отец. – Погоди, вот я утром тебе вспыплю…
Егор попытался устроиться между матерью и братом. Брат пнул ногой.
– Ложись! – негромко прикрикнула мать.
Еще пинок.
Егор замер. Вокруг царила тишина. Он лежал недвижимо с полчаса, прижав руку к груди и зажмурив глаза, чувствуя, как дыхание родных постепенно становится всё более ровным.
Потом ощутил что-то: белый свет, который пробивался даже сквозь веки. Егор посмотрел перед собой. Высоко в небе – в кусочке, видимом сквозь дырявую крышу, плыла луна, а маленькое пятно света, в форме так и не заделанной дырки плыло по телу Егора.
Только теперь его рука ослабила хватку. Осторожно, стараясь никого не разбудить, Егор развернул шуршащий клочок бумаги.
Мир спал, освещенный луной.
А на его ладони лежал язык.
Бледный, плохо видимый на бумаге.
Оторванный от портрета, как знак того, что голос чего-то или кого-то важного навсегда замолк.
Или его заставили замолчать.
2017 г.
IV
Рассказ Набокова “Сказка” знаменит одним интересным фактом. Написанный в 1926-м году он рассказывает о случайной встрече на улице. Встрече человека и нечистой силы, которая демонстрирует свои мистические возможности, заставляя трамвай «наскочить» на человека.
Как вы понимаете, подобное созвучие событий со вступлением книги «Мастер и Маргарита», изданной много позже, вызывает много вопросов. Кто-то считает это откровенным плагиатом, а кто-то – обычным совпадением.
Но как бы там ни было, даже без этой особенности, рассказ интересен сам по себе.
И как со многими другими классическими историями, интересно, а как бы всё это произошло в наши дни. А ещё чертовски интересно, что все-таки бы случилось, если бы Эрвин не ошибся…
СКАЗКА
Марк вздрогнул, случайно коснувшись руки официантки. Та сделала вид, словно и не заметила, опустив стакан холодного кофе на стол.
– Спасибо, – пробормотал Марк едва слышно.
Он поднял голову, но взгляд не удержался на лице девушки, стыдливо скользнул ниже. К двум холмикам грудей, обтянутых коричневой формой и перекосившейся табличке с именем. Что там написано Марк прочитать не успел, официантка исчезла.
Обычно в таких случаях он как бы невзначай оборачивался, изображая скуку и безразличие, а сам пялился вслед, жадно хватая глазами ножки и попку.
По его личному мнению, юбки в «Шоколаднице» могли бы быть и покороче.
Кубики льда обожгли губы.
От удовольствия Марк закрыл глаза.
На улице стояла жара. Такая, которая плавит асфальт и заставляет воздух подрагивать мелкой рябью. Любимая погода, когда девушки надевают короткие шортики и едва прикрывающие грудь топики.
Под окном суетились люди. Старались не касаться друг друга жаркими телами, но всё равно бурлили, перемешивались, спешили укрыться в прохладе подземки, или наоборот, выходя с Октябрьской, щурились, и как-то даже на секунду терялись, столкнувшись с плотной стеной раскаленного воздуха.
Замешкавшуюся на мгновение девушку выцепил внимательный взгляд Марка. Со второго этажа было отлично видно шикарную грудь, туго стянутую кусочком ткани. Показалось даже, что на солнце блеснула капелька пота, стекающая в ложбинку. Но стоило моргнуть, как девушка сделала шаг, второй, и затерялась в толпе.
«Наверняка есть тот, кто мог бы подойти к такой девочке на улице, а вечером уже наслаждаться её сиськами, – с тоской подумалось Марку. – Я бы трахал такую всю ночь. Это была бы сказка».
– Можно устроить, – раздался вкрадчивый женский голос.
Марк повернулся, испугавшись, что случайно проговорил последние слова вслух.
На стуле напротив сидела женщина. Скорее всего лет ей было уже так за пятьдесят, но строгий брючный костюм, высокая прическа и пара пластических операций не позволили ли бы назвать её пожилой.
– Что вы сказали? – осторожно спросил Марк, хотя и подумал, что возможно лучше сказать: «Это мой столик! Найдите другой!»
– Что могу устроить вам встречу с той девушкой. Интимную, – проговорила женщина всё так же бархатно.
«Она… сутенерша?» – подумал Марк.
Он часто листал сайты с анкетами проституток и даже выписывал номера понравившихся девушек, но позвонить никак не решался. Стоило набрать первые несколько цифр, как голову сдавливало, словно вокруг неё обернули металлическую проволоку, руки начинали трястись, а в глазах темнело от волнения.
Женщина хихикнула, сверкнув золотым зубом, словно бы действительно читала мысли.
– Видите ли, – она подалась вперед, положив на стол руки. – Меня зовут Отт. И я демон.
Марк прыснул.
– Я понимаю, – выждав секундную паузу продолжила Отт. – Давайте пропустим ту скучную часть, где вы мне не верите. Где я говорю, что рожки на голове лишь глупое суеверие, а вы требуете доказательств моих сверхъестественных сил.
– А вы что же, можете их в самом деле продемонстрировать? – Марк откинулся на спинку стула. Разговор начинал его забавлять. – Мы не на Патриарших, да и трамваев тут нет.
– На Патриарших никогда не ходили трамваи. Линию с Ермолаевского на Бронную только собирались прокладывать, но до дела так и не дошло.
Марк нахмурился. Обычно женщины не понимали его шуток, не воспринимали ироничные замечания настолько всерьез. Подобная серьезность и въедливость пугала.
Захотелось уйти. Нет. Убежать от странной женщины. Пусть в жару, пусть в пыль Ленинского проспекта, в духоту улиц, только подальше отсюда.
Марк достал бумажник.
– Подождите минутку, – улыбнулась Отт. – Всего минутку, и сами сможете во всем убедиться.
Уже положивший на стол мятую купюру Марк в нерешительности помедлил.
Отт отвлеклась, подозвала официанта. Не девушку, что обслуживала Марка, а какого-то парня азиатской наружности. Он говорил с сильным акцентом, особенно сложно ему давалась буква «р». Слово «пирожное» он повторил трижды, каждый раз коверкая его все сильнее, в конце концов превратив его в «пижоржоное».
– Её зовут Олеся, – сказала «демон», как только перед ней появилась тарелка с эклером.
– Кого? – не понял Марк.
– Официантку, которая вам приглянулась.
– Дешевый трюк, – Марк покачал головой. – Имя написано на бейдже.
– Сказать какого цвета на ней трусики?
Марк глотнул кофе. Любопытство постепенно сменял азарт. Хотелось доказать правоту, вывести шарлатанку на чистую воду, доказать, что она лишь несущая бред сумасшедшая.
– Вы можете сказать что угодно, – бросил Марк. – Я никогда этого не проверю.
Отт хотела что-то ответить, но лишь махнула ложечкой в сторону.
Марк обернулся. Из кухни выплыла официантка-Олеся. Блеснул на солнце поднос, который она с осторожностью несла перед собой. Френч-пресс и пара белых фарфоровых чашечек тихо позвякивали при каждом шаге.
– Упади, – резко, но тихо выдохнула Отт, когда девушка поравнялась с их столиком.
Наверняка чашки разбились с громким звоном. Наверняка поднос, заскакавший по полу, громыхал не хуже праздничного салюта. Но Марк слышал лишь стук собственной крови в ушах. Прямо у его ног, в каком-то полуметре лежала девушка с задравшейся юбкой. Краешком сознания Марк понимал, что глаза всех посетителей сейчас, скорее всего, устремлены в его сторону, понимал, что выглядел, мягко говоря, не лучшим образом. Но в ту секунду ему казалось, что легче перетащить спящего бегемота, чем перевести взгляд от кругленькой, похожей на персик попки в белых трусиках, обтянутых колготками.
На помощь поспешил бармен и официант. Марк запоздало подался вперед, сделав вид, что тоже собрался помочь, но «не успел».
Олесю подняли, осколки убрали, а коричневое пятно разлившегося кофе протерла уборщица. Через пару минут о происшествии мог напомнить лишь влажный след от тряпки на полу. «Шоколадница» вновь наполнилась голосами. А Марк осознал, что всё это время Отт смотрела на него, явно получая удовольствие от выражения лица.
Он открыл было рот, чтобы спросить: «Как вы это сделали?», но заранее понял, какой получит ответ.
– Вот вам моё предложение. Вы выйдите в город, и будете отмечать взглядом девушек, что вам приглянутся. А ровно в полночь я соберу их всех в одном месте для вас. До утра вы сможете сделать с ними всё, что захотите. Как вы на это смотрите?
– Если… – пересохшее горло не позволило продолжить фразу. Одним жадным глотком Марк прикончил остатки кофе и, кашлянув, прошептал. – Если это действительно правда… Это было бы… Невероятно.
– Вот и славно, – сказала Отт, слизывая с ложечки белый крем. Она не старалась сделать это эротично, но голова Марка работала сейчас только в одном направлении. – Правда есть одно условие. Число девушек должно быть нечётным. Иначе у меня ничего не получится.
Марк кивнул, обрадованный тем, что «условие» – не его собственная душа. В её существование он никогда не верил, но до сегодняшнего дня он не верил и в демонов.
– А что дальше… Я имею в виду, вот я отметил… Как я пойму, что всё сработало?
– Не волнуйтесь, поймете. Смело собирайте гарем для сегодняшней ночи.
Марк с трудом выдохнул. Он помедлил, прежде чем задать следующий вопрос, опасаясь, что перечеркнет им заманчивое предложение.
– А где… Все это будет происходить? Ну, то есть у меня однокомнатная квартира.
– Об этом не беспокойтесь! В вашем распоряжении будут апартаменты в гостинице «Москва».
Увидев недоуменное выражение лица Марка, Отт легонько сморщилась и ударила себя пальцем по виску.
– Да, она ведь теперь называется иначе. «Четыре сезона».
Пока Марк переваривал услышанное, Отт порылась в сумке и выложила на стол ключ-карту с логотипом «Four Seasons» размером с кредитку. Марк повертел её в руках. Он не знал, как должна выглядеть настоящая карточка, но никаких бросающихся в глаза недостатков не заметил.
– Обязательно в полночь. Не раньше, – строгим тоном повторила Отт.
***
Первую он нашел, не пройдя и двадцати шагов. В очереди у «Бургер Кинга». Веселая, в спортивных шортиках и маечке, с влажными волосами, словно только с пробежки. Она громко смеялась над шутками какого-то парня с выбритыми висками. Когда Марк проходил мимо, она царапнула его безразличным взглядом и, улыбнувшись, бросила куда-то в сторону:
– Хорошо, я приду.
По пути в Парк Горького гарем разросся до дюжины. Марка окружала куча людей. Большие и маленькие компании, одинокие и парочки. Он только и делал, что жадно всматривался в лица прохожих, выискивая новых наложниц. И каждый раз, стоило увидеть милое личико, как кто-то в толпе говорил слова, от которых взволнованное сердце пропускало удар. По этим «Согласна», «Конечно» и «Обязательно» Марк понимал – колдовство работает.
В такие дни красивые девчонки сами слетались в парки. Марк, бывало, гулял до позднего вечера, глазея по сторонам. Но сегодня у него впервые была четкая цель.
После двух десятков, Марк стал привередливей.
В какой-то момент он даже решил, что уже не найдёт новых кандидаток, но потом прошел мимо группы девушек, занимающихся йогой. Они стаяли в таких соблазнительных позах, что Марк, не глядя, приплюсовал к гарему четверых. Довольный, он пошел дальше, слыша за спиной аплодисменты.
– Конечно. Конечно, еще раз придем, – занятие кончилось и девочки благодарили тренера.
Остановился взгляд и на художнице, сидевшей у мольберта прямо на траве. Раньше Марк бы непременно подумал, что она выделывается. Да и не обратил бы он на неё особого внимания. Длинное платье, из-под которого видно только щиколотки, соломенная шляпка и бледная кожа. Не девушка, а карикатура на обложки книг прошлого века. В первую очередь Марк смотрел на загорелых и раздетых, но сейчас этот контраст привлекал. Манила какая-то загадка в этом длинном платье, скрывающем фигуру. Хотелось сорвать, побыстрее узнать, что под ним.
Спустя еще полчаса стал засматриваться на женщин постарше. Таких, которых можно было встретить в разделе «MILF». Одна такая сидела на лавочке возле пруда, спиной к Марку. В коротком пастельном платье, в натяг облегающем её здоровенную задницу. Тлеющие уже угольки возбуждения вновь разгорелись пожаром внизу живота. Марк захотел эту женщину.
Но делать выбор по одной лишь спине было бы глупо. Неспешным шагом Марк прошелся по набережной, как бы невзначай обернулся… и встретился с холодными глазами Отт.
Та подозвала пальчиком, кивнув на место рядом с собой и Марк, ссутулившись поплелся к ней, чувствуя себя нашкодившим подростком.
– Сколько уже? – спросила Отт, когда Марк опустился рядом.
– Тридцать семь…
– О-о-о, – да у вас приличные аппетиты, друг мой, – одобрительно рассмеялась Отт. – Но признайтесь, вы ведь хотели и меня сделать… скажем так, тридцать восьмой?
Марк замялся, не зная, что ответить.
– Значит это тело ещё на что-то годится, – удовлетворенно кивнула Отт, избавив Марка от необходимости отвечать на неудобный вопрос. – Даже немного жаль с ним расставаться. Хотя оно порядком надоело.
Отт откинулась на спину, закрыла глаза, подставив лицо солнечным лучам.
– П-почему я? – тихо спросил Марк то, что вертелось у него в голове последние несколько часов.
– Не поняла? – Отт приоткрыла один глаз. Несмотря на яркое солнце, она не щурилась.
– Почему… Меня? Почему я?
– А почему нет? – Отт пожала плечами. – Мне осталось быть в этом теле около тридцати часов. А потом меня ждет перерождение. Да не смотрите так. Это не вы. На той стороне океана скоро родится младенец, который станет новым вместилищем. А здесь… Я просто решила развлечься напоследок, так что считайте вам повезло.
Марк молчал с минуту, а потом тихо произнес:
– Можно… чтобы они сразу… Все голые… И готовые?
– Конечно, – кивнула Отт, словно бы Марк уточнил что-то само собой разумеющееся. – Иначе зачем бы все было затевать?
– И … – Марк замолчал, не сумев произнести вслух «Мокрые».
Отт с довольной улыбкой кивнула, словно бы в очередной раз прочитав мысли.
Марк почувствовал, как от ног и рук отливает кровь, как слегка кружится голова. С трудом верилось, что всего через полдня он сможет наслаждаться телами десятков женщин… Марк засмотрелся на молодую мамочку, катящую коляску, обдумывая достойна ли она его гарема, а когда повернулся, Отт уже не было. О ней напоминал лишь прижжённый к скамейке окурок, испачканный красной помадой.
***
До полуночи оставалось четыре долгих часа, а Марк шатался по Красной Площади.
«Four Seasons» был рядом, в шаговой доступности. Марк в любой момент мог посмотреть на отель и найти глазами окна, где проведет сегодняшнюю ночь. Он помнил, что заходить в шикарный отель рядом с Кремлем до полуночи ему запретила Отт, но жгучее нетерпение само притащило его сюда. Марк боялся, что если не приедет заранее, то непременно что-то случится. Например, он застрянет в пробке или сломавшемся вагоне метро.
Такого он бы себе не простил.
Сегодня он собирался сделать все то, что до этого видел только в интернете.
Такая возможность бывает раз в жизни.
Марк задумался о том, что хотел бы все снимать на телефон и где-то в переходе нужно купить зарядку и лишнюю карту памяти, как едва не налетел на группу китайских студенток.
Экскурсовод с красным флажком тыкала пальцем на мавзолей и быстро тараторила отрывистым, рубленными фразами.
Марк подавил легкое разочарование после того, как вгляделся в лица студенток. В азиатском порно явно подбирали актрис красивей. Но упускать возможность разбавить гарем экзотикой не стал, отметил взглядом двух хихикающих подружек. Прикрывая рты, они что-то говорили друг другу на своем, а потом, бросив быстрый взгляд на Марка, расхохотались и защебетали с новой силой.
После получаса шатаний Марк нашёл и негритяку. Причём, какую положено – с огромной задницей и сиськами. Глупо было бы не взять её в гарем. Не удержался, прибавил вышедшую из из ГУМа блондинку с гауроновыми губами.
В очередной раз нарезая круг Марк встретился взглядом с девушкой в полицейской форме. И так эта форма хорошо сидела, так выделяла тонкую талию, что Марк на секунду пожалел о своём желании видеть девушек сразу без одежды.
– Могу и оставить, – пробормотала полицейская, проходя мимо Марка.
При этом она хмурилась, сводила светлые бровки ближе друг к другу, но выглядела как сердитый ребенок. Из-за своей миниатюрности она не внушала Марку ни опасения, ни страха, смесь которых обрушивалась на него, стоило пройти мимо любых других патрульных.
А свернув на Никольскую, Марк увидел её.
Тоненькая, совсем еще девочка, лет четырнадцати, шла навстречу. На ходу она что-то говорила в телефон, видимо, надиктовывая голосовое сообщение. Марк вцепился взглядом и замер, словно паук дожидающийся, пока муха сама пролетит мимо.
Он знал, что ему должно быть стыдно за это желание. Но стыдился лишь того, что этого стыда не испытывает.
– Хорошо, дождитесь меня, – сказала школьница телефону.
Восемьдесят семь.
Именно такой номер присвоил ей Марк.
Столько девушек должно было ждать его сегодня ночью.
Он бродил еще около часа, но не приметил ни одной кандидатки. Стемнело, людей заметно поубавилось. И хотя обычно в вечернем свете фонарей девушки и женщины казались Марку привлекательней, он не хотел рисковать, оставляя все на причудливую игру света и тени. Ведь при ярком свете девушка могла оказаться совсем не столь аппетитной и привлекательной. Чем меньше минут оставалось до полуночи, тем больше мысли заполняло волнение. Он пытался удержать в памяти всех, кого выбрал, пытался пересчитать и чертыхался, сбиваясь. Он не хотел множить гарем, боясь, что уже сбился со счёта. Боясь, что непонятный ему мистический механизм мог ошибиться, добавить в список не четырех девушек с занятия йогой, а пять, шесть или семь. Запутался настолько, что не мог вспомнить сколько китайских туристок отметил.
Последние полчаса он нарезал круги по парковке. Хотелось уже ворваться в «Four Seasons», просто чтобы узнать получилось у него или нет. Но слова Отт сдерживали.
«В полночь, не раньше».
Без пяти двенадцать, вспотевшей рукой он открыл двери в отель.
Как во сне пронесся через вестибюль, вошел в лифт и нажал на кнопку 13 этажа.
Когда двери лифта разъехались Марк долго не решался сделать шаг. Вперед уходил коридор, заканчивающийся единственной дверью. За дверью его ждал экстаз. Мечта. Ночь, которую он будет вспоминать до конца жизни.
Голову сдавило так, как никогда раньше. Уже не проволока, а целый кабель обхватил виски, сжимался, пульсировал, словно обвившаяся вокруг ушей змея.
Коридор пошатнулся. Марк сделал шаг. Боясь, что вот-вот упадёт, он схватился за стену.
Лифт уехал, оставив Марка наедине с собственными ударами сердца.
Страх боролся с желанием. Страхом перед тем, что все это какой-то дурацкий розыгрыш и за дверью ждет куча смеющихся людей с фотоаппаратами и камерами. Желанием, что все окажется правдой и восемьдесят семь женщин будут готовы удовлетворить любой его приказ, стоит переступить порог апартаментов.
Подрагивающей рукой Марк приложил ключ-карту к выемке на стене.
Замок пиликнул и дверь откатилась в сторону.
Апартаменты поражали размером. Марк никогда не видел таких длинных комнат. С высокими панорамными окнами, в которых, как в зеркальном лабиринте отражались башни кремля на фоне черного неба.
Прямо у ног лежала школьница – та самая – она до сих пор сжимала в руке телефон.
Голая.
Марк хотел обхватить жадным взглядом её всю – маленькую грудь с острыми сосками, ключицу, тонкие ножки, пушистый лобок со светлыми волосами, но не мог оторваться от глаз.
Глаз со взглядом выброшенной на берег рыбы.
Стеклянно, не моргая, она смотрела сквозь Марка на потолок.
На кровати, диванах, креслах, журнальном столике и даже шкафу лежали тела. Голые женские тела в неестественных позах с застывшим взглядом.
Марк ожидал увидеть в их глазах страх, непонимание, брезгливость и отвращение, к которым привык. В тайне надеялся на страсть, нежность и пошлость.
Но встретил безразличие.
Женщины были мертвы.
Только сейчас Марк понял, что писк, стоящий в его ушах – не ударившая в голову кровь, а визжащая пожарная сигнализация. Он даже хотел осмотреться, поискать красный рычажок её отключения, но не смог и пошевелиться.
Голые.
Готовые.
Визг прервался, сменившись стрекотанием воды. Система пожаротушения не вытерпела, с потолка полились тугие струи.
Мокрые.
Делай, что хочешь.
Марк рассмеялся. Затрясся от тихого истеричного хохота.
Он стоял и смеялся тогда, когда за спиной разъехались двери лифта и кто-то закричал. Смеялся, когда охрана приказала ему отойти, угрожая полицией.
Смеялся и тогда, когда ему скрутили за спиной руки и уложили лицом в сырой ковёр.
2018 г.
V
«Толстый и тонкий» – еще один рассказ Чехова, который в школьную пору казался мне абсолютно бессмысленным.
Помню, кто-то опять говорил, что это юмор. И, наверное, мне даже объясняли в чём шутка. Но мало того, что объясненная шутка – несмешная, так я в упор не понимал «где смеяться».
Страх перед начальством и властьимущими у нас воспитывается практически с детского сада. А сам факт того, что человек, в силу профессии наделенный властью или связями, может испортить тебе жизнь, если ты ему не понравишься – пугает своей несправедливостью.
И если задуматься, с момента написания этого рассказа прошло почти полтора века, а ситуация знакома всем и сегодня.
Поменяется ли что-то, когда пройдет еще столько же времени?
ТУЧНЫЙ И ДРИЩ
2017
Встреча двух старых приятелей произошла на вокзале. Первый был тучным. Пиджак его не сходился, галстук не висел, а буквально лежал на животе. Живот же обтягивала полосатая рубашка, отчего тот отдаленно напоминал надутый волейбольный мяч гигантских размеров.
Второй, напротив, был высок и худ. По современной моде выглядел не солидно, таких обычно называли «дрищами».
Тучный только что вышел из кабинета начальника вокзала, пахло от него смесью коньяка и нового «LACOSTE». Дрищ же вышел с поезда. Одной костлявой рукой он придерживал огромную дорожную сумку, другой держал ладонь жены, протискиваясь сквозь людей, что текли бурным потоком к узкому выходу на улицу. За ними по пятам следовал подросток, еще более худой и высокий, чем родители.
– Пашка! – воскликнул тучный, разглядев в толпе знакомое лицо дрища. – Ты ли это? Сколько лет, сколько зим!
– Не может быть! – изумился дрищ. Костлявая рука отпустила жену, и узкая ладонь устремилась в сторону тучного. – Мишка?!
Друзья детства обменялись рукопожатиями. На миг узкая ладонь утонула среди пальцев-сарделек. Оба были приятно ошеломлены, и в воздухе повисла неловкая пауза, которая возникает, когда встречаются два бывших одноклассника. Каждый не знал, что сказать, ведь последний их разговор, скорее всего шел о том, как пронести алкоголь на выпускной.
– Ну как ты?! – разорвал неловкое молчание дрищ. – Ах да, знакомься! Это жена моя, Лиза. И сын мой, Колька. А это друг детства. Мы с Мишкой в школе одной учились.
Жена Лиза неловко улыбнулась и едва заметно кивнула головой. Колька немного подумал и протянул такую же узкую, как у отца ладонь.
– Помнишь, как на выпускной пытались водку пронести? – дрищ было захохотал, но подавился кашлем, покосившись на сына. – А ты-то как, не женился?
– Нет, у меня все скучно, – тучный причмокнул пухлыми губами, оскалился в широкой улыбке, обдавая семью дрища коньячным амбре.
Колька немного подумал и убрал узкую ладонь, которую тучный друг детства его отца все равно проигнорировал.
– Лучше ты расскажи, как жизнь сложилась? Кем работаешь?
– Я автомеханик, жена на дому дает уроки музыки. Еще квартиру бабкину сдаем. На жизнь пока хватает. Это конечно, если не платить налоги, – дрищ нервно хихикнул. – А то тут семью из трех человек кормить, родителям помогать, да еще и государство кормить… Сам без штанов последних останешься!
– Верно, верно, – усмехнулся тучный.
– А этим-то наверху все равно! – распалился дрищ. – Воруют миллиардами, а с людей все одно в три шкуры дерут! Видел вчера, какой митинг в Москве разогнали? Я может и сам бы сходил, но, понимаешь, отпуск с семьей дело такое. Сейчас если не поедем, то потом и не получится.
– Понимаю, понимаю.
– Ну ты-то как? Расскажи? – дрищ даже поставил на пол сумку, словно собирался выслушать длинный рассказ от товарища. – Где работаешь? Помню на подводной лодке хотел ведь все плавать. Или как у вас это называется? Служить?
– Да не получилось, – тучный махнул рукой. – Судьба иначе сложилась. Так что теперь служу в ФСБ.
Дрищ побледнел. И без того вытянутое лицо вытянулось еще сильнее, правда, лишь на мгновение. Секунду спустя он, будто вновь взял под контроль мимические мышцы, придав лицу нейтрально-дружественное выражение, которое послушные детки в детском саду делают, когда мимо них проходит воспитатель.
– Ничего себе, – делано обрадовался дрищ. – Достойно, достойно. Ты тогда это… Не слушай меня.
– Да, успокойся, я же все понимаю…
– Да что ты, – дрищ перебил старого приятеля. – Я же можно сказать тут так, языком чешу, шучу, так сказать. Мы с дороги устали. Сутки в поезде, сам понимаешь. Духота, плацкарт, кондиционера нет, ужас. В общем, мы пойдем.
Дрищ подхватил сумку одной рукой, другой цепко, словно кольцо наручников, сжал запястье жены. Сын безмолвной тенью сделал шаг за родителями.
Тучный протестующее взмахнул руками, крикнул вслед уходящему приятелю что-то нечленораздельное. Дрищ на мгновение обернулся, широко улыбнулся и махнул рукой на прощание.
А потом вместе с семьей затерялся в толпе.
ТОНКИЙ И ТОЛСТЫЙ
2179 г.
Гипертруба выплюнула книдоцит ровно в полдень. Как обычно, похожая на пулю, пассажирская капсула остановилась в десятке сантиметров от стеклянного ограждения. Тугие струи азота брызнули на корпус, охлаждая раскалившийся металл.
Длилось это не больше минуты, но сильно раздражало пассажиров. Когда ты только что целую четверть часа провел в вакуумной трубе, возвращаясь из Петербурга в Москву, ждать еще хоть секунду становилось невыносимо.
Двери книдоцита разъехались в стороны, пассажиры хлынули на перрон. Один из них заметно выделялся. Высокий, на голову выше бурлящей вокруг толпы, он никуда не спешил. Не обращал внимания на толкающихся, тихо бурчащих проклятия прохожих. Осматривался по сторонам, явно впервые оказавшись на станции «Moscow–City». Смотрел под ноги, сквозь прозрачный пол, на кажущиеся игрушечными, проезжающие внизу автомобили и совсем крошечные фигурки людей. Цеплял взглядом верхушки небоскребов, меж которых висела платформа гипертрубной развязки, и с удивлением запрокидывал голову вверх, пытаясь разглядеть среди облаков конец уходящего вверх столба космического лифта.
Подул ветер. Лицо человека подернулось рябью. Словно воздух столкнулся не с преградой, а прошел сквозь голову, на миг превратившуюся в мириады мелких частиц.
Таких называли «пыльниками», «туманниками».
Или просто «тонкими».
Распределенное между миллиардами крошечных нанороботов оцифрованное сознание становилось все более приемлемым способом трансформации тела. Если на перефирии к этому все еще относились скептически, предпочитая старые добрые импланты, то в столицах процедуру оцифровки, с тех пор как она подешевела в разы, прошла едва ли не половина населения.
– Кирилл?
Тонкий обернулся не сразу. Трудно поверить, что в первую же минуту в незнакомом месте по имени окликнут именно тебя.
Но оклик повторился. Тонкий уловил боковым зрением движение и повернулся.
На человека, двигающееся сквозь толпу существо, походило мало. Замена большей части тела на механизмы, сделало его похожим на прямоходящий танк. Отказавшийся от рук и ног, от торса и позвоночника, оставивший лишь нелепо смотрящуюся на металлическом теле голову, киборг шагал к Кириллу.
«Здоровяк», как называли в прессе тех, кто намеренно начал выбирать себе непропорционально гигантские аугментации.
«Толстый», как прозвали таких в народе.
– Семен? – тихо произнес тонкий.
Уверенности не было, ведь последний раз это улыбающееся лицо он видел на натуральном, чуть полноватом, но вполне человеческом теле подростка.
– Ага, – толстый оскалился еще сильнее, хотя мгновение назад, казалось, что сделать этого уже невозможно.
Поравнявшись, протянул похожую на лопату руку и сжал ладонь тонкого так, что будь на его месте обычный человек – кости превратились бы в труху. Рука тонкого распалась на песчинки, словно желе проступило меж гигантских металлических пальцев.
Толстый ойкнул, извинился и отступил на шаг.
– Я еще не привык к ним, – кивнул он на руки.
– Не бери в голову.
Тонкий махнул рукой, потерявшая форму ладонь собралась в привычную пятерню.
– Ну как ты? – Спросил толстый. – С классов же не виделись?
Тонкий снова кивнул.
– Я… Да ничего. Не жалуюсь. В Евразийский Синдикат устроился. Процедуру распыления мне они и оплатили. Налаживаю сети комплементации в регионах.
Семен кивнул с уважением.
– А ты? Ведь хотел в судьи идти? – спросил тонкий.
– Да это когда было! – зажужжали сервомоторы, толстый поднял роботизированную руку. – Сейчас вот.
Он постучал пальцем по грудной пластине. На месте прикосновения золотым светом загорелся восьмиконечный православный крест.
– Капеллан третьего ранга, – не без гордости сказал толстый.
Голова тонкого на миг распалась. Словно составляющие ее микроботы потеряли связь, разбуженным ульем брызнули в стороны, но лишь на мгновение. Иногда такое случалось. Новые технологии не всегда работают безупречно. Хотя злые языки поговаривали, что тонкие таким фокусом скрывают выражение лиц, когда не хотят показывать неосторожной реакции.
– Невероятно, – обронил тонкий с застывшим выражением благоговения перед боевым православным рыцарем. Рука его быстро описала крестное знамение.
– Прекрати, – дружелюбно сказал толстый. – Мы ж с детства знакомы, а я сейчас не на службе.
– Капеллан всегда на службе у Господа, – отчеканил тонкий. Выражение почтения маской застыло на его лице.
Толстый видел такое не раз. Часто даже рассчитывал на подобное, получал удовольствие от реакции обычных людей. Сейчас показалось, что где-то глубоко в застывшем взгляде тонкого читалось презрение и вековая усталость.
– Да брось. Давай посидим. Ты наверху не был в ресторане? – толстый кивком указал на космолифт.
– Нет, спасибо, – подчеркнуто вежливо сказал тонкий. – Я очень спешу. У… Увидимся.
Тонкий натянуто улыбнулся и растаял, превратившись в бесформенное облако. Ветерок подхватил рой нанороботов и унес в сторону выхода.
VI
Роман Станислава Лема “Солярис” оставляет после прочтения смешанные впечатления. С одной стороны этой атмосферой тайны и недосказанности удается передать внеземное, трансцендентное сознание разумного океана. С другой – остается много вопросов. Персонажи словно намеренно говорят витиевато там, где можно было бы объяснить всё просто и быстро.
И это порождает вариативность трактовок.
Мой рассказ – всего лишь еще одна из них.
Что произойдет с Солярисом через 50 или 100 лет после окончания романа?
Что станет с практически заброшенным объектом исследования, если новые до того непроявленные свойства океана окажутся достоянием общественности?
Ведь то, что так пугало героев романа, вполне можно было бы использовать.
Стоит лишь чуть иначе посмотреть на ситуацию и на попытки океана вступить с людьми в контакт.
На протяжении всего романа знакомимся мы лишь с одним “гостем”. С Хари, смерть которой в своё время оставила тяжелый след в душе Кельвина.
Многие, читавшие книгу помнят именно эту историю. Историю возвращения девушки, которую уже не вернуть. Трагичную историю влюбленности Криса Кельвина в копию Хари, созданную для него инопланетным океаном.
– Мы поссорились. Собственно… Я ей сказал, знаешь, как говорят со зла… Забрал вещи и ушёл. Она дала мне понять… не сказала прямо… но если с кем-нибудь прожил годы, то это и не нужно… Я был уверен, что это только слова… что она испугается это сделать и… так ей и сказал. На другой день я вспомнил, что оставил в шкафу… яды. Она знала о них. Они были нужны, я принёс их из лаборатории и объяснил ей тогда, как они действуют. Я испугался и хотел пойти к ней, но потом подумал, что это будет выглядеть, будто я принял её слова всерьёз, и… оставил всё как было. На третий день я всё-таки пошёл, это не давало мне покоя. Но… когда пришёл, она уже была мёртвой. – Ах ты, святая невинность…Это меня взорвало. Но, посмотрев на Снаута, я понял, что он вовсе не издевается. Я увидел его как будто в первый раз. У него было серое лицо, в глубоких морщинах которого спряталась невыразимая усталость. Он выглядел, как тяжело больной человек. – Зачем ты так говоришь? – спросил я удивительно несмело. – Потому что эта история трагична. Нет, нет, – добавил он быстро, увидев моё движение, – ты всё ещё не понимаешь. Конечно, ты можешь это очень тяжело переживать, даже считать себя убийцей, но… это не самое страшное.
(c) C.Лем
Так что я понимаю, почему часто делаются выводы, будто Солярис создает для человека того гостя, к которому он больше всего привязан. И действительно, с большой долей уверенности можно сказать, что океан, проникая в разум человека, воссоздает кого-то значимого, можно сказать особенного.
Вот только считать, что это всегда будут образы умерших родственников и любимых, на основании одной частной истории одного человека – нельзя. Более того, в самом романе говорится, что это скорее исключение, чем правило, и предполагать такое – ошибка.
На протяжении всего романа Станислав Лем скрывает от наших глаз других гостей, не дает познакомиться с ними ближе. Кельвин и мы вместе с ним – изредка видим их краем глаза, пока перед носом не захлопывается дверь. Можно лишь строить догадки, кого Солярис послал остальным ученым на станции.
Однако, как мне кажется, в диалоге ниже дается, пусть и довольно размытый, но вполне однозначный ответ на природу «гостей».
– Нормальный человек… Что это такое – нормальный человек? Тот, кто никогда не сделал ничего мерзкого. Так, но наверняка ли он об этом никогда не подумал? А может быть, даже не подумал, а в нём что-то подумало, появилось, десять или тридцать лет назад, может, защитился от этого, и забыл, и не боялся, так как знал, что никогда этого не осуществит. Ну, а теперь вообрази себе, что неожиданно, среди бела дня, среди других людей, встречаешь это, воплощённое в кровь и плоть, прикованное к тебе, неистребимое, что тогда? Что будет тогда?Я молчал. – Станция, – сказал он тихо. – Тогда будет Станция Солярис. – Но… что же это может быть? – спросил я нерешительно. – Ведь ни ты, ни Сарториус не убийцы. – Но ты же психолог, Кельвин! – прервал он нетерпеливо. – У кого не было когда–нибудь такого сна? Бреда? Подумай о… о фанатике, который влюбился, ну, скажем, в лоскут грязного белья, который, рискуя шкурой, добывает мольбой и угрозами этот свой драгоценный омерзительный лоскут… Это, должно быть, забавно, а? Который одновременно стыдится предмета своего вожделения, и сходит по нему с ума, и готов отдать за него жизнь, поднявшись, быть может, до чувств Ромео и Джульетты. Такие вещи бывают. Известно ведь, что существуют вещи… ситуации… такие, что никто не отважится их реализовать вне своих мыслей… в какой-то один момент ошеломления, упадка, сумасшествия, называй это как хочешь. После этого слово становится делом. Это всё.
(c) C.Лем
ЭФФЕКТ СОЛЯРИСА
Я никогда не спрашиваю клиентов, кто их гости.
Делаю вид, будто не замечаю разницы.
Вежливо улыбаюсь, когда по коридору идет седой мужчина, держащий за ручку семилетнюю девочку.
Говорю: «Добрый день».
Потому что желать на Солярисе «Доброй ночи» нет никакого смысла.
Говорю: «Хорошего дня, юная леди».
Потому что клиентам нравится, когда я вежлив с их гостями.
Девочка одета в школьную форму – белый фартук и огромные белые банты. Она неловко улыбается, прячась за руку взрослого.
Здесь никто никогда не спрашивает о гостях.
Я не должен спрашивать у женщины с подростком, ее ли это сын. Максимум, подмигнуть пареньку и похвалить модельку звездолета, которую тот крепко прижимает к себе.
Сказать: «Классный корабль».
Не важно улыбаются тебе в ответ или смотрят, как на пустое место. Никогда не спрашивай клиента, кто его гость.
То, что происходит в личной каюте не касается никого. Иногда, если идти по коридору ночью, можно услышать какие-то звуки. Они прорываются сквозь тройной лист сталепластика, то ли плач, то ли крик, то ли стон…
Не спрашивай клиентов, кто их гости, и не засыпай нигде, кроме своей комнаты.
Два главных правила Соляриса.
Кажется, что проблем с этим возникнуть не может.
А потом, вымотанный после двух рабочих смен – синей и красной – ты проваливаешься в сон. Прямо за столиком в кафетерии, рядом с недопитой чашкой кофе.
Снится станция. Я снова встречаю вновьприбывших, показываю им комнаты, рассказываю несложные правила, и отвечаю на глупые вопросы. Успокаиваю недовольных, разбираюсь с жалобами и вызываю ремонтников, когда что-то выходит из строя.
Как же глупо делать во сне то, чем и так занимаешься в реальности.
Проснувшись, не сразу осознаю произошедшее. Закрываюсь рукой, хочу ухватить у сна еще мгновение, но синий рассвет слепит сквозь закрытые веки. По привычке шарю рукой, пытаясь нащупать темные очки, и резко вскидываю голову, поняв, что сплю не на кровати.
Сонливость пропадает мгновенно. В панорамном окне кафетерия брезжит рассвет. Синяя звезда едва показалась над горизонтом, но уже подожгла океан, превратила его в иссиня-белую гладь.
Стены кафетерия тускнеют, выцветают под лучами голубого гиганта.
«Не смотрите на синее солнце без дополнительной защиты».
Эта строчка есть в каждом буклете по Солярису.
Тени исчезают, сморщиваются под синими лучами. Уменьшаются, боязливо заползают обратно под столы и стулья.
Глаза слезятся, но отвернуться я не могу. Я смотрю на девушку напротив.
Уронив голову на стол, раскидав по столешнице длинные волосы, она спит.
Сжимает тонкими пальчиками мою чашку кофе.
Нет, нет, нет.
Не может быть.
Сервоприводы приходят в движение, климатическая установка гудит, охлаждая мгновенно нагревшийся воздух. Автоматика начинает медленно опускать заслонки на окна.
Хочется убежать, выскочить в коридор, но тело не слушается.
Я смотрю, как она поднимает голову. Белый ореол вокруг волос режет глаза, кажется, будто воздух вокруг движется, извивается, ползет по локонам вверх. Волосы пылают белым пламенем, а вместо лица – тень.
– Ян.
Ну конечно она произносит мое имя.
С гулким стуком на окна опускаются герметические заслонки, на миг кафетерий погружается в полумрак, а потом потолок загорается мягким светом. Тусклым и желтым, по сравнению с голубым восходом.
Я наконец-то могу разглядеть лицо.
Амелия.
Какого черта она тут забыла?
– Как ты тут оказалась? – выпаливаю я.
Амелия, начавшая было потягиваться замирает, кивает, словно бы ожидала такого вопроса.
– Как и все. Прилетела на «Пилигриме».
Секунду я перевариваю услышанное.
– Черт, ну ты же меня напугала. Я подумал…
Не договариваю. Амелия перегибается через стол и клюет меня в щеку.
– Извини, просто хотела устроить братишке сюрприз.
Я смеюсь. Сам не знаю, чего в этом смехе больше – радости или облегчения. Хватаюсь за кружку, хочу сделать глоток, пусть даже уже остывшего кофе. Но кружка пуста, с черным разводом на дне и следом красной помады у края.
– Давай я скажу за кофе, а то снова усну прямо на стуле, – говорю я. – Тебе взять?
Амелия кивает, я забираю грязную кружку и иду к буфету.
Пронесло.
В самом деле пронесло.
Оборачиваюсь на сестру. Та зевает, прикрыв рот ладошкой.
Все-таки девчонки правда вырастают быстрее. Когда год назад я улетал на Солярис, она только-только закончила школу. Была подростком, буквально одной ногой осторожно вступившим во взрослую жизнь. Сейчас же за столиком сидит молодая женщина. Волосы отросли, лицо округлилось, а пользоваться косметикой и одеваться Амелия научилась заметно лучше.
Пронесло.
Гости при первом своем появлении понятия не имеют, как оказались на Солярисе. Лучшее, что от них можно услышать: «Не знаю», либо «Это важно?». Их последние воспоминания едва ли связаны с комплексом, дрейфующим над океаном чужой планеты, но удивления или беспокойства по этому поводу у них нет.
По крайней мере, первое время.
Кофейный автомат утробно урчит. Две черные струйки льются в чашки. Мелкие капельки брызгают мне на руку. Большинство вещей на Солярисе автоматизировано, комплекс требует куда меньше живых работников, чем можно подумать, однако у этого есть и вторая сторона. Поломки и неполадки случаются часто, а оперативно исправить их не такой уж большой группе ремонтников удается далеко не всегда.
Пронесло.
Только подумать, задремал в кафетерии. Но, слава случаю, Солярис не создал для меня гостя.
Хотя… Разве так бывает?
За год работы я никогда о таком не слышал. Люди прилетают на другой конец галактики ради встреч с гостями. Прилетают те, кто может позволить себе выкинуть на это путешествие целое состояние. И вряд ли бы обошлось без скандала, если Солярис не создал гостя хотя бы для одного клиента.
Гость приходит во сне к каждому.
Таковы правила Соляриса.
Я не отрываю взгляда от Амелии. Мне чертовски приятно видеть свою сестру здесь, чертовски приятно, что ради встречи она преодолела световые годы.
И чертовски страшно представить, что это какая-то очередная игра безумного океана.
Возвращаюсь за стол, протягиваю кофе. Амелия кивает и делает глоток.
– Ну рассказывай, как ты?
Мы задаем этот вопрос одновременно. Смеемся. Странно, я думал, что спустя год буду чувствовать неловкость. Однако кажется, будто наш последний разговор на Земле был только вчера.
– Отработал две смены, – начинаю я. – Валюсь с ног.
– Что делал?
Будто еще вчера мы точно так же пили кофе на качелях у дома. В ночь перед моим отъездом.
– Ничего особенного, – жму плечами.
Это действительно так. Работа на Солярисе не похожа на работу первопроходцев-исследователей или невероятные эксперименты ученых. Научные статьи с предположениями о том, что же такое планета-океан еще выходят, но интересует все меньшее количество людей. Соляристика, как теоретическая наука проиграла соляристике прикладной.
– Проверял номера отлетающих, приободрил старушку, которая боялась обратного полета на Землю. Десятку людей раздал успокоительные, а еще от стольких же выслушал тирады о бездушном капитализме.
– Так все плохо?
– Нет, не плохо. Просто некоторые не готовы расставаться с гостями. Они прилетают сюда на неделю, а могут пробыть еще две. Влезают в долги, закладывают имущество, но все равно настает день, когда им приходится улетать.
Амелия скрывает улыбку за чашкой. Почему-то эта улыбка кажется грустной.
– На Земле это называют «Эффектом Соляриса», – вдруг произносит она. – Когда ты улетал, об этом еще не говорили. Теперь, кажется, ни один рейс не обходится без скандала.
С удивлением приподнимаю бровь. Об этом я слышу впервые. До Соляриса новости доходят с большим опозданием, да и вряд ли компания будет посылать обычным сотрудникам заметки с критикой на саму же себя.
– Побывавшие на Солярисе грезят им, – тихо продолжает Амелия. – Многим становится не интересна обычная жизнь. Они будто наркоманы в поисках очередной дозы ищут способы наскрести денег на еще один рейс и вернуться.
За спиной раздаются шаги. Кто-то заходит в кафетерий. Амелия бросает быстрый взгляд и морщится в брезгливой гримасе.
– Ну что за пошлятина…– шепчет она. – Посмотри.
Я оборачиваюсь. Сонная, с растрепанной прической, женщина в пижаме трет глаза. Под руку с ней шагает высокий подкаченный бородач в смокинге. Подобное я видел уже не одну сотню раз.
– Ну он хотя бы не несет ее на руках, – подмигиваю Амелии. Подаюсь ближе. – Знаешь, как я узнаю, что на Земле вышел очередной хитовый фильм или в топы выбрался новый певец? Среди гостей появляется много похожих лиц. Однажды к завтраку сразу пятерых клиенток на руках вынесли одинаковые мужики, с лицом актера из … ну из того фильма…
Амелия прыскает, прикрывает рот ладошкой. Показывает мизинчиком мне за спину.
Я оборачиваюсь. Бородач в смокинге подхватил заспанную женщину на руки и поднес к кофемашине. Видимо заметил, что в кафетерии они не одни.
– А тебе не интересно? – спрашивает Амелия.
– Что именно?
– Кого Солярис прислал бы тебе?
Неопределенно жму плечами. Честно говоря, не думал об этом всерьез.
– Вообще-то, первым делом я решил, что он послал тебя, – честно отвечаю я.
Амелия хмурится. На мгновение кажется, что сейчас она знакомо скривится, обидится. Но она лишь удивленно изгибает брови.
– В самом деле?
Киваю. Пожалуй, действительно звучит довольно двусмысленно.
За спиной разбивается чашка. Осколки со свистом разлетаются по полу. Женщина за спиной вскрикивает. Быстрым движением отодвинув стул я вскакиваю и бегу к ней.
О, этот взгляд я видел сотни раз. Узнав на мне форму работника комплекса, клиентка куксится, открывает рот и начинает орать.
– Да что это такое! Почините кофейный автомат! Он сломан.
Она трясет рукой. Мне даже не требуется спрашивать, что случилось.
– Кипяток! Прямо на руку!
Неженка. Какие-то капельки.
Впрочем, мне начинает казаться, все богатые люди одинаковы.
– Я плачу такие деньги! Что с сервисом? Да в любой забегаловке кофе лучше!
Знает ли она, сколько стоит доставить на Солярис хотя бы килограмм зернового кофе?
– Еще и терпеть сломанный автомат?!
Гость-бородач, опустившись на колено бормочет: «Дай посмотрю», припадает губами к покрасневшей ладони. Женщина ойкает, отдергивает руку и дует на ожог.
– Извините, – невозмутимо вежливо говорю я. Все работники Соляриса умеют так. – Сейчас же вызову ремонтника.
– Уж постарайтесь, – презрительно бросает женщина. Кивает своему гостю, который подхватывает её на руки.
– Но ты ведь хотела кофе, радость моя, – произносит он бархатным голосом.
– Перехотела, – холодно отвечает женщина, кидая на меня презрительный взгляд, – Пойдем, дорогой.
Провожаю их взглядом до выхода. Гость идет с гордо поднятой головой, женщина же, обвив вокруг его шеи руки, обиженным ребенком смотрит на меня исподлобья.
Привычным движением достаю карманный компьютер. Хочу оформить заявку, написать ремонтной бригаде о кофемашине, но даже не успеваю включить экран. Рука Амелии ложится сверху. Сестра заглядывает мне в лицо, легонько толкает в плечо.
– У тебя же выходной, – напоминает она. – Может лучше побудешь со мной? Этим ведь может заняться кто-то другой?
Говорит мягко и вкрадчиво. Будто ей четыре года и она снова выпрашивает у мамы конфеты.
В целом, она, конечно, права. Я и так отработал лишнюю смену за одного парня, а ко мне прилетела сестра. Когда еще мне удастся провести с ней столько времени?
