Kitabı oxu: «Пантеон и царский культ в Коммагене. Эпоха Митридата I Каллиника и Антиоха I Теоса. Историко-археологическое исследование»

Эпохи. Древность. Исследования

Рецензенты:

Балахванцев А.С. – доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Института востоковедения РАН, Заведующий центром «Центр археологии доисламского Востока»

Ладынин И.А. – доктор исторических наук, доцент кафедры истории древнего мира Исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова

Никишин В.О. – кандидат исторических наук, доцент кафедры истории древнего мира Исторического факультета МГУ им. М.В. Ломоносова.

© Обухов С.В., текст, фотографии, 2023

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2023

© Издательство «Альма Матер», 2023

Введение

Одним из существенных и важных вопросов современного антиковедения является проблема генезиса и развития царского и династического культов в государствах эллинистического мира, ведь именно в эпоху эллинизма IV–I вв. до н. э. почитание особы царя и его династии достигло своего расцвета. Это явление было напрямую связано со стремлением властителей эллинистических государств централизовать свои, часто весьма непрочные, политические образования¹. Особенно это касается Селевкидской державы, может быть, наиболее яркой наследницы империи Александра Македонского, созданной в ходе грандиозного Восточного похода 334–324 гг. до н. э. Не менее остро задача сплочения и поднятия престижа среди соседних государств стояла у владык малых эллинистических царств, выделившихся, в первую очередь, из состава слабеющей Селевкидской державы в III–I вв. до н. э. Одним из таких осколков Селевкидского государства было Коммагенское царство – политическое образование, расположенное на территории одноименной области. Коммагена – небольшая гористая область на границе юго-восточной Малой Азии и Северной Сирии; ее восточная граница проходила по Евфрату. Как самостоятельное политическое целое Коммагенское царство просуществовало со 164/163 гг. до н. э. по 72 г. н. э., пока окончательно не было присоединено к Римской империи.

Особенно поучительны культура и религия эллинистической Коммагены, являющие собой яркий пример слияния эллинских и иранских элементов. Необходимо отметить, что в постсоветское время в историографии, в том числе и в посвященной Древнему миру, вновь приобрела определенную популярность пресловутая теория о якобы извечном противостоянии Запада и Востока, особенно популярная в колониальную эпоху в европейской историографии. К сожалению, она присутствует (правда, в весьма смутной форме) и в некоторых отечественных работах, в частности, посвященных взаимодействию греко-римской и восточной (прежде всего иранской) цивилизаций². Однако эллинистическая эпоха в истории народов Балканского полуострова, Малой Азии, Ближнего Востока, Ирана и других регионов показывает, что вряд ли можно говорить о каком-то извечном противостоянии этих, в общем-то, довольно условных единиц³. Так, культура и религия эллинистической Коммагены являют собой ярчайший пример синкретизма и слияния восточных и западных начал, в первую очередь в I в. до н. э. Процессы синкретизации эллинских и иранских начал вообще характерны для востока Малой Азии, являющегося контактным регионом, где скрещивались и сплетались культурные импульсы Запада и Востока. Добавим, что тесное взаимовлияние греческой и восточной культур в Коммагене эллинистической эпохи, выявляемое при анализе коммагенских эпиграфических, археологических и нумизматических памятников, опровергает тезис об извечном конфликте Запада и Востока и их принципиальной несоединимости друг с другом. Кроме того, нельзя не отметить, что в отечественной историографии до сих пор не появлялось сколько-нибудь цельного, обобщающего труда по религии и культуре эллинистической Коммагены. Настоящая работа может претендовать на заполнение этой лакуны в отечественной науке об античности.

Следует отметить, что хронологические рамки монографии ограничены эпохой правления Митридата I Каллиника (100–70 гг. до н. э.) и его сына Антиоха I Теоса (69–34 (36?) гг. до н. э.), при котором Коммагена, вероятно, достигла своего процветания, а греко-иранский синкретизм в рамках царского и династического культов был окончательно оформлен, играя выдающуюся роль в идеологии властителя. К тому же специфика источниковой базы такова, что именно от времени Антиоха I и отчасти его отца сохранилось наибольшее количество эпиграфических, археологических и нумизматических материалов.

Соответственно, главной целью нашего исследования – определение функций богов царского пантеона при Митридате I и Антиохе I. Не менее важным представляется выявить духовные связи между божествами в пантеонах царей, выделить основные черты царских культов, а также культа властителя и культа царских предков. Перед нами стояли следующие исследовательские задачи: 1) Определить степень религиозного синкретизма в различных культах и роль в этом местных анатолийских, эллинских и иранских традиций; 2) Проследить изменения, которые произошли в царском пантеоне на протяжении правления Антиоха I и показать, какие божества играли при нем определяющую роль; 3) Всесторонне осветить религиозную жизнь эллинистической Коммагены I в. до н. э., в первую очередь, официальную, государственную религию, а также проанализировать все важнейшие аспекты царской идеологии властителя; 4) Подробно остановиться на почитании царя и на культе предков, в том числе и при отце Антиоха I – Митридате I.

В целом, книга разделена на три главы, которые, в свою очередь, распадаются на параграфы. В первой главе рассмотрены культы коммагенского пантеона, игравшие важную роль в царской идеологии до начала возведения монументального святилища на горе Нимруд-Даг; во второй – царские божества «классического» пантеона Антиоха I, известные по памятникам нимруд-дагского святилища. Сразу отметим, что основной упор сделан нами на исследовании культов тех божеств, которые составляли своего рода «эталонный» коммагенский официальный пантеон, известный по нимруд-дагским памятникам. О тех божествах, чьи культы не засвидетельствованы памятниками святилища на г. Нимруд-Даг и известны крайне недостаточно или плохо, мы скажем более конспективно. В третьей главе будет рассмотрен культ властителя начиная с эпохи Митридата I Каллиника и далее, в особенности, при его сыне Антиохе I, при котором царский и династический культы достигли вершины и процветания. Для удобства глава о культе Антиоха I также разделена на отдельные параграфы, отражающие различные аспекты его почитания как бога. Отдельно будет дан и очерк политической истории Коммагены в I тыс. до н. э., в первую очередь, основное внимание будет уделено периоду независимого существования этой области в II–I вв. до н. э. К основному тексту работы приложены иллюстрации важнейших памятников.

Можно выделить несколько методологических приемов, важных для нашего исследования.

Одним из них стал важнейший принцип «…историзма, объективности, всестороннего анализа фактов и событий в системе присущих им внутренних связей… и хронологической последовательности в соответствующем конкретно-историческом контексте…»⁴.

Нельзя не упомянуть и о сравнительно-историческом методе, имеющем огромное значение в свете того параллельного материа_ла, который используется в исследовании. В первую очередь, это относится к параллелям и аналогиям из иранского мира (в широком смысле) древней эпохи. Ведь, как мы считаем, привлекая именно их, можно выявить многие черты официальной религии, идеологии и вообще культуры Коммагены эпохи Митридата I Каллиника и Антиоха I Теоса. Определенное значение имеют и античные, древнеанатолийские, и восточносредиземноморские аналогии.

В свете вышесказанного следует подробно рассмотреть и проанализировать соотношение таких историко-религиоведческих понятий как «зороастризм», «маздеизм», «древнеиранский политеизм». По нашему мнению, весьма удачную классификацию иранских религиозных верований предложила М.Н. Вольф, выделив, соответственно: 1) Маздеизм, или иранскую народную религию – фактически политеизм – доахеменидского времени (приблизительно до середины VI в. до н. э.), в рамках которой почитались традиционные божества вроде Митры и Ахура-Мазды, ставшего, по сути, единственным божеством в позднейшем зороастризме; 2) Собственно зороастризм, основанный на жестком этико-религиозном дуализме. Следуя за Л.А. Лелековым⁵, исследовательница не считает это направление в иранской религии слишком распространенным, по крайней мере, до реформы Картира; 3) Зурванизм (зерванизм) – религиозно-философское течение близкое к зороастризму, существовавшее, в основном, в первые века нашей эры; 4) Династическая религия персидских Ахеменидов (VI–IV вв. до н. э.), вобравшая в себя народный маздеизм и отдельные положения зороастризма (особенно при Дарии I Великом [522–486 гг. до н. э.])⁶. В целом, систематизация иранских верований, предложенная М.Н. Вольф и основанная на достаточно обширной исследовательской литературе, не вызывает существенных возражений, и поэтому может быть принята. Надо отметить, что «Авеста» – священная книга средневекового и современного зороастризма – крайне неоднородна. В первую очередь, инородным телом в ней являются «Яшты» – гимны в честь богов древнеиранского пантеона⁷, коренным образом отличные от «Гат» полулегендарного Зороастра. Несмотря на умелую работу зороастрийского редактора-жреца, в них чувствуется живое дыхание древнеиранского политеизма, фиксируются обломки древнеиранского эпоса, отсутствует какая-либо этическая составляющая вроде осуждения грабительских набегов древнеиранских племен друг на друга⁸, кровавых жертвоприношений⁹, приоритета мирного земледельческого труда и др. Не исключено, что хотя бы частично «Яшты» должны датироваться концом II – началом I тыс. до н. э.¹⁰, тогда как «Гаты» с их жестким дуализмом, выражающимся в противопоставлении Ахура-Мазды и Ангро-Манью, метафизической абстрактностью и отвлеченностью, неприятием богов традиционного иранского пантеона (в особенности Митры) вряд ли могут быть отнесены к эпохе раньше VII–V вв. до н. э., эпохе напряженных религиозно-философских исканий на Древнем Востоке (да и не только)¹¹. Сказанное отнюдь не означает, что мы принимаем точку зрения тех исследователей, которые считали, что Заратуштра был современником Дария I и его отца Виштаспы, известного по Бехистунской надписи¹². Эта гипотеза, наиболее обстоятельно изложенная Э. Херцфельдом¹³, вызвала обоснованную критику уже в конце 1940‑х – начале 1950‑х гг., в том числе и в отечественной иранистике¹⁴. Вообще, нельзя исключать и того, что Заратуштра – отнюдь не реальное историческое лицо, а символ идеального первожреца-огнепоклонника¹⁵, как и мифическая царская перводинастия Кайанидов являлась символом царской власти вообще, идеальным примером, которому надо подражать в настоящем¹⁶. Современные попытки реконструировать биографию Заратуштры¹⁷, опирающиеся на малодостоверные поздние источники парфяно-сасанидского времени, вызывают лишь скепсис, не более. При этом мы отнюдь не считаем, что древнеиранский политеизм исчезает в ахеменидское или эллинистическое время. Напротив, «иранское язычество» являлось одним из важнейших составляющих религиозных верований населения Западного и Восточного Ирана, востока Малой Азии, Армении в эти эпохи. Формирующийся канонический зороастризм оказывает влияние и на древнеиранский политеизм, однако последний существует, к примеру, на территории Средней Азии вплоть до эпохи арабского Халифата. Отдельно, и вполне правомерно, М.Н. Вольф выделяет династическую религию Ахеменидов (VI–IV вв. до н. э.), действительно частично впитавшую в себя отдельные положения зороастризма, однако не являющуюся, по сути, зороастрийской. В частности, в надписях древнеперсидских царей мы не найдем ни единого упоминания о Заратуштре; дуалистическое противопоставление Правды и Лжи, выступающее одним из краеугольных камней зороастрийской доктрины (Ахура-Мазда и Ангро-Манью), трактуется в религии Ахеменидов в основном политически – понятие «ложь» является синонимом неповиновения и бунта против власти, а понятие «правда» – ее почитания и верности династии¹⁸; при Артаксерсе II Мнемоне (404–359 гг. до н. э.) происходит настоящий ренессанс древнеиранского «язычества» и такие боги как Митра и Анахита неизменно присутствуют в официальных надписях, погребальные обряды ахеменидской Персии кардинально противоположны ортодоксально зороастрийским¹⁹. В то же время в эпоху Дария I Великого мы сталкиваемся с таким явлением, которое можно до некоторой степени назвать «священной, религиозной войной». Особенно интересен 5-й столбец надписи из Бехистуна, в котором идет речь о подавлении очередного восстания в Эламе и походе против саков-тиграхауда в Средней Азии. Описывая оба похода, Дарий говорит, что и эламиты, и саки не чтили Ахура-Мазду, поэтому были «неверными». Фактически, как показал В.И. Абаев, идет речь о насильственном насаждении культа Ахура-Мазды в Эламе и у среднеазиатских саков. Подобную государственную религию он называет «воинствующим маздеизмом»²⁰. Естественно, никакого воинствующего прозелитизма в древнеиранской религии не засвидетельствовано, и перед нами очевидное влияние зороастризма на ахеменидскую официальную религию при Дарии I. Когда же зороастризм становится канонической, догматической, государственной религией в Иране? Только в конце III в. н. э., при Сасанидах, во многом благодаря стараниям верховного жреца Картира²¹. Что касается зерванизма, то мы к нему обратимся при анализе некоторых составляющих официальной религии Коммагены при Антиохе I. Стоит отметить, что религия ряда иранских племен вообще не вписывается в указанную классификацию. В первую очередь это касается верований аланов-сарматов, пантеон которых не включал ни одного авестийского божества и был ближе к ведийскому²². Да и в религиозных верованиях скифов, наряду с авестийскими параллелями²³, имелись индоарийские элементы²⁴.

Поэтому повторимся: при таком разнообразии и противоречивости религиозных систем у древнеиранских народов крайне наивными выглядят попытки исследователей представить их в качестве единого целого, назвав его «зороастризмом»²⁵. Напротив, религиозные верования древних иранцев были крайне полиморфичны и противоречивы. Как мы надеемся, читатель по ходу изложения убедится, что в официальной религии Коммагены содержались значительные элементы иранского политеизма, династической религии Ахеменидов с некоторой примесью «предзерванистских» концептов, конечно, при несомненном греческом и древнеанатолийском влиянии. Даже об элементах настоящего зороастризма применительно к религии античной Коммагены говорить крайне затруднительно, если вообще возможно.

Однако ни сравнительно-исторического метода, ни необходимого экскурса в древнеиранские религиозные системы явно недостаточно для выявления тех процессов, которые протекали в религии и идеологии эллинистической Коммагены в I в. до н. э. Поэтому еще одним методом, который используется в исследовании, стал метод исторического материализма, рассматривающий исторический процесс диалектически, в динамике, как единство и борьбу противоложностей. «…В общественном производстве своей жизни люди вступают в определенные, необходимые, от их воли не зависящие отношения – производственные отношения, которые соответствуют определенной ступени развития их материальных производительных сил. Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка, и которому соответствуют определенные формы общественного сознания…»²⁶ – писал К. Маркс в работе «К критике политической экономии». Ясно, что тема и предмет исследования тесно связаны именно с изменениями в политике (в том числе и внешней надстройке) властителей эллинистической Коммагены, в первую очередь Антиоха I, определяемой, в конечном счете (опосредовано) социально-экономическими отношениями, сложившимися в этом государстве ко II–I вв. до н. э. Определенное внимание им уделяется и в тексте монографии²⁷. Но пока из имеющихся источников ясно, что Коммагена в эллинистический период представляла собой восточную деспотию, где основным эксплуатируемым классом было общинное крестьянство, по своему этническому происхождению отличное от правящих слоев. Ни городская, полисная культура античного типа, ни товарно-денежные отношения, связанные с частновладельческим рабством, не получили в стране серьезного развития. Соответственно, говорить о серьезном античном, по сути, эллинском влиянии на народную (=общинную) культуру подданных Антиоха I и его отца говорить не приходится. Фактически народные массы жили своей жизнью, а правящая верхушка – своей. Государственная политика могла меняться, но жизнь народа (крестьян и ремесленников) оставалась практически неизменной. О традиционной религии подданных коммагенских царей мы еще скажем, а пока отметим, что и синкретизм, ярко проявившийся в официальной религии Коммагены II–I вв. до н. э., носил во многом верхушечный характер, фактически не соприкасаясь с народными верованиями, хотя некоторые предпосылки для греко-иранского синтеза в стране все же имелись, на что мы будем неоднократно обращать внимание²⁸.

В свое время И.Р. Пичикян и Ф.В. Шелов-Коведяев обоснованно выдели следующие варианты культового синкретизма: 1) Имеется билингва, в разных частях которой одно и то же божество названо соответственно греческими и восточными именами; 2) Одно и то же божество упоминается в греческой надписи одновременно под греческим и восточными именами, при условии их бессоюзного соединения или специально подчеркнутого тождества; 3) Сочетание изображения, выдержанного в классических традициях, с восточным именем божества в (греческой) надписи²⁹. Как мы увидим далее, все три варианта культового синкретизма, характерные для эллинистической эпохи, нашли свое отражение и в официальной культуре Коммагены I в. до н. э.

Анализ форм репрезентации власти Антиоха I и Митридата I заставил обратиться также к методам междисциплинарной по своей природе исторической имагологии, использование которой совершенно не противоречит историческому материализму. Особенно полезным при исследовании этих сюжетов оказался инструментарий потестарной имагологии – направления, которое работает с образами власти в широком смысле их понимания. «Объектированные образы действительности (в нашем случае потестарных отношений) являются обычно как выражение определенного взгляда на нее (впечатления от нее), так и способом воздействия на ту же самую действительность»³⁰.

Очерк истории Коммагенского царства

Без сомнения, развитие официальной религии Коммагены в эллинистическую эпоху было самым тесным образом связано с политической историей этого небольшого государственного образования, которая достаточно скудно и во многом неравномерно освещена источниками, особенно письменными. Лучше обстоит дело с археологическими памятниками³¹, которые, несмотря на то что в какой-то мере заполняют лакуны, все же не дают в силу своего специфического, во многом отрывочного характера возможности в полной мере проследить историю этой области на протяжении I тыс. до н. э.

В XI–VIII вв. до н. э. на ее территории располагалось одно из новохеттских царств – Куммух, аннексированное ассирийским царем Саргоном II (722–705 гг. до н. э.)³². К сожалению, его история известна крайне недостаточно ввиду скудости источников. В дальнейшем эта территория входила в состав Нововавилонского царства и державы Ахеменидов (VI–IV вв. до н. э.). В ахеменидский период Коммагена являлась частью сатрапии Восточная Армения, которой управляли предки Антиоха I персидского происхождения, начиная с Оронта I.

В раннеэллинистическую эпоху после походов Александра Великого и развала Персидской державы Коммагена прочно вошла в состав Софены, исторической области на Верхнем Евфрате, которая сама выделилась из состава бывшей армянской сатрапии ахеменидского времени. Властители Софены, Сам I и Арсам I, активно возводят укрепленные поселения городского типа на территории Коммагены, в частности, основав ее будущую столицу – Самосату. Наряду с Самосатой ими были основаны Арсамея-на-Нимфее (приток Евфрата) и Арсамея-на-Евфрате. С 201 по 164 /163 гг. до н. э. Коммагена являлась частью Селевкидской державы.

Рис. 1. Коммагена на карте юго-восточной Малой Азии и Северной Сирии во II–I вв. до н. э.

В позднеэллинистический и раннеримский периоды (II в. до н. э. – I в. н. э.) на этой территории располагалось царство, где правила побочная ветвь сатрапской династии Оронтидов, главные представители которой управляли Великой Арменией до начала II в. до н. э., пока ей на смену не пришла династия Арташесидов³³. Коммагена контролировала одну из важных переправ через Евфрат³⁴. Как независимое царство Коммагена появилась на политической карте эллинистического Востока примерно в 164–163 гг. до н. э., выделившись из слабеющей Селевкидской державы, когда стратег этого административного округа, Птолемей, объявил себя царем (Diod. XXXI. 19a). Единственным, правда, и в конечном счете неудачным внешнеполитическим актом Птолемея Коммагенского, о котором мы знаем, является его попытка отторгнуть от Каппадокийского царства область Милетену (Diod. XXXI. 19a), граничащую с Коммагеной на северо-востоке. Уже со времени правления Птолемея царская столица располагалась в Самосате – наиболее крупном городе государства (Strab. XVI. II. 3)³⁵.

Рис. 2. Гора Нимруд-Даг с насыпным курганом на вершине (фото автора)

Свидетельств о правлении приемника Птолемея – царя Сама II (130–100 гг. до н. э.) практически не осталось, за исключением монет³⁶ и упоминаний о нем в надписях его внука Антиоха I (OGIS. I. 396, 402), одного из наиболее ярких представителей династии коммагенских Оронтидов, правившего с 69 по 34 г. до н. э. Именно от времени его правления до нас дошло наибольшее количество исторических памятников – надписей (в основном религиозного характера), статуй богов, барельефов и т. д. Видимо, расцвет Коммагенского царства пришелся на его правление. Самым же значительным памятником, который он оставил после себя, является грандиозное святилище – гробница Нимруд-Даг на северо-востоке Коммагены. Нимруд-Даг представлял собой курган, являющийся искусственно надстроенной вершиной самой высокой горы Коммагены высотой более 2200 м, состоящей из принесенного материала. Он имеет форму конуса с диаметром основания примерно в 150 м, высота которого превышает 50 м. У подножия конуса расположены три террасы: Северная, Восточная и Западная.

Рис. 3. План нимруд-дагского комплекса, снятый специалистами Американской школы Восточных Исследований в 1954 г.

(По: Goell Th. The Excavation of the «Hierothesion» of Antiochus I of Commagene on Nemrud Dagh (1953–1956) // BASOR. 1957. N. 147. Fig. l)

На Восточной и Западной террасах были размещены по пять каменных статуй богов высотой до 3,5 м: Зевса-Оромазда, Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса, богини Коммагены, самого царя, Артагна-Геракла-Ареса; тут же были установлены барельефы, изображающие самого царя и главных божеств коммагенского пантеона, а также царских предков – греческих и персидских³⁷. Кроме Нимруд-Дага, царь основал и другие центры царского и династического культов: в Селевкии-на-Евфрате, Софраз-Кёе, Сейлике, расширил святилище Арсамеи на реке Нимфей, возвел святилище в Арсамее-на-Евфрате.

Рис. 4. Предполагаемая реконструкция скульптурных изваяний Западной террасы Нимруд-Дага. Справа налево: царь Антиох I, богиня Коммагена, Зевс-Оромазд, Аполлон-Митра-Гелиос-Гермес, Артагн-Геракл-Арес.

(По: Young J.H. Coinmagenian Tiaras: Royal and Divine // AJA.1964. Vol. 68. Fig. 2)

Рис. 5. Вид на Восточную террасу святилища

(фото автора)

Рис. 6. Карта памятников Коммагены. (По: Goell Т. Nimrud Dagh. The tomb of Antiochus I king of Commagene // Archaeology. 1952. № 4. P. 140)

О своем происхождении Антиох говорит во многих надписях (OGIS. I. 384–402). Его отец Митридат I Каллиник, правивший в 100–70 гг. до н. э., женился на селевкидской царевне Лаодике, дочери Антиоха VIII Грипа, укрепив этим престиж царства. Не сохранилось практически никаких сведений о правлении Митридата I Каллиника в Коммагене. Лишь римско-иудейский историк I в. н. э. Иосиф Флавий³⁸ сообщает, что во время парфянского набега на верхнеевфратские области, примерно в 91 г. до н. э., ввиду военной слабости Коммагены Лаодика была вынуждена обратиться к Антиоху X Евсебию Филопатору, династу Южной Сирии, одному из потомков Антиоха VIII, за помощью против парфян. Тот откликнулся на призыв, однако захватчиков остановить не сумел, геройски пав в сражении (Jos. Ant. Jud. XIII. 13. 4). Иосиф Флавий не описывает дальнейшие события, связанные с парфянским набегом. Но можно думать, что парфяне, вероятно, понесшие серьезные потери в битве с Антиохом X, не достигли своей цели подчинить Коммагену и ушли восвояси. Может быть, была и осада Самосаты, закончившаяся безрезультатно для парфян.

Но в дальнейшем в политическом отношении Коммагенское царство при Митридате I попало в зависимость от Великой Армении в лице Тиграна II Великого³⁹, а затем уже, при его сыне, от Римской республики в лице Гнея Помпея⁴⁰. Правда, Антиох, повоевав с Помпеем и вовремя ему подчинившись, получил от последнего Селевкию-на-Зевгме и часть Месопотамии (App. XII. 106, 114). Такая политика, видимо, объяснялась стремлением Гнея Помпея обезопасить регион Верхнего Евфрата от парфянской угрозы⁴¹. В 50–30‑е гг. I в. до н. э. Антиох был вовлечен в гражданские войны в Римской республике, вначале поддерживая Помпея в его борьбе с Цезарем, послав первому воинский контингент в 200 лучников, в основном конных. За это Гней Помпей наградил его крупной суммой денег (Caes. de BС. III. 4). По сути, Антиох I Коммагенский являлся царем-клиентом, зависимым от этого римского полководца⁴². При этом Антиох I старался поддерживать и дружественные отношения с Парфией. Его дочь Лаодика, сестра будущего царя Коммагены Митридата II, была выдана замуж за царя Парфии Орода II (57–38 гг. до н. э.). Об этом сообщает сам Митридат в одной из надписей, найденной при исследовании святилища в Каракуше – …βα̣σ̣ιλίσσης Λαοδίκης, βασι̣λ̣έ̣[ως ἀ]δ̣ελφῆς καὶ βασ̣ι̣λέως βασιλ̣έ̣ων Ὀρώδ̣[ου γυν]α̣ι̣κός (SEG. 33:1215) – «…царицы Лаодики (дочь. – Прим. авт.)., сестра царя (Митридата II. – Прим. авт.) и жена царя царей Орода…». В любом случае, подобный акт означал фактически заключение антиримского союза с парфянами, как это правильно отметил Э. Даброва в своей недавней работе о парфянских династических браках⁴³. Когда был заключен этот династический брак, мы в точности сказать не можем. Скорее всего, после 53 г. до н. э., т. е. после похода М. Лициния Красса против Парфии, закончившегося, как известно, катастрофой. Судьба Лаодики была печальна: она со своими детьми была убита новым царем Фраатом IV (38–4 гг. до н. э.) (Dio. Cass. XLIX. 23. 4). Несмотря на факт заключения брака между Ородом II и Лаодикой, Антиох Коммагенский все же старался поддерживать отношения и с Римом, очевидно балансируя между противоборствующими сторонами. Так, примерно в 51/50 гг. до н. э. он встречался с наместником Киликии Марком Туллием Цицероном (Cic. ad Fam. XV. 3), передав ему достаточно ценные сведения о передвижении парфянского войска. Исходя из этого, М. Фачелла полагает, что брак парфянского царя и коммагенской принцессы следует относить ко времени даже после 51/50 гг. до н. э.⁴⁴, что, скорее всего, верно. После разгрома Гнея Помпея и убийства в 44 г. до н. э. Гая Юлия Цезаря, Антиох I Коммагенский выступил на стороне республиканцев против цезарианцев. В конце 40‑х – начале 30‑х гг. до н. э. он заключил уже военный союз с парфянами, вторгнувшимися в Палестину, Сирию и Малую Азию⁴⁵. В итоге полководец триумвира Марка Антония Вентиндий Басс, а затем и сам триумвир, были вынуждены осаждать царя в его столице Самосате (Jos. Bel. Iud. I. XVI. 7). Антиох сдался, выплатив Антонию контрибуцию, однако остался править Коммагеной до 35–34 (36?) гг. до н. э. (Plut. Ant. XXXIV).

В дальнейшем история Коммагены представляла собой череду утверждений на царский престол и смещений с него прямых и боковых потомков Антиоха I римскими принцепсами. Примерно с 33–32 гг. до н. э. по 72 г. н. э. Коммагеной поочередно правили сын Антиоха I Митридат II, утвержденный сначала Марком Антонием, а затем Августом, Митридат III, Антиох III (20 г. до н. э. – 17 г. н. э.), потомки Митридата II (Plut. Ant. LXI; Suet. Aug. XLVIII). О правлении этих царей в Коммагене мы также знаем очень мало⁴⁶. Античная историческая традиция практически не интересуется ими. Только в «Анналах» Публия Корнелия Тацита и в «Иудейских Древностях» Иосифа Флавия имеются некоторые, весьма противоречивые сведения об обстоятельствах вхождения этого царства в состав Римской державы (Tac. Ann. II. XLII; Jos. Flav. Jud. Ant. XVIII. 2. 5). В отличие от Антиоха I, Антиох III поддерживал довольно активные отношения с Балканской Грецией, прежде всего с ее главным культурным центром Афинами, что связано с его филэллинскими симпатиями. В конце XIX в. при исследовании Афинского акрополя был найден фрагмент постамента мраморной статуи с посвящением Антиоху III афинского полиса (OGIS. I. 406). В окончательном варианте посвящение Антиоху III Коммагенскому выглядит следующим образом: ὁ δῆµος βασιλέα Ἀντίοχον βασιλέως Μιθριδάτου⁴⁷ υἱόν, ἀρετῆς ἕνεκα καὶ εὐνοίας – «народ (изображение. – Прим. авт.) царю Антиоху, сыну царя Митридата, в честь его доблести и благоразумия». Статуя с посвящением была установлена, видимо, за какие-то услуги, которые Антиох оказал главному городу Греции. Ф.М. Фрезер датирует ее временем Антиоха I⁴⁸. Однако эта датировка маловероятна с общеисторической точки зрения, так как никаких ни прямых, ни косвенных контактов Антиоха I с Афинами в других источниках не засвидетельствовано. Кроме того, как показала М. Фаччела, этот памятник все же следует отнести ко времени Антиоха III, так как палеографические особенности надписи, отмеченные Ф.М. Фрезером (написание η), не играют решающей роли в ее датировке⁴⁹.

С 17–18 гг. по 38 г. н. э. эта территория являлась частью римской провинции Сирия, пока Коммагенское царство с присоединением некоторых новых территорий в Киликии не было восстановлено Гаем Калигулой в 38 г. н. э. во многом потому, что последний царь Коммагены Антиох IV Эпифан был личным другом этого римского императора и даже, по отзывам современников, наставником последнего как тирана (Suet. Cal. XVI; Dio. Cass. LIX. 8. 2). В течение своего продолжительного царствования Антиох IV верно служил Римской державе. Он участвовал в конфликтах Рима с Парфией, подавлял вместе с Веспасианом и его сыном Титом восстание в Иудее, а его сын вместе с римлянами осаждал Иерусалим⁵⁰. Но в 71–72 гг. н. э. Антиох IV был обвинен в антиримских политических связях с парфянами, и римский легат Цезений Пет с одним легионом и вспомогательными войсками выступил в поход против Коммагены. После непродолжительной борьбы, подробно описанной Иосифом Флавием, территория царства была захвачена римскими войсками и вновь присоединена к провинции Сирия (Jos. Bel. Iud. VII. 7. 1–3). Сам Антиох IV сдался римлянам и до своей кончины жил как частное лицо в Афинах и Риме, а его сыновья Эпифан и Каллиник, покинув Коммагену, оказались при дворе парфянского царя. Вероятно, они были настроены антиримски и потому сбежали к парфянам, которые их выдали римлянам. Однако в пропарфянских симпатиях был обвинен именно царь, возможно, чтобы иметь предлог для вторжения в Коммагену.

Этнический состав населения Коммагены в эллинистическую эпоху был крайне пестрым. Очевидно, основную часть подданных властителей Коммагены составляли потомки хеттского и семитского населения, населяющего эту территорию еще со II – начала I тыс. до н. э. Во многом это выясняется при анализе народных верований (см. далее). Семитское и хеттское население преобладало в Коммагене и в римскую эпоху⁵¹. В ахеменидскую эпоху в Коммагене появляются иранцы, занимая положение господствующего этноса при дворе сатрапа Восточной Армении. О том, что в этом смысле мало что изменилось и в эллинистическую эпоху, свидетельствует надпись из Дамлики времени Митридата II Филопатора (36–20 гг. до н. э.), являющаяся посвящением некоего Ариарамна – главного архитектора коммагенских царей эпохи Антиоха I и Митридата II⁵². Имя Ариарамн, без сомнения, – иранское. Мало того, оно было популярно именно в ахеменидскую эпоху. В частности, так звали одного из мифических предков Кира II. В эллинистическую эпоху в Коммагену проникают и греки, также составив часть господствующего класса. В надписи из Килафик-Хуюк упоминается стратег и один из «друзей» царя Аполлас, сын Аполласа, который, по всей вероятности, был греком. Надпись датируется 60‑ми гг. I в. до н. э.⁵³ При такой этнической пестроте культура и, в особенности, религия Коммагены, неминуемо должны были носить и в итоге носили весьма противоречивый характер.

История эллинистической Коммагены продолжалась почти 200 лет. В целом, ее историю можно представить в качестве череды попыток этого небольшого, слабого в политическом и военном отношении государства удержаться на политической карте эллинистического и римского Востока, используя противоречия между великими державами, прежде всего Римом и Парфией, поэтому она во многом не представляет собой ничего примечательного. По сути, Коммагена выступала лишь одним из многочисленных буферных государств, находящихся в орбите римско-парфянского политического влияния. Особенно это было характерно с конца I в. до н. э., напротив, Антиох I в более раннее время все же пытался сохранить хотя бы относительную самостоятельность Коммагенского царства. Несмотря на то что следует констатировать влияние политических факторов на развитие официальной государственной религии Коммагены, многое в политической и династической истории этого государства остается неясным, прежде всего из-за крайней скудости источников базы, за исключением, может быть, эпохи Антиоха I, в некоторой мере отраженной в античной письменной традиции, хотя и в этом случае сведения об этом владыке носят случайный характер.

Обзор источников

Источники по религии и культам Коммагенского царства можно разделить на три категории: эпиграфические, археологические и нумизматические. У античных авторов, за небольшим исключением, практически нет данных о религиозных верованиях в Коммагене. Из эпиграфических источников главными являются царские надписи Антиоха I Коммагенского, найденные на территории царских святилищ. Наиболее информативные надписи обнаружены в царском святилище – гробнице Нимруд-Даге турецкой археологической экспедицией под руководством О. Хамди Бея и О. Эффенди в 1882 г. Правда, качество их публикации, вышедшей в 1883 г. в Стамбуле, не отличается большими достоинствами⁵⁴. В 1883 г. германская археологическая экспедиция во главе с К. Хуманном и О. Пухштейном повторно обследовала святилище на горе Нимруд-Даг и провела археологические работы на других памятниках Коммагены, в том числе, в Арсамее на реке Евфрат и др. Надписи из Нимруд-Дага, Арсамеи-на-Евфрате, а также из некоторых других мест Коммагены, были опубликованы в их фундаментальном труде о археологических путешествиях в Малую Азию и Сирию, где древностям Коммагены посвящен особый раздел⁵⁵.

Часть коммагенских надписей вошла в фундаментальный эпиграфический сборник В. Диттенбергера Orientis Graeci Inscriptiones Selectae. Leipzig, 1903–1905. Vol. I–II (OGIS) в первый его том (OGIS. I. 383–413). Надписи Коммагены были переизданы в Париже в 1929 г. Л. Жалабером и Р. Мутерде в эпиграфическом сборнике, посвященном античным лапидарным памятникам Сирии и Коммагены⁵⁶.

Надписи античной Коммагены, обнаруженные в 1930‑е гг., были опубликованы Ф.К. Дёрнером и Р. Науманном в их совместном историко-археологическом труде о древностях этой территории⁵⁷.

Информативность коммагенских надписей весьма неоднородна. Наиболее известная и хорошо сохранившаяся объемная надпись из Нимруд-Дага, так называемый «Закон Антиоха» (OGIS. I. 383), содержит весьма полную информацию об установлении царского культа и культа династии. Но в ней недостаточно информации о божествах царского пантеона, так как Антиох сообщает там лишь о возведении статуй богов. Правда, из надписи можно почерпнуть сведения о составе царского пантеона и некоторых религиозных доктринах, составляющих царскую идеологию. Большой эпиграфический фрагмент из Самосаты (OGIS. I. 404) дублирует надпись из Нимруд-Дага и новых данных не дает. Еще один небольшой фрагмент этой надписи был опубликован В.В. Йорке в 1898 г. – это аналог соответствующих строк нимруд-дагской надписи⁵⁸. Чтение некоторых отдельных спорных мест этого фрагмента было позднее уточнено А. Вилхельмом⁵⁹, а также исправлено и дополнено Ф.К. Дёрнером и Р. Науманном⁶⁰.

Больше сведений содержат посвящения различным богам царского пантеона, которые были установлены Антиохом I на Западной и Восточной террасах Нимруд-Дага в виде барельефов и статуй (OGIS. I. 384–387). Имена этих богов позволяют осветить процесс формирования коммагенских синкретических культов и раскрыть их сущность. В некоторых надписях указываются функции богов, как это отражено в посвящении богине Коммагене (OGIS. I. 386).

На месте царского святилища в Арсамее-на-Евфрате К. Хуманн и О. Пухштейн обнаружили большую надпись из шести столбцов, являющуюся аналогом «Закона Антиоха». Очень интересен ее VI столбец, правда, сохранившийся очень фрагментарно. Впервые она была издана первооткрывателями⁶¹, затем переиздана Л. Жалабером и Р. Мутерде⁶². Ф.К. Дёрнер и Р. Науманн на основе аналогичной самосатской надписи дополнили и уточнили ее чтение в уже упомянутом труде, вышедшем в 1939 г.⁶³ В ней излагаются иранские религиозные доктрины, составляющие одну из основ царской идеологии и царского культа Антиоха I. Кроме того, в ней содержатся отрывочные, но весьма ценные данные о культах Коммагенского царства. В III столбце надписи имеются указания на существование в Коммагене представлений о «беспредельном времени» – религиозной категории, характерной для зерванистских (или предзерванистских?) верований. Там же говорится о локальном культе богини Аргандены⁶⁴.

Надписи из другого культового центра Коммагены – Арсамеи на реке Нимфей изданы Ф.К. Дёрнером⁶⁵. Они имеют сходство с нимруд-дагским законом и отчасти с надписью из Арсамеи-на-Евфрате. Надпись из Софраз-Кея – одного из центров царского культа Коммагены – была опубликована Й. Вагнером⁶⁶. Она содержит информацию о культах царских божеств Аполлона-Гелиоса и Артемиды Диктинны, почитание которых характерно для начального периода правления Антиоха I. Это заставляет признать, что примерно до середины 60‑х гг. I в. до н. э. в официальной идеологии этого коммагенского царя наблюдался приоритет эллинских или скорее малоазийско-эллинских богов над греко-иранскими, которые в нимруд-дагских надписях выступают в качестве царских. Впрочем, после смерти Антиоха I и его сына Митридата II (36–20 гг. до н. э.) в царской идеологии властителей античной Коммагены фиксируется определенный возврат к старым культам, в том числе и к культу Аполлона-Гелиоса. Это связано с процессами провинциализации и «квазиэллинизации» в рамках Римской империи.

Большинство надписей Коммагены служат основой для реконструкции царского и династического культа Антиоха I Коммагенского. Особенно ценны в этом отношении надписи Нимруд-Дага – посвящения предкам с Западной и Восточной террас этого святилища (OGIS. I. 388–402) и «Закон Антиоха», освещающий культ властителя во всех подробностях. Остальные надписи – из обеих Арсамей, Самосаты, Адийамана и других центров – являются более или менее подробными копиями указанного манифеста. В постановлениях по-разному расставлены акценты: если в большой нимруд-дагской надписи упор сделан на культ Антиоха I, то, например, в надписи из Арсамеи-на-Нимфее говорится преимущественно о почитании предков царя. Уникальной можно назвать надпись из Арсамеи-на-Нимфее, где сообщается о зачатках царского и династического культа при отце Антиоха I – Митридате I Каллинике, основателе первого в Коммагене царского мавзолея.

Наряду с эпиграфическими памятниками, большое значение для изучения культов коммагенского пантеона имеет археологический материал. Первыми к изучению древностей эллинистической Коммагены обратились уже упомянутые турецкие исследователи О. Хамди Бей и О. Эффенди. В 1882 г. они провели раскопки на горе Нимруд-Даг, описав их результаты в обобщающем труде, опубликованном в 1883 г. Правда, характер публикации ими нимруд-дагских древностей носит во многом предварительный и общий характер ввиду недостаточной тщательности, проявленной при обследовании этого памятника. Часть найденных барельефов и статуй божеств была атрибутирована ими неверно, неправильно датирован и сам памятник – временем Антиоха IV (38–72 гг. н. э.)⁶⁷. Впрочем, это можно объяснить и низким уровнем развития техники археологических раскопок в ту эпоху.

Германские ученые К. Хуманн и О. Пухштейн в 1883 г. скрупулезно и с большой тщательностью описали нимруд-дагское святилище, расчистив часть его террас и дав его подробное описание. Они описали и другие царские святилища Коммагены, в том числе в Арсамее-на-Евфрате. В их фундаментальном труде, наряду с эпиграфическим материалом, большое место отведено археологии; подробно рассматриваются статуи богов, барельефы, на которых изображен царь, пожимающий руку царским божествам. Больше половины их труда посвящено памятникам Нимруд-Дага, хотя в нем говорится и о других изваяниях и барельефах, обнаруженных на месте бывших центров царского культа. Труд К. Хуманна и О. Пухштейна до сих пор остается ценным эпиграфическим и археологическим пособием для изучения различных сторон религиозной и культурной жизни Коммагенского царства⁶⁸.

Новый этап археологических исследований в Коммагене начался после Второй мировой войны. В 1950–1970‑е гг. американо-германская экспедиция под руководством Т. Гелль и Ф.К. Дёрнера провела полномасштабные раскопки многих коммагенских памятников. Особенно тщательно изучались центры царского и династического культов. Т. Гелль вела работы в Нимруд-Даге и практически раскопала это царское святилище, а Ф.К. Дёрнер активно занимался исследованиями крупнейшего центра царского и династического культов в Арсамее-на-Нимфее, фактически открыв этот памятник. В 1961 г. Ф.К. Дёрнер при обследовании окрестностей современного турецкого города Адийамана обнаружил скальную гробницу одной из представительниц коммагенского царского дома, датирующуюся, вероятно, временем Антиоха III (17 г. до н. э. – 17 г. н. э.). При входе в гробницу была изображена сцена рукопожатия царя и царицы (или его дочери). В центре композиции 12‑лучевая звезда, а под ней полумесяц. Изображение подобной символики позволило по-новому поставить вопрос об астральном апофеозе в царском и династическом культах властителей античной Коммагены. Возможно, это свидетельствует и о наличии у ее царей династической символики. Результаты этих исследований публиковались в ряде научных и научно-популярных изданий⁶⁹.

В начале 1970‑х гг. в местечке Софраз-Кей на северо-востоке Коммагены обнаружили и исследовали новый теменос – «священный участок» святилища, построенного Антиохом I. В манифесте об установлении царского и династического культов, установленном в этом месте, читаются имена двух богов, в честь которых коммагенский царь возвел это святилище – Аполлон-Гелиос и Артемида Диктинна⁷⁰, о которых исследователи применительно к Коммагене до тех пор не имели сведений.

Часть археологических материалов опубликована в историко-археологическом сборнике Antike Welt за 1975 г., который полностью посвящен Коммагене от эпохи хеттов до начала III в. н. э. Особенно следует отметить уже упомянутую статью Й. Вагнера о новых находках скульптуры, барельефов и надписей за 1960–1970‑е гг.⁷¹, статью Э. Дёрнер о новых раскопках в Нимруд-Даге⁷², любопытную статью В. Хаазе о сущности царского культа в Коммагенском царстве⁷³, статью Ф.К. Дёрнера о династическом культе Антиоха I Коммагенского⁷⁴, работу В. Хёпфнера о коммагенской архитектуре⁷⁵ и статью того же Й. Вагнера о римском присутствии на Верхнем Евфрате после 72 г. н. э.⁷⁶ В настоящее время в археологическом отношении Коммагена обследована достаточно хорошо, что дает возможность исследователям, в том числе и местным турецким, составлять компендиумы общего характера о памятниках Коммагены. Работы турецких археологов Г. Ачара⁷⁷, М. Чобана⁷⁸ и Н. Башгелена⁷⁹ в научно-популярной форме суммируют результаты археологических работ. К этой же категории работ можно отнести и книгу Ф.К. Дёрнера об археологических и эпиграфических древностях Коммагены⁸⁰. Из старых работ, основанных на материалах археологии, следует назвать разделы о Коммагене в трудах Ф. Сарре⁸¹, Д. Шлюмберже⁸², Р.М. Гиршмана⁸³, Э. Акургаля⁸⁴, где характеризуются по преимуществу древности Нимруд-Дага.

Археологические работы продолжались на территории исторической Коммагены и в последующее время. В 1980–1990‑е гг. частично раскапывалась Самосата – столица Коммагенского царства⁸⁵. В ходе ее исследования были обнаружены некоторые новые материалы по истории культуры Коммагены в эллинистический период. При раскопках дворца коммагенской династии были найдены мраморная голова статуи коммагенского царя (Антиоха III?) и мраморный фрагмент головы статуи Зевса, исполненный в манере, характерной для провинциального искусства восточных провинций Римской империи. В 2014 г. они были опубликованы⁸⁶.

Весьма значительные результаты были получены при раскопках античной Селевкии-на-Евфрате (современной Зевгмы), в ходе которых был обнаружен еще один неплохо сохранившийся барельеф с изображением сцены рукопожатия Антиоха I Коммагенского и Аполлона-Гелиоса, датирующийся, очевидно, первыми годами его правления⁸⁷. Вместе с аналогичными барельефами из Самосаты⁸⁸ и Софраз-Кея⁸⁹, найденными еще в 1960–1970‑е гг., эта стела свидетельствует о преобладающей роли греко-малоазийских культов в царской религии и идеологии Антиоха I до начала строительства святилища на горе Нимруд-Даг в середине 60‑х гг. до н. э.

В 1997 г. немецкими археологами в местечке Долихе было обнаружено святилище бога Митры, расположенное в естественном гроте. На одной из стен пещеры вырезана сцена ритуального убийства быка Митрой, правда, плохо сохранившаяся. Исследователи, открывшие этот памятник, не могут прийти к однозначному выводу о точной датировке митреума в Долихе. Они склонны отнести его к последним годам существования независимой Коммагены либо к раннеимператорскому времени. Как полагают авторы, находка святилища Митры в Долихе по-новому ставит вопрос о происхождении римского митраизма⁹⁰, хотя, по нашему мнению, эта гипотеза является достаточно спорной (Глава 2. § 2).

Определенное значение для истории культуры античной Коммагены имеют нумизматические источники. Особенно это касается монет Антиоха I Коммагенского и его отца Митридата I Каллиника. Иконография их монет позволяет сделать ряд выводов о развитии царского культа и династической пропаганды в эпоху правления этих царей. Достаточно полное описание коммагенских монет II в. до н. э. – I в. н. э. вышло уже в конце в XIX в. и было составлено Э.Э. Бабелоном в рамках обширного труда, посвященного монетному делу Селевкидской державы, Древней Армении и Коммагены⁹¹. Его труд и по сей день имеет научную ценность. В какой-то мере его труд дополняет статья О.А. Тачяюрека, посвященная коммагенским монетам эллинистическо-римской эпохи и опубликованная в том же Antike Welt за 1975 г.⁹² В 2016 г. также вышел каталог Ф.Л. Ковача, в котором были обобщены его изыскания по эллинистическо-римской нумизматике Армении, Софены и Коммагены, во многом пересматривающий и дополняющий выводы Э.Э. Бабелона⁹³.

Таким образом, археологические материалы являются важнейшим источником для изучения истории и культуры античной Коммагены, в первую очередь эпохи Антиоха I Коммагенского.

Обзор историографии

Специальных работ по религии и царским божествам в античной Коммагене и собственно по царскому и династическому культу ее властителей не очень много. В целом, по этой причине мы вынуждены отказаться от поэтапного анализа историографии ввиду сравнительно небольшого их количества. Начнем с основополагающих монографий, претендующих на всесторонний охват интересующей нас темы.

Одной из важнейших и достаточно ранних является книга Х. Дерри о царском культе при Антиохе I⁹⁴. Культам богов в ней уделяется недостаточно внимания, так как автор в основном рассматривает проблему почитания Антиоха I, анализируя большую нимруд-дагскую надпись. Х. Дерри пытается доказать, что культы коммагенских божеств носили исключительно астральный характер и олицетворяли планеты и звезды согласно догматам греко-халдейской астрологии. Поэтому статуи и барельефы Нимруд-Дага автор связывает с небесными светилами, изображенными на «звездном льве» – царском гороскопе. Их взаимная конфигурация приурочена, по мнению автора, к 7 июля 62 г. до н. э. – дате, связанной с апофеозом царя. Х. Дерри весьма прямолинейно полагает, что греко-иранский синкретизм в коммагенских культах сложился только в эпоху Антиоха I, а до этого можно говорить только про греческие элементы в официальной религии Коммагены. Но при этом бесспорным представляется ряд других замечаний автора. Так, безусловно, правильно его утверждение о том, что почитание Антиоха I как божества во многом носило утилитарный характер и означало выражение лояльности со стороны его подданных. Весьма любопытно и его замечание о связи Тюхе, царской удачи Антиоха I Коммагенского, с иранским фарном – царской благодатью.

Антитезой работы Х. Дерри можно считать труд Х. Вальдманна, посвященный культам богов Коммагены, входящих в царский пантеон⁹⁵. Большое внимание Х. Вальдманн уделяет и проблеме греко-иранского синкретизма в коммагенской религии. Фундаментальный тезис этого исследователя, проходящий красной нитью через его работу, заключается в том, что греко-иранский синкретизм в пантеоне богов Коммагены и, соответственно царский культ, сложился уже в эпоху Митридата I Каллиника, отца Антиоха I Коммагенского. Х. Вальдманн пытается это доказать, привлекая в основном археологический материал из Нимруд-Дага и Арсамеи-на-Нимфее. Проанализированы в его работе и коммагенские царские надписи, правда, с большим количеством натяжек, связанных с попытками отнести часть надписей ко времени Митридата I Каллиника. Однако датировать ряд археологических памятников, привлекаемых Х. Вальдманном, временем отца Антиоха I не представляется возможным. В то же время его утверждение о том, что греко-иранский синкретизм коммагенских культов начал складываться до Антиоха I Коммагенского не лишено некоторой убедительности, как об этом свидетельствуют некоторые находки в Арсамее-на-Нимфее. По крайней мере сложение пантеона коммагенских царских богов вряд ли было одномоментным актом. Кроме того, Х. Вальдманн подробно анализирует отношения между царем и божествами его пантеона, касаясь в большей степени связи Антиоха I Коммагенского и Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса. Без сомнения, труд названного исследователя является весьма серьезной попыткой дать целостную картину развития религии Коммагенского царства в период правления Митридата I Каллиника и его сына Антиоха I.

Доклад Ж. Дюшен-Гюйумина, опубликованный в материалах 2‑го конгресса по митраистике, носит более общий характер. Его автор достаточно подробно останавливается на взглядах ряда ученых, касающихся культов Коммагены и их взаимодействия в рамках официального пантеона. Теорию Х. Дерри он критикует, называя ее слишком отвлеченной, и указывает, что не все культы вписываются в его систему. К каким-то новым выводам докладчик не приходит, надеясь на новые поступления археологического материала, которые, по его мнению, помогут решить эту проблему⁹⁶.

Ряд работ посвящен культам тех божеств, которые входили в царский пантеон Антиоха I Коммагенского. Наибольшее внимание их авторами уделялось Аполлону-Митре-Гелиосу-Гермесу как одному из наиболее значимых божеств коммагенского царского пантеона. Уже в работах первой трети XX в. делались попытки выявить некоторые черты культа солнечного божества коммагенского царского пантеона эпохи Антиоха I. Так, в 1911 г. в Лейпциге вышел очерк Т. Клюге о почитании Митры в Древнем Иране, в период эллинизма и в Римской империи. Характеризуя поклонение Митре в эллинистическую эпоху, автор говорит и о коммагенском культе Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса, предполагая, что в основе его лежало почитание греческого Аполлона, правда, слегка иранизированного, судя по костюму этого божества⁹⁷. Мнение Т. Клюге представляется спорным, о чем подробнее будет сказано в параграфе, посвященном культу Аполлона-Гелиоса-Гермеса.

Более любопытными представляются замечания об этом культе, высказанные Х. Грессманом в труде о восточных религиях в эллинистическо-римское время, опубликованном еще в 1930 г. Автор вполне обоснованно связывает эпитет «Справедливый» в титулатуре Антиоха I Коммагенского с аналогичной характеристикой Митры. Он указывает, что митраистская составляющая играла важную роль в культе и идеологии коммагенского властителя. Не менее обоснованы его указания на астральный характер культа Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса, на совмещение дня рождения царя и «дня рождения Митры» 16 числа каждого месяца⁹⁸. Замечания Х. Грессмана весьма ценны, поскольку на их основе можно в полной мере выявить большое значение Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса в коммагенском царском культе.

Новый этап в изучении культа Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса наступил в 1960–1970‑е гг. в связи с новыми археологическими находками, прежде всего в Арсамее-на-Нимфее, где был открыт фрагментарный барельеф со сценой рукопожатия солнечного божества и коммагенского царя. В материалах конгресса по митраистике 1975 г. Ф.К. Дёрнер опубликовал доклад о Митре в Коммагене, привлекая по большей части материал из Арсамеи-на-Нимфее. Автор, оспаривая выводы Х. Дерри, приходит к выводу, что синкретический культ божества Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса мог существовать и до Антиоха I. Не обходит он и вопрос о месте Аполлона-Гелиоса в пантеоне Антиоха I. По его мнению, это божество, обладая, по сути, сходными функциями, могло сосуществовать в рамках одного пантеона с культом Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса⁹⁹.

Культу Митры в Коммагене и его памятникам посвящена статья Э. Швертхайма в журнале Antike Welt за 1975 г. Автор присоединяется к мнению, согласно которому Антиох I выступал перед своими подданными в качестве воплощения Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса. Э. Швертхайм полагает, что коммагенский материал, связанный с культом Митры, важен для решения вопроса об истоках митраизма в Римской империи. Он приходит к спорному выводу, что Коммагена, как и Киликия, являлась передаточным звеном в распространении митраизма на запад в пределы Римской империи¹⁰⁰.

В монографии И. Кампоса Мендеса о культе Митры в Древнем Иране, опубликованной в 2002 г., имеется небольшой раздел о культе коммагенского Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса. Автор подчеркивает иранскую основу этого культа, выделяя Митру как его центральный элемент. И. Кампос Мендес полагает, что остальные божества, имеющие греко-малоазийский характер, и составляющие этот единый культ, также сыграли немаловажную роль в создании образа Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса. Особую важность испанский исследователь придает тесной связи между коммагенским солнечным божеством и фигурой царя, прежде всего Антиоха I¹⁰¹.

Работа французского исследователя Р. Туркана посвящена античному митраизму как религиозному течению в Римской империи. Некоторое внимание автор уделяет и коммагенскому культу Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса, рассматривая его как предтечу римского Митры и митраистских мистерий. Он справедливо считает, что коммагенский Аполлон-Митра-Гелиос-Гермес не является в полной мере божеством митраистских мистерий римского времени. Один из его главных аргументов заключается в том, что в Коммагене не найдено ни одного памятника со сценой тавроктонии-принесения Митрой в жертву быка, которая является центральной в его мистериях римского времени. По справедливому мнению Р. Туркана, коммагенское божество – это, главным образом, покровитель царской власти и устроитель миропорядка¹⁰².

В труде А.Ж. Кука о культе Зевса как бога ясного и светлого неба отдельный раздел посвящен Зевсу-Оромазду и его культу. Автор считает, что это – синкретический греко-иранский культ с преобладанием варварских элементов. Он много пишет об иконографии этого божества, основываясь на нимруд-дагских материалах. Кук замечает, что отдельные элементы костюма Зевса-Оромазда характерны и для костюма Антиоха I Коммагенского, что, возможно, указывает на стремление царя воплотить себя в образе Зевса-Оромазда¹⁰³. Несмотря на небольшой объем раздела о Зевсе в книге А.Ж. Кука, его выводами не стоит пренебрегать.

Весьма важное место в литературе занимала проблема царской религии античной Коммагены, причем выдвигались различные гипотезы о ее сущности. К примеру, в 1924 г. Х.Х. Шедер предположил, что четыре божества коммагенского пантеона Зевс-Оромазд, Аполлон-Митра-Гелиос-Гермес, богиня Коммагена и Артагн-Геракл-Арес составляют тетраду и являются ипостасями Зервана-Кроноса, грековосточного бога времени. Трое из них олицетворяют три стадии человеческой жизни: юность – зрелость – старость¹⁰⁴. Интерпретация Х.Х. Шедера основана прежде всего на царских надписях времени Антиоха I, в которых идет речь о такой сакральной категории как «беспредельное время» – χρόνος ἄπειρος. Ряд исследователей, в частности А. Христенсен¹⁰⁵, Х.С Нюберг¹⁰⁶, Р.Н. Гиршман¹⁰⁷, М. Бойс¹⁰⁸, согласились с такой оценкой религиозных представлений царской династии античной Коммагены.

Еще одна теория, касающаяся коммагенского пантеона, принадлежит Ж. Дюмезилю и связана с трехфункциональной системой в пантеонах древних индоевропейских божеств. Согласно Ж. Дюмезилю, Зевс-Оромазд и Аполлон-Митра-Гелиос-Гермес представляли религиозно-юридическую функцию, Артагн-Геракл-Арес – военную, а богиня Коммагена покровительствовала плодородию и материальному процветанию людей – подданных царя¹⁰⁹.

Обе гипотезы, с нашей точки зрения, вызывают существенные возражения, которые будут приведены в основной части нашей работы.

Интересное мнение о коммагенском официальном пантеоне содержится и в работе Р.Р.Р. Смита 1991 г., посвященной эллинистической скульптуре. Проанализировав стиль коммагенской скульптуры, автор заключает, что божества пантеона Антиоха I Коммагенского не могли существовать без поддержки государственной власти в лице правящего монарха¹¹⁰. Этот тезис, в общем, не вызывает сомнений; более спорно утверждение Р.Р.Р. Смита, что эти культы были созданы исключительно коммагенским царем.

Другой исследователь, Ф. Миллар, в главе об эллинистической Сирии, вошедшей в коллективную монографию, посвященную эллинизму на Востоке, пытается доказать, что в религии и культуре античной Коммагены I в. до н. э. фактически отсутствовала сиро-арамейская составляющая¹¹¹. Но, как будет показано далее, это утверждение является более чем спорным.

Кроме барельефов с изображениями предков Антиоха I и посвятительными надписями в их честь, а также статуй богов царского пантеона, на обеих террасах Нимруд-Дага были установлены по две плиты с изображениями так называемого «звездного льва» – гороскопа коммагенского властителя. Естественно, что перед исследователями сразу встал вопрос: что означало расположение звезд на этом памятнике? Еще К. Хуманн и О. Пухштейн предложили собственное решение этой проблемы, правда, не совсем верное. Они исходили из некоторых неправильных астрономических предпосылок и поэтому ошибочно определили дату гороскопа как 17 июля 97 г. до н. э. Кроме того, они полагали, что указанная эта дата являлась днем рождения Антиоха I Коммагенского¹¹².

В фундаментальной монографии О. Нейгебауэра и Х.Б. Ван Хоезена об античных гороскопах и астрологии, вышедшей из печати в 1959 г., говорится и о «звездном льве» Антиоха I Коммагенского. Авторы последовательно опровергли всю аргументацию К. Хуманна и О. Пухштейна, особенно касающуюся дешифровки конфигурации звезд гороскопа (см. Глава 3. § 2). В итоге они правильно определили дату – 7 июля 62 или 61 г. до н. э. О. Нейгебауэр и Х.Б. Ван Хоезен считали, что эта дата могла быть днем вторичной интронизации Антиоха I и его утверждения на престоле Коммагены при содействии римского полководца Гн. Помпея, который к 62–61 г. до н. э. закончил свой Восточный поход¹¹³. Однако и эту точку зрения нельзя признать верной, поскольку В. Хаазе в статье о царском культе Антиоха I Коммагенского убедительно показал, что гороскоп коммагенского царя необходимо связать с его астральным обожествлением¹¹⁴.

Ряд интересных выводов об иконографии и сущности царского гороскопа Антиоха I Коммагенского содержится в небольшом этюде турецкого исследователя О. Гюне. Главный из них заключается в том, что так называемый «звездный лев» (см. далее: Глава. 2. § 2) представляет собой псевдогороскоп, объявляющий и прокламирующий полное астральное обожествление царя и отождествление его с другими божествами, символически представленными в виде звезд. Фактически перед нами один из элементов «царской пропаганды». Правда, слишком смелым выглядит тезис автора о том, что царь как раз и был представлен в виде мощного льва на плите с гороскопом¹¹⁵.

Исследователи обращались и к определению сущности династического культа Антиоха I Коммагенского. Так, М.И. Ростовцев в одной из своих статей о культе династии селевкидских царей по археологическим материалам Дура-Европос предположил, что Антиох I Коммагенский заимствовал практику почитания греко-македонских и персидских предков у ранних Селевкидов, так как считал себя потомком Ахеменидов и Александра Великого¹¹⁶. По поводу этой гипотезы следует сказать, что при всей своей привлекательности и остроумности, она остается недоказуемой ввиду скудости источниковой базы.

Этой же теме посвящена статья Ф.К. Дёрнера. Автор, опираясь на находки надписей и барельефов, найденных в ходе археологических исследований Нимруд-Дага в 1950–1960‑е гг., подвергает убедительной критике реконструкции галереи царских предков в Нимруд-Даге, предложенные К. Хуманном и О. Пухштейном, а также Л. Джалабером и Р. Мутердом. Он предлагает свою, во многом справедливую и верную реконструкцию этого памятника¹¹⁷.

Германский исследователь Б. Якобс дополняет и частично пересматривает концепцию Ф.К. Дёрнера. В статье о предках Антиоха I Коммагенского по материнской линии им сделана попытка убрать из галереи женских предков коммагенского царя Клеопатру Тею – жену селевкидского царя Деметрия II Никатора и бабушку коммагенского царя, а также дополнить династический культ Антиоха именем его дочери Лаодики (?)¹¹⁸. В другой статье он выдвигает ряд интересных мыслей, касающихся религиозных воззрений, которые Антиох I Коммагенский вкладывал в почитание своих царственных предков, особо отмечая их негреческий характер. Он убедительно доказывает, что персидские предки Антиоха почитались им как фравáши, т. е. как духи усопших, помогающих живым. Достаточно обстоятельна и аргументирована его интерпретация ряда барельефов с изображениями царских предков Антиоха I, найденных при раскопках на горе Нимруд-Даг¹¹⁹.

В другой работе Б. Якобс анализирует также иконографию портрета Антиоха I Коммагенского с Восточной террасы Нимруд-Дага. Он подробно рассматривает изображение царя и делает попытку выявить специфику его головного убора – армянскую тиару. Как полагает автор, головной убор царя позволяет говорить об отождествлении последнего с Зевсом-Оромаздом и Аполлоном-Митрой-Гелиосом-Гермесом. Точка зрения Б. Якобса совпадает с мнением А.Ж. Кука по данному вопросу (см. ранее). Кроме того, не вызывает сомнения и тезис Б. Якобса о реалистических тенденциях в скульптурном оформлении портретного изображения Антиоха I с Восточной террасы данного святилища, в отличие от аналогичной головы с его Западной террасы¹²⁰.

В 2012 г. вышла статья Б. Якобса о религиозной политике Антиоха I Коммагенского. Опираясь на эпиграфические и археологические источники из Нимруд-Дага, он рассматривает основные проблемы царского и династического культов и грековосточный синкретизм в эпоху Антиоха I. Автор приходит к важнейшему заключению, что два основных компонета в религиозной жизни правящей династии коммагенских Оронтидов – грекомакедонский и иранский – были равнозначны. Иранская составляющая культа Антиоха Коммагенского, по его мнению, имела ахеменидские корни, хотя ряд ее черт восходит к общеиранскому наследию. Безусловно, верен и его тезис, что греко-македонские эквиваленты иранских богов в пантеоне Антиоха I Коммагенского имели тесную связь с астральными элементами в культе и идеологии этого царя¹²¹.

В этом же сборнике напечатана статья Б. Якобса, посвященная истории возведения монументального святилища царского и династического культов Антиоха I Коммагенского на горе Нимруд-Даг. На основании археологических и эпиграфических источников автор прослеживает этапы возведения комплекса и подробно описывает его устройство. Он полагает, что строительство святилища началось во второй половине 60‑х гг. до н. э., а закончил его уже сын Антиоха I, Митридат II Филопатор. По справедливому мнению автора, такой длительный период строительства подобных комплексов не был новаторством для Малой Азии предэллинистического и эллинистического времени. Например, мавзолей династа Карии Мавсола (середина IV в. до н. э.) был закончен его вдовой Артемисией. В целом же Б. Якобс правильно отмечает, что нимруд-дагское святилище Антиоха I Коммагенского отражает позднюю, греко-иранскую, стадию развития его культа¹²².

Некоторые аспекты культуры Коммагены с точки зрения восточных параллелей анализируются Д. Метцлером. Исследователь уделяет внимание иконографии образа Антиоха I Коммагенского в скульптуре – на статуях и барельефах. По его мнению, она имеет восточный, точнее иранский характер¹²³. Этот тезис важен для определения специфики царского культа в Коммагене.

Интерес представляет статья Хр.-Г. Швенцеля о роли цариц античной Коммагены в идеологии царства. Он начинает исследование с Лаодики (начало I в. до н. э.) и заканчивает его Иотапой, внучкой иудейского царя Ирода Великого и женой Антиоха IV Эпифана (38–72 гг. н. э.), последнего царя античной Коммагены. Автор приходит к справедливому заключению о значительном позднеселевкидском (т. е. греко-македонском) влиянии в сакрализации женских правительниц из дома коммагенских Оронтидов. Он относит усиление этого влияния ко времени Митридата I Каллиника, который взял в жены Лаодику, дочь селевкидского царя Антиоха VIII Гриппа¹²⁴.

Д. Аллгевер в работе о концепции власти Антиоха I Коммагенского выводит царский и династический культы коммагенского царя из религиозно-политических практик Александра Македонского. В качестве одного из наиболее существенных аргументов он приводит культ Артагна-Геракла-Ареса в коммагенском пантеоне, связывавшего, по его мнению, Оронтидов Коммагены с македонскими Аргеадами, одним из небесных покровителей которых был Геракл. Другой аргумент Д. Аллгевера заключается в том, что Антиох I, как и Александр Великий, стремился связать культурные традиции Греции и Ирана. По мнению автора, барельефы и отчасти статуи, а также надписи Нимруд-Дага и других центров царского и династического культов коммагенского царя показывают, что эти попытки были осуществлены на практике. Несмотря на заманчивость данной гипотезы, она не является убедительной и достаточно аргументированной. Д. Аллгевер анализирует и иконографию образа коммагенского царя на барельефах и статуях и справедливо констатирует, что она имеет греко-иранский характер. Не менее убедительны и его предположения о назначении скальных комплексов в Арсамеи-на-Нимфее¹²⁵ (см. далее: Глава 1. § 2, 4).

Самопрезентация власти Антиоха I Коммагенского в контексте его титулатуры, царского и династического культов этого властителя стала объектом исследования П.Ф. Миттага. Автор прослеживает ориентализацию власти этого владыки, который постепенно отходил от греко-эллинистических традиций, видимо, превалировавших в начале его правления. По его справедливому мнению, наибольшее развитие и расцвет ориенталистская, точнее иранская, традиция, достигает в памятниках Нимруд-Дага. В них наиболее полно отражена концепция царского культа коммагенского властителя, сформировавшаяся посредством слияния греческих, иранских и местных, собственно коммагенских (хетто-малоазиатских), элементов. Подобные изменения в концепции царской власти Антиоха I Коммагенского, по мнению автора, связаны с весьма непростым положением его государства, являющегося буфером между двумя империями – Римской и Парфянской. Оформив централизованный царский и династический культы, сочетающие эллинские и восточные (прежде всего иранские) традиции, Антиох I тем самым укреплял собственную власть и поднимал статус Коммагены среди соседних государств¹²⁶. В целом, концепция П.Ф. Миттага не вызывает особых возражений и довольно убедительна, так как, в общем, подтверждается имеющимися источниками.

Среди весьма немногочисленных работ, посвященных языку и стилю коммагенских царских надписей, выделяется небольшая монография Й. Валдиса о стилевых особенностях большой нимруд-дагской надписи. В ней также поднят вопрос о том, кому был адресован нимруд-дагский манифест Антиоха I Коммагенского. Автор достаточно убедительно доказывает, что коммагенское простонародье вряд ли хорошо владело греческим языком, хотя нимруд-дагская надпись построена по всем канонам эллинистической риторики. Следовательно, этот манифест не был адресован широким слоям подданных Антиоха I, а отражал лишь уровень официальной религиозности¹²⁷.

В статье Дж. Х. Юнга о тиарах коммагенских царей и божеств на основе археологических данных анализируются их головные уборы. Автор классифицирует их по типам и выделяет: остроконечную, персидскую, сатрапскую тиары и т. д. Он опровергает некоторые выводы К. Хуманна и О. Пухштейна, которые, по его мнению, неверно определили головной убор Антиоха на барельефах¹²⁸. В целом, статья Дж. Х. Юнга является единственной, где столь детально проведен разбор коммагенских тиар.

В статье Э. Лансиера о роли и значении жречества в культах эллинистических властителей уделяется некоторое внимание и Коммагене. Э. Лансиер полагает, что «персидский костюм» коммагенских жрецов царского и династического культов не несет в себе ничего специфически иранского, поэтому обслуживающий персонал коммагенских святилищ вряд ли являлся иранскими магами¹²⁹. Это достаточно спорная позиция, к которой мы еще вернемся.

В недавно вышедшей статье Б. Экхардта рассматривается вопрос о связи между политической памятью об Ахеменидской империи и ближневосточной династической репрезентацией царских династий иранского происхождения после падения Селевкидской державы во II–I вв. до н. э. Уделяет он внимание и Коммагене. Исследователь полагает, что ахеменидская составляющая в пантеоне Антиоха I Коммагенского времени строительства Нимруд-Дага была сконструирована в большей степени искусственно, так как не имела почвы в этом регионе ввиду превалирования там хетто-арамейских религиозных традиций¹³⁰. Поэтому Б. Экхардт говорит о «персианизме», а не о персидском наследии ахеменидского времени¹³¹. Эта точка зрения не бесспорна, так как ахеменидское наследие в религии античной Коммагены и вообще на востоке Малой Азии эллинистического времени было довольно значительным. Мнение о том, что культ коммагенского божества Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса нельзя напрямую вывести из ахеменидской Персии, вполне справедливо, хотя уточнение, будто в отношении этого культа следует говорить о греческом осмыслении иранских религиозных верований или о религиозных традициях Древней Армении, не выглядит полностью убедительным. Ведь согласно иконографии Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса, истоки этого культа восходят именно к ахеменидской эпохе VI–IV вв. до н. э.

Р. Струтман в исследовании о династическом культе Антиоха I Коммагенского по материалам святилища на горе Нимруд-Даг подробно говорит о двух галереях предков Антиоха: персидской – ахеменидской и греко-македонской. Он полагает, что галерея греко-македонских предков коммагенского царя имела большее значение в его царской идеологии, нежели галерея персидских предков властителя. Его аргументы сводятся к следующему. Во-первых, Антиох в качестве официального языка использовал греческий. Во-вторых, титул «Великий царь» Антиоха I Коммагенского являлся «греческим имперским титулом», наследием империи Александра Великого и Селевкидов. В-третьих, три главных культа царского пантеона времени Антиоха I – Зевса-Оромазда, Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса и Артагна-Геракла-Ареса связаны с греко-македонским наследием в античной Коммагене, так как Зевс и Геракл являлись династическими божествами царского дома Аргеадов в Македонии, а Аполлон был покровителем династии Селевкидов. Ориентация на наследие Селевкидов, по мнению Р. Струтмана, была обусловлена женитьбой коммагенского царя Митридата I на селевкидской принцессе Лаодике, будущей матери Антиоха I¹³². Однако эту гипотезу полностью принять трудно. Тезис о преобладании греко-македонских элементов в династическом культе Антиоха I Коммагенского весьма сомнителен, аргументы Р. Струтмана в пользу этого утверждения необоснованы, так как обе линии предков царя Коммагены имели равное значении в его идеологии.

В 2017 г. в рамках сборника, посвященного теме «персианизма» и «персомании» в античности, была опубликована совместная статья Р. Струтмана и М. Дж. Верслуиса о восприятии и подражании Персии в античности. Ряд замечаний в ней касается и эллинистической Коммагены. В целом, мнение обоих авторов о персидской составляющей культуры и религии Коммагены весьма схоже с позицией Б. Экхардта. Как и последний, они полагают, что в культуре античной Коммагены фактически отсутствует подлинное ахеменидское наследие, так как, по их мнению, правящая династия в Коммагене, являясь осколком Селевкидской державы, вряд ли помнила что-либо подлинное об истории и культуре ахеменидской Персии. Р. Струтман и М. Дж. Верслуис считают, что иконографическая и династическая программы Антиоха I Коммагенского являются конструктом ахеменидской идентичности и мало связаны с подлинной Персидской державой VI–IV вв. до н. э.¹³³ Как нам представляется, мнение авторов обосновано лишь отчасти.

Следует отметить, что не все аспекты религиозной и культурной жизни античной Коммагены подробно освещены в западной историографии. Наибольшее внимание исследователи уделяют царскому и династическому культу Антиоха I. Эпоха его непосредственного предшественника Митридата I Каллиника как этап в развитии этих культов практически не рассматривается. Лишь в работе В. Хаазе выдвигается гипотеза о том, что одним из главных источников образования культа Антиоха I Коммагенского был культ царских предков¹³⁴. О культах царских божеств в западной историографии также говорится недостаточно и часто весьма обобщенно.

Русскоязычная историография по данной проблеме не слишком многочисленна и порой не имеет самостоятельного значения. До недавнего времени в отечественной науке работы по этой теме отсутствовали. Исключение составляла статья Е.Г. Рабинович о культе солнца в позднеантичную эпоху, которая во многом построена на анализе посвятительной надписи Антиоха I Коммагенского Аполлону-Митре-Гелиосу-Гермесу. Исследовательньница основательно проанализировала каждый элемент этого синкретического культа (Аполлона, Митру, Гелиоса, Гермеса) и пришла к убедительному выводу, что в новом культе Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса скомбинированы традиционные признаки, присущие названным божествам уже в классическую и раннеэллинистическую эпохи¹³⁵.

Положение изменилось только в 1990–2000‑е гг. В 1992 г. Е.Г. Маргаряном была защищена диссертация, посвященная сравнительному анализу царских святилищ Коммагены и Древней Армении эллинистическо-римского времени. В ряде мест автор этой работы высказывает весьма интересные соображения, к примеру, убедительно устанавливает тесную связь между двумя традициями почитания царя и его предков – коммагенской и древнеармянской¹³⁶.

В 2013 г. Е.Г. Маргарян, проанализировав царские надписи Антиоха I Коммагенского, прежде всего царский манифест из Нимруд-Дага, отметил сильное влияние на них азианического стиля эллинского красноречия, а именно чрезмерную напыщенность, многословие, сложность построения фраз и. т. д. Как справедливо утверждает автор, они составлены по всем правилам античной риторики¹³⁷. На основании исследования Е.Г. Маргаряна следует учитывать явное греко-македонское воздействие на стиль и построение манифестов Антиоха Коммагенского об установлении его царского и династического культов.

В 2012 г. вышла статья А.В. Елешина о раннем этапе развития «римского» митраизма. К сожалению, данная работа не отличается новизной выводов и поставленных вопросов. Вслед за некоторыми западными исследователями, автор считает родиной античного митраизма Коммагену и Киликию¹³⁸. Если с локализацией прародины митраизма в Киликии согласиться еще можно, так как это согласуется со свидетельством Плутарха (Plut. Pomp. XXIV), то в Коммагене не обнаружено ни одного бесспорно митраистского памятника доримского времени со сценой «тавроктонии». Поэтому гипотезу А.В. Елешина нельзя считать убедительной, так как она фактически не подтверждается источниками.

В статье А. Маркаряна об архитектуре и скульптуре античной Коммагены, несмотря на ряд любопытных и заставляющих задуматься положений, к примеру, о селевкидском влиянии на трактовку некоторых портретов Антиоха I Коммагенского, содержатся выводы, во многом основанные на положениях, высказанных западными исследователями¹³⁹.

Таким образом, историографический анализ работ по истории культуры античной Коммагены указывает на ряд определенных пробелов, главным образом, при определении сущности культов божеств пантеона Антиоха I Коммагенского. Необходимо учитывать, что наибольшее значение в трудах исследователей занимает образ Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса как одного из наиболее ярких, а может быть, и самого яркого из божеств царского пантеона Коммагены. В литературе ставится вопрос о его связи с «римским» мистериальным митраизмом первых веков н. э., причем мнения исследователей по этой проблеме разделились. Одни ученые: Э. Швертхейм, А.В. Елешин полагают, что Коммагена являлась одним из главных центров распространения митраистских верований в Римской державе. Другие: Е.Г. Рабинович, Р. Тюркан, И. Кампос-Мендес, С.В. Обухов, считают эту гипотезу малообоснованной. При этом некоторые наблюдения Э. Швертхейма и А.В. Елешина следует признать верными.

Исследователи специально не касались культа богини Коммагены и культа Артагна-Геракла-Ареса. Только в ряде общих трудов по истории эллинистической культуры, культуры Древнего Ирана и древнеиранских верований, на которых мы отдельно не останавливались в обзоре историографии, имеются немногочисленные замечания об иконографии этих образов богов¹⁴⁰, запечатленных на барельефах и статуях из центров почитания царя Коммагены и его предков.

Не слишком много внимания уделялось и культу Зевса‑Оромазда. Исключением является указанный раздел в фундаментальном труде А.Ж. Кука, не потерявший своей научной значимости и по сей день.

Весьма проблематичной и противоречивой остается и общая характеристика коммагенской царской религии.

Одним из наиболее изученных в историографии остается культ Антиоха I Коммагенского.

Культ его царских предков также достаточно полно и глубоко рассматривался зарубежными специалистами, поэтому их выводы, естественно, положены в основу наших изысканий по этой проблеме.

Как видно, на настоящее время остается немало белых пятен в изучении царской религии и, в целом, культуры античной Коммагены, к прояснению которых мы и обратимся.

Глава 1
Божества коммагенского пантеона и их связь с царской идеологией до строительства нимруд-дагского святилища

§ 1. Аполлон-Гелиос-(Гермес?) и цари Коммагены (Антиох I и Антиох III)

Культ Аполлона-Гелиоса-(Гермеса?) играл важную роль в царской идеологии античной Коммагены. В частности, это божество, выступающее как «царское», упомянуто в ряде надписей Антиоха I Коммагенского, прежде всего в царском манифесте о создании святилища культа живого властителя из современного местечка Софраз-Кей на Евфрате¹⁴¹, в надписи из Арсамеи-на-Евфрате¹⁴² и в самосатской надписи¹⁴³. В Самосате¹⁴⁴, а также в том же Софраз-Кее¹⁴⁵ и Зевгме (древняя Селевкия-на-Евфрате)¹⁴⁶ при раскопках были обнаружены три барельефа с изображениями этого божества, пожимающего руку коммагенскому царю Антиоху I. Указанные надписи и барельефы датируются первыми годами правления Антиоха I, как это косвенно доказывает текст надписи из Софраз-Кея. В частности, в ней отсутствует титул «великий» применительно к Антиоху I. Как справедливо полагал Й. Вагнер, это связано с тем, что манифест о создании в этом месте царского святилища был составлен в тот период, когда Антиох был еще в подчинении у армянского царя Тиграна II, т. е. до 67–66 г. до н. э. Только после поражения Великой Армении в войне с Римом Антиох I, как правитель более или менее независимого государства, возвел себя в статус «великого» царя¹⁴⁷. В дальнейшем Антиох I отказался от культа Аполлона-Гелиоса-(Гермеса?), так как в надписях и на барельефах из Нимруд-Дага этого божества нет – его полностью заменит почитание Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса. Однако, как будет показано далее, культ Аполлона-Гелиоса-(Гермеса?) не исчезнет совсем, он вновь возродится при преемниках Антиоха I.

Рис. 7. Антиох I Коммагенский и Аполлон-Гелиос-(Гермес?). Барельеф из Софраз-Кея. (По: Wagner J. Neue Funde zum Götter und Königskult unter Antiochos I von Kommagene // Antike Welt. Kommagene. Zeitschrift für Archäologie und Urgeschichte. Sondernummer, 6. 1975. S. 55–58. Abb.77)

На указанных барельефах Аполлон-Гелиос представлен совершенно обнаженным; в левой руке он держит посох (вероятно, символ власти); в правой – пальмовую ветвь, олицетворяющую изобилие и материальное процветание¹⁴⁸; его голову украшает венец, от которого в разные стороны расходятся лучи; за спиной у божества развевается плащ. Иконография образа царя будет проанализирована в соответствующем параграфе нашей работы (Глава 3. § 2).

Рис. 8. Антиох I и Аполлон-Гелиос-(Гермес?). Барельеф из Селевкии-на-Евфрате. (По: Rose В.Ch. A New Relief Antiochus I of Commagene and other Stone Sculpture from Zeugma // Excavations at Zeugma. Conducted by Oxford Archaeology / Ed. by W. Aylwerd. California, 2013. P. 220–231. Fig. 1–2)

Из аналогий к образу Аполлона-Гелиоса на коммагенских памятниках особо отметим фигуру солнечного божества в фас на фрагменте серебряной пластины из эллинистического храма Окса в Тахт-и-Сангине (древняя Бактрия)¹⁴⁹, изображение Гелиоса на золотой бляшке из скифского кургана IV в. до н. э. Большая Близница в Северном Причерноморье¹⁵⁰, стоящего Гелиоса в длинном одеянии на монетах кушанского царя Канишки (II в. н. э.)¹⁵¹ и фигуру пальмирского солнечного божества Малакбела (Шамаша?) – Гелиоса (первые века н. э.) на тессере из Пальмиры, опубликованной А.Я. Борисовым¹⁵². В первых двух случаях представлено обнаженное стоящее солнечное божество в лучевой короне. Образ же Гелиоса на монетах Канишки, очевидно, не избежал определенного местного (иранского?) влияния (см. Глава 2. § 2). Сложнее обстоит дело с образом Гелиоса на пальмирской тессере. Вероятно, это местное пальмирское (или вавилонское) божество, на иконографию которого повлиял образ эллинского Гелиоса.

Иконография Аполлона-Гелиоса на барельефах не содержит никаких специфически иранских черт: перед нами божество, изображенное в обычной для эллинистического искусства манере¹⁵³, навеянной, быть может, статуарным типом Аполлона (так называемым «Аполлоном Бельведерским»), изваянным выдающимся греческим скульптором эпохи поздней классики Леохаром (IV в. до н. э.). Как пишет В.Д. Блаватский, Аполлон Бельведерский, хотя и дошел до нашего времени в виде римской мраморной копии с оригинала, позволяет составить представление о сухом, академичном стиле мастера, стремящегося дать классическую идеализированную форму образу. Молодой бог идет скользящей походкой, его стройное тело отличается легкими, элегантными пропорциями, а постановка фигуры полна величавого спокойствия и даже помпезности¹⁵⁴. В явно классической манере были исполнены и изображения юного Аполлона на трех бляхах позднеэллинистического времени из мавзолея царей крымской Скифии Скилура и Палака¹⁵⁵, а также на одной из помпейских фресок второй половины I в. н. э.¹⁵⁶

Однако сходство между образами солнечного божества из Коммагены и эллинским Аполлоном эллинистического времени чисто формальное: на коммагенских барельефах Аполлон-Гелиос изображается мускулистым приземистым мужчиной с короткой прической. Особенно это относится к образу солнечного божества на барельефе из Софраз-Кея. По справедливому предположению А. Маркаряна, описанный тип Аполлона-Гелиоса стилистически повторяет тип Артагна-Геракла-Ареса (см. Глава 2. § 4), но без бороды, что может быть объяснено небольшим числом статуарных типов, известных коммагенским скульпторам¹⁵⁷. Наоборот, образ Аполлона-Гелиоса на барельефе из Зевгмы стилистически ближе к классическому греческому богу Солнца эллинистической эпохи: его пропорции более вытянуты и изящны. В целом, это может быть связано с большей эллинизацией Зевгмы, располагающейся по соседству с Селевкией-на-Евфрате, одним из немногих греческих полисов в Коммагене. К типу Аполлона-Гелиоса из Селевкии-на-Евфрате примыкает и Аполлон-Гелиос из Самосаты, население которой, возможно, было в достаточной мере эллинизированным.

По своим функциям Аполлон-Гелиос являлся богом солнечного света, подателем справедливости, покровителем царской власти и медиатором между миром богов и людей. По нашему мнению, как мы покажем далее, на барельефах с Антиохом I и Аполлоном-Гелиосом представлена сцена божественной инвеституры, как и на рельефах с Аполлоном-Митрой-Гелиосом-Гермесом, правда, без иранизма, присущего последним (см. Глава 2. § 2). Можно думать, что Антиох I Коммагенский на первом этапе своего правления (примерно до конца 60‑х гг. I в. до н. э.) пытался предстать в образе и этого солнечного божества, пока оно не было однозначно заменено в царской идеологии культом Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса, почитание которого, возможно, засвидетельствовано уже для времени Митридата I Каллиника¹⁵⁸ (см. Глава 2. § 2).

При преемниках Антиоха I, видимо, почитание Аполлона-Гелиоса вновь возрождается. В 1985 г. при раскопках дворца коммагенских царей в Самосате была обнаружена голова мраморной статуи высотой около 50 см, изображающая, вероятно, Антиоха III¹⁵⁹, правившего в Коммагене с 17 г. до н. э. по 17 г. н. э., т. е. в августовское время (см. Очерк истории Коммагены). Голова сохранилась неплохо: обломан лишь нос. Антиох III представлен безбородым, молодым человеком с вьющимися волосами, правильными, нежными чертами лица и со слегка приоткрытым ртом. Его голова увенчана царской повязкой – диадемой, поверх которой надет обруч с проделанными в нем углублениями для фиксации в них стержней, изображающих солнечные лучи. Очевидно, что портрет царя исполнен со значительной долей идеализации и стилистически восходит к портретным изображениям царей из династии Селевкидов, чьи облагороженные профили чеканились на тетрадрахмах¹⁶⁰. Кроме того, в портрете Антиоха III чувствуется влияние пергамского скульптурного стиля (см. Глава 3. § 2). Наличие лучевой короны на голове царя говорит о том, что царская идеология отождествляла Антиоха III с богом солнца Гелиосом или, вероятнее всего, с Аполлоном-Гелиосом. Ведь Аполлон в эллинистический период изображался с мягкими, даже женственными чертами лица. Изображение царя в лучевой короне попало в Коммагену от Селевкидов, очевидно, при посредничестве эллинистического Египта, где еще первые Птолемеи помещали свой профиль в лучевой короне на тетрадрахмах¹⁶¹. Во II в. до н. э. этот тип проникает и в селевкидскую нумизматику. Наиболее яркий пример – серебряные тетрадрахмы Антиоха VI Неоса Диониса (144–142 гг. до н. э.)¹⁶².

На далекой окраине античного мира, в Боспорском царстве, отождествление царя с солнцем также играло немаловажную роль. В 1862 г. при исследовании древнего Пантикапея был обнаружен мраморный портрет одного из царей этого государства, изображающий молодого властителя с густой кудрявой шевелюрой, может быть, даже париком, спадающим до плеч, без усов и бороды. Диадема охватывала всю шевелюру. Форма лица мягкая и слегка женственная. В волосах сделаны углубления, куда, вероятно, вставлялись, к сожалению потерянные, позолоченные или бронзовые локоны или штырьки, изображающие солнечные лучи¹⁶³. Г.И. Соколов полагает, что это бюст божества, очевидно, Гелиоса, которому приданы черты одного из боспорских царей I в. до н. э. – I в. н. э.¹⁶⁴, быть может, Аспурга, как предполагает С.Ю. Сапрыкин.

В Коммагене же после забвения культа Аполлона-Гелиоса на протяжении большей части правления Антиоха I Теоса, царь Антиох III вновь попытался предстать перед подданными в образе этого божества. Для этого он решил заменить культ Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса на культ Аполлона-Гелиоса. Мы не можем сказать, ввиду недостатка данных, сохранился ли культ Аполлона-Гелиоса после смерти Антиоха III. В целом же, присутствие Аполлона-Гелиоса в царском пантеоне и его роль в царском культе со всей очевидностью отражает существенное значение солнечных божеств при почитании властителя в эллинистической Коммагене.

§ 2. Гера Телейя, Артемида Диктинна, Артемида Эфесская – женские божества коммагенского официального пантеона первых лет правления Антиоха I

Гера Телейя (Τελέια), как, очевидно, царская (Глава 2. § 5) богиня, упоминается в надписях из Арсамеи-на-Евфрате, Арсамеи-на-Нимфее, одном из притоков Евфрата, из Самосаты (OGIS. I. 404)¹⁶⁵. В надписях Нимруд-Дага эта богиня отсутствует, что, видимо, связано с отказом от культа Геры Телейи в пользу богини Коммагены к середине 60‑х гг. I до н. э. Может быть, этот культ был включен Антиохом I в культ Тюхе Коммагены (см. Глава 2. § 3). Культовый эпитет Τελέια произошел от глагола τελέω – «заканчивать», «завершать», или от слова ὁ τέλος— «конец, завершение». Эту этимологию можно связать с хтоническим характером культа этой богини – «доводящая до завершения», причем τέλος, «завершение», которое здесь имеется в виду, это завершение брака рождением законных и благополучных во всех отношениях детей, способных достойным образом продолжить род¹⁶⁶. Кроме того, по некоторым сведениям Гере не была чужда связь с Матерью-Землей и ее производительными силами¹⁶⁷. Таким образом, перед нами божество, связанное с идеей плодородия и материального процветания¹⁶⁸. Гера была защитницей и покровительницей деревень, городов и общин¹⁶⁹. Аналогичные функции она могла выполнять в Арсамеи-на-Нимфее. Примечательно, что культ Геры Телейи находим и в Платеях, где функционировал ее храм со статуей богини, изваянной Праксителем. (Paus. IX. II. 5). Но и в Коммагене очень трудно говорить о каких-либо негреческих чертах этого божества.

Канонический скульптурный тип сидящей на троне богини был создан греческим скульптором Поликлетом в середине V в. до н. э. и предназначался для храма Геры в Аргосе. Сама статуя до нас не дошла; ее иконография известна в общих чертах по сообщениям античных авторов, аргосским монетам и некоторым изображениям на вазах¹⁷⁰. Нетрудно заметить, что статуарный тип богини Коммагены (см. Глава 2. § 3) имеет определенное сходство с каноническим образом жены Зевса, созданным Поликлетом. Можно думать, что иконография статуи коммагенской Геры Телейи, от которой остались лишь незначительные обломки, могла быть окрашена в черты стиля классического образа Геры (см. обломок ступни в сандалии, принадлежащей, вероятно, статуе Геры Телейи из Арсамеи-на-Нимфее)¹⁷¹. С другой стороны, для эллинистическо-римской эпохи, судя по изобразительным памятникам, фиксируется и слияние образов Геры и Тюхе-Фортуны (золотой перстень из северопричерноморской Тиритаки)¹⁷².

В надписи Антиоха I из Софраз-Кея упоминается и богиня Артемида Диктинна¹⁷³. Эпитет богини Артемиды Диктинны переводится как «охотница» – ἠ Δίκτυννα. Артемида Диктинна часто фигурирует в мифах критского цикла, где заслоняет местную критскую богиню-охотницу Бритомартис¹⁷⁴. По мнению А.Ф. Лосева, можно принять сведения древних авторов, что в астральном смысле Артемида Диктинна – это Луна, в чем он видит влияние Финикии¹⁷⁵. Однако в этом случае следует говорить о влиянии халдейской астрономии-астрологии на критско-малоазийские верования. Если согласиться с А.Ф. Лосевым и связать Аполлона-Гелиоса с Солнцем, то перед нами вновь появляется пара богов покровителей царя – Аполлон-Гелиос и Артемида и пара светил, также его покровителей. Мы с полным основанием принимаем точку зрения Й. Вагнера, что Артемида Диктинна – это богиня лесов, плодородия почв и животного мира¹⁷⁶. В ее культе практически не ощущается иранское влияние, это скорее малоазийско-эллинское божество. Иранского влияния, кстати, нет и в культе Аполлона-Гелиоса. Вероятнее всего, Артемида Диктинна, как и Гера Телейя, играла существенную роль в царской идеологии Антиоха I Коммагенского до официального признания грековосточного синкретизма в качестве основы его культа, и поэтому была исключена и царского пантеона.

Вне рамок коммагенского пантеона стояла Артемида Эфесская, посвящение которой от Антиоха I происходит из раскопок храма этой богини в Эфесе. Эта надпись дошла в довольно хорошем состоянии: Βασιλέα Ἀντίοχον θεὸν ‖Δίκαιον Ἐπιϕανῆ Φιλορώµαῖον ‖ καὶ Φιλέλληνα, τὸν ἐγ βασιλέως ‖Μιθραδάτου Καλλινίκου καὶ ‖βασιλίσσης Λαοδίκης θεᾶς ‖Φιλαδέλφου, τῆς ἐγ βασιλέως ‖Ἀντίοχου Ἐπιφανοῦς Φιλοµή‖τορος Καλλινίκου, εὐσεβῶς ‖διακείµενον πρὸς τὴν θεὸν ‖διὰ προγόνων, ἀρετῆς καὶ εὐ‖νοίας ἓνεκεν τῆς εἱς ἑατὸν‖ἀνέθηκεν (OGIS. I. 405).

Перевод: «(Статую… – Прим. авт.) царя Антиоха, бога справедливого, явленного, друга римлян и друга греков, происходящего от царя Митридата Каллиника и царицы Лаодики, богини братолюбивой, происходящей от царя Антиоха Эпифана матерелюбивого Каллиника, благочестиво расположенного к божеству от предков, добродетели и любви ради по отношению к себе посвятил».

Артемида Эфесская относится к тому же разряду малоазийских божеств, что и Артемида Диктинна. Это ярко выраженное божество плодородия и материального процветания, которое восходит к традициям культа Артемиды у греков¹⁷⁷. Этим посвящением Антиох хотел заручиться поддержкой Артемиды Эфесской, богини, популярной у греков и близкой по функциям Артемиде Диктинне. Этот его поступок был, очевидно, рассчитан на поддержку греческой части населения его государства¹⁷⁸ (?). Выражение «благочестиво расположенного к божеству от предков» свидетельствует, возможно, о том, что Артемида Эфесская исконно почиталась представителями царской династии Коммагены.

Вот, собственно, и все, что мы знаем о тех официальных культах, которые играли весомую роль в идеологии коммагенского царя, пока Антиох не начал возводить общегосударственный культовый комплекс на горе Нимруд-Даг, оформив и узаконив греко-иранский синкретизм (см. далее). Следует добавить, что надпись с упоминанием Артемиды Диктинны и Аполлона-Гелиоса, а также посвящение из Эфеса, датируются, как считает Й. Вагнер, началом правления Антиоха, так как в обеих надписях не упоминается титул «великий», общий для остальных официальных царских надписей, посвященных царскому и династическому культу. Без сомнения, когда была составлена надпись из Софраз-Коя и сделано посвящение в храм Артемиды Эфесской, Антиох I оставался правителем, зависимым от Тиграна II, царя Великой Армении¹⁷⁹ (до 67–66 гг. до н. э.).

Как уже указывалось, основное внимание нами будет обращено на «классический» коммагенский пантеон, т. е. прежде всего на пантеон Нимруд-Дага. К нему и переходим.

Глава 2
Божества «классического» коммагенского пантеона I в. до н. э. и их связь с царской идеологией

§ 1. Зевс-Оромазд и Антиох I Коммагенский

Одним из важнейших культов коммагенского пантеона второго периода был культ Зевса-Оромазда. Источники, позволяющие раскрыть его характер и сущность, делятся на эпиграфические и археологические. Первая надпись, где упомянуто это божество, происходит с Западной террасы святилища Нимруд-Дага (OGIS. I. 384). Она является посвящением Зевсу-Оромазду и начертана под его изваянием на Западной террасе комплекса: «Βασιλεὺς µέγας Ἀντίοχος θεὸς Δίκαιος ‖Ẻπιϕανὴς Φιλορωµαῖος καὶ Φιλέλλην, ‖ ὁ ἐγ βασιλέως Μιθραδάτου Καλλινίκου ‖καὶ βασιλίσσης Λαοδίκης θεᾶς Φιλαδέλφου, ‖ Δία Ὠροµάσδη».

Перевод: «Великий царь Антиох бог справедливый, явленный, друг римлян и друг греков, происходящий от царя Митридата Каллиника и царицы Лаодики, богини братолюбивой (воздвиг статую) Зевса-Оромазда».

Упоминание об установке статуи Зевса-Оромазда имеется также в большой нимруд-дагской надписи: «…ὁρᾷς Διός τε Ὠροµᾴσδου» – «Зевса-Оромазда» («статую Зевса-Оромазда ты увидишь») (OGIS. I. 383). О культе Зевса-Оромазда говорится и в самосатской надписи, дублирующей «Закон» Антиоха I (OGIS. I. 404).

Приступая к анализу культа Зевса-Оромазда, следует сказать несколько слов о теониме «Оромазд». Уже давно установлено, что форма Ὠροµᾴσδης – Ōhrmazd является среднеперсидской. Она начинает бытовать в III–II вв. до н. э.¹⁸⁰ В предшествующую, ахеменидскую, эпоху в Иране и на сопредельных территориях получила распространение форма Auramazdā, фиксируемая в надписях персидских царей, например, Ксеркса¹⁸¹.

Некоторые данные о сущности культа Зевса-Оромазда и ряде религиозных представлений, связанных с этим божеством, содержатся в пятом столбце царского манифеста Антиоха I об установлении его культа из Арсамеи-на-Евфрате (совр. Гергер), одной из священных столиц Коммагенского царства¹⁸². Надпись впервые опубликована К. Хуманном и О. Пухштейном¹⁸³ и переиздана Л. Жалабером и Р. Мутерде¹⁸⁴, а затем ее чтение было дополнено и исправлено Ф.К. Дёрнером и Р. Науманном¹⁸⁵. Вероятнее всего, она датируется временем Антиоха I (60–50 гг. до н. э.)¹⁸⁶.

Вследствие фрагментарности надписи невероятно трудно восстановить ее общий смысл. Скорее всего, он культовый. В стк. 1 упоминаются три божества: …Διός Ἀπόλ[λωνός τε καὶ [Ἡρα]κλέους¹⁸⁷… – «Зевса, Аполлона и Геракла». Следует отметить, что их имена чисто греческие. Интерпретировать это можно двояким образом: 1) здесь перечислены божественные эквиваленты иранских богов Ахуры-Мазды, Митры, Веретрагна. Но в таком случае непонятно, почему в этом ряду нет богини Анахиты или ее греческого аналога¹⁸⁸; 2) второй вариант интерпретации предполагает, что в ряду стоят один за другим боги, отождествленные с небесными светилами согласно греко-халдейской астрологии: Зевс – Юпитер, Аполлон – Солнце и Геракл – Марс. Подобную интерпретацию предлагали К. Хуманн и О. Пухштейн. Интересно, что имена этих же божеств имеются на так называемом «Звездном льве» – барельефе с Западной террасы Нимруд-Дага¹⁸⁹, где лев – это царский гороскоп. Однако такое понимание первой строки не более чем предположение.

В стк. 7 надписи сохранилось только два слова: «…Ὠ]ροµάσδ[ο]υ κ[ε]ραυνοῖς¹⁹⁰ – «…Оромазда громовым ударам (молниям)». Эта строка показывает, что Оромазд выступает здесь в качестве бога грозы, грома, т. е. это бог-громовержец. Как мы увидим далее, эта функция Зевса-Оромазда отразилась в его иконографии.

В стк. 17 читаем: «Зевса великий небесный дом недалеко очами (глазами)…» – Διός µέγ[αν] οὐράνιον οἶκον ἐγγὺς ὀφθαλµοῖς… При анализе этих строк бросается в глаза упоминание о Зевсе и о его великом небесном доме, показателен и смысл фразы. Прямая параллель имеется в «Авесте», в «Законе против дэвов» – «Видевдате»: xšnūtō ašaonąm urvāno pārayšinti avi Ahurahe Mazdå avi aməšanąm spəntąnam gātvō zarahyō kərətō avi Garōn-mānəm maēϑanəm Ahurahē Mazdå maēϑanəm aməšanąm spəntanąm maēϑanəm anyaēšam ašaonąm – «Исполненные мира души праведников подходят к Ахура-Мазде, подходят к Бессмертным Святым (шесть божественных спутников Ахура-Мазды. – Прим. авт.), к златозданным престолам их. Идут они в Гаронману (т. е. рай. – Прим. авт.), в обиталище Ахура-Мазды, в обиталище Бессмертных Святых, в обиталище других непорочных» (Vid. 19. 32) (Перевод И.А. Коссовича с нашими уточнениями). Судя по данным «Авесты», благие люди попадают в обитель света, то есть в рай, а порочные – в ад, бездонную пропасть¹⁹¹. Видимо, «великий небесный дом» следует считать обиталищем Зевса-Оромазда (и других богов?)¹⁹², который выступает в древнеиранской религии (здесь ее влияние на верования античной Коммагены очевидно) в роли благого бога, царя праведности и создателя мира¹⁹³.

Кроме арсамейской надписи, аналогичную концепцию мы находим в «Законе Антиоха», в частности, похожие представления об участи праведника после смерти. В этой надписи царь говорит и о своей душе: …σώµα‖ µορφῆς ἐµῆς πρὸς Οὐρανίους Διὸς Ὠροµάσδου θρόνους θεοφιλῆ ψυχῆν προπὲµψαν… (OGIS. I. 383) – «тело моего образа до небесного трона Зевса-Оромазда боголюбивую душу отослав …» (перевод дословен). В этих строках нимруд-дагской надписи просматривается иранская (маздеисткая) концепция удела души праведника после смерти, и ничего специфически греческого она не содержит¹⁹⁴. Любопытно, что у осетин, потомков аланов-сарматов, существовало верование, по которому души благочестивых людей попадали в «обитель света», т. е. в рай¹⁹⁵.

Прямое соответствие словам Антиоха обнаруживается и в пехлевийских (среднеперсидских) комментариях к «Авесте», где, в частности, говорится, что человеческая личность состоит из пяти частей: тела (tan), жизненности (jan), души (ruvan), формы (aδvenak, tan, karp), fravahr (духовный двойник – фраваши). После смерти тело соединяется с землей (как тут не вспомнить гробницу царя), жизненность с воздухом, форма с солнцем, главная душа – ruvan сливается с фраваши умершего, находящегося подле Оромазда¹⁹⁶. Создается впечатление, что погребальная концепция, отраженная в нимруд-дагской надписи Антиоха I Коммагенского, в сравнении с пехлевийской, в силу ее большей древности менее разработана, однако ряд ее элементов вполне сопоставим с указаниями комментаторов «Авесты». Так, σώµα можно соотнести с tan, aδvenak – с µορφῆς, ψυχῆν с ruvan и, возможно, с fravahr. Остается jan, но, может быть, она выделилась из ruvan? Приходится пока оставить это без ответа.

Таким образом, следует признать, что в надписях Антиоха выражена иранская погребальная концепция, где Зевс-Оромазд может выступать в качестве владыки царства света, т. е. рая.

Обратимся теперь к Ζεύς Μέγας Οὐράνιος. Эпитет Οὐράνιος, применяемый к Зевсу, переводится как «небесный». Как пишет Л.Р. Фарнелл, Зевс Ураний – более само небо, чем Олимпийский Зевс¹⁹⁷, божество, обитающее в высших сферах. Страбон и Геродот, описывая религиозные верования персов, сообщают, что весь небесный свод они называют Зевсом и, в целом, почитают небо (Hdt. I. 131; Strab. XV. 3. 13). Эпитет Μέγας имеет сходство с эпитетом Зевса раннеэллинистической надписи из Персеполя, где Зевс имеет титул Μέγιστος («Величайший»)¹⁹⁸.

Несмотря на то что отождествление Зевса Величайшего с Оромаздом оспаривалось¹⁹⁹, в свете указанной аналогии оно имеет право на существование. Но вернемся к разбору образа Зевса Урания. Весьма любопытные сведения о Зевсе Урании можно почерпнуть у Псевдо-Аристотеля, который пишет: «ᾀστραπαῖoς τε καὶ βρoνταῖoς καὶ αἰθρίος καὶ αἰθέριος κεραύνιoς τε καὶ ὑέτιος …καλεῖται» – «мечущий молнии и гром, ясный (холодный), воздушный, громовой и дождевой…называется» (Pseudo-Arist. De Mundo. II. 15). Понятно, что перед нами персонификация неба. Как мы уже говорили, в арсамейской надписи об Оромазде говорится как о божестве, мечущем молнии, боге-громовике (Ὠροµάσδου κεραυνοῖς – «…молниям (и) Оромазда»). Это хорошо согласуется с эпитетом Зевса Урания²⁰⁰. Можно говорить о синкретизме греко-иранского толка, но, как мы полагаем, в образе коммагенского Зевса Великого Урания не слишком много греческих элементов, в отличие от Зевса Αἰθήρ. Последний почитался в некоторых областях Понтийского царства, где его культ во многом был греческим (αἰθήρ=αἰθέριος)²⁰¹. Так что культ Зевса Великого Урания, засвидетельствованный в Коммагене, имеет значительные иранские корни. Хотя можно говорить и о каких-то греческих чертах этого божества, ведь в Элладе также почитался Зевс-Ураний²⁰², в частности, его культ, обслуживаемый специальным жрецом, существовал в Спарте (Hdt. VI. 56)²⁰³.

О почитании древними иранцами неба говорится и в «Авесте». В одной из ее частей – «Фравардин-Яште» содержится следующая характеристика небосвода, отождествленного с Ахура-Маздой: «Я (Ахура-Мазда… – Прим. авт.) держу это небо, которое наверху, сияющее и блистающее… которое Мазда носит как одежду, украшенную звездами, созданную Духом…» (Yāšt. 13. 2–3). В этом пассаже Ахура-Мазда – самозданный небосвод (ϑwāxšō xvaδatā)²⁰⁴.

Точно неизвестно, как в погребальной практике отразились иранские представления, связывающие в Коммагене небо с Ахура-Маздой. Можно лишь выдвинуть некоторые предположения по этому поводу. Поодаль от изваяний и барельефов Восточной террасы Нимруд-Дага был сооружен монументальный четырехугольный алтарь, где горел вечный царский огонь²⁰⁵. Он на макрокосмическом уровне имитировал пожар Вселенной как символ ее огненного обновления²⁰⁶. Сама гробница Антиоха, несмотря на безусловное анатолийское влияние, сказывавшееся на ее подтреугольной форме²⁰⁷, имеет сугубо иранские черты. Она распланирована согласно четырем сторонам света: на Западную, Восточную и Северную террасы. С юга к ней подходил путь, предназначенный для процессий. В это пространство вписана окружность, переходящая в конус, которая, в свою очередь, символизировала небо – самозданный небосвод²⁰⁸, т. е. Ахура-Мазду – Зевса Урания. Похожую погребальную концепцию встречаем в сакских гробницах Тагискена (первая половина I тыс. до н. э.), раскопанных в Средней Азии²⁰⁹. Г. Виденгрен приводит очень интересную аналогию нимруд-дагской гробнице и ее культовой практике: в парфянской поэме «Вис и Рамин» рассказывается о подобном мавзолее, где был устроен вечный неугасимый огонь (авест. Atār – огонь)²¹⁰. Также известно, что в ахеменидское время над могилами знатных персов насыпали курган: во время похода Ксеркса на Грецию таким образом был погребен знатный перс Артахий, так как он являлся родственником царя (Hdt. VII. 117).

Вернемся к трактовке образа Ахура-Мазды как неба, что выявляется путем анализа арсамейской надписи. Такое понимание образа Оромазда чрезвычайно архаично, оно сформировалось, может быть, еще в индоиранскую эпоху, по крайней мере, в доахеменидское время²¹¹. Подобное понимание Оромазда как неба имеется в «Ясне», т. е. в «Гатах» Зороастра (Yasna. 30. 5). Можно задать вопрос, почему такие архаичные религиозные представления доживают до I в. до н. э., фактически до позднеэллинистической эпохи, будучи отраженными в коммагенской эпиграфике? Вероятно, потому, что перед нами явное свидетельство влияния иранских политических верований, верований, мало напоминающих канонический зороастризм, сохраняющихся на территории Малой Азии и в I в. до н. э. (см. Введение). Совсем не исключено, что религиозные представления, согласно которым Ахура-Мазда считался воплощением небесного свода, были занесены в Коммагену из Западного Ирана, и это произошло в ахеменидскую эпоху, когда она входила в состав Персидской империи (в провинции Киликия, а позже в Армению)²¹². Правда, некоторые исследователи считают, что иранский этнический элемент прослеживается в Коммагене (Куммух) уже в IX–VIII вв. до н. э. Это выявляется при анализе имен некоторых царей, правивших в этом государстве²¹³. Поэтому подобные религиозные представления могли проникнуть в Куммух (Коммагену) уже в раннюю эпоху.

Итак, форма Ζεύς Μέγας Οὐράνιος является греческой калькой с иранского Ахура-Мазды-Оромазда, хотя, возможно, некоторые черты бога-громовержца позаимствованы Оромаздом у греческого Зевса, но здесь, как будет показано ниже, не все так просто. Таким образом, из тех сведений, которые содержатся в пятом столбце надписи из Арсамеи-на-Евфрате и манифесте из Нимруд-Дага вытекает, что Оромазд выступает в ней как царь богов света, бог-громовержец, к престолу которого попадают праведники, т. е., по-видимому, почитатели его культа. Упоминанию Зевса все же стоит предать определенное значение, несмотря на то что его эпиклеза Οὐράνιος, возможно, калька с образа Оромазда, в чем проявляется явный греко-иранский синкретизм.

Обратимся теперь к изобразительному материалу, дающему представление об образе Зевса-Оромазда. Наиболее примечательным является барельеф с Западной террасы Нимруд-Дага²¹⁴, где изображен сам Оромазд, сидящий на троне, и царь Антиох I, пожимающий ему руку. Стела, на которой высечены обе фигуры, имеет трехметровую высоту. Мы не будем подробно останавливаться на одежде и головном уборе царя – они будут проанализированы ниже (см. Глава 3. § 2). Обратимся лишь к иконографии божества. Оромазд одет в типично мужское одеяние ахеменидской эпохи, в так называемый «сарапис» – верхнюю, нераспашенную одежду с длинными рукавами. Обычная ее длина – выше колен, иногда она доходит до низа таза, еще реже чуть ниже его²¹⁵. На барельефе «сарапис» как раз чуть ниже колен. Правда, само одеяние бога сохранилось достаточно плохо, видны только его внешние очертания. Лучше сохранился его головной убор. Это – типично персидская тиара по типу башлыка²¹⁶, на которой хорошо различаются звезды, буквально усыпавшие ее.

Рис. 9. Антиох I и Зевс-Оромазд. Прорисовка барельефа с Западной террасы Нимруд-Дага. (По: Cumont F. Textes et monumentes relatifs figures aux mysteres de Mithra. Bruxelles, 1896. Voll. P. 188. Fig. 11)

Мы уже говорили, анализируя арсамейскую надпись и привлекая материал из «Авесты», что во «Фравардин-Яште» Оромазд сравнивается с «Вечным небом», усыпанным звездами, а Зевс Ураний, упоминаемый в этой надписи, является греческой калькой с Оромазда-Ахура-Мазды и выступает в качестве ясного, чистого неба. Фактически на обозначенном барельефе мы видим персонификацию неба и небосвода. Очень похожий головной убор у бюста боспорской царицы Динамии, внучки Митридата Евпатора, правившей в конце I в. до н. э. Боспорским царством. На ее персидской тиаре также изображены звезды²¹⁷. Украшая тиары божества и царицы, они как бы обозначают причастность их к высшим сферам: Оромазда как верховного бога и царицы как обожествленной правительницы. Аналогичный головной убор также запечатлен на барельефе с Западной террасы Нимруд-Дага, на котором высечена фигура одного из персидских предков Антиоха, может быть, персидского царя Дария I Великого²¹⁸. С Восточной террасы Нимруд-Дага происходит фрагмент подобного же барельефа: голова Дария в персидской тиаре со звездами²¹⁹. И здесь отражена сопричастность Дария к высшим сферам, вероятно, к престолу Ахура-Мазды. С другой стороны, на не сколотой части диадемы божества с большим трудом различаются «крылатые» молнии и громы, указывающие на его функцию громовержца. В то же время молнии и громы очень четко видны на фрагменте диадемы, найденном в куче мусора недалеко от стелы²²⁰.

Оромазд одет в типично персидские штаны, такие же штаны, например, у статуи парфянского царевича из Шами²²¹. По центру каждой штанины – полоса, украшенная дубовыми листьями. Дуб у многих индоевропейских народов считался символом верховного бога неба и его атмосферных явлений²²², поэтому неудивительно, что штаны Зевса-Оромазда отделаны листьями этого дерева. Особо следует остановиться на обуви божества, которая являет собой тип полусапог с загнутыми кверху носами. Ничего подобно мы не видим у древних персов, парфян и тем более греков. Зато похожую обувь носили хетты – это атрибут мужских божеств хеттского пантеона или хеттских царей во время некоторых церемоний²²³. Следует отметить, что на обуви бога – листья дуба.

Интерес вызывает трон Оромазда. Он мало чем отличается от тронов божеств коммагенского пантеона, имеющих форму кресла. Однако его передние ножки сделаны в виде лап грифона, а подлокотники оканчиваются львиными головами. В доисламское время зооморфные троны, правда, другого типа, получили широкое распространение в Средней Азии²²⁴. Львиные головы на барельефе напоминают бляшки в виде львиных голов из Ахалгорийского клада (Древняя Иберия) V–IV вв. до н. э.²²⁵, бляшки из Хамадана (Мидия)²²⁶, аппликации в виде львиной головы из Первого Пазырыкского кургана на Алтае (IV в. до н. э.)²²⁷. Головы львов на рельефе из Коммагены отличаются от них тем, что имеют рога²²⁸. Поэтому мы считаем, что перед нами изображения фантастических животных – львиноголовых рогатых грифонов. Образ этого фантастического животного был очень популярен в ахеменидскую эпоху в VI–IV вв. до н. э. Хорошие аналогии грифонам Коммагенского барельефа дают восточные, персидские образцы «скифского» звериного стиля Пазырыкских курганов Алтая V–IV вв. до н. э.²²⁹ Другая аналогия, греко-ахеменидского круга из Северо-Западной Армении, – знаменитая гривна из Хасанкалинского кургана, на которой представлена морда рогатого львиноголового грифона, но с несколько иной трактовкой формы рогов зверя²³⁰. Как считает Б.А. Аракелян, эта гривна относится к позднеахеменидскому или раннеэллинистическому времени²³¹. Более отдаленные аналогии имеются среди материалов Амударьинского клада²³²; гривна с похожей фигуркой лежащего рогатого львиноголового грифона хранится в коллекции Государственного Эрмитажа и датируется IV в. до н. э.²³³ В Эрмитаже имеется также печать с шагающим львиноголовым рогатым грифоном²³⁴. Подобная печать хранится и в Британском музее²³⁵. Аналогией к коммагенским львиноголовым рогатым грифонам на троне Оромазда служит их изображение на глазурированных кирпичах из дворца Дария I в Сузах²³⁶. В ахеменидский и парфянские периоды образ грифона был широко распространен и в Средней Азии²³⁷. Можно предположить, что он попал в Коммагену через Ахеменидскую Персию.

На троне Оромазда также имеется пара орлов, сидящих с двух сторон на спинке его трона. В античной традиции орел всегда считался птицей Зевса и признавался символом мощи и власти, поэтому в искусстве орел выступал постоянным атрибутом владыки вселенной. Эта связь объясняется тем, что древние представляли себе молнию в образе этой птицы²³⁸. Если вспомнить, что божество Зевс-Оромазд синкретическое, и в нем, безусловно, имеется некоторый греческий элемент, то присутствие орлов на троне главного коммагенского божества не является необычным. В иранской религиозной традиции орел считался птицей Ахура-Мазды, но там он был связан с хварно царя, т. е. той силой, которая наполняет и освещает его власть. При раскопках Персеполя иранскими археологами в 1960‑е гг. была найдена пластинка из лазурита с изображением орла²³⁹. В «Авесте», а именно в «Замйад-Яште», хварно в облике орла уносится от согрешившего Йимы (Yt. XIX. 35).

Орел в Коммагене являлся царской птицей, символом Оромазда-Зевса как верховного бога. Он как отражение верховной власти запечатлен и на других коммагенских памятниках. Орлы с распростертыми крыльями высечены на уже указанном нами барельефе с головой Дария I, найденном на Восточной террасе Нимруд-Дага²⁴⁰. Изображения орлов присутствуют и на головном уборе Дария I, барельеф с фигурой которого был обнаружен на Западной террасе²⁴¹. Поэтому можно заключить, что в обоих случаях орлы на головных уборах фигур Дария I означают его преисполненность божественной силой – хвареной (хварно). Судя по всему, эта сила осталась у царя даже после его смерти, так как он перешел в разряд добрых духов, помощников праведников в их делах²⁴². Но, с другой стороны, орлы на тиаре Дария I свидетельствуют и о том, что он был ревностным почитателем Ахура-Мазды (Оромазда), как показывают его царские надписи из Персеполя, Суз, Экбатан: в них царь постоянно обращается к Ахура-Мазде, говоря, что только благодаря его покровительству его дела (в том числе и его военная деятельность) идут успешно – vašnā Auramazdāha²⁴³. Можно, поэтому предположить, что и в Коммагене существовали близкие верования, а Оромазд считался заступником царя и его дома. В какой-то степени можно говорить и о покровительстве Оромазда войску коммагенского царя по аналогии с Ахеменидами. Как пишет Ксенофонт в «Анабасисе», царское знамя – это деревянное копье, на конце которого укреплена фигура золотого орла (Xen. Anab. I. X. 12–13). Нечто подобное мы видим на мозаике со сценой битвы Александра и Дария из «дома Фавна» в Помпеях, являющейся копией картины знаменитого греческого художника Филоксена²⁴⁴. Ф. Сарре, проанализировав свидетельства античных авторов и изобразительный материал, пришел к выводу, что золотой орел – это символ верховного бога персов Ахура-Мазды, к функциям которого относится и покровительство царскому войску²⁴⁵. В эллинистическую эпоху образ Ахура-Мазды как покровителя царского войска был переосмыслен и подвергся эллинизации, в результате чего, по-видимому, появился культ Зевса-Стратия, весьма популярный, например, в Понтийском царстве²⁴⁶. Однако в Коммагене подобного эпитета у Зевса-Оромазда мы не встречаем. На этой основе можно сделать вывод о меньшей эллинизированности культа Зевса-Оромазда Коммагенского.

Иконография орлов на троне Оромазда имеет многочисленные параллели в ирано-армянском мире соответствующей эпохи. Они имеют сходство со статуэтками орлов из серебра и покрытых золотом из парфянской Старой Нисы (Митрадатокерта)²⁴⁷, и на парфянских же буллах из Гебеклы-Депе I в. до н. э. – I в. н. э.²⁴⁸ Другие аналогии можно найти среди древнеармянского материала позднеэллинистического времени (I в. до н. э.). Особенно близкая аналогия орлам коммагенского барельефа обнаруживается в материалах сасианских погребений I в. до н. э. Изображенные на этих древнеармянских медальонах орлы очень близки орлам трона Оромазда и, как справедливо пишет Г.А. Тирацян, являются близкой параллелью коммагенским и парфянским памятникам²⁴⁹. Как и у орлов коммагенского барельефа, головы сасианских орлов повернуты – одна влево, другая вправо, а их крылья раскрыты²⁵⁰. Похожая поза и у орлов на головных уборах фигур Дария I с барельефов Западной и Восточной террас Нимруд-Дага. Еще одной аналогией орлам барельефа из Коммагены являются опять же древнеармянские статуэтки орлов позднеэллинистического времени, сидящих на ступенчатых возвышениях²⁵¹. Все это говорит о тесных культурных и религиозных связях между Коммагеной, Великой Арменией и Парфией в позднеэллинистический период, когда культура Древней Армении становится все более и более эллинистической по своему характеру²⁵².

Сидящий орел, сжимающий в лапах пучки молний, часто изображался на эллинистических царских монетах греко-македонских владык (Селевкиды, Птолемеи) и варваризированных царских династий. Орел как символ Зевса прежде всего присутствует на монетах Птолемеев, царей эллинистического Египта²⁵³, откуда этот тип и был заимствован поздними царями-Селевкидами: Александром I Баласом, Деметрием II Никатором, Диодотом Трифоном, Антиохом VII Сидетом, Александром II Забиной, Клеопатрой III Теей²⁵⁴, что было связано с усилением птолемеевского влияния на культурно-политические традиции селевкидской державы. Орел представлен и на некоторых монетах Понтийского царства в качестве символа Зевса – покровителя династии Митридатидов²⁵⁵.

Из других близких аналогий орлам коммагенского барельефа следует назвать изображения на реверсах ряда монет властителя Адиабены Абдиссара (II в. до н. э.)²⁵⁶, а также монет владетелей Парса III–II вв. до н. э.²⁵⁷ Орлов находим и на сасанидских геммах IV–V вв. н. э.²⁵⁸ Орлы на монетах софенских царей, вероятнее всего, символизировали Оромазда-Зевса; на монетах же Понта, птолемеевского Египта, Селевкидского царства они олицетворяют греческого Зевса. По своему культовому характеру к орлам коммагенского барельефа наиболее близки фигуры орлов на монетах софенских царей, которые имеют ирано-арамейское происхождение. Если это так, то орлы коммагенского барельефа являются символом небесной сферы²⁵⁹, т. е. самого Оромазда, который, как мы установили, отождествлялся в Коммагене с небесным сводом. Впрочем, и другие иранские народы, в том числе и алтайские скифы, почитали небо, о чем свидетельствуют фигурки орлов (?), обнаруженные в Берельских погребениях на Алтае²⁶⁰.

Теперь обратимся к трону Оромазда. При анализе его элементов мы опять встречаемся с украшением в виде листьев дуба – дубовая ветвь протянута по краям спинки трона. О семантическом значении листьев этого дерева в иконографии бога говорилось выше. Форма трона не является греческой. Она, в частности, весьма отличается от мраморного трона из Пантикапея, относящегося к IV в. до н. э., который служил креслом для агонофета²⁶¹. В то же время он аналогичен трону персидского царя Дария I, изображенного на одном из персепольских барельефов конца VI в. до н. э. Он представляет собой тип стула на фигурных ножках без подлокотников²⁶². Трон Оромазда можно сравнить и с троном Митридата I Парфянского, остатки которого были обнаружены в Старой Нисе. Трон из Старой Нисы напоминает троны Дария I и другого персидского царя Артаксеркса I. Как считает Г.А. Пугаченкова, трон Митридата I – это образец раннепарфянской эллинистической культуры, где слились остаточные элементы древневосточной культуры и черты эллинизированного искусства Востока послемакедонского времени²⁶³. Иначе обстоит дело с троном коммагенского Оромазда, имеющего мало черт греческого влияния, хотя, может быть, подлокотники у него появились под воздействием образцов греческой парадной мебели. Коммагенский трон отличается от ахеменидского еще и тем, что его ножки в виде лап львиноголового грифона не имеют колоколообразного элемента, спускающегося к полу. На земле стоят непосредственно лапы грифона, оканчивающиеся когтями; ноги божества не касаются земли – они находятся на четырехугольной скамеечке для ног, как на указанных выше ахеменидских царских барельефах²⁶⁴ и некоторых боспорских стелах первых веков нашей эры²⁶⁵. В этом прослеживается косвенное ахеменидское влияние, проявляющееся даже в таких бытовых мелочах, как оформление тронов богов коммагенского пантеона.

В левой руке Оромазд держит длинный скипетр – символ его власти над богами и людьми. Верхний его конец оформлен в виде еще не распустившегося цветка лотоса: этот мотив, возможно, попал в культуру древнего Ближнего Востока, Ирана и Анатолии из Египта, где был атрибутом некоторых богов. Цветок лотоса многократно изображается и на персепольских барельефах: Ксеркс, запечатленный на одной из стен Стоколонного зала, держит в правой руке лотос²⁶⁶. Но наиболее близкую аналогию скипетру Оромазда находим в греко-персидской глиптике: очень похожий скипетр, на конце которого – лотос, имеется у правителя Карии, изображенного на печати второй половины IV в. до н. э.²⁶⁷ Вероятно, бутон лотоса означает жизнь, чистоту, духовность, согласие, благое творение и управление²⁶⁸. При раскопках древнего Армавира в Армении была найдена золотая пектораль ахеменидского времени, нижняя часть которой окаймлена рядом цветков лотоса. Возможно, она принадлежала какому-то знатному лицу²⁶⁹. Лотос, увенчивающий скипетр Оромазда, связан с его светлой сущностью и властью над всем не обремененным греховностью мирозданием.

Рис. 10. Статуя Зевса-Оромазда. Восточная терраса Нимруд-Дага (фото автора)

Кроме барельефа, на котором запечатлен Оромазд, на Западной и Восточной террасах Нимруд-Дага возвышаются аналогичные статуи. Сам Оромазд находится в центре – рядом с ним три других божества и статуя царя Антиоха. Центральное положение статуи Оромазда, как мы полагаем, восходит к его ведущей роли в коммагенском пантеоне. В целом, фигуры Оромазда на Западной и Восточной террасах очень близки друг к другу и к его же изображению на барельефе, разобранном выше²⁷⁰. Трон статуй Оромазда без украшений, простой формы, несколько напоминает кресло агонофета из Пантикапея (см. ранее). Фигура Оромазда одета в кандис. Как считает Дж. Юнг, голова божества увенчана персидской тиарой²⁷¹. Однако мы не можем с этим согласиться. Судя по приведенной в его же статье таблице, головы статуй Оромазда на обеих террасах украшены остроконечными тиарами. На налобниках (может быть это диадема?) – ряд орлов с распростертыми крыльями, о религиозно-символическом значении которых мы уже писали выше. Оромазд одет в шаровары, популярные в означенный период в парфянском Иране²⁷². Левая рука его согнута в локте, в ней зажат пучок священных прутьев – барсóм, использующийся в маздеистском культе. Параллель находим на пластинках из Амударьинского клада, где его держат, вероятно, маги²⁷³. Пучок священных прутьев имеется и на барельефе с фигурой мага позднеахеменидского времени из местечка Бюньян в Восточной Анатолии²⁷⁴.

Рис. 12. Голова статуи Зевса-Оромазда. Восточная терраса Нимруд-Дага (фото автора)

Таким образом, мы еще раз убеждаемся в том, что Зевс-Оромазд коммагенского пантеона – это во многом иранское божество. Но, как мы уже отмечали, в его культе просматривается греко-иранский культурный синкретизм.

В его иконографии, наряду с иранскими и греческими элементами, присутствует и местная анатолийская, точнее сиро-хеттская, составляющая. Истоки его образа восходят, по-видимому, к хетто-хурритской эпохе, когда в Северной Сирии и Юго-Восточной Анатолии почитался хетто-хурритский бог Тешуб – божество грома, грозы и молний²⁷⁵. Тешуб как одно из важнейших божеств хеттского пантеона упомянут в царских надписях XIV–XII вв. до н. э. из Язиликайе в Каппадокии²⁷⁶. В Кархемише, столице позднехеттского (хетто-сирийского) царства Куммух, была воздвигнута статуя, по всей видимости, бога-громовика Тешуба, сидящего на троне со львами и отдаленно напоминающего коммагенские изваяния Зевса-Оромазда и его изображение на барельефе Западной террасы Нимруд-Дага²⁷⁷. Как пишут Н.Д. Флиттнер и Э. Акургал, массивная статуя бога Тешуба поражает строгим геометризмом форм: он проявляется в показе верхней и нижней частей тела, кулаков, поставленных на колени, головы – везде видны все острые углы и края²⁷⁸. Подобные черты, слегка сглаженные греческим влиянием, наблюдаются и в изваяниях коммагенского Зевса-Оромазда. Имеется и некоторое сходство тронов Тешуба и Зевса-Оромазда на барельефе Западной террасы: и в первом и во втором случаях львы или львиноподобные существа (львиноголовые грифоны) являются частью декоративного оформления тронов божеств. Очень может быть, что вследствие персидского влияния львы трона Тешуба превратились в львиноголовых грифонов, как на барельефе Западной террасы Нимруд-Дага. Лев в древнеанатолийской традиции считался символом царской власти, а также могущества верховного бога Тешуба²⁷⁹. Поэтому львиноголовые грифоны как деталь трона Зевса-Оромазда подчеркивают его характер верховного божества. Следовательно, религиозные представления в Древней Анатолии в случае с львиноголовыми грифонами облачены в иранскую иконографическую оболочку.

Согласно хеттским текстам, львы почитались и как хранители вод, способные обеспечить страну необходимой влагой²⁸⁰. Но более вероятно, что львиноголовые грифоны – существа, связанные с небесной сферой, поясняли сущность Зевса-Оромазда как бога чистого холодного неба²⁸¹. При этом не исключено, что в данном случае не обошлось без влияния греческого Зевса. Похожая ситуация с культом Оромазда сложилась и в Древней Армении. Там в конце II – начале I тыс. до н. э. активно почитался Тешуб и его местные эквиваленты. Однако впоследствии с приходом персов Тешуб слился с Ахура-Маздой, но при этом местная основа его культа сохранилась. В эллинистический период Арамазд=Оромазд был сопоставлен с Зевсом, в результате чего сложился культ ирано-греческого божества Зевса-Арамазда, в котором фундаментальную роль играет анатолийская основа²⁸². Определенный синкретизм в верованиях востока Малой Азии, Сирии, Армении наблюдался уже в ассирийскую эпоху: женским паредром урартского бога Халди (тот же Тешуб) в княжестве Мусасир была богиня Багамазда, вытеснившая урартскую богиню Арубани. Уже в VIII в. до н. э. Тешуб (Халди) стал приобретать некоторые черты Ахура-Мазды²⁸³.

Таким образом, несмотря на все сходство, образ коммагенского Зевса-Оромазда не ахеменидского происхождения; его иконография отличается от образа Ахура-Мазды на персепольских барельефах, ведущего свое происхождение от крылатого ассирийского бога Ашшура, покровителя города Ашшура, бывшего одно время столицей Ассирийской державы²⁸⁴. Напротив, в Коммагене иконография изваяний и отчасти барельефов Нимруд-Дага навеяна анатолийской и эллинской традициями²⁸⁵.

В культе коммагенского Зевса-Оромазда имелась и некоторая семитская составляющая. В религии древних сирийцев божеством грома, грозы, дождя, молний был Баал или Бэл, считавшийся верховным богом²⁸⁶. Можно предполагать, что он вошел в синкретический культ Зевса-Оромазда как один из его элементов²⁸⁷. Вероятно, у Зевса-Оромазда была какая-то связь и с северосирийским богом-громовиком Хададом²⁸⁸. Наши соображения подкрепляются тем, что основную массу коренного населения Коммагенского царства составляли арамеи-сирийцы и даже в столице царства Самосате они не забывали своих исконных богов, несмотря на весь синкретизм в культах эллинистической эпохи²⁸⁹.

Культ синкретического божества Бэла-Ахура-Мазды (Зевса) известен еще в ахеменидскую эпоху. В надписи из местечка Аребсун в древней Каппадокии говорится о символической свадьбе семитского бога Бэла и прекрасной девы, олицетворявшей маздаяснийскую (иранскую) веру. В результате Бэл приобрел черты Ахуры-Мазды²⁹⁰. Персидские сатрапы Малой Азии IV в. до н. э. Датам, Мазей, Тирибаз и Ариарат I Каппадокийский чеканили в подвластных городах Киликии и Карии и Каппадокии монеты с изображением Бэла-Зевса или Бэла-Ахура-Мазды. В свою очередь, иконография Бэла-Ахура-Мазды на монете киликийского города Тарса второй половины IV в. до н. э., чеканившейся при сатрапе Мазее, наиболее близка иконографии Зевса-Оромазда на барельефе Западной террасы Нимруд-Дага и его изваяний на Западной и Восточной сторонах того же памятника²⁹¹. Сходство проявляется в деталях одежды, типе головных уборов. Бэл-Ахура-Мазда держит такой же посох, как и Зевс-Оромазд из Коммагены. Существенное отличие лишь в стиле изображения тронов означенных божеств: Бэл-Ахура-Мазда, в отличие от Зевса-Оромазда, сидит на типично ахеменидском троне. Из этого можно сделать вывод, что культ и иконография Бэла-Ахура-Мазды оказали влияние на формирование образа коммагенского Зевса-Оромазда и его культовую иконографию. Видимо, иконография Зевса-Оромазда сформировалась под воздействием культа Бэла-Ахура-Мазды, который был популярен в позднеахеменидскую эпоху, о чем свидетельствуют монеты персидских сатрапов²⁹². Если сопоставить основную массу изображений Бэла-Зевса на данных монетах, то бросается в глаза бóльшая эллинизированность его образа по сравнению с иконографией коммагенского Зевса-Оромазда: Бэл-Зевс полуобнажен, его фигура развернута в три четверти оборота. Очевидно, что иконография образа Бэла-Зевса, Бэла-Ахура-Мазды в какой-то степени навеяна статуей Зевса Олимпийского великого греческого скульптура Фидия. Так как эта статуя до нас не дошла, то составить о ней представление можно лишь по изображениям на геммах и монетах эллинистического и римского времени. Это полуобнаженный Зевс, который восседает на троне, а на его правой руке сидит орел²⁹³.

В парфянскую эпоху в Дура-Эвропос почитался бог Афлад – один из местных вариантов Бэла. На одном из барельефов II–III вв. н. э. он изображен стоящим на двух крылатых львах (или львиноголовых грифонах?)²⁹⁴. М.И. Ростовцев пишет, что это иранская версия великого семитского божества Бэла, причем на иранское влияние указывают крылатые львы (или грифоны?)²⁹⁵. Его иконография в чем-то близка образу коммагенского Оромазда, однако о полном тождестве говорить не приходится. В Пальмире во II–III вв. н. э. почитался так называемый «Безымянный Бог» – переосмысленный образ Бэла-Зевса. На его алтаре III в. н. э. высечена рука божества, сжимающего пучок молний²⁹⁶.

На основании всего сказанного можно различить две художественные тенденции, присущие изображениям коммагенского Оромазда. Его статуи на Западной и Восточной террасах Нимруд-Дага восходят к местной анатолийско-арамейской традиции, хотя их фронтальность²⁹⁷ получила наиболее полное признание в «парфянском» искусстве первых веков нашей эры в Пальмире²⁹⁸ и Дура-Эвропос²⁹⁹. Греко-иранская тенденция проявляется в фигуре Зевса-Оромазда на барельефе Западной террасы Нимруд-Дага.

Следует отметить сходство элементов костюма царя и божества. Листьями дуба оторочены края подола одной из частей сараписа царя – его куртки, а также сапоги, уши и зубцы тиары. Кроме того, одним из элементов головного убора царя является «крылатая» молния, что подметили еще К. Хуманн и О. Пухштейн³⁰⁰. А. Дж. Кук полагает, что царь таким образом указывал на то, что для своих подданных он желает быть воплощением Оромазда³⁰¹. В принципе с этим можно согласиться, однако, судя по другим барельефам, царь продекларировал свое божественное воплощение и в образе Аполлона-Митры-Гелиоса-Гермеса, о чем ниже. Наряду с разбираемым барельефом, где изображен Ахура-Мазда, царь облачен в одеяние с подобными же элементами на одном из барельефов Арсамеи, где он жмет руку Артагне-Гераклу-Аресу³⁰² и на очень фрагментарном барельефе с аналогичной сценой из царского святилища в Селевкии-на-Евфрате³⁰³. Как же объяснить наличие элементов культа Оромазда в костюме царя на этих барельефах? Ответ на этот вопрос вытекает из анализа отношений между Зевсом и Гераклом в олимпийском пантеоне. Зевс считался отцом Геракла; после совершения двенадцати подвигов и своей смерти Геракл по воле Зевса был причислен к рангу бессмертных богов и попал на Олимп³⁰⁴. Учитывая эту сторону его культа, царь, заявлявший о своем божественном происхождении и уподоблявшийся Зевсу-Оромазду, как бы показывал, что Артагн-Геракл-Арес находился по отношению к нему в подчиненном положении, подобно тому, как Геракл, согласно олимпийской иерархии, был в подчинении у Зевса.

Культ Зевса-Оромазда в разных обличиях существовал и на прилегающих к Коммагене территориях. В Древней Армении, например, по сведениям Мовсеса Хоренаци (Моисея Хоренского) (I. 31) почиталось сразу четыре Арамазда, т. е. единого культа этого божества не существовало. Этот пассаж из труда Моисея Хоренского несколько противоречит его же данным о существовании единого общегосударственного культа Зевса-Арамазда, который по воззрениям древних армян выступал в качестве отца богов³⁰⁵. Он пишет, что царь Арташес I (первая половина II в. до н. э.) велел установить в своей столице Артаксате статую Зевса-Арамазда (II. 13). Тигран II Великий воздвиг статую Зевса-Арамазда в крепости Ани (II. 14). Моисей Хоренский говорит о захвате им указанной статуи Зевса в Греции, однако никакого похода царя на Грецию, как известно не было, а статуя была в действительности захвачена в греческих городах Сирии. Отсюда вопрос: не была ли она фигурой восседающего Зевса, т. е. копией статуи Фидия?

Ахура-Мазда (Оромазд) почитался и в Парфии. Об этом можно судить по находкам оттисков печатей из Старой Нисы. На одной из них изображен Ахура-Мазда в образе Зевса³⁰⁶. Профиль парфянского царя Митридата I Филэллина (171–138 г. до н. э.) чеканился на монетах с чертами Зевса³⁰⁷, поэтому в Парфии мог быть распространен культ Зевса-Оромазда. Менее эллинизированные варианты культов Ахура-Мазды мы встречаем в Кавказской Албании в I в. до н. э. – I в. н. э.³⁰⁸ Такое различие в культах можно понять, если допустить, что парфянская царская династия Аршакидов в ранней период своей истории была в культурном отношении во многом типично эллинистической. Естественно, что религиозный синкретизм был одной из черт официальной идеологии Аршакидов. И Кавказская Албания и собственно Персия (Парс)³⁰⁹ в силу своей отдаленности сохраняли черты культа Ахура-Мазды, характерные для ахеменидского периода. Коммагенский же культ Зевса-Оромазда находится где-то посередине между парфянским и парсийским вариантами почитания этого божества, в чем-то смыкаясь с древнеармянским в силу определенной эллинизованности.

Обратимся теперь к общему смыслу сцены, запечатленной на барельефе Западной террасы Нимруд-Дага. Любопытное объяснение этого сюжета и других сюжетов с царем и богами дает Х. Дерри, который считал, что на всех этих барельефах представлен апофеоз царя Антиоха I через его рукопожатие (явное или мнимое) с богами. Он приурочивал его к 7 июля 61 г. до н. э., дате, которая вычисляется по расположению звезд на «звездном льве»³¹⁰. Полностью согласиться с этим мнением трудно. Во-первых, почему мы должны думать, что все барельефы Западной террасы с изображением царя и богов были установлены к 7 июля 62–61 гг. до н. э.? Более вероятно, что часть из них была воздвигнута позже в связи с возникшими в этот период политическими неурядицами и внешними угрозами, например, вследствие похода Гнея Помпея в середине 60‑х гг. до н. э. Во-вторых, барельеф с Зевсом-Оромаздом, как и все остальные, действительно в какой-то степени отражает апофеоз царя, но объяснить эту с цену, по нашему мнению, можно несколько по-другому.

Мы уже говорили, что Зевс-Оромазд являлся богом неба, справедливого миропорядка, царем праведных, а Антиох I, безусловно, – его протеже³¹¹. Оромазд, пожимающий ему руку, подчеркивал, что царь правит по тем же канонам праведности, которые он (владыка праведных) как верховное божество сам олицетворяет. Без сомнения, равное положение фигур царя и божества показывает, что они оба – боги. Тем не менее восседающее положение бога, в присутствии которого стоит царь, отражает его первенствующее положение. В связи с этим можно выделить и другой аспект связи между царем и Зевсом-Оромаздом, а именно – избранничество Оромаздом царя за его этические добротели³¹² и благочестие, о которых он говорит в предисловии к большой нимруд-дагской надписи (OGIS. I. 383). Избранничество богом определенного лица предполагает оказание ему всяческих милостей (в случае с Антиохом – это особое покровительство ему со стороны верховного бога, а через царя и самому его царству). Видимо, посредством Оромазда Антиох символически приобщался к небесным сферам, а значит, обретал бессмертие. На всех остальных барельефах Нимруд-Дага царь равен богам (или, как в случае с Артагном-Гераклом-Аресом, даже несколько превосходит их), так как царь и божества изображены стоящими. Кроме того, сцена рукопожатия может вполне являться своеобразной иллюстрацией божественной инвеституры. Одной из аналогий служит сцена на ритоне из кургана Карагодеуашх на Азиатском Боспоре (конец IV в. до н. э.). На ритоне две фигуры: царь (или вождь) одного из местных племен и конное божество. Как считает В.Д. Блаватский, это скифский аналог Митры – Аполлон-Гойтосир³¹³. Более справедливо мнение М.И. Артамонова, полагающего, что конное божество на ритоне – Зевс-Папай³¹⁴, божество неба, хранитель и защитник скифов³¹⁵. Смысл сцены заключается в приобщении к власти и бессмертию посредством поднесения царю священного напитка³¹⁶. На коммагенском барельефе Западной террасы ничего похожего нет, но смысл изображения такой же, тем более что Зевс-Оромазд и скифский Папай из одного ряда верховных покровителей царской власти в иранском мире.

Итак, рассмотрев все имеющиеся данные эпиграфического и изобразительного характера, можно заключить, что культ коммагенского Оромазда представляет собой типичное явление религиозной жизни позднего эллинизма Восточной Анатолии и прилегающих областей. Этот культ сложился в результате взаимодействия местной древнеанатолийской религии и различных внешних влияний. Первоначально на территории Коммагены почитался хетто-хурритский бог грозы и атмосферных явлений Тешуб, легко сопоставимый с семитским божеством неба, грозы и дождя Бэлом; в ахеменидскую эпоху на эту территорию был привнесен (магами?) культ Ахура-Мазды – иранского божества правильного миропорядка и благого творения, который в коммагенских надписях выступает под именем Оромазда. В эллинистическую эпоху в культ местного верховного божества просочилась греческая струя в виде отождествления Оромазда с Зевсом. Подобная картина наблюдалась в Древней Армении. Поэтому с точки зрения иконографии образ верховного божества Коммагены, вероятнее всего, восходит к местным прототипам, подвергнувшись ощутимому иранскому влиянию в ахеменидскую и, может быть, парфянскую эпоху. Идеология, наполняющая этот культ, имеет ощутимый иранский характер, но с некоторым греческим влиянием. Иранская составляющая культа, хорошо выявляемая по надписям, проявляет себя в почитании Зевса-Оромазда как божества благого творения, как владыки «обители света», куда попадают души праведников после их кончины. Сцена инвеституры на барельефе Западной террасы также находит параллели в иранском мире. Черты греческого Зевса, присутствующие в этом культе, уловимы, однако не стоит преувеличивать их значение. Они заключаются в представлении о Зевсе-Оромазде как о божестве грозы (хотя не исключено, что это – остаток былого почитания Тешуба или Бэла). Греки в Коммагене могли воспринимать его как Зевса Громовержца – верховного бога Олимпийского пантеона. В какой-то степени он мог выступать и в качестве Зевса Стратия – покровителя царского войска и царского дома, хотя эпитет «Стратий» применительно к Зевсу в надписях Коммагены не засвидетельствован.