Kitabı oxu: «Ляжки - такие вкусняшки»

Глава 1. Ляжки, от которых сносит крышу

Сергей лежал на диване, раскинувшись в позе абсолютного, ничем не замутнённого покоя, и смотрел в потолок. Это было его любимое состояние — состояние блаженного ничегонеделания, когда мысли текут медленно и лениво, словно густой мёд, и ни одна из них не требует немедленного действия. В потолке, если честно, не было ровным счётом ничего интересного, кроме старой, чуть пожелтевшей от времени краски, которая местами пошла микроскопическими трещинками, образующими причудливый узор, напоминающий карту какого-то несуществующего континента. Он уже изучил эту карту вдоль и поперёк за те многие часы, что провёл на этом диване.

Вот это пятнышко похоже на Австралию, а вот та длинная извилистая трещина — на русло Амазонки. Но даже это неспешное картографическое исследование было всё равно в тысячу раз лучше, чем пялиться в телефон, где все новости уже давно закончились, а социальные сети превратились в бесконечный, утомительный поток одинаковых фотографий чужих обедов и бесконечных рассуждений о вещах, которые не имели к его жизни ни малейшего отношения. Телефон лежал на журнальном столике экраном вниз, словно наказанный ребёнок, и Сергей испытывал почти физическое облегчение от того, что может его игнорировать. Тишина квартиры была не абсолютной — она была живой, наполненной звуками чужого присутствия, и от этого особенно уютной. Из кухни доносилось звонкое, ритмичное постукивание ножа о разделочную доску — размеренное, успокаивающее «тук-тук-тук», которое говорило о том, что мир в порядке, что кто-то готовит еду, что жизнь идёт своим чередом. И поверх этого кухонного перкуссионного ритма, словно лёгкая мелодия флейты поверх оркестра, плыло тихое мурлыканье.

Алиса напевала какую-то до ужаса дурацкую, прилипчивую песенку из рекламы стирального порошка или йогурта — одну из тех мелодий, что застревают в голове намертво и начинают звучать там в три часа ночи без всякой на то причины. Она делала это совершенно не профессионально, частенько фальшивя на высоких нотах и забывая слова, заменяя их невнятным «ля-ля-ля», но делала это так мило, так по-домашнему, с такой неподдельной, бессознательной радостью от простого процесса приготовления ужина, что Сергей невольно улыбнулся, чувствуя, как где-то в груди разливается тёплая, почти горячая волна благодарности неизвестно кому за то, что эта женщина существует в его жизни.

Он закрыл глаза, продолжая слушать этот импровизированный концерт, и позволил себе просто быть — без планов, без тревог, без необходимости куда-то бежать и что-то решать. Это было то самое редкое, почти вымирающее в современном мире чувство полного покоя, когда настоящее настолько совершенно, что не хочется ни прошлого, ни будущего. Подушка под головой приняла форму его затылка с идеальной точностью, плед укрывал ноги, создавая тот самый микроклимат, при котором не жарко и не холодно, а именно так, как нужно. В такие моменты начинаешь верить, что счастье — это не какая-то грандиозная цель, а вот такие мелочи, из которых оно складывается, как мозаика из крошечных кусочков смальты.

— Сереж, сметана в холодильнике есть? — донёсся её голос, чуть приглушённый расстоянием и стенами, но всё равно ясный и звонкий, как колокольчик.

— Угу, — лениво отозвался он, не открывая глаз и даже не пошевелившись. Ответ был скорее рефлекторным, чем осмысленным, потому что его мозг категорически отказывался выходить из режима энергосбережения и заниматься какими-либо логическими операциями, включая инвентаризацию содержимого холодильника. Есть сметана? Наверное, есть. А может, и нет. Какая разница? Мир не рухнет от отсутствия сметаны.

— А какая? Не старая? — в её голосе появилась та особая, требовательная интонация, которая безошибочно указывала на то, что одним междометием тут не отделаешься.

Сергей вздохнул — глубоко, полной грудью, так, как вздыхают люди, которых бесцеремонно вырывают из рая и заставляют возвращаться в бренный мир, полный сметан, сроков годности и прочих скучных вещей. Он с трудом, преодолевая сопротивление каждой мышцы, начал отрывать своё тяжёлое послеобеденное тело от мягких, обволакивающих объятий дивана. Это было настоящее физическое усилие, сравнимое, наверное, с подъёмом штанги или восхождением на гору. Диван, казалось, не хотел его отпускать, цеплялся за него всеми своими подушками и пружинами, нашёптывал: «Останься, куда ты, там сметана, а здесь — покой». Ну почему, ну почему в этом мире ничего нельзя решить просто? Почему нельзя просто сказать «нет» или «да», почему нужно обязательно вставать, идти, открывать холодильник, смотреть на упаковку, искать дату производства, которая обычно напечатана микроскопическим шрифтом в самом неудобном месте? Почему устроено так, что любая, даже самая простая просьба влечёт за собой целую цепочку действий, нарушающих священный покой? Он уже открыл рот и набрал в лёгкие воздух, собираясь выдать обстоятельную, философски обоснованную тираду о несовершенстве мироздания, о трагической невозможности телепатии, о том, что человечество уже должно было изобрести холодильники, которые сами сообщают о содержимом, — как Алиса, видимо, потеряв терпение, сама появилась в дверном проёме.

И в тот же миг всё, что он хотел сказать, каждая тщательно сформулированная мысль, каждая приготовленная фраза — всё это бесследно испарилось, как утренний туман под палящим солнцем, как вода на раскалённой сковороде, как будто кто-то нажал невидимую кнопку «delete» в его голове. Потому что то, что он увидел, не оставляло места ни для каких рациональных размышлений. Это было зрелище, которое атаковало напрямую те древние, первобытные отделы мозга, которые не знают слов, а знают только образы и желания.

На ней была его старая, безразмерная футболка, которая висела на её миниатюрной фигуре как свободное платье, доходящее до середины бедра, и больше на ней, кажется, не было ничего. Футболка была синей, но не той яркой, фабричной синевой, а благородно выцветшей, прошедшей через десятки стирок, отчего цвет стал мягким, словно линялое летнее небо. Спереди красовался дурацкий, давно потрескавшийся принт с логотипом рок-группы, которую он фанатично слушал в институте, а теперь уже лет десять как не вспоминал. Но сейчас, в этот самый момент, эта футболка была не просто предметом гардероба — это была самая сексуальная вещь в мире, потому что она балансировала на грани откровенности, едва-едва прикрывая то, ради чего, честное слово, стоило бы вставать даже с самого удобного дивана на свете. В этом было что-то особенное — видеть женщину в своей одежде. Это включало какой-то атавистический инстинкт собственника, смешанный с нежностью и желанием.

Она стояла в проёме, уперев руки в бока — жест одновременно воинственный и невероятно милый, — и смотрела на него с той особенной притворной строгостью, за которой безошибочно угадывалась готовность в любой момент рассмеяться. Солнце из окна коридора било ей в спину, создавая эффект живописного контрового света, как на картинах старых мастеров. Оно подсвечивало её золотистые волосы, собранные в небрежный, чуть растрепавшийся пучок на макушке, превращая их в сияющий нимб, и рисовало вокруг её тела идеальный, волнующий силуэт. Но Сергей, как истинный ценитель прекрасного, смотрел не на нимб. Он смотрел ниже. Он смотрел на её ляжки.

Боже, какие же это были ляжки. Это не было преувеличением, не было поэтической метафорой или минутным помутнением рассудка — это была объективная, неопровержимая реальность. Не те худосочные, острые, как велосипедная рама, конечности, что красуются с обложек глянцевых журналов, заставляя нормальных людей комплексовать и мучить себя диетами, а настоящие, живые, божественные женские ляжки, созданные самой природой для того, чтобы сводить мужчин с ума. Они были округлыми, налитыми той здоровой, сочной полнотой, которая говорила о жизненной силе и плодородии. Они были упругими — это чувствовалось даже на расстоянии, даже просто по тому, как уверенно она стояла. И они были невероятно, до дрожи соблазнительными. Белые, нежные, словно сделанные из самого дорогого, тающего сливочного мороженого, которое никогда не пробовал, но всегда мечтал попробовать. Ему отчаянно, почти до боли, захотелось попробовать их на вкус — провести языком, почувствовать эту прохладную гладкость, эту податливую мягкость. Словно это и правда были самые вкусные ляжки на свете. Ляжки-вкусняшки. Да, именно так. Другого слова и не подберёшь.

— Ты чего там застыл, как памятник? — Алиса моргнула, не понимая причины его внезапного паралича и этого странного, остекленевшего выражения на его лице. В её голосе появилась нотка настороженного любопытства. — Сметана-то есть? Ты меня слышишь вообще?

— Там… там всё есть, — хрипло, каким-то чужим, севшим голосом выдохнул Сергей, поднимаясь с дивана. Но теперь это было не сомнамбулическое, ленивое движение, а плавное, целенаправленное движение хищника, который наконец-то завидел свою добычу и уже не сводит с неё глаз. — Какая разница, что там в холодильнике. Это совершенно неважно.

Он двинулся к ней, и в этом движении не было ничего от того сонного, разморенного человека, который пять минут назад лежал на диване. Это была поступь охотника — мягкая, неотвратимая, исполненная какой-то первобытной грации. Алиса, уловив перемену, попятилась, сделала шаг назад, но коридор был узким, и она тут же наткнулась спиной на дверной косяк. Ловушка захлопнулась. Но вместо испуга она лишь звонко, заливисто рассмеялась — тем самым смехом, который был таким же тёплым, как и всё в ней. Этот смех наполнял комнаты, отскакивал от стен, проникал во все углы, изгоняя оттуда даже намёк на тишину и скуку.

— Ты чего? Совсем сумасшедший! — воскликнула она сквозь смех, выставляя перед собой руки в инстинктивном, но явно формальном защитном жесте. — Я там ужин готовлю! У меня тесто! Там мука! Всё по плану, между прочим!

— Ужин подождет, — пробормотал он, уже оказываясь рядом, вплотную, так близко, что мог сосчитать каждую золотистую ресничку на её веках. Он уткнулся носом в её макушку, глубоко вдохнул — и весь мир сузился до этого запаха. Она пахла ванилью, корицей и чем-то ещё, неуловимым, что нельзя купить ни в одном парфюмерном магазине мира — запахом дома, уюта и безграничной нежности. Его руки, словно обладая собственным разумом, легли ей на талию, ощутив под тонкой тканью футболки тепло её кожи, а потом медленно, неумолимо скользнули ниже, туда, где начиналось это великолепие — это мягкое, упругое, совершенное великолепие.

Алиса взвизгнула и дёрнулась, пытаясь вывернуться из его объятий, но это была чисто символическая попытка — попытка, которая не имела ни шанса на успех, потому что сопротивление было скорее данью традиции, ритуальным танцем, чем настоящим желанием сбежать.

— Щекотно же! — закричала она, извиваясь. — И мука! Я вся в муке! Посмотри на свои руки! Сейчас я тебя всего измажу, будешь как мельник!

— Я согласен, — выдохнул Сергей ей прямо в шею, туда, где билась тонкая голубая жилка, и его горячее дыхание заставило её зажмуриться от удовольствия, на мгновение забыв и о муке, и об ужине, и обо всём на свете. — Можешь измазать меня с ног до головы. Можешь превратить меня в снеговика из муки. Я на всё согласен.

Он сжал пальцами её ляжку — мягко, но уверенно. Под его ладонью она ощущалась как самая дорогая, самая совершенная ткань в мире — тёплая, невероятно приятная на ощупь, упругая, но податливая, идеально заполняющая ладонь. Самая лучшая подушка безопасности в мире. Самая лучшая антистресс-игрушка. Самое лучшее всё.

— Серёж! — в её голосе уже не было и тени протеста, только смех, только радость. Она запрокинула голову назад, подставляя его губам всю шею. — Ну правда, ну тесто же! Оно так и будет стоять на столе, а потом…

— К чёрту тесто, — прошептал он, мягко, но настойчиво оттесняя её от кухни обратно в комнату, подальше от муки, разделочных досок, скалок и прочих атрибутов кулинарного процесса. — У нас тут чрезвычайная ситуация. Ситуация высшего уровня опасности. Требуется немедленная дегустация.

— Чего? — не поняла она, но глаза её уже блестели тем особенным, влажным блеском предвкушения, который был красноречивее любых слов.

— Ляжек, — серьёзно, даже торжественно, словно объявляя приговор, ответил Сергей, подхватывая её на руки. Она оказалась удивительно лёгкой, и в то же время такой настоящей, такой полновесной в его руках. — Твоих ляжек. Они такие вкусняшки, что терпеть больше нет никаких сил. Я должен проверить. Это вопрос жизни и смерти.

Алиса расхохоталась так громко, так заливисто и искренне, что, наверное, соседи за стенкой — та самая пожилая пара, которая вечно ворчала по любому поводу, — покачали головами и многозначительно переглянулись. Но им было всё равно. Им было всё равно на соседей, на остывающее тесто, на время суток, на все правила и приличия. Она обвила его шею руками, крепко, доверчиво, и звонко чмокнула его в кончик носа, оставляя на коже забавное белое мучное пятно, которое делало его похожим на клоуна.

— Сумасшедший, — повторила она, но в её голосе звучало столько нежности, столько всепоглощающей любви, сколько не вместил бы ни один океан, ни одно море, ни один космос. Это было слово, которое значило прямо противоположное своему словарному определению. Оно значило «любимый», «единственный», «мой».

Он рухнул с ней на диван, и тот жалобно скрипнул, принимая на себя их общий вес. Пыльные лучи закатного солнца, пробивавшиеся сквозь неплотно задёрнутые шторы, танцевали на двух переплетённых телах, на синей выцветшей футболке, на белой коже и на этих самых ляжках, которые действительно были самым вкусным блюдом в этом доме — блюдом, которое никогда не надоест, которое всегда будет манить и сводить с ума. За окном шумел город, куда-то спешили люди, происходили какие-то важные мировые события, но всё это было где-то там, в другой вселенной, за стеклом. А здесь, в этой комнате, была своя собственная вселенная, со своими законами и своими радостями. А ужин? Ужин подождет. В конце концов, счастье — это когда твой мир помещается в твоих руках, пахнет ванилью и мукой, довольно хохочет, когда ты кусаешь её за бок, и никуда от тебя не торопится, потому что ему с тобой так же хорошо, как и тебе с ним.

Глава 2. Королева выходного дня

Субботнее утро ворвалось в комнату без предупреждения, без стука и без малейшего намёка на деликатность. Оно не просто наступило — оно совершило дерзкое, почти хулиганское вторжение в личное пространство Сергея, использовав в качестве главного орудия одного-единственного, но невероятно нахального солнечного зайца. Этот крошечный сгусток света, тонкий и ослепительно яркий, каким-то непостижимым образом отыскал микроскопическую щель между плотными шторами — теми самыми, которые они с Алисой выбирали вместе три месяца назад в магазине домашнего текстиля, потратив на это дело почти час и переругавшись из-за оттенка («небесно-голубой», настаивала она, «выцветший василёк», упрямился он) — и, просочившись сквозь эту брешь, приземлился точнёхонько на лицо спящего Сергея. Не на подушку, не на одеяло, не на стену позади кровати, а именно на лицо — на правый глаз, если быть совсем уж анатомически точным, на веко, под которым ещё блуждали обрывки какого-то приятного, но стремительно ускользающего сна.

Заяц был тёплым, почти горячим, настойчивым и совершенно беспощадным. Сергей поморщился, инстинктивно сморщил нос, попытался отмахнуться от назойливого луча нетвёрдым со сна движением руки — ладонь рассекла воздух, но пятно света даже не шелохнулось. Оно продолжало пульсировать, жить своей жизнью, словно крошечный паразит, питающийся утренним покоем. Пришлось открыть глаза. Сдаться. Признать поражение перед законами оптики и вращением Земли вокруг своей оси.

Первые несколько секунд мир был размытым, состоящим из цветных клякс и нечётких силуэтов. Но постепенно фокус навёлся, и первое, что он увидел, — это она. Рядом, так близко, что он мог почувствовать тепло её дыхания на своей ключице, уткнувшись носом ему в плечо, сладко, безмятежно, с тем самым выражением абсолютного, детского покоя на лице, посапывала Алиса. Её дыхание было ровным, глубоким, с лёгким присвистом на выдохе — этот звук Сергей знал наизусть, он мог бы опознать его из тысячи других, он ассоциировался у него с домом, с безопасностью, с тем состоянием, которое глупые романтики называют счастьем, а умные — выбросом окситоцина.

Её золотистые волосы, в которые он так любил зарываться пальцами, сейчас представляли собой живописный, почти художественный беспорядок — они разметались по подушке, свисали с края кровати, одна прядь каким-то чудом обвилась вокруг его предплечья, и всё это великолепие напоминало пшеничное поле после того, как по нему пронёсся небольшой, но очень энергичный ураган — или, если угодно, после того, как по нему пробежало стадо резвых жеребят. Одеяло, их общее одеяло, предмет многолетних территориальных споров и ночных перетягиваний, вероломно сползло вниз, открывая взгляду то, что Сергей в глубине души считал произведением искусства музейного уровня: нежную, словно светящуюся изнутри кожу плеча, изящный изгиб ключицы — той самой, в ложбинку над которой он так любил целовать её по утрам — и начало лопатки, выступающей из-под сбившейся простыни.

Сергей замер. Абсолютно, категорически замер. Перестал дышать. Превратился в статую. Он боялся пошевелиться, боялся моргнуть, боялся даже подумать слишком громко — настолько хрупкой, настолько совершенной казалась ему эта утренняя идиллия. Ему хотелось законсервировать этот момент, запечатать его в стеклянный шар, как рождественский сувенир, и доставать по праздникам, чтобы любоваться. Потому что он прекрасно знал: как только Алиса проснётся, идиллия, разумеется, никуда не денется, но она примет несколько иные формы. Он будет смотреть на неё — но она уже не будет спящей нимфой с картин прерафаэлитов, она превратится в ту Алису, которую он любил, пожалуй, даже больше: требовательную, ехидную, острую на язык, обожающую командовать, требующую завтрак в постель (и не просто завтрак, а с красивой подачей), напоминающую про текущий кран на кухне вот уже которую неделю и ворующую одеяло с ловкостью профессионального фокусника, аргументируя это тем, что одеяло, цитата, «всё её, всегда было её и вообще, кто тут мёрзнет по ночам, а кто дрыхнет как сурок». И он любил и ту Алису тоже — любил до дрожи, до какого-то почти первобытного восторга, но сейчас, в эти несколько минут тишины, он наслаждался её безмолвной, беззащитной, ангельской версией.

Как бы то ни было, долго лежать без движения он не мог чисто физически. Природа брала своё сразу по трём, нет, даже по четырём фронтам. Во-первых, левая рука, служившая Алисе подушкой, затекла до состояния полного онемения. Сначала она просто тихо ныла, потом начала колоться тысячей микроскопических иголок, а теперь и вовсе превратилась в бесполезный, чужеродный придаток, которым он не мог пошевелить при всём желании. Во-вторых, в животе заурчало. Не просто так, не деликатно, а громко, настойчиво, басовито, словно там проснулся какой-то голодный зверь, требующий законной, священной, субботней порции яичницы с помидорами (вчера в холодильнике оставалась ещё половинка) и, возможно, тостов с маслом. В-третьих — и это было самым опасным пунктом — Алиса во сне вдруг зачмокала губами.

Сначала едва слышно, потом всё отчётливее, смешно вытягивая их трубочкой и снова втягивая обратно, словно она пережёвывала во сне что-то невероятно вкусное — может быть, пирожное «картошка», которое она так обожала, или клубнику со взбитыми сливками. Это было настолько смешно, настолько по-детски трогательно и в то же время до абсурда мило, что Сергей, забыв о затекшей руке и урчащем животе, едва сдержал рвущийся наружу смех, закусив губу до боли и издав какой-то странный, сдавленный звук — нечто среднее между фырканьем и всхлипом.

Этот-то предательский звук всё и испортил. Или, наоборот, послужил началом самого лучшего утра в его жизни. Он всё-таки пошевелился — точнее, попытался, рефлекторно дёрнув затёкшей конечностью, и этого микроскопического движения оказалось достаточно. Алиса мгновенно, безо всякого переходного периода между сном и бодрствованием, открыла один глаз. Не оба сразу, как нормальные люди, а именно один — левый. Хитрый, синий, как глубокое лесное озеро в солнечный день, уже проснувшийся, ясный и сфокусированный прямо на нём. В этом взгляде не было ни капли сонной мути, ни растерянности — только чистое, концентрированное, пытливое любопытство пополам с лукавством.

— Ты куда? — голос был сонный, низкий, хрипловатый с каких-то невероятно низких, бархатных нот, самый восхитительный, самый желанный звук на планете Земля, лучший будильник, который когда-либо изобретало человечество. От этого голоса, особенно произносящего эти два простых слова, у Сергея, как обычно, по спине побежали мурашки, делая круг почёта вдоль позвоночника и где-то растворяясь в районе затылка.

— Завтрак готовить, — прошептал он в ответ, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более интимно и обволакивающе. Ему хотелось соответствовать моменту, хотелось быть частью этой утренней магии. — Королеве полагается королевский завтрак. Таков протокол, моя леди.

Второй глаз тоже открылся — на этот раз медленно, томно, словно театральный занавес, поднимающийся над сценой. Алиса улыбнулась. Не просто улыбнулась, а одарила его той самой улыбкой, от которой у него внутри всё переворачивалось, совершало кульбит, замирало и пускалось в пляс одновременно. Это была улыбка, которая запускала в его грудной клетке целую химическую реакцию, сложнее, чем в таблице Менделеева. Сердце пропускало удар, желудок подпрыгивал к горлу, а в голове становилось удивительно, восхитительно пусто.

— С блинчиками? — в этом вопросе, заданном ангельским голоском, было столько надежды, столько детского предвкушения, что разбить её было почти физически больно. Она смотрела на него снизу вверх, захлопав ресницами для усиления эффекта.

— С какими блинчиками, женщина? — театрально возмутился он. — Я на этой кухне освоил только два блюда: яичницу и покаянное мытьё посуды после твоих кулинарных экспериментов. Мои компетенции строго ограничены. Так что яичница. Но от души.

— Ну тогда с красивой подачей, — она ни капли не расстроилась, она приняла его правила игры и тут же выдвинула свои условия. Алиса сладко, совершенно по-кошачьи потянулась, выгибая спину дугой, разводя руки в стороны, и одеяло снова предательски сползло, обнажая уже не только плечо, но и родинку на спине чуть ниже лопатки, ту самую, которую Сергей называл своей секретной кнопкой. У него пересохло во рту. Он сглотнул. Горло издало какой-то странный, карикатурный звук.

— Подача будет, — пообещал он хрипло, нашаривая ногами тапочки и выбираясь из тёплого уютного гнезда в холодный, равнодушный мир за пределами кровати. — Лежи, красавица, и не вздумай вставать. Двадцать минут — и я гарантирую тебе сервировку уровня «Мишлен», не меньше. Три звезды, вот этими самыми руками.

На кухне царил тот особый, почти археологический слой лёгкого хаоса, который остался со вчерашнего вечера и который красноречиво свидетельствовал о том, как именно они провели время после захода солнца. На столе, покрытом милыми крошками и разводами от чего-то, вероятно, пролитого, так и лежала присыпанная мукой, похожая на заснеженное поле, деревянная разделочная доска — немой свидетель их вчерашней спонтанной затеи испечь домашнюю пасту, затеи, которая, как обычно, закончилась ровно на середине: мука была просеяна, яйца разбиты, а дальше они отвлеклись на что-то другое, куда более интересное. В раковине, словно одинокий корабль, потерпевший крушение в море из немытых приборов, грустила большая стеклянная миска, на дне которой засохли остатки яично-мучной смеси. Вчера они так и не дошли до полноценного ужина.

Запланированные спагетти с морепродуктами остались в области теоретической кулинарии, а на практике они перекусили бутербродами с докторской колбасой и сыром уже глубоко за полночь, сидя прямо на этом самом столе (Алиса — на столе, Сергей — на табуретке), болтая босыми ногами, смеясь над какой-то глупой шуткой и кормя друг друга с рук. Он помнил вкус хлебного мякиша с её пальцев и то, как она слизывала крошки с его ладони, и от этих воспоминаний на душе стало тепло и немного щекотно. Сергей улыбнулся своим мыслям, встряхнул головой, отгоняя флёр сентиментальности, и принялся за дело. Хватит рефлексировать, пора действовать.

К приготовлению яичницы он подходил со всей серьёзностью, на какую был способен человек, чьи кулинарные таланты действительно ограничивались этим блюдом. У него была своя система, свой ритуал, почти шаманство. Сковорода должна была быть строго чугунной — никакого тефлона, никаких компромиссов. Масло — только сливочное, и только тогда, когда оно начинало шипеть и плеваться, но ещё не темнело. Яйца он разбивал в плошку сначала, проверяя на наличие скорлупы, а уже потом выливал на раскалённую поверхность, уменьшая огонь до минимума. Яичница у него всегда получалась отменная. Глазунья-классика: белок — плотный, матовый, по краям — золотисто-коричневые, аппетитно хрустящие кружева, а в центре — два ярко-оранжевых, почти тыквенного цвета желтка, гордо вздымающихся над поверхностью и слегка подрагивающих в такт биению его сердца. Он поколдовал в холодильнике, произведя ревизию запасов, и нашёл там одинокую помидорку сорта «сливка» и пару жухлых, но всё ещё зелёных веточек укропа. Вооружившись самым острым ножом, он соорудил на большой белой тарелке целую гастрономическую инсталляцию в стиле поп-арт: сама яичница изображала солнце, лучиками которого служили аккуратно нарезанные половинки помидоров, разложенные по кругу, а из укропа он выложил нечто, по его замыслу напоминающее зелёную травку у основания.

Рядом с этой композицией он водрузил пирамиду из трёх румяных тостов, щедро намазанных маслом (настоящим, 82,5%, никаких спредов), и большую, почти литровую кружку с кофе, который она любила — капучино, сваренный в турке и взбитый ручным капучинатором до состояния густой пенки, с добавлением капельки молока и ровно одной ложки коричневого тростникового сахара (белый она презирала, называя его «кулинарным мелом»). Он полюбовался на дело рук своих, хмыкнул удовлетворённо, поправил один томатный лучик, который сместился, и с подносом в руках, высоко подняв голову и выпрямив спину, двинулся обратно в спальню, чувствуя себя не просто официантом, а церемониймейстером в ресторане под названием «Счастье», обладателем трёх звёзд Мишлен, как и обещал.

Алиса встретила его в той самой позе, которая сводила его с ума: сидя в кровати, царственно облокотившись спиной на гору из трёх больших подушек, обложившись ими со всех сторон, как императрица подушками в гареме. За те двадцать минут, что он отсутствовал, она успела нацепить на себя его старую футболку — ту самую, тёмно-синюю, с выцветшим логотипом какой-то рок-группы, которую он носил ещё в институте и которую она конфисковала в первый же месяц их совместной жизни как «трофейную». Сейчас эта футболка сидела на ней чуть криво, сползая с одного плеча, доходя почти до середины бедра и глядясь на её изящной фигуре в тысячу раз сексуальнее, чем когда-либо смотрелась на нём. Волосы она кое-как попыталась пригладить ладонью, но результат был далёк от идеала: один непослушный, наэлектризованный локон всё равно вызывающе торчал вверх и в сторону, придавая ей вид очаровательного, нашкодившего хулигана, который только что замышлял какую-то шалость.

— Вау! — выдохнула она, когда увидела приближающийся поднос, и в её голосе было столько неподдельного, не наигранного восхищения, что Сергей чуть не растаял прямо там, на пороге спальни. — Это что за красота? Ты серьёзно это сделал? Ты художник, Серёжа, честное слово, Пикассо от яичницы!

— А то, — скромно потупил он взор, присаживаясь на край кровати рядом с ней, плюхаясь на матрас так, что Алиса вместе с подушками слегка подпрыгнула. — Для любимой женщины ничего не жалко. Ни продуктов, ни времени, ни творческой энергии. К тому же, как ты знаешь, я умею удивлять.

Алиса, не в силах больше сдерживаться, вооружилась вилкой. Она действовала аккуратно, как хирург: сначала кончиком вилки отломила крошечный кусочек желтка, подцепила им кусочек тоста, густо намазанный маслом, соорудила идеальный по пропорциям тандем и отправила эту конструкцию в рот. Её веки дрогнули и опустились, на лице появилось выражение абсолютного, ничем не замутнённого гастрономического блаженства.

— Божественно, — промычала она с набитым ртом, не открывая глаз. — Ты официально лучший повар на всём белом свете. Просто гений. Как ты это делаешь? Мне никогда в жизни не пожарить такую яичницу.

— Секретный ингредиент — любовь, — ухмыльнулся он. — И сливочное масло, конечно. Много масла. Но вообще-то, мой комплимент был адресован не яичнице.

Алиса, которая как раз жевала второй тост, старательно работая челюстями, замерла на полпути и вопросительно, с набитыми щеками, отчего стала похожа на смешного хомяка, приподняла одну бровь. Взгляд её синих глаз стал настороженным и в то же время любопытным.

— А про что? — спросила она, всё ещё жуя.

Сергей не ответил словами. Он сделал многозначительную паузу, выдержал её, как опытный актёр, а потом молча, медленно, почти торжественно перевёл взгляд вниз, красноречиво указывая глазами туда, где из-под края его футболки, которая была ей великовата ровно настолько, насколько нужно, выглядывали её длинные, стройные, абсолютно голые ноги. В частности, фокус его внимания был направлен на те самые места, которые в анатомических атласах именуются бёдрами, а в их личном лексиконе — «аппетитными ляжками». Теми самыми ляжками, на которых, будем откровенны до конца, эта чёртова яичница и тосты с маслом смотрелись бы ничуть не хуже, чем на тарелке. Возможно, даже лучше. Определённо, лучше.

Алиса проследила за траекторией его масляного взгляда ровно до конечной точки назначения. Её зрачки расширились, щёки, и без того розовые со сна, моментально залились густым румянцем, распространившимся даже на шею. Она фыркнула от неожиданности, и это едва не стоило ей жизни — она чуть не поперхнулась кофе, закашлявшись и прижав ладонь ко рту.

— Опять двадцать пять! — воскликнула она, как только дыхание восстановилось, и в шутливом гневе замахнулась на него вилкой, на зубьях которой всё ещё висели остатки помидора. — Сергей! Ты невозможен! У тебя это уже какой-то клинический пунктик! Ты можешь хоть один завтрак провести без своих фирменных взглядов?

— Это не пунктик, — поправил он её с достоинством оскорблённого профессора, благоразумно отодвигаясь на безопасное расстояние и примирительно поднимая обе руки вверх, демонстрируя открытые ладони. — Это моя жизненная позиция. Гражданская. Я, знаешь ли, ценю прекрасное во всех его проявлениях. И моя миссия — доносить это прекрасное до сознания широких масс. В данном случае — до твоего сознания.

— Ценитель, блин, нашёлся, — проворчала она, но гнев её был наигранным и рассыпался на глазах. Она отставила поднос с остатками пиршества на прикроватную тумбочку, и, схватив край пухового одеяла, резко, одним движением натянула его до самого подбородка, полностью укрывая и «прекрасное», и «картинную галерею», и вообще всё, что могло радовать глаз ценителя. — Всё, представление окончено. Больше ничего не увидишь, созерцатель хренов. Будешь знать, как отвлекаться от прямых обязанностей, когда женщина, между прочим, завтракает. Святое дело нарушил.

— Алиса! — взмолился он с трагическими нотками в голосе. — Ну за что? Где справедливость? Это же искусство! Это же чистой воды эстетика! Ты — Венера Милосская, только в моей футболке, с кружкой кофе и тарелкой яичницы. Ещё более прекрасная, потому что руки на месте!

— Вот и любуйся на свою Венеру в Лувре, — фыркнула она, нахохлившись под одеялом и превращаясь в неприступную крепость. Но глаза — предательские, синие, бездонные глаза — смеялись. Она обожала эту их дурацкую, детскую, немного нелепую игру. Это была именно их игра, со своими правилами, кодовыми фразами и штрафными санкциями, понятная только им двоим и не требующая перевода.

Не в силах больше выносить эту вопиющую несправедливость, он предпринял попытку наступления. Протянул руку и ухватился за край одеяла, планируя одним ловким рывком восстановить статус-кво. Алиса завизжала — звонко, заливисто, как девчонка — и вцепилась в свою тканевую броню мёртвой хваткой. Началась эпическая потасовка, локальная битва эгоизма и упрямства. Поднос с остатками кофе и крошками, чудом балансировавший на краю тумбочки, издал жалобный звон и каким-то чудом уцелел, не рухнув на пол.

Зато одеяло, не выдержав борьбы двух сильных личностей, с тихим шелестом, напоминающим вздох облегчения, всё-таки соскользнуло на пол, открывая взору Сергея всю ту самую «галерею», которую она так рьяно прятала. Он победил. Используя фактор неожиданности и, скажем прямо, небольшое физическое превосходство, он навис над ней, аккуратно, но крепко удерживая её запястья над её головой. Они оба тяжело дышали, взлохмаченные, раскрасневшиеся и абсолютно, неприлично счастливые.

— Сдавайся, — прошептал он, приблизив лицо почти вплотную к её лицу, обжигая дыханием её губы. — Сопротивление бесполезно. Ты окружена. Командование гарантирует тебе жизнь и вкусный завтрак.

— Ни за что, — выдохнула она в ответ, глядя на него снизу вверх этим своим неповторимым, дерзким, пылающим синим огнём взглядом. — Русские не сдаются. Максимум — на почётных условиях.

И, не дожидаясь его следующего хода, нарушив все правила их шуточной войны, она сама подалась вперёд, сокращая последние миллиметры пространства между ними, и поцеловала его. Крепко. Жадно. Сладко. С отчётливым привкусом только что выпитого кофе, сливочного масла, тростникового сахара и того самого утреннего, ни с чем не сравнимого субботнего счастья, у которого нет ни рецепта, ни аналогов. Солнечный заяц, которому, видимо, надоело шпионить за ними и который устал маяться без дела, лениво перебрался с его половины лица на стену над изголовьем и замер там, довольно освещая двух взрослых людей, которые любили друг друга так просто, так сильно, так беззаветно и так искренне, что никакие упавшие на пол одеяла, мятые футболки, остывшие яичницы и прочие бытовые мелочи никогда, ни при каких обстоятельствах не могли этой любви помешать.

Этот выходной, такой долгожданный, отвоёванный у рабочих будней и обязательств, только начинался. За окном постепенно просыпался город, но им до него не было никакого дела. Впереди у них расстилалось целое, бездонное, роскошное море ничем не занятого времени — тягучего, как мёд. Времени, чтобы валять дурака, бесконечно целоваться, заново разогревать давно остывший кофе, смотреть какие-нибудь дурацкие сериалы, укутавшись в один плед на диване, и комментировать вслух каждый сюжетный поворот. Времени, чтобы Сергей снова и снова находил самый глупый, самый надуманный, самый нелепый повод, чтобы дотронуться до её ног — поправить край пледа, смахнуть несуществующую пылинку, просто провести кончиками пальцев — и шептать ей на ухо с придыханием заговорщика: «Боже, какие же они у тебя вкусные, эти твои ляжки. Гипнотизируют». А Алиса будет делать вид, что сердится, будет хмурить брови, называть его несносным, отбиваться подушкой, но тут же прятать свою невольную, счастливую улыбку где-нибудь в районе его плеча, утыкаясь носом в его ключицу. Потому что, по большому счёту, если разобраться и отбросить всю шелуху, что ещё, скажите на милость, нужно двум любящим людям для самого идеального, самого правильного субботнего утра?

Глава 3. Искусство компромисса

Сергей стоял посреди спальни и чувствовал себя нашкодившим щенком, которого тыкают носом в лужу. Только вместо лужи посреди комнаты возвышалась гора его вещей. Носков, футболок, джинсов и прочего барахла, которое, по мнению Алисы, «не имело права валяться где попало».

– Это что? – Алиса уперла руки в бока. На ней были смешные тапочки в виде зайцев и короткие шорты, открывающие те самые ляжки, но сейчас Сергей даже не рисковал на них смотреть. В голосе девушки звучала сталь.

– Это? – переспросил он, пытаясь выиграть время. – Это… моя творческая мастерская?

– Творческая мастерская по разведению пыли? – уточнила Алиса, подходя ближе и носком тапка тыкая в ворох одежды. – Сережа, я понимаю, ты гений, но гении тоже обязаны соблюдать базовые правила гигиены жилища.

– Я собирался убрать, – промямлил он, чувствуя себя полным идиотом.

– Когда? Когда на вещах вырастет новая экосистема и мы сможем открывать музей эволюции прямо в спальне?

Сергей вздохнул. В теории он понимал, что она права. В теории. На практике же ему было глубоко плевать на то, лежат ли носки на стуле или в специальном ящике. Но для Алисы порядок был важен. Она выросла в семье, где каждая вещь знала своё место, и теперь пыталась привить ему эту религию.

– Ладно, – сдался он. – Я уберу. Прямо сейчас.

– Поздно, – отрезала Алиса, но в глазах уже заплясали смешинки. Она не могла долго злиться, это было выше её сил. – Я придумала наказание.

– Наказание? – Сергей насторожился. Наказания Алисы обычно были хуже любой уборки.

– Мы идем в торговый центр, – торжественно объявила она. – И ты поможешь мне выбрать платье. Честно и вдумчиво. Без этого твоего «да, милая, норм» с телефоном в руках.

Сергей застонал. Торговый центр по выходным – это был его личный ад. Толпы людей, бесконечные примерки, его место на неудобном пуфике у зеркала и обязательное выражение восторга на лице, даже если платье напоминало мешок из-под картошки. Но выбора не было. Он сам виноват.

– По рукам, – кивнул он, чувствуя себя приговоренным к каторжным работам.

Через час они уже стояли посреди огромного магазина одежды, и Сергей понял, что его недооценили. Потому что наблюдать за Алисой в примерочной оказалось на удивление увлекательным занятием. Она выплывала из кабинки в каждом новом наряде, как на подиуме, крутилась перед ним, спрашивала мнение, и он с удивлением понял, что ему действительно есть что сказать.

– Это платье делает талию осиной, – выдавал он, чувствуя себя экспертом модного журнала. – А это слишком закрытое, ты в нем как учительница на педсовете. А вот это… вот это да.

Алиса стояла перед ним в коротком шелковом платье цвета ночной синевы. Оно облегало фигуру, подчеркивая все изгибы, и спускалось ровно настолько, чтобы Сергей снова вспомнил, за что именно он готов терпеть любые торговые центры.

– Нравится? – спросила она, кокетливо поправляя волосы.

– Ты издеваешься? – хрипло спросил он, поднимаясь с пуфика. – В этом платье ты просто бомба. Но есть одна проблема.

– Какая?

– В нем совершенно невозможно будет смотреть кино на диване. Я не смогу от тебя оторваться.

Алиса рассмеялась, и этот смех разнесся по всему отделу, заставляя проходящих мимо людей улыбаться.

– Значит, будем смотреть друг на друга, – парировала она и снова скрылась за шторкой примерочной.

Сергей сидел и улыбался как дурак. В руках у него была её сумочка, которую она ему доверила, и это почему-то казалось самым важным делом в мире.

Домой они вернулись, нагруженные пакетами. Помимо синего платья, в пакетах обнаружились новые джинсы для Сергея (Алиса заставила его померить семь пар, пока не нашлись идеальные), забавная кружка с котом для кухни и огромный плюшевый медведь, которого Сергей выиграл ей в автомате у входа, потратив на это тысячу рублей и полчаса нервов.

– Спасибо за сегодня, – сказала Алиса, когда они, уставшие и счастливые, рухнули на диван. – Было весело.

– Мне тоже понравилось, – признался Сергей и удивился тому, что не соврал.

– А вещи? – она хитро прищурилась, кивая в сторону спальни, где по-прежнему царил творческий беспорядок.

Сергей вздохнул, но без прежнего трагизма.

– Завтра уберу. Честное слово.

– Верю, – Алиса прижалась к нему, кладя голову ему на грудь. – Ты у меня хороший. Немного ленивый тюлень, но хороший.

– Самый лучший тюлень в твоей жизни, – поправил он, целуя её в макушку.

Они сидели в обнимку, за окном зажигались вечерние огни, а по телевизору шло какое-то дурацкое шоу, которое никто не смотрел. И Сергей думал о том, что семейная жизнь – это вообще-то не так уж сложно. Главное – найти ту, ради которой готов таскаться по магазинам, убирать носки и выигрывать плюшевых медведей. Ту, чьи ляжки даже после долгого хождения по торговому центру остаются самыми вкусными ляжками на свете. Он погладил её по ноге, и Алиса довольно вздохнула, еще сильнее прижимаясь к нему.

– Знаешь, что я понял? – прошептал он.

– Что?

– Что компромиссы – это не так уж больно. Особенно когда награда такая.

Алиса подняла голову и посмотрела на него с той самой улыбкой, ради которой хотелось свернуть горы.

– Ты про платье? – спросила она с невинным видом.

– Я про всё сразу, – ответил Сергей и поцеловал её, потому что некоторые вещи не требуют объяснений. Особенно по субботам, когда за окнами вечер, а на диване – всё твое счастье, уместившееся в одном человеке.

Глава 4. Романтика по расписанию

Четверг подкрался незаметно, как кошка к миске с рыбой. Сергей сидел в офисе, тупо смотрел в монитор и понимал, что совершенно не помнит, чем занимался последние три часа. Мысли были заняты совсем другим. Завтра пятница, а это значит – вечер свидания.

У них с Алисой был негласный закон: раз в две недели они устраивали «официальное свидание». Никаких диванов, никаких сериалов и доставки еды в картонных коробках. Только ресторан, нарядная одежда и попытки вспомнить, как флиртовать друг с другом, будто они только вчера познакомились.

Придумала это, конечно, Алиса. Сергей поначалу ворчал: «Зачем куда-то идти, если и дома хорошо?». Но потом заметил, что в эти вечера Алиса особенно красивая, особенно смешливая и особенно нежная. И ворчать перестал.

В этот раз выбор пал на новый итальянский ресторан, который открылся в центре. Алиса сказала, что там подают пасту, от которой «мужчины сходят с ума и делают предложение прямо за столом». Сергей пошутил, что пасту он, может, и не потянет, а вот от вида её ляжек в вечернем платье готов сделать предложение хоть сейчас. Получил подушкой по голове, но было приятно.

Вечером, когда он вернулся с работы, Алиса уже колдовала перед зеркалом. Сергей замер в дверях спальни, забыв, как дышать. На ней было то самое синее платье, которое они купили в прошлые выходные. Волосы локонами спадали на плечи, глаза сияли, а на губах – та самая красная помада, которую он обожал целовать, даже если потом приходилось оттирать её с воротничка рубашки.

– Ну как? – спросила она, поворачиваясь к нему.

Сергей открыл рот, закрыл, снова открыл. Красноречие покинуло его окончательно.

– Ты… это… – выдавил он наконец. – Я сейчас передумаю про ресторан.

– Серёжа! – притворно возмутилась Алиса. – Я два часа красилась!

– Ты зря старалась, я всё равно готов тебя съесть прямо здесь, без всякой пасты.

Она подошла к нему, поправила галстук (галстук! он надел галстук! ради неё!), чмокнула в щеку, оставляя след помады, и прошептала:

– Потерпишь. Сначала паста, потом десерт. Десерт будет особенным, обещаю.

Сергей шумно выдохнул и пошел оттирать щеку, мысленно отсчитывая минуты до того момента, когда можно будет вернуться домой.

Ресторан оказался именно таким, как она любила: свечи на столах, тихая живая музыка, официанты в бабочках и пахло так вкусно, что у Сергея заурчало в животе, едва они переступили порог.

Их столик был в углу, у окна, откуда открывался вид на вечерний город. Алиса сидела напротив, и свет свечи играл в её глазах, делая их бездонными. Сергей смотрел на неё и не верил своему счастью. Как ему, обычному парню с вечно разбросанными носками и любовью к дурацким сериалам, досталась такая женщина?

– О чём задумался? – спросила Алиса, отпивая вино из бокала.

– О том, что я самый везучий человек на свете, – честно ответил он.

Она улыбнулась, и от этой улыбки у него внутри разлилось тепло.

– Подлизываешься?

– Констатирую факт.

Они заказали пасту, салат и ещё бутылку вина. Говорили ни о чём и обо всём сразу. О её новой коллеге, которая бесит всех маникюром. О его начальнике, который присвоил себе его идею. О том, что летом надо обязательно съездить на море. О том, что хорошо бы завести кота. Потом передумать и не заводить, потому что кот сбросит все вещи с полок, а Алиса этого не переживёт.

Сергей смотрел, как она смеётся, как поправляет волосы, как облизывает вилку с пастой, и думал о том, что эти вечера – лучшее, что случилось в его жизни.

Когда они вышли из ресторана, город уже горел огнями. Было тепло, почти по-летнему, и Алиса взяла его под руку, прижимаясь к нему.

– Спасибо, – тихо сказала она.

– За что?

– За то, что ты есть. За то, что терпишь мои выдумки со свиданиями. За то, что надел галстук, хотя ненавидишь галстуки.

– Я всё стерплю, – ответил Сергей, останавливаясь и поворачивая её к себе. – Лишь бы ты улыбалась.

Он поцеловал её прямо посреди улицы, под фонарем, не обращая внимания на прохожих. Она пахла духами, вином и счастьем. И её ляжки, которые он чувствовал сквозь тонкий шелк платья, были такими же тёплыми и манящими, как всегда.

– Десерт, кажется, обещали? – прошептал он, отрываясь от её губ.

Алиса рассмеялась, запрокидывая голову.

– Домой, быстро!

Такси поймали с третьей попытки, потому что Сергей отвлекался на поцелуи. Водитель ворчал, но Сергею было плевать. Весь мир мог ворчать сколько угодно – у него в руках была Алиса, и это было главным.

Дома они едва успели закрыть дверь, как платье полетело на пол, галстук последовал за ним, а Сергей, подхватив свою девушку на руки, понес её в спальню, шепча на ухо:

– Ты знаешь, что самое вкусное в итальянском ресторане?

– Паста? – выдохнула Алиса, уже теряя голову.

– Нет. Возможность потом долго и смачно есть тебя.

Она засмеялась и прикусила его за ухо. Ночь обещала быть долгой. И сладкой. Самый лучший десерт в мире, который не нужно заказывать у официанта.

Глава 5. Родительский день

Субботнее утро началось с того, что Алиса сидела на кровати, поджав под себя ноги, и грызла ноготь. Сергей, который только открыл глаза, сразу понял: что-то случилось. Она грызла ноготь только в двух случаях: когда выбирала между двумя одинаково красивыми платьями и когда сильно нервничала. Судя по тому, что платьев на ней не было, а была только его футболка, вариант оставался один.

– Что стряслось? – спросил он хриплым со сна голосом, притягивая её к себе.

Алиса уперлась ладонями ему в грудь, но не сильно, скорее для вида.

– Мои родители приезжают, – выпалила она.

Сергей моргнул. Потом ещё раз. Информация не укладывалась в голове.

– В смысле приезжают? Они же в другом городе живут.

– В том-то и дело! Мама позвонила вчера, когда ты в магазин ходил. Говорит, соскучились, решили сделать сюрприз. Будут сегодня вечером.

Сергей сел на кровати, чувствуя, как сон окончательно улетучивается. С родителями Алисы он был знаком только по видеозвонкам и одной короткой встрече полгода назад, когда они приезжали на пару дней. Тогда всё прошло гладко, но сейчас, когда они с Алисой уже жили вместе, статус встречи менялся кардинально.

– Это же хорошо, – осторожно сказал он, пытаясь понять степень её паники. – Соскучились, хотят увидеть дочку. И меня заодно.

– Именно что тебя! – Алиса вскочила с кровати и заметалась по комнате. Футболка смешно подпрыгивала при каждом шаге, обнажая те самые ляжки, но Сергею сейчас было не до них. – Мама будет смотреть на тебя как под микроскопом! Она будет оценивать, достоин ли ты меня, сможешь ли обеспечить, какие у тебя намерения и не собираешься ли ты разбить сердце её единственной дочери!

Сергей хмыкнул. Честно говоря, он представлял себе этот визит примерно так же. Но показывать страх было нельзя.

– Алиса, успокойся, – он встал, подошел к ней и взял за плечи. – Я выдержу любую проверку. Твоя мама будет в восторге. Я же замечательный.

Она посмотрела на него с сомнением, но чуть расслабилась.

– Замечательный, – повторила она эхом. – Ты носки мимо корзины кидаешь.

– Это моя фишка.

– Ты ешь прямо над раковиной, и крошки потом по всей кухне.

– Экономия времени.

– Ты смотришь свои дурацкие боевики и комментируешь каждый выстрел.

– Это профессиональный анализ.

Алиса не выдержала и улыбнулась. Сергей выдохнул. Улыбка – это уже половина победы.

– Ладно, – вздохнула она. – Надо готовиться. У нас шесть часов. Нужно убрать квартиру, купить продуктов, придумать меню, и чтобы ты был прилично одет, а не в своих растянутых трениках с пятном от вчерашнего борща.

– Это было не пятно, это был художественный элемент, – обиженно возразил Сергей, но Алиса уже не слушала, она составляла в голове план действий.

Следующие шесть часов превратились в форменное безумие. Алиса носилась по квартире с тряпкой и спреем для мытья стекол, периодически вручая Сергею то пылесос, то список продуктов с пометкой «срочно, бегом!». Сергей бегал в супермаркет, потом на рынок за свежей зеленью, потом обратно в супермаркет, потому что забыл купить оливки, которые мама Алисы «просто обожала и без них жизнь теряла смысл».

Квартира преобразилась. Даже его носки, которые валялись под кроватью с незапамятных времен, были обнаружены и торжественно водворены в стирку. На кухне Алиса колдовала над кастрюлями, и оттуда пахло так, что Сергей понял: он голоден как волк, но пробовать ничего нельзя, потому что «это для родителей, не смей трогать, Серёжа, я сказала не смей, положи вилку, СЕРГЕЙ!».

За час до приезда гостей началась вторая волна паники. Алиса перемерила пять нарядов, прежде чем остановилась на скромном, но элегантном платье-футляре нежно-голубого цвета. Волосы были уложены, макияж идеален, туфли начищены. Сергей, которого тоже заставили переодеться три раза, в итоге был упакован в свежую рубашку и джинсы без единой дырки.

– Ты похож на человека, – одобрила Алиса, оглядывая его. – Почти.

– Спасибо, – кисло улыбнулся он. – Я всю жизнь к этому стремился.

Когда в дверь позвонили, они оба вздрогнули. Алиса схватила его за руку так сильно, что он почувствовал, как дрожат её пальцы.

– Всё будет хорошо, – шепнул он, поцеловал её в висок и пошел открывать.

На пороге стояли двое. Отец Алисы, высокий мужчина с уставшими, но добрыми глазами, и её мать – женщина, чей изучающий взгляд прошелся по Сергею от макушки до пят быстрее, чем рентген.

– Здравствуйте, – улыбнулся Сергей, чувствуя себя мухой под микроскопом. – Проходите, мы вас заждались.

Дальше вечер потек по накатанной колее русских семейных посиделок. Стол ломился от яств, Алиса суетилась вокруг матери, подкладывая ей салаты, а Сергей пытался поддержать разговор с отцом о футболе и политике, хотя не разбирался ни в том, ни в другом.

Мать Алисы, Елена Петровна, оказалась женщиной с характером. Она задавала вопросы, от которых у Сергея холодели ладони: «А какая у вас зарплата?», «А жильё своё или съёмное?», «А детей когда планируете?». Сергей отвечал честно, стараясь не мямлить, и краем глаза видел, как Алиса за его спиной делает отчаянные жесты, пытаясь смягчить материнский напор.

– А вы знаете, – вдруг сказала Елена Петровна после очередного вопроса о карьерных перспективах, – Алиса нам про вас много рассказывала. Но одно дело слушать, другое – видеть.

– И как вам? – осторожно спросил Сергей, внутренне сжимаясь.

Женщина посмотрела на него долгим взглядом, потом перевела глаза на дочку, которая замерла с салатницей в руках, и неожиданно улыбнулась.

– Нормальный парень, – сказала она. – Видно, что любит тебя. По глазам видно.

Алиса выдохнула так громко, что зазвенели бокалы. Сергей почувствовал, как гора с плеч свалилась. Отец одобрительно хлопнул его по плечу и предложил выпить за знакомство.

После ужина, когда родители устроились в гостиной с чаем, Алиса вытащила Сергея на кухню под предлогом помыть посуду. Она обхватила его руками за шею и прижалась так крепко, будто он только что спас её от дракона.

– Ты гений, – прошептала она. – Ты понравился маме. Это невозможно, но ты понравился маме!

– Я же говорил, я замечательный, – улыбнулся Сергей, вытирая мокрые руки о свои джинсы. – Но знаешь, кто сегодня главный герой?

– Кто?

– Ты. Твои ляжки в этом платье свели бы с ума кого угодно. Даже твою маму. Она просто не устояла перед генетикой.

Алиса фыркнула и шлепнула его полотенцем.

– У тебя точно пунктик!

– Не пунктик, а религия.

Они вернулись в гостиную, где родители обсуждали какие-то свои дела. Вечер плавно перетекал в ночь, разговор становился теплее, вино в бокалах убывало, а Сергей поймал себя на мысли, что ему нравится эта атмосфера. Немного шумная, немного суматошная, но своя, семейная.

Когда родители наконец ушли в гостиницу (Алиса предлагала остаться, но мама сказала, что «молодым надо отдыхать друг от друга, а то засидитесь»), они рухнули на диван без сил.

– Я так устала, – простонала Алиса, скидывая туфли и закидывая ноги ему на колени. – Мои ляжки кричат.

Сергей усмехнулся и начал массировать ей ноги. Она закрыла глаза от удовольствия, превращаясь в довольную кошку.

– Спасибо тебе, – тихо сказала она. – Ты был сегодня идеальным.

– Я всегда идеальный, – отозвался он. – Просто ты замечаешь это только по праздникам.

– Наглец.

– Зато твой наглец.

Он наклонился и поцеловал её в губы. Она пахла усталостью, вином и счастьем. За окном шумел город, на кухне ждала гора немытой посуды, а впереди была целая ночь, чтобы просто быть вместе. И больше ничего не надо.

Глава 6. Испытание бывшим

В понедельник утром Сергей вышел из подъезда и нос к носу столкнулся с мужчиной. Высокий, накачанный, в дорогом пальто и с букетом роз наперевес. Типичный герой женских романов, которых Сергей всегда терпеть не мог. Мужчина тоже замер, оценивающе глядя на Сергея, и в этом взгляде читалось всё: от снисхождения до плохо скрываемого превосходства.

– Вы к кому? – спросил Сергей, хотя сердце уже кольнуло нехорошее предчувствие.

– А вы, я так понимаю, тот самый счастливчик? – усмехнулся мужчина, и голос у него был под стать внешности – уверенный, бархатный, с нотками самодовольства. – Я Игорь. Бывший Алисы. Передайте ей, что я приезжал. И розы, конечно, тоже передайте.

Он сунул букет прямо в руки Сергею, развернулся и ушел, даже не оглянувшись. Сергей остался стоять посреди тротуара с дурацкими розами, чувствуя себя главным героем дешевого мелодраматичного сериала.

Весь день на работе мысль об Игоре сидела в голове занозой. Сергей пытался вспомнить, что Алиса рассказывала о бывшем. Кажется, они встречались года полтора, потом он уехал работать в Москву, и отношения сошли на нет. Алиса говорила об этом легко, без надрыва, и Сергей никогда не придавал значения этой истории. Ну был и был. Мало ли у кого были отношения до.

Но сейчас, после личной встречи, всё виделось иначе. Игорь был именно таким, каким Сергей всегда боялся стать – успешным, уверенным, с правильной улыбкой и, судя по пальто, деньгами. А Сергей был просто Сергеем – сисадмином в средней компании, с вечно разбросанными носками и любовью к пицце на ужин.

Он представил их рядом: Алису и этого Игоря. Красивая пара. Фото для обложки. И внутри что-то неприятно сжалось.

Домой он пришел мрачнее тучи. Алиса уже была на кухне, что-то готовила, напевала ту же дурацкую песенку из рекламы. Увидев его, улыбнулась, но улыбка тут же померкла.

– Что случилось? – спросила она, выключая плиту и подходя ближе. – Ты какой-то потерянный.

Сергей молча протянул ей розы. Те самые, которые уже слегка завяли за день в офисе, потому что он не знал, что с ними делать.

– Красивые, – растерянно сказала Алиса, принимая букет. – Откуда?

– Твой Игорь приходил, – выдавил Сергей, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Получалось плохо. – Утром у подъезда встретил. Просил передать.

Алиса замерла. В глазах мелькнуло что-то – удивление, растерянность, но точно не радость. Она поставила розы на стол, будто они жгли ей руки.

– Серёжа, я…

– Да ничего не объясняй, – перебил он, проходя в комнату и падая на диван. – Твоё дело прошлое. Я понимаю.

– Понимаешь, но ревнуешь, – тихо сказала Алиса, садясь рядом.

– Не ревную.

– Ревнуешь. У тебя уши красные.

Сергей машинально потрогал ухо и выругался про себя. Она всегда замечала эту его дурацкую особенность.

– Ладно, – сдался он. – Ревную. И что? Этот твой Игорь – он же… он же модель с обложки. Деньги, пальто, розы эти дурацкие. А я кто? Я просто Сережа, который носки не туда кидает.

Алиса вздохнула, взяла его за руку и переплела их пальцы.

– Сережа, – начала она спокойно, как говорят с детьми или очень упрямыми людьми. – Я сейчас скажу важную вещь, ты послушай, хорошо?

Он кивнул, не глядя на неё.

– Игорь – это прошлое. Красивое, дорогое, но прошлое. Знаешь, почему мы расстались? Не потому, что он уехал. А потому, что ему было важнее, как мы выглядим со стороны, чем то, что у нас внутри. Он хотел красивую картинку, а не живые отношения. Ему нужно было, чтобы я соответствовала, а не была собой.

Сергей поднял глаза. Алиса смотрела на него серьезно, без тени улыбки.

– А ты, – продолжила она, – ты со мной настоящий. Ты ворчишь, когда я долго собираюсь. Ты ешь моими вилками и не моешь за собой. Ты смотришь свои дурацкие боевики и комментируешь каждый взрыв. Ты спишь, раскинувшись на всю кровать, и утягиваешь одеяло. Ты любишь мои ляжки так, как никто и никогда ничего не любил.

Сергей невольно улыбнулся.

– И знаешь что? – она придвинулась ближе. – Я не хочу никакого Игоря с его розами и пальто. Я хочу тебя. Твоего храпа по ночам, твоих дурацких шуток и даже твоих носков под кроватью. Потому что это – моя жизнь. Настоящая. С тобой.

Она замолчала, и в комнате повисла тишина, нарушаемая только звуками города за окном. Сергей смотрел на неё и чувствовал, как внутри отпускает та дурацкая заноза, что сидела там весь день.

– Ты серьёзно? – спросил он хрипло.

– Серьёзнее некуда, – ответила Алиса и поцеловала его.

Этот поцелуй был совсем не таким, как обычно. Не страстным, не игривым, а каким-то очень глубоким, правильным, словно она вкладывала в него все слова, которые только что сказала. Сергей обнял её, прижимая к себе, чувствуя, как её ляжки касаются его ног, и это было самым правильным ощущением в мире.

– Прости, – прошептал он в её волосы. – Я дурак.

– Дурак, – согласилась она. – Но мой дурак.

– А розы эти… выкинуть?

Алиса отстранилась, посмотрела на букет, оставленный на столе, и усмехнулась.

– Зачем выкидывать? Стоят же. Поставь в вазу. Будут напоминать нам о том, что никакой бывший не страшен, если есть что терять.

Сергей поднялся, нашел вазу, налил воды и поставил розы. Смотрелись они на их кухне чужеродно, слишком пафосно для скромного интерьера, но в этом была своя ирония.

– Знаешь, – сказал он, возвращаясь на диван и снова притягивая Алису к себе, – я тут подумал.

– О чём?

– О том, что надо бы носки всё-таки в корзину кидать. Ради такой женщины можно и исправиться.

Алиса рассмеялась, и смех её был самым лучшим звуком на свете.

– Не надо, – сказала она, пряча лицо у него на груди. – Я привыкла уже. Это часть тебя. А ты весь целиком – моя любимая часть жизни.

Они сидели в обнимку, за окном темнело, на кухне остывал ужин, а в вазе стояли розы от бывшего, который проиграл, даже не начав игру. Потому что нельзя выиграть у того, кто уже стал домом. А Сергей для Алисы был именно домом – неидеальным, тёплым, своим. С носками под кроватью и любовью к её ляжкам, которые и правда были самыми вкусными на свете.

Глава 7. Маленькая жизнь под сердцем

Осень ворвалась в их жизнь неожиданно – мокрыми листьями на ботинках, вечным чаем с лимоном и уютными пледами на диване. Сергей любил осень. Особенно ту её часть, когда можно было никуда не идти, залечь с Алисой под одеяло и смотреть дурацкие сериалы, пока за окном хлещет дождь.

Но в последнее время Алиса была странной. Она засыпала в девять вечера, просто вырубалась прямо во время сериала, роняя голову ему на плечо. Она морщила нос от запаха его утреннего кофе, хотя раньше сама просила сварить покрепче. И она постоянно трогала свой живот. Просто клала руку и гладила, задумчиво глядя в одну точку.

Сергей замечал, но не придавал значения. Ну устала, ну не высыпается, ну бывает. Работа, стресс, осенний авитаминоз. Он даже предлагал сводить её к врачу, но Алиса отмахивалась и говорила, что всё нормально.

В ту субботу они собирались в гости к друзьям. Сергей уже надел джинсы, натягивал свитер и что-то рассказывал про нового коллегу, который принёс на работу хомяка. Алиса сидела на кровати и не двигалась. Он обернулся, хотел поторопить, и увидел, что она держит в руках маленькую белую палочку с двумя полосками и смотрит на неё так, будто это инопланетный артефакт.

– Алис? – позвал он, чувствуя, как внутри что-то ёкнуло. – Ты чего?

Она подняла на него глаза. В них плескалась целая вселенная эмоций – страх, радость, неверие, восторг, снова страх.

– Сережа, – выдохнула она. – Кажется, у нас будет ребёнок.

Сергей замер. Свитер, который он так и не дотянул до конца, повис на плечах. Мысли разбежались, как тараканы от света.

– Чего? – переспросил он тупо.

– Ребёнок, – повторила Алиса и протянула ему тест. – Смотри. Две полоски. Это не шутка.

Он взял палочку в руки, повертел, поднёс к глазам, будто надеялся разглядеть подвох. Две полоски. Красные, чёткие, никуда не исчезающие.

– Это… – голос сел, пришлось откашляться. – Это точно?

– Третий тест за утро, – кивнула Алиса. – Все положительные.

Сергей опустился на кровать рядом с ней. В голове была каша. Ребёнок. Они никогда всерьёз не говорили о детях. Ну, в смысле, мечтали вскользь, что когда-нибудь, лет через пять, купят квартиру побольше, накопят денег, а потом… А тут сразу. Сейчас. Вот так.

– Ты… – он повернулся к Алисе. – Ты как? Сама-то?

Она вдруг расплакалась. Не горько, а как-то облегчённо, будто держалась всё утро, а сейчас наконец отпустило.

– Я боюсь, – всхлипнула она, утыкаясь ему в плечо. – Я ничего не знаю о детях. Я не умею пеленать, не знаю, что такое прикорм, я даже цветы дома вырастить не могу, они у меня все дохнут!

Сергей обнял её, прижимая к себе, чувствуя, как дрожат её плечи. И внутри вдруг включилось что-то новое, доселе незнакомое. Спокойствие. Уверенность. Желание защитить.

– Тихо-тихо, – зашептал он, гладя её по голове. – Во-первых, цветы – это вообще другая история. Во-вторых, никто ничего не умеет сразу. Научат. Книжки есть, интернет, врачи. И я рядом.

Алиса подняла на него заплаканное лицо.

– Правда?

– Правда. Мы справимся. Мы же команда, забыла?

Она шмыгнула носом и слабо улыбнулась. Сергей вытер её слёзы большим пальцем и поцеловал в мокрую щёку.

– Я тебя люблю, – сказала она. – Ты даже не представляешь как.

– Представляю, – ответил он, положил её руку себе на грудь, туда, где бешено колотилось сердце. – Чувствуешь? Это всё ты. С самого первого дня.

Они сидели обнявшись, пока за окном шумел дождь, а на полу валялся так и не надетый свитер. Гости сегодня отменялись. В их маленькой вселенной случилось большое событие.

Вечер прошёл странно. Они говорили ни о чём и обо всём сразу. Придумывали имена (Сергей предлагал Добрыню, Алиса закатывала глаза). Обсуждали, где будет стоять кроватка. Считали деньги и понимали, что надо бы больше зарабатывать. Потом перестали считать и решили, что разберутся.

Ночью, когда Алиса уже спала, свернувшись калачиком и прижимая руки к животу, Сергей лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. В голове крутилась одна мысль: он станет отцом. Он, Сергей, который до сих пор не научился гладить рубашки и ест бутерброды над раковиной, будет чьим-то папой.

Страшно? Страшно. Но ещё и безумно интересно. Он представил маленькую девочку с Алисиными глазами, которая будет бегать по квартире и просить конфету. Или мальчишку, которому можно будет показывать свои любимые боевики и комментировать каждый взрыв. И от этой картинки внутри разлилось такое тепло, что сон ушёл окончательно.

Он осторожно, чтобы не разбудить, погладил Алису по животу. Такому ещё плоскому, обычному. Но там, внутри, уже жило что-то огромное. Их общее.

– Привет, мелкий, – прошептал Сергей в темноту. – Ты там это… расти потихоньку. А мы тут подготовимся. Обещаю.

Алиса во сне что-то пробормотала и перевернулась на другой бок. Сергей улыбнулся, притянул её к себе и закрыл глаза.

Утро встретило их мокрым снегом за окном и новым чувством – будто мир стал чуточку больше, чуточку серьёзнее и чуточку счастливее. Алиса проснулась первой, долго смотрела на спящего Сергея, а потом осторожно, едва касаясь, поцеловала его в лоб.

– Спасибо, – прошептала она. – За всё.

Сергей приоткрыл один глаз, хитро улыбнулся и потянул её к себе.

– За что конкретно?

– За то, что ты есть. За то, что не сбежал. За то, что теперь нас будет трое.

– Трое – это хорошо, – согласился он, зарываясь носом в её волосы. – Но давай пока потренируемся на двоих. Готовить завтрак для беременной женщины – это ответственная миссия.

– Яйца не сожги, – предупредила Алиса.

– Обижаешь, – фыркнул Сергей, выбираясь из кровати. – Я теперь отец семейства. Отец семейства яйца не жжёт. Он их подаёт с помидорами и зеленью.

– И с любовью, – добавила Алиса.

– Это само собой.

Он ушел на кухню, а она осталась лежать, прислушиваясь к себе. К новым ощущениям, к новой жизни внутри, к этому странному счастью, которое одновременно пугало и наполняло до краёв.

Осень за окном плакала мокрым снегом, а в маленькой квартирке на окраине города зарождалась большая любовь. Та, которой суждено длиться вечно.

Глава 8. Девятый месяц ожидания

Восьмой месяц беременности Алисы пришёлся на самое жаркое лето за последние десять лет. Город плавился от солнца, асфальт дышал жаром, а Алиса лежала под кондиционером и чувствовала себя китом, выброшенным на берег. Её когда-то стройное тело давно превратилось в круглый, плавно очерченный холм, который она носила перед собой с гордостью и одновременно с тихим ужасом.

– Сережа, – простонала она в очередной раз, когда он зашёл в комнату с тарелкой арбуза. – Я больше никогда не стану прежней. У меня теперь навсегда ляжки как у бегемота.

Сергей поставил тарелку на тумбочку, прилёг рядом и положил голову ей на живот. Оттуда тут же прилетел ответный удар маленькой ножкой.

– Во-первых, – начал он спокойно, – твои ляжки даже сейчас самые лучшие ляжки в мире. Во-вторых, ты не бегемот, ты прекрасная мама-фламинго. В-третьих, перестань искать в себе недостатки, я их всё равно не вижу.

Алиса фыркнула, но погладила его по голове.

– Ты просто врун.

– Я просто люблю тебя, – поправил он, целуя её живот. – И тебя, и эту маленькую хулиганку, которая не даёт нам спать по ночам.

Девочка. Они уже знали, что будет девочка. Узнали на четвёртом месяце, когда Алиса долго уговаривала Сергея пойти на УЗИ, а он упирался, потому что боялся. Боялся всего сразу – что что-то пойдёт не так, что врачи скажут плохое, что он не справится. Но когда на экране показалась крошечная ручка, которая помахала им, будто здороваясь, он разревелся прямо в кабинете. Врач делала вид, что ничего не замечает, а Алиса сжимала его руку и улыбалась сквозь слёзы.

С тех пор жизнь превратилась в подготовку к вторжению. Комната, которую они раньше использовали как склад ненужных вещей, превратилась в детскую. Сергей собственноручно собрал кроватку, трижды переделывая, потому что криво прикрутил бортик, и комод, на который ушло две недели и три упаковки нервов. Алиса шила шторы (она научилась шить по видео на YouTube, и это было отдельным видом искусства) и раскладывала крошечные ползунки по полочкам, каждые пять минут останавливаясь, чтобы подержать их в руках и умилиться.

– Ты представляешь, – говорила она, показывая Сергею очередной комбинезончик размером с ладонь, – туда действительно поместится человек? Настоящий человек!

Сергей представлял. И от этого представления у него каждый раз перехватывало дыхание.

На девятом месяце Алиса перестала спать. Не то чтобы совсем, но нормальный сон ушёл в прошлое вместе с талией и способностью завязывать шнурки. Она ворочалась, ходила в туалет каждые полчаса, просыпалась от того, что малышка пинала её под ребра, и в итоге просто сидела на кухне в три часа ночи, пила ромашковый чай и смотрела в окно.

Сергей, заслышав, что её нет рядом, всегда вставал и шёл за ней. Садился напротив, брал за руку и молчал. Иногда говорил глупости, чтобы отвлечь. Иногда просто сидел и держал за руку.

– Ты не обязан вставать каждый раз, – ворчала Алиса. – Тебе завтра на работу.

– Работа подождёт, – отмахивался он. – А ты – нет.

В последнюю неделю перед предполагаемой датой родов они оба превратились в ходячие комки нервов. Сергей проверял сумку в роддом раз пять на дню, хотя там всё лежало идеально сложенное ещё месяц назад. Алиса плакала над рекламой подгузников. Они ссорились из-за того, какой йогурт купить, и тут же мирились, потому что ссориться было глупо.

В ночь, когда всё началось, Сергей как раз задремал на диване, устав от очередного бессонного марафона. Алиса трясла его за плечо и шептала:

– Сережа, кажется, пора.

Он подскочил так, будто его током ударило. Секунду хлопал глазами, пытаясь сообразить, где находится, а потом включился режим «спасатель».

– Так, – заговорил он, стараясь, чтобы голос не дрожал, – сумка у двери, такси я вызываю, ты надень что-нибудь удобное, документы где?

– Серёжа, – Алиса вдруг улыбнулась сквозь напряжение, глядя на его панику. – Всё будет хорошо. Дыши.

– Я дышу, – выдохнул он и понял, что не дышал последние полминуты.

Такси приехало быстро. Всю дорогу Алиса молчала, сжимая его руку так, что пальцы немели. Сергей гладил её по коленке, шептал какие-то глупости про то, что скоро всё закончится и они наконец увидят эту маленькую хулиганку.

В роддоме их встретили спокойные врачи, которые, кажется, видели всё на свете и их паника была им до лампочки. Алису увели в предродовую, а Сергея оставили в коридоре с напутствием «ждать и не нервничать».

Ждать было самым страшным испытанием в его жизни. Он сидел на пластиковом стуле, сжимая в руках телефон, и прокручивал в голове миллион сценариев, от плохих до очень плохих. Потом вспоминал, что надо думать о хорошем, и начинал представлять, как они выходят из роддома, как он несёт это крошечное создание на руках, как Алиса улыбается уставшая, но счастливая.

Прошло три часа. Потом пять. Потом семь. Сергей выпил весь кофе из автомата, изучил все плакаты на стенах и выучил наизусть график работы процедурного кабинета. Когда медсестра вышла и сказала «Поздравляю, папаша, у вас дочка», он сначала не поверил.

– Всё хорошо? – спросил он, вскакивая. – С ними всё хорошо?

– Всё отлично, – улыбнулась медсестра. – Сейчас приведут в порядок и позовут.

Когда его наконец впустили, Алиса лежала на кровати бледная, мокрая от пота, но с такой улыбкой, какой он не видел у неё никогда. А рядом с ней, в крошечной прозрачной люльке, лежал комочек, завёрнутый в одеяло.

– Иди сюда, – прошептала Алиса. – Посмотри на нашу дочку.

Сергей подошёл на негнущихся ногах, заглянул в люльку и забыл, как дышать. Там лежало самое крошечное, самое сморщенное, самое красное и самое прекрасное создание, которое он когда-либо видел в своей жизни. У неё были крошечные пальчики, которые шевелились во сне, и чёрные волосики на голове, и носик, похожий на пуговку.

– Она… – голос у Сергея сорвался. – Она красивая.

– Страшненькая, – поправила Алиса с нежностью. – Как все новорождённые. Но наша.

– Самая красивая страшненькая в мире, – согласился Сергей и вдруг почувствовал, как по щекам потекло что-то мокрое. Он даже не пытался вытереть.

Алиса протянула руку, и он присел на край кровати, прижимаясь к ней.

– Спасибо, – прошептал он. – За всё. За неё. За нас.

– Мы справимся? – спросила Алиса, глядя на него уставшими глазами.

– Мы – да, – твёрдо ответил Сергей. – Мы всё сможем.

Он посмотрел на дочку, потом на Алису, и вдруг вспомнил, с чего всё начиналось. С её ляжек, которые тогда, в первый раз, показались ему самыми вкусными в мире. Сейчас, глядя на её измученное тело, на живот, который ещё не вернул форму, на тёмные круги под глазами, он понял: эти ляжки, эти руки, эти глаза – всё это было путём к этому моменту. К их маленькому чуду.

– Знаешь, – сказал он тихо, – я думал, что люблю тебя так сильно, как только можно. А оказалось, что можно ещё сильнее.

Алиса улыбнулась, закрывая глаза от усталости.

– Это только начало, – прошептала она.

И она была права. Это было только начало. Самой большой и самой важной главы в их жизни.

Глава 9. Первый крик, первый смех

Первые три месяца после рождения дочки Сергей существовал в состоянии зомби. Он не спал, не ел нормально, не понимал, какой сегодня день и утро сейчас или вечер. Мир сузился до размеров маленькой квартиры, где главным диктатором стало крошечное создание по имени Полина.

Полина орала. Полина хотела есть. Полина хотела спать. Полина хотела на ручки. Полина хотела, чтобы её перестали трогать. Полина просто орала, потому что могла. Сергей раньше думал, что знает, что такое усталость. Как же он ошибался.

Алиса держалась молодцом, но иногда по ночам, когда Полина заходилась в очередном приступе плача, а они по очереди таскали её на руках по комнате, она тоже плакала. Тихо, чтобы он не видел, но он видел. Он всё видел.

– Я плохая мать, – шептала она в три часа ночи, укачивая дочку. – Я не знаю, чего она хочет. Я ничего не понимаю.

– Ты лучшая мать, – отвечал Сергей, забирая у неё ребёнка. – Иди поспи хотя бы час. Я сам.

Он таскал Полину по комнате, напевая ей дурацкие песни, которые сам придумывал на ходу. Про кота, который украл сметану, про самолёт, который улетел в Африку, про ляжки мамы, которые такие вкусняшки. На последней песне Полина обычно замолкала и смотрела на него с таким выражением, будто пыталась понять, не сошёл ли папа с ума окончательно.

К трём месяцам что-то щёлкнуло. То ли Полина решила, что с неё хватит издеваться над родителями, то ли они наконец научились понимать её язык, но жизнь стала чуть легче. Она начала спать по четыре часа подряд. Иногда даже пять. Сергей чувствовал себя помилованным преступником.

А потом случилось то, ради чего стоило пережить все эти бессонные ночи и литры выпитого кофе.

Они валялись на кровати в субботнее утро. Алиса кормила Полину грудью, Сергей лежал рядом и тупил в телефон, делая вид, что читает новости, а на самом деле просто наслаждался моментом тишины. Солнце пробивалось сквозь шторы, Полина чмокала, Алиса напевала что-то тихонько.

И вдруг Полина оторвалась от груди, посмотрела на Сергея своими огромными синими глазищами и засмеялась.

Не просто чмокнула или икнула, а именно засмеялась. Звонко, заливисто, счастливо.

Сергей замер. Алиса замерла рядом. Они переглянулись, боясь пошевелиться.

– Она смеётся? – прошептал Сергей.

– Кажется, да, – выдохнула Алиса.

Полина посмотрела на них по очереди, будто проверяя реакцию, и снова залилась смехом. Сергей почувствовал, как внутри что-то взорвалось – не иначе, сердце не выдержало и разлетелось на миллион осколков счастья.

– Ты слышала? – заорал он, вскакивая с кровати. – Она смеётся! Наша дочь смеётся!

– Тише ты, – зашикала Алиса, но сама уже улыбалась до ушей. – Напугаешь ребёнка.

Сергей навис над Полиной, делая смешные рожицы. Она смотрела на него с любопытством, а потом снова хихикнула.

– Господи, – выдохнул он, падая обратно на кровать и прижимая к себе обеих – и Алису, и дочку. – Это лучший звук на свете. Лучше любой музыки.

– Даже лучше звука открывающейся банки пива? – подколола Алиса.

– Даже лучше, – серьёзно ответил Сергей. – Намного лучше.

Этот смех стал поворотным моментом. Полина словно включила режим человека. Она начала улыбаться, узнавая их лица. Она тянула ручки, когда Сергей заходил в комнату. Она гулила, пытаясь разговаривать, и сердито морщилась, когда у неё не получалось.

Сергей мог часами сидеть у её кроватки и просто смотреть. На крошечные пальчики, которые сжимали его палец с неожиданной силой. На смешные пухлые щёки. На глаза, которые становились всё больше похожи на Алисины.

– Знаешь, – сказал он однажды вечером, когда Полина наконец уснула, а они сидели на кухне с чаем, впервые за день просто вдвоём. – Я думал, что любить ребёнка – это как-то по-другому. Ну, типа, ты понимаешь, что это твой ребёнок, и ты обязан его любить. А оказалось, что это просто… случается. Само. Как будто всегда было.

Алиса смотрела на него усталыми, но счастливыми глазами.

– Ты хороший отец, – сказала она. – Знаешь это?

– Я стараюсь.

– Ты не просто стараешься. Ты реально хороший. Она тебя обожает. Когда ты заходишь, она вся светится.

Сергей смущённо почесал затылок. Ему было непривычно слышать такие слова. Он просто делал то, что должен. Вставал по ночам, менял подгузники, таскал на руках, пел дурацкие песни. Разве это не норма?

– Слушай, – вдруг вспомнил он. – А когда мы последний раз занимались сексом?

Алиса поперхнулась чаем.

– Серёжа!

– Ну чего? – засмеялся он. – Я просто статистику веду. Кажется, в прошлой жизни.

– В прошлой жизни у нас не было ребёнка, – философски заметила Алиса. – Теперь другая реальность.

– Реальность – это когда ребёнок спит, а у родителей есть целых два часа, чтобы вспомнить, что они не только мама и папа, но ещё и мужчина с женщиной, – подмигнул Сергей.

Алиса закатила глаза, но встала из-за стола и взяла его за руку.

– Пошли, – шепнула она. – Пока спит. Но только тихо!

– Я умеет тихо, – обрадовался Сергей, вскакивая.

– Ты не умеешь тихо вообще, – фыркнула она. – Ты даже дышишь громко.

– Буду стараться.

Они прокрались в спальню, стараясь не скрипеть половицами. Сергей закрыл дверь и притянул Алису к себе. Она пахла молоком, детским кремом и усталостью, но для него это был самый родной запах в мире.

– Соскучился, – прошептал он, целуя её шею.

– Я тоже, – выдохнула она, прижимаясь к нему.

Всё было немного не так, как раньше. Быстрее, осторожнее, с постоянной оглядкой на дверь и прислушиванием к каждому шороху из детской. Но это было их время, их маленький кусочек нормальной жизни посреди родительского хаоса.

Потом они лежали обнявшись, и Сергей гладил её по ляжкам, которые наконец-то снова мог трогать без опаски разбудить ребёнка.

– С возвращением, – прошептал он, целуя её в плечо.

– С возвращением нас, – поправила Алиса.

Из детской донёсся всхлип. Они замерли. Всхлип повторился и перешёл в требовательный крик.

– Её очередь, – вздохнул Сергей, вставая.

– Моя, – Алиса попыталась его остановить. – Ты только что вставал.

– Я пойду, – мягко сказал он, натягивая штаны. – Отдыхай.

Он ушёл в детскую, и через минуту оттуда донеслось его тихое бормотание:

– Ну чего ты, маленькая? Папа здесь, папа рядом. Смотри, какая ночь красивая за окном. Луна светит, звёзды горят. А мы с тобой сейчас покачаемся и спать пойдём. Договорились?

Крик стих, сменившись довольным кряхтением. Алиса лежала в темноте и улыбалась. Иногда жизнь была совсем не такой, как они планировали. Иногда она была сложной, утомительной и выматывающей. Но именно в такие моменты, слушая, как муж разговаривает с дочкой посреди ночи, она понимала: лучшей жизни она и представить не могла.

Глава 10. Маленькие победы

Полине исполнился год. Это был одновременно самый счастливый и самый суматошный день в их жизни. С утра квартира наполнилась воздушными шарами, которые Сергей надувал щекой, потому что насос сломался, и к концу процесса у него кружилась голова. Алиса пекла торт, первый в своей жизни, и он вышел кривым, но невероятно вкусным. Приехали родители с обеих сторон, бабушки с подарками, и маленькая квартира превратилась в филиал детского сада.

Полина чувствовала себя королевой бала. Она сидела в новом платьице, которое Алиса шила две недели, и с важным видом принимала игрушки. Особенно ей понравился огромный плюшевый заяц от бабушки – она вцепилась в него и не отпускала до самого вечера.

– Смотри, – шепнула Алиса Сергею, когда гости разошлись, а они разбирали завалы подарков. – Она засыпает с зайцем.

Полина действительно лежала в кроватке, обнимая зайца, и её глазки слипались. Сергей почувствовал, как к горлу подкатывает ком.

– Она выросла, – сказал он хрипло. – Совсем большая.

– Ей год, Сережа.

– А кажется, только вчера родилась. Помнишь, какая она была крошечная?

– Помню, – улыбнулась Алиса. – И как ты боялся брать её на руки.

– Я не боялся. Я просто… осторожничал.

– Ты боялся, – рассмеялась она. – У тебя руки тряслись.

– Ладно, боялся. Но сейчас вон как ловко управляюсь.

Это была правда. За год Сергей превратился в эксперта по детским вопросам. Он мог одной рукой держать ребёнка, второй готовить бутылочку и одновременно ногой закрывать дверь. Он различал оттенки Полининого плача и знал, какой именно мультик нужен, чтобы она успокоилась. Он даже научился заплетать косички – криво, но от души.

Через месяц после дня рождения Полина сделала первый шаг. Это случилось внезапно, как всё важное в их жизни. Сергей сидел на полу и строил башню из кубиков, Полина держалась за диван и смотрела. А потом вдруг отпустила руки, сделала шаг, второй и рухнула прямо на Сергея, заливаясь счастливым смехом.

– Алиса! – заорал Сергей так, что, наверное, соседи оглохли. – Иди сюда! Быстро!

Алиса прибежала с кухни с мокрыми руками и замерла в дверях.

– Что? Что случилось?

– Она пошла! – Сергей поднял Полину на руки и закружил по комнате. – Наша дочь пошла!

– Правда? – Алиса всплеснула руками. – Полина, покажи! Иди ко мне!

Они поставили Полину на пол, и она, воодушевленная всеобщим вниманием, сделала ещё три шага – прямо в мамины объятия. Алиса заплакала. Сергей тоже не сдерживался.

– Господи, – всхлипывала Алиса. – Она растёт. Она уже ходит. Совсем скоро в школу пойдёт.

– В школу ещё не скоро, – успокаивал Сергей, хотя у самого глаза были на мокром месте. – Давай пока порадуемся, что она хотя бы ходить научилась.

С этого дня жизнь превратилась в бесконечную погоню. Полина оказалась исследователем по натуре. Ей нужно было везде залезть, всё потрогать, всё попробовать на вкус. Она открывала шкафчики и вытаскивала кастрюли. Она рисовала на обоях, пока родители отворачивались на секунду. Она пыталась кормить кота (которого они так и не завели, но это не мешало ей кормить воображаемого) печеньем, рассыпая крошки по всей квартире.

– Я устал, – признался Сергей как-то вечером, рухнув на диван. – Я за день набегался больше, чем за всю свою спортивную карьеру.

– У тебя не было спортивной карьеры, – напомнила Алиса.

– Вот именно. А сейчас чувствую себя марафонцем.

Алиса прилегла рядом, положив голову ему на плечо. Полина наконец уснула в своей кроватке, и в квартире воцарилась та редкая тишина, которую родители ценят больше всего на свете.

– Знаешь, – сказала Алиса задумчиво, – я смотрела сегодня на неё, когда она играла, и поняла одну вещь.

– Какую?

– Она счастливая. Наша дочка действительно счастливая. Она смеётся, она бегает, она ничего не боится. И это потому, что мы даём ей это чувство. Мы её любим, и она это знает.

Сергей помолчал, переваривая её слова.

– Ты думаешь, мы хорошие родители? – спросил он тихо.

– Думаю, да. Мы ошибаемся, мы устаём, мы иногда срываемся. Но мы стараемся. И мы её любим. Это главное.

– Я тебя люблю, – сказал Сергей, поворачиваясь к ней.

– Я тоже тебя люблю, – ответила Алиса и поцеловала его.

Где-то в комнате скрипнула кроватка – Полина ворочалась во сне. За окном шумел вечерний город. А они лежали на диване, уставшие, счастливые и чувствовали себя самыми богатыми людьми на свете. Потому что у них было всё, что нужно для счастья. Друг у друга. И маленькое чудо по имени Полина, которое каждое утро просыпалось и кричало: "Мама! Папа!", будто это самые важные слова в мире.

А для них так оно и было.

Глава 11. Кризис в квадрате

Третий год жизни Полины совпал с кризисом трех лет у ребенка и кризисом тридцати у Сергея. Это было гремучее сочетание, от которого страдали все, включая кота, которого они всё-таки завели полгода назад. Рыжий Барсик теперь прятался под диваном и вылезал только по ночам, когда Полина засыпала.

– Не хочу кашу! – орала Полина каждое утро, размазывая ненавистную овсянку по столу.

– Надень шапку! – орал Сергей в ответ, пытаясь поймать дочь, которая носилась по прихожей с дикой скоростью, уворачиваясь от головного убора, как матадор от быка.

– Сережа, не ори на ребёнка, – устало говорила Алиса, собирая разбросанные игрушки.

– Я не ору, я воспитываю!

– Ты орёшь. Это разные вещи.

Сергей закрывал рот, делал глубокий вдох и пытался вспомнить все те книги по воспитанию, которые они читали. Там советовали сохранять спокойствие, договариваться, объяснять. Но как объяснить трёхлетнему ребёнку, что шапка нужна, чтобы не замёрзнуть, если на улице минус десять, а ребёнку глубоко плевать на температуру?

В довершение всего на работе Сергею объявили, что отдел сокращают. Не его лично, но перспективы были туманные. Он приходил домой злой, уставший и чувствовал себя неудачником. А тут ещё Полина с её бесконечными «не хочу» и «дай».

– Я ничего не могу, – сказал он однажды вечером, сидя на кухне с банкой пива. – На работе бардак, дочь меня не слушается, денег вечно не хватает. Какой из меня мужик?

Алиса села напротив, забрала у него пиво и взяла за руку.

– Во-первых, – начала она спокойно, – ты не неудачник. Ты лучший специалист в своём отделе, и если его сокращают, это проблема компании, а не твоя. Во-вторых, Полина тебя обожает, просто сейчас такой возраст, она проверяет границы. В-третьих, денег нам хватает. Мы не шикуем, но мы сыты, одеты и у нас есть крыша над головой.

– Этого мало, – буркнул Сергей.

– Этого достаточно, – твёрдо сказала Алиса. – А всё остальное мы построим. Вместе.

Она пересела к нему на колени, обняла за шею. Сергей уткнулся носом ей в плечо, вдыхая родной запах.

– Ты пахнешь кашей, – заметил он.

– Я полдня варила эту кашу, а твоя дочь скормила её Барсику, – вздохнула Алиса. – Кот теперь счастлив, а я устала.

– Мы оба устали.

– Значит, будем отдыхать вместе.

Они сидели в обнимку, пока из комнаты не донёсся голос Полины:

– Мама! Папа! Идите ко мне! Я нарисовала!

Они переглянулись и пошли смотреть рисунок. Полина изобразила семью: три палочки, одну большую, одну среднюю и одну маленькую, и огромное жёлтое солнце.

– Это мы! – гордо объявила она. – Мама, папа и я. И солнышко.

Сергей посмотрел на этот шедевр и почувствовал, как внутри отпускает. Для этой маленькой девочки он был героем. Несмотря на крики, несмотря на шапку, несмотря на всё. Он просто был её папой, и этого было достаточно.

– Красиво, – сказал он, садясь на корточки рядом с дочкой. – А где у нас носики?

Полина задумалась, потом ткнула пальцем в рисунок:

– А мы без носиков. Носики гулять ушли.

Алиса фыркнула, сдерживая смех. Сергей не сдержался – захохотал в голос, и Полина, довольная реакцией, засмеялась вместе с ним.

В выходные они поехали в парк. Было холодно, но солнечно, и Полина носилась по сугробам, падала, вставала и снова носилась. Сергей смотрел на неё и улыбался. Алиса стояла рядом, держа его под руку.

– Знаешь, о чём я думаю? – спросил он.

– О чём?

– О том, что счастье – это не когда всё идеально. Счастье – это когда посреди всего этого бардака ты находишь моменты, ради которых стоит жить.

– Философ, – усмехнулась Алиса.

– Реалист, – поправил он. – Смотри на неё. Она же наше всё.

Полина в этот момент скатывалась с горки на попе, визжа от восторга. Шапка съехала набок, шарф размотался, варежки промокли. Но она была счастлива абсолютно, безоговорочно, по-детски.

Вечером, уложив дочку спать, они сидели на кухне и пили чай. Тишина была непривычной, но приятной.

– Я люблю тебя, – сказал Сергей просто.

– Я знаю, – ответила Алиса. – Я тоже тебя люблю.

– Даже когда я ору на Полину?

– Особенно когда орёшь. Ты потом такой виноватый ходишь, такой трогательный.

– Я не виноватый, – обиделся он. – Я задумчивый.

– Конечно, задумчивый, – улыбнулась она. – Иди сюда, задумчивый мой.

Он пересел ближе, обнял её. За окном падал снег, крупными хлопьями, красиво. В комнате было тепло и уютно. Алиса положила голову ему на плечо, и они молчали, слушая тишину и редкие звуки засыпающего города.

– Знаешь, – сказала она вдруг, – я ни разу не пожалела, что выбрала тебя.

– А было из чего выбирать? – усмехнулся он.

– Был один вариант, – загадочно ответила она. – Но он в Москву уехал, розы дарит.

– Игорь что ли? – напрягся Сергей.

– Шучу, – рассмеялась Алиса. – Никого не было. Только ты. Всегда только ты.

Сергей выдохнул и поцеловал её в макушку.

– Вот так бы и сидел вечность.

– Вечность нельзя, – зевнула она. – Завтра Полина разбудит в семь.

– Тогда до семи.

– Договорились.

Они так и уснули на кухне, в обнимку, под светом ночника и тихий шум снегопада. А утром их разбудила маленькая ручка, которая трясла Сергея за плечо:

– Папа, вставай! Я кашу хочу! Другую, не ту, которую мама варит! Ты мне сваришь, да?

Сергей открыл один глаз, посмотрел на требовательное чудо в пижаме с зайчиками и простонал:

– Алиса, мы точно не можем её обменять на что-нибудь более тихое?

– Поздно, – ответила Алиса, не открывая глаз. – Привыкай.

– Ладно, – вздохнул Сергей, поднимаясь и подхватывая Полину на руки. – Пошли, маленький диктатор. Будем тебе кашу варить. Секретную, папину.

– С конфетами? – тут же спросила Полина.

– С конфетами на завтрак нельзя.

– Тогда не хочу!

– А пойдем конфеты искать? – подмигнул он. – Спрячем от мамы?

– Пойдем! – заорала Полина.

Они ушли на кухню, а Алиса осталась лежать, прислушиваясь к их голосам. И улыбалась. Потому что это и была её жизнь. Сумасшедшая, утомительная, но самая любимая. С этими двумя. Навсегда.

Глава 12. Побег

Весна ворвалась в их жизнь внезапно, как это всегда бывает в средней полосе – ещё вчера сугробы по колено, а сегодня уже ручьи бегут, солнце слепит глаза и хочется жить. Сергей чувствовал это весеннее томление каждой клеточкой тела. Хотелось чего-то нового, свежего, необычного.

– Алиса, – сказал он однажды вечером, когда Полина наконец уснула после трёх прочитанных сказок, двух стаканов воды и одного обещания купить пони. – А давай сбежим?

Алиса, которая разбирала гору детского белья, подняла на него усталые глаза.

– В смысле?

– В прямом. Оставим Полину твоим родителям на выходные и уедем. Куда-нибудь, где нет каши, нет истерик, нет бесконечной уборки. Только ты и я.

– Сережа, – Алиса отложила ползунки, – ты серьёзно? Мы никогда не оставляли её больше чем на несколько часов.

– Именно. Поэтому уже пора. Мы же не только родители, мы ещё мужчина и женщина. Помнишь таких?

Она задумалась. В её глазах мелькнуло что-то знакомое – та самая искра, которую он так любил.

– А куда?

– Туда, где нас никто не найдёт. В какой-нибудь маленький городок с видами на реку. Или в гостиницу за городом. Просто чтобы выспаться, не вскакивая по ночам. Просто чтобы побыть вдвоём.

Алиса молчала, и Сергей уже начал думать, что она откажется. Но потом она вдруг улыбнулась – той самой улыбкой, из-за которой он влюбился в неё когда-то давно, в той самой прошлой жизни, где не было подгузников и детского питания.

– А давай, – сказала она. – Звони моим.

Через три дня они стояли на пороге квартиры родителей Алисы с огромной сумкой детских вещей, инструкцией на трёх листах (Алиса писала её два вечера) и Полиной, которая прыгала от радости в предвкушении бабушкиных пирожков.

– Мамочка, а вы надолго? – спросила она, когда бабушка уже забирала её в прихожую.

– На два дня, зайка, – Алиса присела на корточки и обняла дочку. – Мы скоро вернёмся. Ты слушайся бабушку, хорошо?

– Хорошо, – кивнула Полина и тут же забыла о родителях, устремившись на кухню, откуда пахло свежей выпечкой.

– Езжайте уже, – махнула рукой бабушка. – Отдохните. Мы справимся.

В машине они молчали первые полчаса. Сергей вёл, Алиса смотрела в окно на проплывающие мимо поля и перелески. Тишина была непривычной, но приятной. Никто не требовал мультиков, не просил пить и не жаловался, что братик (воображаемый) отобрал игрушку.

– Я даже не знаю, о чём говорить, – призналась Алиса. – Я отвыкла разговаривать с тобой без фона из детских криков.

– А ты не говори, – улыбнулся Сергей, беря её за руку. – Просто будь рядом.

Они остановились в маленькой гостинице на берегу озера. Место оказалось уютным, немного старомодным, с видом на воду и лес на том берегу. Их номер был на втором этаже, с балконом и огромной кроватью, на которой поместилось бы всё их семейство, но сегодня она принадлежала только им двоим.

– Боже, – выдохнула Алиса, падая на кровать и раскидывая руки. – Тишина. Слышишь? Настоящая тишина.

Сергей лёг рядом, притянул её к себе.

– Слышу. И кое-что ещё.

– Что?

– Твоё сердце. Оно стучит.

– Оно всегда стучит, – фыркнула она.

– Не так. Сейчас оно стучит свободно. Без детского монитора, без мыслей о том, что надо вставать через три часа.

Алиса повернулась к нему, заглянула в глаза.

– Спасибо, что придумал это.

– Я же говорил, мы не только родители. Мы ещё и мы.

Они провалялись на кровати до самого вечера. Просто лежали, разговаривали, целовались, снова разговаривали. Вспоминали, как познакомились, как он впервые увидел её ляжки и потерял дар речи, как она смеялась над его дурацкими шутками. Вспоминали первую ночь вместе, первую ссору, первое примирение.

– А помнишь, как ты делал мне предложение? – спросила Алиса.

– Помню. Я так волновался, что перепутал кольца и чуть не надел тебе на палец то, которое было мне.

– А я всё равно согласилась.

– Потому что дура?

– Потому что любила, – поправила она. – И люблю до сих пор. Хотя ты до сих пор носки мимо корзины кидаешь.

– Это неизлечимо.

Вечером они пошли гулять вдоль озера. Солнце садилось, раскрашивая небо в оранжево-розовые тона. Вода была спокойной, как зеркало, и в ней отражались облака. Алиса взяла Сергея под руку, прижалась к нему.

– Знаешь, чего мне не хватало всё это время? – спросила она тихо.

– Чего?

– Тебя. Не папы нашей дочки, не мужа, который чинит краны и зарабатывает деньги, а именно тебя. Серёжи. Который может смотреть на закат и молчать. Который держит за руку так, будто это самое важное дело в жизни.

Сергей остановился, повернул её к себе.

– А знаешь, чего не хватало мне?

– Чего?

– Твоих ляжек, – серьёзно сказал он. – Я так по ним соскучился, что готов прямо здесь…

– Серёжа! – Алиса шлёпнула его по руке, но засмеялась. – Не начинай. Мы на людях.

– Людей нет, – оглянулся он. – Одни утки. А уткам можно.

– Уткам нельзя, они дети.

– Утки взрослые, – авторитетно заявил Сергей, притягивая её к себе. – И они только «за» здоровые отношения.

Он поцеловал её прямо на берегу, под закатным солнцем, под кряканье уток и шелест камыша. И это было правильно. Это было именно то, чего им не хватало всё это время. Простого, человеческого, тёплого.

Ночью они наконец вспомнили, что такое быть только вдвоём. Без спешки, без оглядки на детскую, без мыслей о том, что через час надо вставать. Медленно, нежно, смакуя каждое прикосновение, каждый вздох, каждый поцелуй.

– Я люблю тебя, – шептал Сергей, покрывая поцелуями её плечи, шею, грудь. – Ты самая красивая женщина на свете.

– Я уже не та, что была, – выдохнула Алиса. – Растяжки, живот неидеальный…

– Ты идеальная, – перебил он. – Потому что это твоё тело родило нашу дочь. И я люблю его ещё больше, чем раньше. Каждую складочку, каждую чёрточку.

Она заплакала. Не горько, а как-то светло, освобождающе.

– Ты чего? – испугался Сергей.

– От счастья, – улыбнулась она сквозь слёзы. – Просто от счастья.

Потом они лежали в темноте, прижавшись друг к другу, и слушали тишину. За окном плескалась вода, где-то далеко лаяла собака, а в номере пахло любовью и покоем.

– Сереж, – позвала Алиса.

– М?

– Давай договоримся. Хотя бы раз в полгода будем так сбегать. Только вдвоём.

– Договорились, – поцеловал он её в висок. – Обещаю.

– А если Полина заболеет?

– Тогда перенесём. Но не отменим.

– А если денег не будет?

– Занянчим у твоих родителей. Они поймут.

– А если…

– Алиса, – перебил он. – Мы придумаем, как сделать так, чтобы это случилось. Потому что это важно. Мы важны.

Она кивнула, прижимаясь к нему ещё теснее.

Утром их разбудил телефон. На экране высветилась фотография Полины, которая корчила рожицу.

– Алло? – сонно ответил Сергей.

– Папа! – заорала трубка голосом маленького диктатора. – Я по вам соскучилась! Вы когда приедете? Я тут бабушке сказала, что хочу братика! А она смеётся! А что смешного? Папа, а братик будет?

Сергей посмотрел на Алису, которая лежала рядом и давилась смехом, закрывая рот подушкой.

– Дочка, – сказал он торжественно, – братик будет не раньше, чем через пару лет. Мы работаем над этим.

– А чего так долго? – возмутилась Полина.

– Потому что братики, как и сестрички, требуют тщательной подготовки, – философски заметил Сергей. – Мы тренируемся.

– Ну ладно, – согласилась Полина. – Только вы там тренируйтесь побыстрее, ладно? А то мне скучно.

– Постараемся, – пообещал Сергей, отсоединяясь.

Он повернулся к Алисе, которая уже хохотала в голос.

– Тренируемся? – выдавила она сквозь смех. – Ты серьёзно сказал дочери, что мы тренируемся делать братика?

– А что? Правда. Мы же тренировались сегодня ночью. И очень успешно, между прочим.

– Сумасшедший, – выдохнула Алиса, всё ещё смеясь.

– Твой сумасшедший, – поправил Сергей, накрывая её поцелуем.

Этот день они провели, валяясь в номере, гуляя по берегу и просто наслаждаясь друг другом. А вечером сели в машину и поехали обратно – к дочке, к обязанностям, к обычной жизни. Но внутри у каждого горел маленький огонёк, который они зажгли за эти два дня. Огонёк, который говорил: «Мы есть друг у друга. Мы команда. И мы справимся со всем».