Kitabı oxu: «Охота на брата»

© Самаров С.В., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Глава 1

– Ты уверен в том, что сможешь сделать это? – вроде бы весьма строго, однако с легкой насмешкой в голосе спросил Магомедгаджи.

– Можешь во мне не сомневаться, эмир, – вальяжно ответил Малик. – Я ведь родился мужчиной и всегда, с самого детства, ощущал себя таковым.

– У тебя даже детство было? – с заметной ехидцей, будто бы желая уколоть Малика, осведомился Рамазан. – А ведь совсем недавно, кажется, даже вчера вечером, то есть меньше суток назад, ты мне жаловался на то, что у тебя, по сути дела, его не было. Ты плакался, мальчиком на побегушках себя называл, рабом отца, матери и старших сестер. Все они тебя угнетали.

Рамазан погладил седую бороду, в которую с легкой ехидцей усмехался. Он по природе своей терпеть не мог жалоб, от кого бы они ни исходили, и всегда воспринимал их так.

– Ты думаешь, что это так просто – лишить человека жизни, – не обращая внимания на слова Рамазана, продолжил Магомедгаджи гнуть свою линию, давить на Малика. – Ты ведь никогда еще никого не убивал.

– Повторяю, я настоящий мужчина, эмир. – Малик нисколько не сомневался в своих способностях и был даже сердит на командира из-за того, что тот не слишком на него надеялся. – Я же сказал, что сделаю это. Вы не мешайте мне. Я ему еще несколько вопросов хочу задать.

– Мы тебе не помешаем. Нам тоже надо заставить его кое-что сказать. После этого ты сможешь разобраться с ним, – проговорил Рамазан.

Банда подходила к селу в полном своем составе, все семь человек. Трое уже в возрасте, опытные, руки покрыты татуировками, причем не современными, сделанными ради красоты, а настоящими, зоновскими, то есть уголовными. Еще четверо были по сути дела совсем мальчишками, мало что в жизни понимающими, но уверенными в себе. Они впервые в жизни держали в руках боевое оружие. После этого у парней даже походка изменилась, похоже, от ощущения собственного могущества. Они почувствовали себя воинами и начали шагать вразвалочку, почти небрежно, невольно подражая эмиру Мамонту, для которого эта манера передвижения была привычной.

– Хорошо, что хоть дом ты помнишь, – заметил Мамонт. – Искать его не придется. Не надо будет по селу бегать.

– Да как же не помнить! Я свои долги отдавать привык, знаю, куда их принести следует, – отозвался Малик. – Он ведь у меня бабу украл. Я к ней еще в школе присматривался, целых пять лет. А она девять классов окончила и через год за него замуж выскочила. И за кого, главное? Ведь за мента участкового! Не могла какого-то порядочного мужчину дождаться! Я такого не прощаю!

Малик кипятился, был красным, как стальной чайник, забытый на плите. Глаза его горели таким же воспаленным светом.

Магомедгаджи посматривал на него с легкой усмешкой. Ему требовались такие вот горячие мальчишки, причем в большом количестве. Чем больше будет рядом таких вот кипящих парней, тем удачнее будут идти дела у него самого, тем быстрее он придет к своей цели.

Эмир давно уже наметил ее и надеялся на достижение своих мечтаний как на некое благо, почти неземное, при котором он будует цвести и пахнуть, как садовый цветок по весне.

Увидеть эту цель ему помог не кто иной, как его верный спутник Рамазан Лачинов. Он встретился с ним не так давно, хотя знакомы они были и прежде, с той самой ходки, когда Мамонт получил четыре с половиной года строгого режима. Место ему в бараке было отведено на шконке первого яруса. Прямо над ним располагался тот самый Рамазан, человек уже возрастной, в первый раз попавший на два с половиной года за драку с патрульными ментами.

Мамонт был, естественно, куда более авторитетным уголовником по крови и по стажу. Однако он быстро понял, что Рамазан не так прост, как кажется с первого взгляда. Тот вообще мало походил на уголовника. Так, во всяком случае, решил Магомедгаджи. Но насчет того, кем был его сосед в действительности, он никак не мог догадаться.

Сначала он даже принимал его за стукача, специально подселенного в отрядный барак, с которым давно уже пора бы разобраться, даже думал о том, как это сделать. Но вскоре более опытные сидельцы легко приняли Мамонта за своего. Они просветили его, объяснили, что с воли пришла малява насчет Рамазана Лачинова. Именно так он представлялся, хотя никто не знал его настоящую фамилию.

Оказалось, что он был из-за кордона, приехал из Сирии набирать людей. В Каспийске на улице его остановил патруль. У Рамазана не было с собой никаких документов, даже на имя Лачинова. Он сказал ментам, что забыл их дома, в другой одежде.

Они пытались посадить его в машину и доставить в райотдел для выяснения личности, но Рамазан не пожелал туда отправляться и устроил драку с ментами, которые были вооружены автоматами. Что можно сделать с голыми кулаками против четырех стволов?! Затылок прикладом ему, естественно, разбили, но это уже в машине, после стычки. До этого ребята из патрульно-постовой службы дали две неприлично длинные очереди в землю, и Рамазан почти добровольно сел в машину.

Потом был суд, на котором он упорно доказывал, что вкалывал на стройке, на Северном Урале, и очень неплохо по нынешним временам заработал, а по дороге домой у него украли деньги и документы. В уральский город, названный подсудимым, был отправлен запрос. Оказалось, что тамошние менты несколько дней назад возбудили уголовное дело против работодателя, который выдавал людям черную зарплату в конвертах. Вообще было непонятно, кто в той фирме работал, поскольку документально ни один человек толком оформлен не был.

Так Рамазан и угодил на зону всего лишь за сопротивление сотрудникам полиции. После освобождения он должен был получить по справке новый паспорт взамен якобы похищенного. Среди великого множества других уголовных дел особенно дотошно никто с Лачиновым не разбирался.

Находиться на зоне ему предстояло еще больше двух лет. Может быть, не окажись у Рамазана такие тяжелые кулаки, он отделался бы меньшим сроком, и даже, скорее всего, не строгого, а общего режима. Однако один из ментов принес в суд справку о том, что получил во время задержания гражданина Лачинова сотрясение мозга, а у второго оказалась сломанной челюсть. Правда, эта травма не мешала ему на заседании суда грызть семечки, но судью это не смутило, поскольку шелуху мент на пол не сплевывал, а аккуратно убирал ее в пакетик, свернутый из газеты. На замечание секретаря суда этот служитель закона ответил, что врач посоветовал ему челюсть разрабатывать после травмы, если он не хочет лишиться дара речи.

А сам Рамазан Лачинов радовался тому обстоятельству, что так легко отделался.

Со своим соседом по шконке Мамонт встретился после освобождения. Тот приехал на такси к воротам зоны как раз к тому моменту, когда Магомедгаджи вышел за них. Лачинов едва-едва не опоздал, потом жаловался, что по дороге такси сломалось, не желал двигатель колеса крутить, пришлось ему вместе с водителем под крышкой капота копаться.

Мамонт оказался за воротами и сразу двинул к автобусной остановке. Рамазану пришлось даже кричать, звать Мамонта сначала по имени, которое он почти забыл, а потом и по кличке, на что тот сразу среагировал, обернулся и очень удивился тому факту, что Лачинов помнил дату его освобождения.

Мамонт думал вернуться к матери, в родительский дом, где собирался отлежаться, отъесться после скудной зоновской кормежки, немного в себя прийти, а потом уже решать, как жить дальше. Про то, чтобы найти работу, мыслей у него не было. Кто предоставит хоть какую-то должность уголовнику при общей безработице в республике! Да еще в сельской местности!

Но Рамазан увез его в Каспийск, привел в какую-то квартиру, где сразу и накормил, и даже напоил водкой, на которую Мамонт не особо западал. Он не был человеком верующим, но отдельные места из Корана знал и брал себе на вооружение, использовал их, когда это было ему выгодно. Во всех прочих случаях Мамонт попросту забывал эти святые истины. Если кто-то напоминал ему о них, то Мамонт очень удивлялся, но поступал всегда только так, как ему хотелось.

В этот раз он даже от водки не отказался, хотя хорошо знал, что Коран категорически запрещает мусульманам употреблять спиртные напитки. Мамонт видел в этом свою выгоду. Он хорошо знал себя, давно убедился в том, что практически никогда не пьянеет, несмотря на то, сколько примет на грудь. Крепкое крупное тело давало ему такую возможность. Кто-то на зоне утверждал, что спиртное распространяется на все клетки организма. Чем человек массивнее, тем больше ему требуется выпить, чтобы опьянеть.

Да, истины, почерпнутые на зоне, Мамонт всегда уважал. Если уважаемые люди там что-то говорили, то он в это верил почти слепо. Теперь этот тип легко понял, что сумеет разговорить выпившего Рамазана Лачинова и заставит его сказать, что тому от Мамонта надо.

При этом от мысли отлежаться в родительском доме Мамонт отказался без особых угрызений совести, хотя и знал, что мать ждет его. Старая Айша была единственным человеком, который приезжал к нему на свидания. Естественно, она передавала ему и привет от брата, но тот на зоне не показывался по понятным причинам. Негоже старшему следователю по особо важным делам навещать кого-то в местах отсидки.

Но Айша даже ждала по-своему. Мамонт легко представил себе, как он лежит в своей комнате, не самой тесной в доме, которую когда-то делил с братом-близнецом, и вздрагивает при каждом скрипе половицы в коридоре. Ждет, когда в комнату к нему зайдет мать. Он, конечно, сперва прикинется уснувшим, понадеется на то, что она пожалеет сына, не будет его будить, понимает, откуда тот вернулся.

Однако Магомедгаджи помнил характер старой Айши и ее неизлечимую любовь к ворчанию, прекрасно понимал, что долго она терпеть не будет и обязательно разбудит его даже в том случае, если он уснет по-настоящему. Ей необходимо поучить сына, высказать ему свое, наболевшее, попытаться наставить его на путь истины.

А что такое этот самый путь истины? Старая Айша не может понять, что у каждого он свой собственный.

Магомедгаджи никак не мог представить себя клерком, скучающим в каком-нибудь офисе. Провести день за столом, в кресле, пусть даже удобном, наживать себе геморрой? Нет уж, это занятие было для Мамонта невыносимо скучным. Такой жизни он сам себе не желал ни в коем случае.

Что касается матери, то Магомедгаджи знал каждый ее последующий шаг. Вскоре она должна была бы начать приводить в пример сначала соседского сына, ровесника Мамонта, открывшего свой собственный магазин строительных материалов, а потом и брата-близнеца Магомедгаджи – Манапа Омаханова, который носил погоны подполковника юстиции и служил старшим следователем по особо важным делам.

На это Мамонт, естественно, ответит, что брат университет окончил, поэтому находится при должности, а он вот даже год отучиться там не смог. Уже во втором семестре парень решил, что вся эта премудрость для него излишне скучна, и ушел из вуза.

Правда, перед этим на Магомедгаджи было заведено уголовное дело за драку с сокурсником, папа которого оказался каким-то большим ментовским начальником.

Естественно, Айша, которая до сих пор считает, что драка произошла после разборок на кафедре, скажет, что забрал он документы из университета вопреки ее воле. Но он ответит на это то же самое, что говорил много лет назад, скажет, что ему было скучно, не желая, чтобы мать знала правду.

Вечерний отрядный барак, обычно наполненный тишиной или разговорами, ведущимися совсем тихо, вполголоса, и в самом деле был уже куда более понятным и родным, нежели родительский дом. Мамонту казалось, что он может только взглянуть в лицо того или иного человека и сразу понять, о чем тот думает.

Только лицо Рамазана Лачинова ничего и никогда Мамонту не говорило, хотя видел он его чаще, чем других людей из их отряда. Происходило такое вовсе не потому, что эта физиономия была какой-то особо невыразительной. Просто она всегда выражала одно и то же. Как и глаза.

Именно поэтому Мамонт решил спросить своего товарища по несчастью напрямую, когда после второй бутылки Рамазан поднял нос с тарелки, в которую раз за разом ронял его.

– Зачем ты меня встретил? Ты что-то хочешь от меня? – Этот вопрос оказался достаточно прямым и произнесен был серьезным тоном, требующим обязательного ответа. – Объясни, чтобы время зря не тратить.

Говоря честно, Мамонт надеялся на то, что Рамазан поделится с ним какими-то данными и пригласит его на дело, с которым сам боится не справиться. К такому повороту событий он был полностью готов, это отвечало его внутренним чаяниям.

Вместо ответа Рамазан полез за пазуху. Он словно желал что-то показать Мамонту, но рука плохо слушалась своего хозяина. Однако пола пиджака при движении руки откинулась. Магомедгаджи увидел подмышечную кобуру и рукоятку пистолета, торчащую из нее.

На всякий случай – мало ли что может накатить в голову пьяному человеку! – Магомедгаджи протянул руку, отстегнул клапан, вытащил из кобуры Рамазана пистолет и положил его на стол перед собой. Потом он позаботился о том, чтобы этот тип не упал на пол, взял его под мышки, перетащил на кровать и даже не побрезговал разуть, хотя у Лачинова сильно воняли ноги, потеющие в старых рваных кроссовках. Сам Мамонт улегся спать на диван-кровать. Пистолет Рамазана он положил под подушку.

Утром первым проснулся Лачинов. Магомедгаджи тоже очнулся сразу, как только услышал скрип кровати, приоткрыл глаза и увидел, что Рамазан сидит, обхватив голову обеими ладонями. Он прекрасно понимал его состояние.

– Иди, умойся. Тебе сразу легче станет, – посоветовал ему Мамонт, хотя у него у самого в голове основательно штормило.

Он всегда мало пьянел, но обычно сильно болел на следующее утро, даже если кто-то пил рядом. У Рамазана, судя по всему, дело обстояло с точностью до наоборот. Он убрал руки ото лба, сделал то, на что Мамонт был не способен – помотал головой, прогоняя остатки вчерашней одури, и посмотрел на Мамонта чистыми, хотя основательно красными, сильно опухшими глазами.

Магомедгаджи понял, что Рамазан сейчас пребывает в намного более свежем состоянии, чем он сам, однако повторил вчерашний вопрос, с которым в голове и уснул:

– Зачем ты меня встретил? Ты что-то хочешь от меня?

– Дело предложить хочу. Есть у меня напарник, но боюсь, что вдвоем мы не справимся. Нам третий нужен. Такой решительный человек, как ты.

– Выкладывай! – не предложил, а потребовал Мамонт.

– Выложу. Только сначала пистолет верни. Он мне еще сгодится.

Оказывается, даже будучи сильно пьяным, Рамазан Лачинов все помнил. Это трехэтажное здание на проспекте Расула Гамзатова с десятью массивными колоннами по фасаду в столице Дагестана знают все. Но почему-то даже многие коренные жители Махачкалы считают, что Следственное управление Следственного комитета по Республике Дагестан относится к этому же ведомству, хотя это два различных подразделения, пусть и со слегка схожими функциями. Первое является просто Министерством внутренних дел республики или, в просторечье, полицией. Руководит им генерал-лейтенант внутренней службы Абдурашид Магомедович Магомедов. Второе находится на том же проспекте, только на противоположной стороне и не в столь приметном здании. Его возглавляет генерал-майор юстиции Анатолий Петрович Щуров, получивший благодаря своей фамилии среди сослуживцев созвучную кличку Ящер.

Сам Анатолий Петрович только отшучивался по этому поводу:

– Ладно, хоть не Ящур. Ящер – это что-то из ископаемой мифологии, а ящур – серьезная болезнь скота, требующая введения карантина.

Анатолий Петрович был человеком не злобным. Он старался держаться как можно более строго, но все же улыбка порой проскальзывала на его лице.

В подчиненных у Ящера состоял Манап Мансурович Омаханов, старший следователь по особо важным делам, подполковник юстиции. Все сослуживцы давно привыкли к тому, что Манап Мансурович всегда приветлив, доброжелателен ко всем, включая подследственных, которых он, как правило, старался понять. Но в последнее время старший следователь ходил непривычно хмурым и выглядел замкнутым в себе.

Его коллеги связывали это с интервью, которое дал подполковник молодой журналистке Алисе Лисовской из какого-то московского интернет-портала, название которого сам Омаханов никак не мог запомнить и находил его обычно не с первого раза. В тот день она постучала в дверь его кабинета, вошла, представилась и сообщила подполковнику, что ее направил к нему не кто-то там, а лично генерал-майор Щуров.

Алиса всячески пыталась направить мысли Манапа Мансуровича на факты коррупции в МВД республики. Но он, опытный юрист, намного лучше молоденькой журналистки понимал, что для каждого обвинения необходимо иметь под рукой неопровержимые факты. Иначе получится, что некий крупный чиновник министерства, построивший в центре Махачкалы трехэтажный особняк, с улыбкой предъявит документы, свидетельствующие о том, что этот дом полностью оформлен на его жену, вполне достаточно зарабатывающую на сети ювелирных магазинов, расположенной где-нибудь в Нижнем Новгороде. Для доказательства того факта, что все эти заведения не приносят никакой прибыли и попросту убыточны, будет явно недостаточно одного ответа на запрос в нижегородскую налоговую инспекцию. Ну да, сознается жена чиновника в том, что торговля золотыми и серебряными изделиями часто ведется без чеков, оштрафуют ее, даже магазин какой-то на время закроют. Но дом-то не отнимут. А это главное.

А у другого чиновника МВД есть во дворе гараж, просто громадный по общепринятым нормам, гараж, где стоят дорогущие коллекционные модели автомобилей. В ответ на любой вопрос чиновник предъявит копии своих расписок, которые он якобы давал брату, крупному бизнесмену, торговцу продуктами нефтепереработки в Азербайджане. Дескать, я машины коллекционирую, брал у него взаймы, чтобы купить несколько новых, только что выпущенных моделей. Ну а то обстоятельство, что мне не хватит совместной пожизненной зарплаты всех членов моей семьи, чтобы с долгом рассчитаться, никого не может волновать. Мы же не чужие люди. Брат родной все-таки! Он сам все знает и понимает, однако идет на это. Я его не заставляю.

Именно так Манап Мансурович объяснил Лисовской невозможность высказывать обвинения. Ему тогда показалось, что он вроде бы удовлетворил ее интерес, хотя и сильно расстроил.

Однако в реальности все оказалось не совсем так. Интервью долго не выходило. Подполковник Омаханов уже начал думать, что оно никогда не появится, и даже в какой-то степени был этому рад. Однако под конец рабочего дня он в очередной раз отыскал нужный ему интернет-портал и сразу обратил внимание на броский анонс, вынесенный на первую страницу: «Откровенный разговор со старшим следователем из Дагестана». Манап Мансурович щелкнул компьютерной мышкой по анонсу, открыл интервью и почти сразу почувствовал, как начали шевелиться его густые непокорные волосы.

Такое с ним уже однажды случалось. В тот раз он возглавлял следственную бригаду, вылетевшую в горы, на место уничтожения большой банды, перешедшей границу и открывшей в пещерах небольшой заводик по изготовлению простейших радиоуправляемых дронов, необходимых для совершения террористических актов.

Эту операцию проводили спецназовцы ГРУ и погранвойск. Тогда так и не удалось выяснить, кто именно принял раненого бандита за мертвого, но факт оставался фактом. Один из бандитов оказался живым.

Омаханов, тогда еще майор, вел опись заводского оборудования, пронесенного в пещеру через границу и несколько горных перевалов, крутых что на подъеме, что на спуске. Он жалел о том, что все это добро придется попросту завалить, взорвать вместе с пещерой, а не передать куда-то на завод.

Манап Мансурович вдруг увидел, как из-за большого валуна на него медленно направляется ствол автомата. Времени на то, чтобы отпрыгнуть в сторону, у майора не оставалось.

Тут же из-за его плеча ударила короткая очередь. Стрелял младший сержант спецназа военной разведки Белов, заместитель командира взвода. Этот парень вместе с капитаном СОБРа сопровождал Манапа Мансуровича и показывал ему содержимое пещеры. Сами сотрудники СОБРа в операции не участвовали, поэтому не знали, на что следует обратить внимание.

Следом за очередью раздался слегка истеричный предсмертный вскрик бандита, похожий на громкий выдох. После этого не прицельно выстрелил подствольный гранатомет. Видимо, в судороге боевик успел нажать на спусковой крючок.

В госпитальной послеоперационной палате Омаханов лежал вместе с тем самым младшим сержантом, который спас его от прямого попадания гранаты в грудь. Это потом уже Манап Мансурович был переведен в офицерскую палату, и они больше почти не виделись, разве что в коридоре случайно встречались. Но тогда, после операции, младший сержант, едва вернувшись в сознание, успел рассказать, как он стоял за спиной старшего следователя и увидел, как у того на голове поднялась форменная фуражка. Майор юстиции тогда уверял, что сам в тот раз чувствовал, как у него зашевелились волосы.

Младший сержант все понял и сразу после этого увидел в темноте ствол автомата. Фонарик был в руке у капитана СОБРа и светил в другую сторону. Человека за камнем заместитель командира взвода не видел и дал очередь наугад.

Но граната все же была выпущена и попала в камень-валун, находившийся за спиной младшего сержанта. Осколки срикошетили, слегка погасили в связи с рикошетом свою начальную скорость, но все же ударили спецназовца в руки, не защищенные бронежилетом, и в ноги. В результате одну ногу ему пришлось ампутировать, там была перебита бедренная артерия.

Однако младший сержант нечаянно закрыл своим телом старшего следователя, который был без бронежилета. Поэтому осколки гранаты ВОГ-25 попали Омаханову только в ноги и в позвоночник. Врачи долго извлекали их. После этого Манап Мансурович с большим трудом садился и вставал, а у себя в кабинете даже сделал сам себе конторку, за которой после госпиталя работал стоя. От ухода на инвалидность ему, слава Аллаху, удалось отвертеться.

Это был первый случай, когда у него волосы на голове зашевелились. Во второй раз такое произошло, когда Манап Мансурович начал читать свое интервью, наконец-то появившееся в интернет-портале. Тогда же подумал, что шевеление волос на голове произошло не случайно. Значит, будут последствия, к которым следует подготовиться.

Единственное, что было правдивым в тексте, так это ответ на вопрос, почему старший следователь по особо важным делам, человек с громадным опытом следственной работы, до сих пор носит на погонах всего по две большие звездочки, хотя и по выслуге лет, и по опыту ему давно пора уже быть полковником.

– Брат-близнец, думаю, виноват, – сказал Манап Мансурович. – Он у меня авторитетный уголовник. За драки еще по малолетке сидел, а старше стал – за грабежи и за поножовщину, квартирные кражи. Одним словом, отпетый. Из-за него меня и тормозят в инстанциях.

Дома Манап Мансурович еще несколько раз перечитал свое злосчастное интервью, если его можно было назвать таким. Еще до того как жена позвала его и младшего сына ужинать, он принял решение, как себя вести, если начальство будет спрашивать про интервью. Подполковник юстиции нисколько не сомневался в том, что это обязательно произойдет.

Так оно и случилось. С самого утра, в начале рабочего дня, подполковника Омаханова пригласил к себе в кабинет полковник Нияз Муслимович Гаджигусейнов, начальник отдела, в котором трудился старший следователь.

– Так что ты насчет всего этого скажешь? – без разбега, с места в карьер помчался горячий полковник.

Вообще-то по жизни Гаджигусейнов был мужчиной хладнокровным и вдумчивым и, как правило, не позволял себе пороть горячку. Но Манап Мансурович догадался, что полковника предварительно настропалили. Сделать это мог, естественно, только сам генерал Щуров. Тогда и подполковнику Омаханову следовало, пожалуй, ждать вызова от начальника управления.

– Насчет чего, Нияз Муслимович? – совершенно невинным тоном поинтересовался старший следователь по особо важным делам.

– Ты что, интернет не смотрел еще? – с удивлением осведомился полковник, но обороты в разговоре уже сбавил.

– Что-то уже посмотрел. Основные новости.

– А тем, что сам наговорил, уже и не интересуешься?

– А что, товарищ полковник, извините, я наговорил? – полюбопытствовал подполковник Омаханов с прежней невозмутимостью.

– Садись за компьютер, сам посмотри. – Нияз Муслимович покинул свое кресло, уступил место подполковнику.

Тот обошел стол по полукругу, садиться, согласно своей всем известной привычке, вызванной физическими возможностями, не стал, но монитор все же развернул, чтобы было удобнее смотреть стоя. Только после он защелкал компьютерной мышкой, читал долго, как будто в первый раз с материалом знакомился, после чего выпрямился во весь свой большой рост и сделал вид, что сильно задумался, хотя все прикинул заранее.

– Прочитал? – спросил Гаджигусейнов.

– Прочитал, – утвердительно ответил подполковник.

– И что ты теперь насчет всего этого скажешь? – повторил почти в точности полковник вопрос, которым встретил Омаханова.

– Только одно могу сказать. Эти люди использовали мое имя с какой-то собственной целью.

– Ты же опытный следак. Сам должен знать, что каждое твое утверждение должно быть подкреплено уликами и доказательствами. – Гаджигусейнов не слышал, что сказал Омаханов перед этим или выложил заранее заготовленную фразу.

Он просто не мог не произнести ее, потому как ему казалось, будто в ней было отражено все, что зацвело и созрело в его голове.

– Она меня пыталась спросить, но я ничего такого не говорил, – сказал подполковник Омаханов.

– Эта девица запись разговора вела? – прямо спросил полковник Гаджигусейнов.

– Скорее всего, вела. Я стоял за своей конторкой, боком с ней. Она сидела за столом. На столе перед ней лежал смартфон. Кажется, диктофон в нем был включен.

– Так был включен или нет? Ты же профессионал, должен знать точно.

– Я же не в спецназе ГРУ служу, чтобы восстанавливать в памяти прошлые события. Их же этому долго учат, да и то не у всех, я слышал, получается. – Омаханов неожиданно для себя вскипел, но тут же успокоился, потому что нашел, как ему казалось, решение, которое должно было устроить и начальство, и его самого. – Я у себя в кабинете еще несколько раз интервью перечитаю, если знакомые фразы из своего лексикона найду, значит, запись велась. А что, это принципиально важно? – Манап Мансурович был точно уверен в том, что запись была, но хотел, чтобы о ней заговорил именно полковник, со стороны подсказывающий решение.

– Еще как важно! Если запись найти, можно будет подать в суд на интернет-портал за клевету. Если ты действительно этого не говорил, конечно.

– Понял. Попытаюсь связаться с их главным редактором и добыть запись, – пообещал Манап Мансурович начальнику.

Магомедгаджи достал из-за спины пистолет, передал его Рамазану без малейших опасений, даже усмехнулся и заявил:

– Держи, ковбой, свой «Смит энд Вессон».

– Пока это простой ТТ.

– Ничего. Наш ТТ по многим параметрам лучше, чем американец. Но я надеюсь разжиться чем-то еще, если будет на то воля Аллаха. Есть у меня наметки насчет того, где оружие можно будет добыть. Надеюсь, за время моей отсидки ничего кардинально не поменялось. Один знакомый старший прапорщик складом оружия заведует. У него там выбор громадный. Дочка его в Москве на платном отделении в вузе учится. Он постоянно жалуется на нехватку денег, словно намекает. Так что через него, думаю, мы оружием и разживемся. Любым. По вкусу.

– Например, автоматами, да?

– Можно и ими, – согласился Мамонт. – Если для дела, то они в состоянии оказаться полезнее, чем пистолеты. Из них при необходимости больше людей положить можно.

– Только где их достать?

– Я тебя этому научу, – заявил Мамонт.

– А сам? – спросил Рамазан.

– Да и сам не отстану. Но ты сначала конкретно выложи мне, для чего я тебе понадобился.

Рамазан снова полез под пиджак, куда только что сунул в подмышечную кобуру пистолет, но Магомедгаджи даже не напрягся. Вечером он перетаскивал этого субъекта на кровать, взял под мышки и почувствовал в его кармане лист бумаги. Теперь Мамонт понял, тот хотел именно этот лист вытащить, а вовсе не пистолет. Так оно и оказалось. Листок, свернутый вчетверо, был слегка помят и даже потерт по линиям сгиба, но не испачкан ничем. Значит, Лачинов доставал его не часто.

Рамазан листок развернул и положил перед Мамонтом.

– Что это? – спросил тот.

– Чертеж местности. Параллельные линии – это крыльцо банка и тротуар. Перед крыльцом стоит машина. Внутри автоматчики. Раньше пять было, теперь только три. Еще водитель, у которого тоже есть автомат. Все понятно?

– Разобрал. Дальше что?

– Сбоку числа, когда эта машина приезжает в банк. Синим цветом – когда получаются малые суммы. В этот день аванс выдают. Красным – большие суммы. Это день зарплаты. Ниже время указано, когда кассир выходит из банка. Обычно это начфин, он с пистолетом, с ним женщина-кассир, правда, иногда бывает и офицер в бронежилете. Они идут к машине, садятся и уезжают с большими деньгами. Нападения не ожидают, считают, что никто на это не решится.

– Кто это? Какая фирма? – все сообразив, спросил Мамонт.

– Менты. Министерство внутренних дел Дагестана. Потом уже у них в финансовой части деньги получают все городские и районные отделения, прокуратура и республиканское следственное управление. Все в строго определенное время и в свои дни.

– Что за автоматчики? Откуда они? – Магомедгаджи продолжал расспрашивать Лачинова тоном допроса, но его заинтересованность в этом деле уже просматривалась вполне отчетливо.

– Раньше, еще год назад, парни из СОБРа ездили. Эти – волки тертые, осторожные. Их просто так было не взять. Сейчас это делают солдаты из комендантского взвода, простые призывники. Менты считают, что у СОБРа своей работы хватает. Нас, бедных, по кутузкам рассаживать. Бить, трое на одного.

– А что, идея твоя неплоха! – сказал Мамонт, оценивая все то, что услышал сейчас от Рамазана. – Хотя это по большому счету еще и не конкретный план действий, а только намерения. Менты и в самом деле такой наглости ни от кого не ожидают. Только если вот попадемся, пусть даже просто под подозрение, то они задержание на пресловутые семьдесят два часа проводить не будут, сразу убьют. Мент – он и в Африке мент. Он за копейку и сам удавится, и другого подстрелит. Ты к такому готов?

– А ты? – спросил Рамазан.

– Я всегда готов к самому худшему. А ты? Я должен знать, с кем мне придется на дело идти.

– И я готов. Меня им живым не взять. У меня всегда с собой граната есть. И себя подорву, и их не пощажу.

– Это хорошо. А твой напарник?

– Вот с этим беда. Не могу я за него поручиться. Потому тебя и ждал. Парень молчаливый, сдержанный, но какой-то не всегда решительный. Если хочешь, я позвоню, позову его. Он быстро прибежит, рядом живет, через два дома, у бабки своей, глухой старухи. Квартира эта ему принадлежит. Он меня временно здесь приютил. Позову? Присмотришься хоть, свое мнение составишь.

– Звони, – согласился Мамонт. – Только говорить я буду с этим человеком с глазу на глаз. Ты пока куда-нибудь сходи.

– Скажу ему, что в магазин сбегаю. Сумку у двери на вешалку повешу, чтобы сразу понятно было.

Рамазан сначала взял на кухне сумку, вынес ее в коридор, вернулся, вытащил мобильник. Номер он набирал по памяти, не из адресной книги.

Такая осторожность пришлась Магомедгаджи по душе. Он хорошо понимал, что если аппарат попадет в руки к ментам, то они в первую очередь будут проверять номера из адресной книги и только потом – входящие и исходящие. Их можно, кстати, и удалить или для пущей конспирации после каждого звонка вносить в черный список, чтобы потом, при необходимости, извлечь оттуда. Вполне возможно, что менты в него даже и не заглянут.

Когда раздался условный звонок в дверь, сообщающий, что это свои, Рамазан сначала шагнул в сторону кухни, потом махнул рукой, улыбнулся своим мыслям, вспомнил, видимо, что сумку в коридор уже вынес, и двинулся туда.

– Ты уже? Быстро собрался и доскакал. Я и в магазин сходить не успел. Посиди пока, поговори с моим другом. Я быстро туда и обратно слетаю.

В комнату вошел парень лет семнадцати-восемнадцати, высокий, почти одного с Мамонтом роста, широкоплечий, с узкой талией. Из-за этого он не выглядел мощным и сильным, но была в нем какая-то природная жилистость. Плотно сжатые тонкие губы говорили и о характере, которого парню было, видимо, не занимать. Глаза из-под слегка нахмуренных густых бровей смотрели строго и настороженно.

– Меня Мамонтом на зоне кличут, – сказал Магомедгаджи, приподнялся со стула и добродушно, почти по-свойски протянул гостю руку.

Он намеренно начал с зоны, чтобы сразу по глазам парня понять, как тот отнесется к такому известию. Тот особого пиетета не проявил, руку пожал и представился встречно:

– Мурад.

Разговор между ними как-то не слишком клеился, вообще шел ни о чем. Когда пришел Рамазан, оба вздохнули с облегчением.

Мнения своего о Мураде Мамонт так и не составил. Парень был сдержан и осторожен, не говорил не только лишнего, но даже необходимого. Самые простые слова из него приходилось словно клещами вытаскивать. Видимо, он по натуре своей был молчаливым человеком.

Однако при появлении Лачинова Мурад явно оживился. Было заметно, что он уважал Рамазана не меньше, чем тот уважал Магомедгаджи. Лачинов даже слегка утрировал такое отношение к Мамонту. Он делал так намеренно, хотел, чтобы это заметил и Мурад.

Тот все увидел. Глаза паренька заметно ожили, он наконец-то стал проявлять к собеседнику живой интерес.

Похоже было на то, что Рамазан казался Мураду авторитетным человеком. Но Мамонт его таковым совсем не считал. Напротив, бывалый уголовник даже чувствовал, что является значимым персонажем для Лачинова.

Что касается парня, то Магомедгаджи решил его тут же проверить, узнать отношение к полиции в целом и к следственному управлению в частности. Он попросил у Рамазана его мобильник, мол, мне ненадолго, только на один короткий звонок. Прямо при Мураде Мамонт набрал по памяти номер брата и включил громкоговоритель, чтобы разговор был слышен всем.

Манап ответил почти сразу. Видимо, аппарат лежал у него под рукой.

– Слушаю, подполковник Омаханов.

– Здравствуй, брат.

Сначала последовала долгая пауза, потом раздался продолжительный вздох брата-близнеца.

Потом Манап все-таки преодолел свое удивление и сказал:

– Здравствуй, Гаджи. Ты где сейчас находишься?

– Я только вчера освободился после четырех с половиной лет добротного отдыха за хозяином. Хотел к матери наведаться, да вот внешний вид не позволяет. Не хочу, чтобы она меня в тюремной робе видела. Ты меня деньгами не выручишь? Мне много не надо. Тысяч пять хватит, чтобы прилично одеться.

– Ты думаешь, я сам деньги печатаю или на взятках процветаю? Смею тебя уверить, что ни тем ни другим не промышляю. Со свободными средствами у меня у самого напряженка. Устроят тебя три тысячи? Если так, то могу прямо сейчас выделить. Это все, что у меня на данный момент имеется на карте. Даже три двести.

– А перехватить там, у вас, ни у кого не сможешь?

– Нет, – сказал Манап как отрезал. – Это не корректно. Я на службе ни у кого не беру. Не приучен быть в долгу. Отношения с сослуживцами не те. У нас это не принято. Да и вообще…

Мамонт подумал, что за этими словами должно последовать длительное и нудное нравоучение, поэтому решил прервать разговор.

– Ладно, брат. Трех мне не хватит на то, что я для себя присмотрел. Бывай здоров! Я сам найду. У меня старых друзей много осталось. Они не жадные, для хорошего человека ничего не пожалеют, – проговорил он, выключил телефон и вернул его Рамазану.

– С кем базар вел? – спросил тот.

Мамонт не смог вспомнить, рассказывал ли он товарищу о том, что у него есть брат-близнец, старший следователь по особо важным делам. Если да, то это значило, что Рамазан просто подыгрывает ему сейчас, помогает в проверке Мурада. Если нет, то это в какой-то мере станет и проверкой самого Рамазана, хотя оснований не доверять ему у Мамонта вроде бы не было.

– Это подполковник юстиции Омаханов Манап Мансурович, старший следователь по особо важным делам.

– Брат, что ли? – продолжил расспросы Рамазан.

– Не просто брат, а близнец – на двадцать минут позже меня родился.

– Лицом сильно похож? – для чего-то спросил Мурад, явно заинтересовавшийся этим обстоятельством и что-то, похоже, в голове прокручивающий.

– Не сильно, но общие черты есть. Нос одинаково выглядит. Разрез рта, форма глаз, скулы одинаково торчат. Отчего они такие у брата, ума не приложу, зато знаю, что у меня от зоновских харчей.

– Жалко, что вы не сильно похожи, – сказал Мурад и посмотрел на Рамазана Лачинова, но тот явно был не в курсе его задумок и мыслей. – А то можно было бы что-нибудь придумать и хорошо сыграть на похожести, сбить следствие с правильного пути хотя бы в самом начале.

Его взгляд опять был устремлен на Рамазана, из чего Мамонт без труда понял, что Мурад в курсе предстоящего дела. Он даже голову ломает над планом, соображает, как лучше всего осуществить нападение на сотрудников полиции и ввести следствие в заблуждение.

Магомедгаджи уже довольно давно привык к тому, что его планы воплощают другие люди, которые непременно советуются с ним, поэтому сказал слегка сердито и нравоучительно:

– Чтобы пустить следствие по ошибочному пути хотя бы в самом начале, следует не оставлять после себя ни одной зацепки. Я слышал, некоторые умники утверждают, что так не бывает. Но ведь это и есть та самая мысль, которую следаки самого разного уровня пытаются вбить в голову каждому уважающему себя человеку. Однако я сам готов утверждать, что это случается. Следует обязательно продумать каждый свой шаг, который еще предстоит совершить. Каждый из них необходимо рассматривать в нескольких вариантах, в зависимости от поворота ситуации, быть загодя готовым к любому развитию событий. Если из-за угла внезапно появится человек с автоматом, то ты обязан выстрелить первым, потому как предвидел возможность появления этого человека. Иначе можешь подставить не только себя, но и своих подельников, которые тебе доверились, на тебя надеются, считают, что ты не подведешь их.

После этих слов ничего не сказали ни Рамазан, ни Мурад. Но судя по тому, как засветились глаза у молодого парня, Мамонт подумал, что на него можно положиться, а сам он произвел то впечатление, которого и добивался. Причем и на того и на другого.

Манап Мансурович позвонил Михаилу Михайловичу, который исполнял обязанности главного редактора интернет-портала, опубликовавшего интервью с подполковником Омахановым.

– Лисовская, говорите. – Старшему следователю показалось, что Михаил Михайлович с немалым трудом вспомнил, кто это такая. – Ах, да. Была у нас такая стажерка, но она не прошла испытательный срок. У нас обычно из дальней командировки – а поездка в Дагестан именно таковой и является – сотрудники привозят как минимум три материала. А Лисовская вернулась только с одним интервью. Нас такое не устраивает. Это чересчур накладно. Поэтому я и не взял ее в штат.

– Так она была стажерка или работала на испытательном сроке? – спросил Манап Мансурович. – Трудовой кодекс утверждает, что это разные вещи. Впрочем, я не уполномочен разбираться в таких делах. Этот вопрос пусть решают ваши юристы, если он вдруг поднимется. Меня в настоящий момент интересует запись нашего с ней разговора. Насколько я помню, она тогда включила диктофон в смартфоне.

– Это устоявшаяся практика. Запись ведется всегда. Хоть на диктофон смартфона, хоть на отдельный гаджет. А что случилось? Лисовская что-то напутала в фамилиях? Это бывает достаточно часто. Особенно после посещения республик. На слух воспринимается так, пишется иначе. Но руководитель отдела должен был лично проверить соответствие в тексте.

– Она исказила факты, – сказал старший следователь по особо важным делам достаточно твердо. – То, что высказывала от себя и озвучивала в своих вопросах, эта особа вложила в мои уста. Я оказался в неприятном положении человека, на которого может быть подан судебный иск.

– Ну и что? – спросил Михаил Михайлович. – Махните рукой. Пусть подают. А вы в суде просто предоставите запись разговора, и вас тогда оправдают.

– Именно это я и хочу сделать. Но мне нужна запись нашего разговора. Хотя бы копия таковой.

– Тут, я думаю, проблем возникнуть не должно. Сегодня Лисовская придет в бухгалтерию получать свой гонорар. Я сейчас же позвоню туда, предупрежу, чтобы оттуда ее отослали сразу ко мне, скопирую запись с ее смартфона и перешлю ее вам. Оставьте, пожалуйста, свой электронный адрес, если не трудно.

– Не трудно. – Подполковник Омаханов немедленно сделал это. – Если что-то будет не так, вы мне все равно сообщите, – не просто попросил, а даже потребовал он. – Вопрос срочный. Я думаю, что вашему интернет-порталу судебное разбирательство тоже доставит мало приятных моментов. Обвинения-то будут высказаны именно в ваш адрес.

– Я обязательно перешлю вам копию, – пообещал Михаил Михайлович настолько твердо и легкомысленно, что старший следователь верил ему с трудом.

Но что еще ему оставалось делать?

В течение дня подполковник Омаханов несколько раз проверял свою электронную почту, но сообщения от главного редактора так и не было. Уже вечером, перед уходом домой, Манап Мансурович решился написать Михаилу Михайловичу сам, поторопил того, не надеясь больше на его обязательность.

Лишь утром он получил сообщение, в котором говорилось, что Алиса Лисовская уже стерла запись разговора со своего смартфона, и получить ее теперь уже не удастся.

Как восстанавливать записи, Манап Мансурович знал. Он справился бы с этой задачей сам, при помощи простой программы «Феникс», даже без привлечения спецов, как обычно делают другие следователи. Но для этого требовался смартфон Лисовской. Изъять этот достаточно дорогой гаджет даже на время осуществления следственных действий можно было только по решению суда. Это означало долгие хлопоты, с чем старший следователь по особо важным делам связываться попросту не желал. У него хватало и других текущих дел.

Но в данном случае все зависело от реакции на факт отсутствия записи разговора со стороны полковника Гаджигусейнова. Если Нияз Муслимович станет настаивать, то придется и в суд обратиться. В противном случае можно будет спустить дело, что называется, на тормозах.

Поэтому свой очередной рабочий день старший следователь по особо важным делам начал с посещения кабинета начальника отдела. Того на месте не оказалось. Сотрудники, находившиеся в соседнем кабинете и бесплатно исполняющие обязанности секретарши, сообщили подполковнику юстиции, что Нияз Муслимович вызван на ковер к генералу. Омаханов подозревал, что это может касаться его интервью, поэтому решил дождаться возвращения Гаджигусейнова в коридоре, рядом с дверью кабинета. Там даже кушетки не было, чтобы присесть, но Манапа Мансуровича данное обстоятельство не смутило, поскольку он всегда предпочитал стоять, как настоящий слон, который, как известно, даже спит стоя.

К счастью, ждать ему пришлось совсем недолго.

Глава 2

У капитана Василия Николаевича Одуванчикова в казарме сводного отряда спецназа военной разведки было свое место в отдельном офицерском кубрике.

Он встал рано и уже заправлял постель, когда услышал голос командира второго взвода Юрия Громорохова:

– Что, не спится, командир? Вроде бы отдохнуть следует после успешной операции. Никто не торопит, по тревоге никуда не гонит. Приехали-то мы с операции совсем недавно.

– Не спится. Дома, когда вернемся, отсыпаться буду, – заявил капитан.

Он не любил лежать без сна на кровати, от этого только уставал. Так было и дома, когда занятия и тренировки чередуются друг с другом и схожи только повышенной интенсивностью, и в командировках, где боевые действия зачастую длятся продолжительное время, не имеют остановки и не позволяют выспаться по собственному графику. Но Одуванчиков легко втягивался в любой режим работы и неудобств от этого практически не испытывал, поскольку высыпаться впрок никогда не умел.

Удовлетворенный ответом, а еще больше тем, что командир роты его вставать не заставляет, не дает какое-то задание, Юрий Юрьевич повернулся на другой бок и продолжил сон.

Капитан аккуратно заправил постель, неторопливо умылся, побрился с обычной для себя тщательностью, повесил полотенце на сушилку, после чего оделся и вышел в казарму. Солдаты спали, только дневальный стоял у своей тумбочки, расположенной вдалеке от входа, и дремал. При стуке двери офицерского кубрика он резко вскинул голову, отчего с нее едва не слетела кепка, которую солдат придержал за козырек. Но глаза и лицо у дневального все равно были сонными. Капитан заметил это даже с изрядного расстояния и в полумраке.

Второго дневального видно не было. Скорее всего, он куда-то ушел или же где-то улегся спать. Спрашивать у солдата, где его напарник по наряду, капитан не стал. Он понимал, что все отдыхают по-своему. Одному четырех часов хватит за глаза, другому и восьми мало. Организмы-то у всех разные, а с природой не поспоришь.

Одуванчиков вошел в канцелярию, недолго посидел за столом, соображая, что следует сделать в начале дня, в первую очередь. Он вспомнил, что обещал начальнику штаба сводного отряда майору Смурнову узнать в гараже, насколько эффективной оказалась защита от пуль и осколков, выставленная по бортам грузовиков, позвонил туда, разбудил дежурного и предупредил, что уже идет к ним.

Дорога много времени не заняла. На улице было уже совсем светло. На небе держались дождевые тучи, и асфальт дорожек был мокрым после недавнего ночного дождя. Однако низкое солнце, не так давно взошедшее где-то за Каспием, все равно нашло просвет и светило по-кавказски ярко.

Забор был составлен из бетонных блоков, установленных в стаканы, изготовленные из того же материала и вкопанные в землю. Он отгораживал сам гараж от военного городка только для видимости. Скорее всего потому, что так предусматривал проект, хотя насущной необходимости в этом не просматривалось. Внутрь можно было попасть, поднырнув под любым блоком, просто ухватившись двумя руками за нижний выступ.

Тем более что внутрь вели многочисленные тропинки, протоптанные солдатскими берцами. Бойцам всегда бывает лень пройти лишних полсотни метров до КПП, и они привычно следуют одним и тем же маршрутом, проложенным их собственными ногами.

Но капитан не поленился. Ему необходимо было обменяться несколькими словами с дежурным по гаражу, который сидел как раз на КПП и заведовал пропуском техники через ворота. Несмотря на предупреждающий телефонный звонок, Одуванчикову пришлось опять разбудить этого офицера. Старший лейтенант спал прямо за рабочим столом, положив голову на руки, но проснулся сразу после легкого прикосновения к своему погону.

– Ты подбитую машину хотел осмотреть? – спросил он.

– А что на нее смотреть?! Я на такое добро давно уже нагляделся, – ответил Одуванчиков. – Меня интересует защита в кузове на двух других машинах.

– Бога ради. Выдержала защита. И осколки поймала, и автоматные очереди остановила. Похоже, надежная штука, вязкая. Особенно хорошо на той машине видно, которая второй в колонне ехала. На замыкающей вообще только два попадания. Ее можно и не смотреть. Да и не увидишь ничего, там все выковырнули уже.

– Да, ее можно и не смотреть, – согласился Василий Николаевич.

Старший лейтенант кивнул младшему сержанту с повязкой помощника дежурного, который сидел, развалившись, за соседним столом и, судя по осоловелым глазам, намеревался последовать примеру старшего лейтенанта и уснуть.

– Соломин, проводи товарища капитана в гараж. Покажи ему.

Младший сержант встал и почти вальяжно, совсем не по-армейски двинулся к внутренней двери. Одуванчиков подумал, что у себя в разведывательной роте он не потерпел бы такого поведения младшего сержанта, быстро научил бы того бегом бегать и говорить «Есть!» перед выполнением команды. Но в комендантской роте сводного отряда, видимо, были свои порядки, и Одуванчиков не стал лезть со своим уставим в чужой монастырь. Не хотелось ему с утра портить себе настроение собственными критическими высказываниями и резкими ответами на них, вполне возможными в такой ситуации.

Во дворе было непривычно пусто, даже в курилке никто не сидел. Одуванчиков раньше бывал в гараже только днем, когда здесь царила нешуточная суета. Прямо посреди двора стояли вразнобой грузовики, боевые машины пехоты и бронетранспортеры. Солдаты копались в их внутренностях. Руки у всех в масле, мазуте или в солярке – попробуй разобрать, в чем именно! – да и лица были не чище.

Теперь же, ранним утром, когда солдаты смотрели свои самые сладкие сны, только у забора расположились одним ровным рядом транспортеры и БМП. Хотя капитан Одуванчиков знал, что часть боевых машин находилась на выезде вместе с экипажами. Об этом же говорили интервалы в шеренге. Точно так же, как в казарме автороты, скорее всего, остались неразобранными кровати солдат, отбывших на задание.

Но его сейчас интересовало другое. Младший сержант провел капитана прямо через середину двора, снял с проушин незакрытый висячий замок и раскрыл калитку в воротах бокса. Внутри, в двух метрах от них, стоял грузовик. Задний борт был опущен, он словно приглашал капитана забраться в кузов, что тот незамедлительно и сделал. Одуванчиков взялся двумя руками за край борта и без всяких проблем совершил прыжок, на который младший сержант Соломин оказался неспособным.

Капитан первым двинулся под тентом вперед. Пока младший сержант искал выключатель, зажигал в боксе свет, карабкался сбоку, оперев ногу о крепежную петлю, Одуванчиков успел уже пройти прямо по дощатым, довольно толстым скамейкам, крепящимся к борту металлическими скобами, к началу кузова. Там он приподнял отстегнутый тент и осмотрел места, находящиеся под пробоинами в брезенте.

В нескольких местах эти дыры были рваными. Осколки гранаты пробили ткань и застряли в досках борта. Часть из них успели вытащить водитель или механик, остальные, вонзившиеся достаточно глубоко, так и оставались в досках. Пули прошибали и брезент тента, и деревянные борта, но застревали в экспериментальной защите, превышающей средний рост человека, на скамейке бойца. Вставать в полный рост, похоже, никто из них благоразумно не пожелал, поскольку даже раненых в роте на сей раз не было. Дыры от пуль и осколков гранаты были уже залеплены скотчем поверх лоскутов ткани.

Капитан Одуванчиков попытался вытащить лист экспериментальной защиты, на котором были видны входные отверстия от пуль, но не имелось ни одного выходного. Однако он прочно крепился к борту металлическими анкерами, ввернутыми прямо в дерево изнутри кузова, причем прямо сквозь лист. В нем же были прорезаны отверстия для крепежа скамеек.

Капитан посмотрел на младшего сержанта Соломина, наконец-то подошедшего к нему, и спросил:

– Как анкера ввинчивали, если защиту даже пуля не берет?

Говоря честно, Одуванчиков и не рассчитывал на получение вразумительного ответа на этот вопрос. Откуда младшему сержанту было знать такие тонкости? Но к немалому удивлению командира разведывательной роты Соломин оказался в курсе дела. Видимо, он принимал участие в установке защиты.

– Там, в середине листа, наполнитель очень густой. Он высокую температуру не терпит, как нам сказали, сжимает пулю сразу, за счет этого и работает. Сам с двух сторон тканью прикрыт.

– Арамидная ткань? – спросил капитан Одуванчиков.

– Не знаю, как она называется. Но тоже температуру не любит. А прорезали мы ее медленно, чтобы лезвие не могло нагреться. – Младший сержант показал на прорези для крепления скамеек. – Так же и анкера вворачивали. Спокойно, не торопясь, чтобы трение не мешало.

Капитан Одуванчиков попытался ножом выковырнуть пулю, застрявшую в листе. Сначала это показалось ему простым делом. Задняя часть пули легко освободилась из легкого и не слишком плотного материала, прикрывающего с двух сторон главный защитный слой. Но вот оторвать пулю от ткани, прикрывающей некое гелеобразное, довольно густое вещество, никак не удавалось. Командиру разведывательной роты пришлось приложить немало усилий для выполнения задачи, вроде бы нисколько не сложной. Помог ему младший сержант Соломин, пустивший в дело штык-нож, предусмотренный штатным расписанием.

– Больше всего пострадала головная машина колонны. Там осколки весь, считай, двигатель разворотили. В защитных листах их очень много, – сказал он.

– Мне бы и эту машину осмотреть.

– Невозможно, товарищ капитан. Машина в закрытом боксе стоит. Ключ от него только у механика. Он с бригадой вчера старый двигатель и обшивку капота снял, а новые поставить не успел. Потому и закрыл, чтоб никто лапы туда не совал. У нас шаловливых ручонок много. Без присмотра лучше ничего не оставлять. Утащат к себе на машину. Запас карман не тянет, известное дело. Запчасти всегда сгодиться могут. Особенно в поездке, где-то в горах.

– Ладно, – сказал капитан Одуванчиков. – Удовлетворимся тем, что есть.

Капитан Одуванчиков положил в карман пулю, извлеченную из защитного листа, и отправился в штаб. Он позабыл, что время еще раннее, но дежурный напомнил ему об этом, сообщил, что начальник штаба так рано не приходит никогда.

Капитан решил было вернуться в казарму, чтобы дождаться начала рабочего дня у себя в ротной канцелярии, но в штабных дверях столкнулся с майором Смурновым, умытым и побритым, с утра традиционно пахнущим огуречным лосьоном. Он предпочитал пользоваться именно им, не одобрял, когда от офицеров пахло дорогой мужской туалетной водой, и на дух не переносил тройной одеколон, которым пользовались некоторые спецназовцы, считая это особым шиком. Правда, кое-кто поговаривал, что майор Смурнов потребляет огуречный лосьон и внутрь, но капитан Одуванчиков ни разу не видел начальника штаба, что называется, под градусом и потому считал такие разговоры клеветой, не имеющей под собой никакого основания.

– Ко мне? – коротко, почти на бегу спросил майор.

– Так точно! К вам, товарищ майор, – торопливо ответил Одуванчиков, пока Смурнов не промчался мимо.

– А я тебя в окно увидел. Вижу, к штабу направился, ранняя пташка. По мою душу, подумал, вот и поспешил.

Последние слова начальника штаба были почти не слышны. Смурнов быстро удалялся. Капитан Одуванчиков круто развернулся на сто восемьдесят градусов и двинулся за начальником штаба, который так и не догадался пригласить его следовать за собой. Только около кабинета, уже открывая дверь, он коротко глянул через плечо, словно проверяя, идет ли за ним командир разведывательной роты.

– Тебе наш старший следователь еще не звонил? – спросил Смурнов.

– Это который из старших следователей стал вдруг нашим? – встречно поинтересовался Одуванчиков.

– Тот самый, вместе с которым ты задержание эмира Бацаева проводил. Полковник Вострицин.

Одуванчиков слегка нахмурился, но майор этого не заметил. На самом деле полковник только присутствовал при задержании эмира, но в дело, слава богу, не совался.

– Никак нет, товарищ майор. Не звонил.

– Стало быть, вскоре позвонит. Он вечером со мной говорил. Я его к тебе направил. В случае чего поможешь ему. Тем более что дело это общее.

Майор, настроение которого обычно соответствовало его фамилии, в эти ранние часы много и вполне благодушно болтал. Видимо, хорошие сны ему под утро снились.

А вот капитан Одуванчиков никогда своих снов не помнил, ни хороших, ни плохих. Видимо, только и исключительно по этой самой причине он был человеком уравновешенным, отличался одинаковым невозмутимым, совершенно спокойным нравом при любых обстоятельствах. Он не любил выставлять наружу собственные эмоции. Только сам этот офицер знал о том, что происходило у него в душе.

– А что за дело? – вроде бы совсем равнодушно поинтересовался Василий Николаевич.

– Так, почти пустяк. Следует устроить ловушку для одного эмира местного разлива. Уголовник со стажем, причастен к нескольким убийствам и, естественно… – Смурнов остановил свой монолог, ожидая продолжения от Василия Николаевича.

– Естественно, к ограблениям. Разве уголовник может без этого!

– Конечно, не может, – согласился майор. – Если сам ничего хорошего не надумаешь, то попроси капитана Мишу Мимохожего из оперативного отдела. Он на любые гадости горазд. Великий мастер на этот счет. Фантазия, понимаешь, у человека играет. Сам говорит, что по характеру интриган, и если бы не армейская специализация, то много нервов сослуживцам попортил бы. Поговори с ним, не стесняйся. Только пусть сначала тебе самому полковник позвонит. Но об этом после. А пока доложи, что хотел, когда в штаб направлялся. Как я понял по твоему маршруту, ты ведь из гаража шел?

– Так точно, товарищ майор! Из гаража. Проверял листы обшивки грузовиков. Как они выдержали.

– И как? Что скажешь?

– Хорошо было бы в горячих точках, где есть вероятность стрельбы, так надежно укрыть. Я с большим трудом выковырял пулю, которая в защитном листе застряла. Вот она. – Капитан Одуванчиков аккуратно положил на рабочий стол майора пулю, вытащенную из кармана. – Даже не сплющилась, просто застряла и приклеилась.

– Я почему спрашиваю, – сказал Алексей Викторович. – Мне необходимо отчет об испытаниях написать. А что за документ будет без рапорта непосредственного участника события? Вот потому я к тебе и обратился. Еще попроси об этом кого-то из офицеров роты, которые в машине встретили обстрел. Тоже приложим к моему отчету.

– Обязательно сделаю, товарищ майор, – твердо проговорил капитан Одуванчиков. – Теперь мне только одно непонятно. Я не знаю, как листы выдержат обстрел из крупнокалиберных снайперских винтовок. Но это мы уже сами выясним, с вашего разрешения и под вашим руководством испытание проведем. Если его раньше нам никто не устроит. А то может так оказаться, что мы зря только будем боевые патроны тратить. Их у нас и без того не слишком много. При этом следует учесть, что не все банды имеют на вооружении крупнокалиберки. Из пяти, как правило, у одной только имеются такие стволы. Впрочем, это особого значения не имеет и вопрос не решает. Тут прежде всего важны умение и навыки снайпера. Но у меня на роту всего одна крупнокалиберка, хотя есть два снайпера-профессионала, умеющие ею владеть.

– Кроме старшего сержанта Наруленко в твоей роте еще кто-то есть? – с удивлением осведомился начальник штаба. – Я знаю, у тебя снайперы с обычными СВД в каждом взводе имеются. А кто еще профессионал?

– Командир саперного взвода старший лейтенант Слава Скорогорохов раньше снайпером служил. Потом был какой-то случай. Он женщину убил, снайпера противника, и в саперы перешел. Нервы в тот момент подвели. Говорит, у сапера и у снайпера характеры похожи. И тому и другому спешка и суетливость противопоказаны.

– Так что, твой Скорогорохов желает снова в снайперы пойти?

– Никак нет, товарищ майор. Но, будь у нас вторая крупнокалиберка, я бы его уговорил. Необходим нам второй такой снайпер.

– Ты ведь знаешь, что я не терплю сослагательного наклонения. Если бы да кабы!.. – довольно резко и упрямо сказал Смурнов.

По отряду ходили слухи, что легче смертельно раненному выздороветь, чем выпросить что-то из запасного оружия у начальника штаба.

– Товарищ майор! – чуть не взмолился Василий Николаевич. – Я видел на складе винтовку, так необходимую моей роте. Выпишите ее нам. Вячеслава Аркадьевича Скорогорохова я уговорю. Будет две должности совмещать, командира взвода саперов и снайпера.

– Тем, что на складе хранится, лично распоряжается командир сводного отряда подполковник Репьин. Даже я вынужден обращаться непосредственно к Виктору Васильевичу, чтобы получить шлем от «Ратника» для кого-то из вертолетчиков. Он бывает им необходим для поддержания связи с нашими подразделениями. Но это ведь только шлем. А уж крупнокалиберку подполковник пуще глаза собственного бережет.

– Но толку-то от того, что винтовка на складе пылится, даже в бинокль не просматривается. А в реальном бою от нее был бы результат, причем очень даже неплохой.

В глазах у начальника штаба капитан Одуванчиков внезапно уловил незнакомый блеск.

Майор, обычно прямолинейный, заговорил вдруг непривычным для себя тоном:

– Давай, Василий Николаевич, так с тобой договоримся. Я должник перед старшим следователем Вострициным. Суть растолковывать не буду, скажу только, что в сложной ситуации он мне жизнь спас. В прошлый раз ты ему помог, и вся заслуга тебе принадлежит, поскольку операция против эмира Волка тобой начата. Постарайся и в этот раз. Только так, чтобы приоритет уже ему принадлежал. Он к тебе обратится, ты поддержи его, а я попробую содействовать тебе. Поговорю с командиром отряда. Выпрошу эту винтовку. Обещаю. Только вот с патронами для нее проблема. Нет их. Ты этот вопрос на себя возьмешь?

– Возьму и обязательно добуду.

– Ну так помоги Вострицину.

– Пусть он мне звонит.

Василий Николаевич Одуванчиков прождал целый день, но полковник юстиции ему так и не позвонил. А он уже начал представлять себе, насколько усилится его рота, когда получит второго снайпера с винтовкой «Корд». Саперный взвод в этом случае станет по силе равняться чуть ли не всей остальной роте.

Капитан Одуванчиков даже представлял себе ситуацию, при которой он своим приказом переводит старшего сержанта Наруленко в другой взвод, и прикидывал, что это даст роте в целом. Но все-таки сдвоенная работа снайперов с «Кордами» Одуванчикову нравилась больше. Он подумал, прикинул все «за» и «против» и решил оставить Наруленко на прежнем месте, то есть в саперном взводе.

Этот вопрос казался ему почти решенным, и дело оставалось совсем за малым. Командиру разведывательной роты следовало уговорить старшего лейтенанта Скорогорохова снова взять в руки снайперскую винтовку взамен тупорылого автомата Калашникова, положенного саперам.

Хотя почти все бойцы саперного взвода, так же, впрочем, как и сам его командир, пользовались автоматами АК-12 с глушителем и с оптическим прицелом. В бою на дальней дистанции в темное время суток эти автоматы были незаменимы, поскольку глушитель одновременно служит и пламегасителем. Он не позволяет противнику определить, откуда ведется огонь.

Другое дело – близкая дистанция. На ней звук громко щелкающих затворов уже является демаскирующим фактором, показывает место или хотя бы направление, откуда идет атака.

Некоторые офицеры, которым по должности полагается тупорылый автомат, имеют при себе его как дополнительное оружие ближнего боя. Ладно еще, что АК-12 и АК-74У заряжаются одними и теми же патронами.

Глава 3

– Ты ко мне? – спросил полковник Гаджигусейнов, вытаскивая из кармана связку ключей в кожаной ключнице со сложным тисненым рисунком, к сожалению, уже почти неразличимым от времени, и открывая дверь кабинета.

– Так точно, товарищ полковник! Вас жду, – ответил старший следователь, отрывая спину и плечо от стены.

Полковник Гаджигусейнов был самым возрастным и, наверное, опытным сотрудником следственного управления, одним из двух людей в этом ведомстве, с которыми Манап Мансурович разговаривал строго на «вы». Вторым был, естественно, генерал Щуров, которого на «вы» звали абсолютно все. Кроме того, то на «ты», то на «вы» подполковник Омаханов общался с молодой секретаршей генерала Муслимой. Но здесь срабатывало скорее не уважение, которое, кстати сказать, тоже присутствовало, а простое мужское заигрывание, на которое сама Муслима, правда, никогда не отвечала ни всерьез, ни в шутку. Она была студенткой-заочницей Северокавказского филиала Всероссийского государственного университета юстиции, в будущем мечтала стать офицером следственного управления по республике и бороться с преступностью.

– Заходи, – сказал Нияз Муслимович, распахнул дверь и сделал приглашающий жест, прямо как самый настоящий гостеприимный хозяин. – Что-то новое сообщить хочешь?

– Да, новое, – произнес Манап Мансурович, развел руками и рассказал о своем звонке и письме, которое с утра пораньше прислал ему Михаил Михайлович.

– Что ты теперь делать думаешь? – поинтересовался полковник.

– Зашел вот посоветоваться, стоит ли вопрос до суда доводить. Как вы считаете? Хлопотно это, времени уйму отнимет. Хотя если с другой стороны посмотреть, то проучить этих журналюг надо бы, а то они совсем обнаглели.

– А сам-то как считаешь? Почему все вопросы через меня должны решаться? Своей головой соображай. А пока вот что сделай. Ты сейчас загляни в архив, возьми там все уголовные дела на своего братца и сходи с ними к Ящеру. Материалы он, вообще-то, не просил, но мало ли, вдруг поинтересуется? Так что держи их при себе. Генерал сам просил тебя зайти. Если скажет, что через суд дело надо решать, то мы так и поступим. Но сам ему об этом не напоминай. Мне кажется, он уже пар выпустил и только о твоем брате поговорить хочет. Иди.

Спуститься в архив, расположенный в полуподвале того же здания, и найти там материалы, о которых шла речь, было делом пятнадцати минут. Через четверть часа подполковник Омаханов прижимал к груди четыре папки средней толщины с уголовными делами на брата и шел в другое крыло здания, где располагался служебный кабинет генерала Щурова.

На глазах Манапа Мансуровича из приемной вышел старший следователь по особо важным делам полковник юстиции Сергей Николаевич Вострицин. Заметив подполковника Омаханова, он как шлагбаумом перегородил дорогу своей длинной сухощавой рукой, то ли останавливая коллегу, то ли просто приветствуя его.

– Ну вот, на ловца, как говорится, и зверь бежит, – сказал Сергей Николаевич.

– Это я, что ли, зверь? – Омаханов, честно говоря, слегка недолюбливал Вострицина за его слишком уж моложавый вид, за то, что тот всегда был одет так, словно только что от портного вышел, и вообще за всегдашнюю везучесть во всем, и поэтому не желал останавливаться для разговора, как он считал, ни о чем. – Извини, меня генерал вызвал.

– Я в курсе. Сам по тому же вопросу. Ты после генерала загляни ко мне в кабинет, я тебе один номерок сброшу. Это человек, который тебе основательно поможет. Советую с ним активно сотрудничать. Он и в других делах будет в состоянии оказать содействие. Короче говоря, я тебя жду. Ты слышал, наверное, что нам удалось задержать эмира Наримана Бацаева. Так вот, основная заслуга в поимке этого бандита принадлежит именно капитану Одуванчикову. Я в этом деле просто статистом был, честно говоря. А этот командир разведывательной роты спецназа ГРУ, телефон которого я тебе дам, большой специалист по устройству различных ловушек. Твоего брата он тоже сумеет поймать.

«Так вот для чего меня заставили копаться в архиве и разыскивать старые дела Магомедгаджи, – понял вдруг подполковник Омаханов, покрепче прижал папки с уголовными делами к груди и открыл дверь в приемную. – Ящер желает задействовать меня в поимке брата. Но что Гаджи опять натворил? За что его сейчас ищут? Он ведь вроде бы только что освободился и ничего еще сделать не мог, попросту не успел еще».

Секретарша Муслима сидела за столом с телефонной трубкой в руке.

– Он уже здесь, Анатолий Петрович. Хорошо, – сказала она и положила трубку на аппарат.

Не бросила небрежно, как делают, рисуясь перед всеми подряд, многие секретарши, желая показать свою независимость от шефа, а именно положила, аккуратно и сдержанно.

– Товарищ генерал как раз спрашивал про вас. Заходите. Он ждет, – проговорила девушка и стала рассматривать свой сложный маникюр, больше не интересуясь подполковником.

Генерал-майор Щуров сидел за своим столом, с двух сторон заваленным папками с уголовными делами, но прямо перед ним он был почти чист, если не считать нескольких разрозненных листов принтерной распечатки. Первый из них был отпечатан на бланке управления. Исходя из этого, старший следователь по особо важным делам сделал вполне обоснованный вывод, решил, что это какой-то приказ, который генерал собирался подписывать, и не ошибся. Ящер оставил под документами свою длинную, но не размашистую подпись, сложил их вместе, скрепил пружинной скрепкой, отодвинул от себя и посмотрел на подполковника Омаханова долгим взглядом сквозь очки.

– Садись, Манап Мансурович. То есть я хотел сказать – присаживайся, – проговорил генерал, но, видимо, быстро вспомнил, что старший следователь не любит сидеть по причине ранения, смутился от того, что сам посчитал собственное предложение бестактностью, намекающей на это почти интимное обстоятельство, опустил взгляд на стол и только после этого продолжил: – Скажи-ка мне, что ты о своем брате знаешь?

– Знаю, что он недавно освободился после очередной ходки.

– А в настоящее время?..

– Я думаю, что сейчас он находится в нашем родном селе, у матери, отъедается после зоновских харчей. Как там кормят, ни для кого не секрет.

– А с чего ты взял, что он в доме матери?

– Дело, товарищ генерал, в том, что Магомедгаджи звонил мне на следующий день после освобождения, хотел пять тысяч у меня занять, но у меня тогда только три на карте были. Эта сумма его не устраивала.

– А зачем ему деньги? Ты не спросил?

– Не спросил, потому как он сам сказал, что не хочет в тюремной робе перед матерью появляться. Присмотрел себе костюм, но не хватало денег. Брат мой, честно говоря, человек такой, что любит пыль в глаза пустить. Вот, дескать, я какой! Смотрите, любуйтесь! Потому я не удивился, услышав его просьбу. Но от трех тысяч он отказался, а больше у меня при себе не было. Тем более я знал, что долги он отдавать не особенно любит, а я не так много зарабатываю, чтобы деньгами разбрасываться.

– Значит, к матери в село собирался, – произнес генерал Щуров и задумался, глядя мимо подполковника куда-то в стену.

Манап Мансурович хотел было оглянуться, чтобы понять, что там Ящер рассматривает, но руководитель следственного управления вовремя вернулся к реальности, снова посмотрел сначала на подполковника, потом на плоский монитор своего компьютера.

– А вот у нас есть подозрения, что твой, Манап Мансурович, брат за старое принялся, да с еще большим размахом, – заявил он. – Вот посмотри запись. Она была сделана на телефон бандита, убитого недавно, и попала к нам в руки не сразу, а только после того, как была выставлена в интернет. Но следствие было начато вовремя. Свидетели говорят, что возглавлял банду человек, по описанию и фотороботу, который удалось сделать, сильно похожий на твоего брата.

– Следовательно, в значительной мере и на меня. Мы же с ним как-никак близнецы.

– Зачем так сразу, Манап Мансурович? Вы не настолько схожи, чтобы можно было спутать вас, – проговорил генерал, отодвинул монитор на край стола, развернул его так, чтобы изображение было видно и старшему следователю по особо важным делам, и ему самому, после чего с некоторым даже сердитым размахом ударил по клавише «Еnter», включая запись.

На экране сначала появилось только худощавое лицо человека, судя по всему, небольшого роста. Потом изображение уменьшилось, и стало видно, что он стоит на коленях. За спиной у него держался другой человек. Он приставил к затылку этого бедолаги ствол пистолета. Лица его видно не было, но телефон в неуверенной руке того типа, который все это снимал, качнулся.

Человек с пистолетом сразу закрыл свое лицо свободной рукой и резко проговорил:

– Меня не снимай, балбес.

– Понял. Не снимаю, – раздался тонкий, почти мальчишеский голос, а телефон опустился в прежнее положение еще раньше, чем прозвучали эти слова.

– Так что, хочешь жить? – Этот вопрос человека с пистолетом был явно обращен к тому бедняге, который стоял на коленях.

– Кто же жить не хочет? – ответил тот, и съемка с высоким разрешением показала, как по его щеке скатилась слеза.

– Тогда произноси то, что тебе сказано. Не забыл? Или тебе текст нужен? Если так, то мы можем и написать его на листочке. Нам не трудно.

– Братья! Не слушайте этих уродов. Их мало. Все остальные нормальные. Отомстите за меня!

Выстрел раздался с небольшим опозданием. Пуля вошла в голову через затылок, а вышла через лоб, разворотив его и сразу залив лицо кровью.

Генерал выключил запись.

– Я не увидел здесь брата, – сказал Манап Мансурович.

– А я разве говорил, что он здесь присутствует? Я сказал только, что и по словесному портрету, и по фотороботу твой брат подходит под эмира банды. И по словесному портрету, и по фотороботу. На нем была тюремная роба со светоотражающими полосами на ногах. В чем освободился, в том и ходит.

– Значит, костюм себе он так и не купил, – задумчиво произнес подполковник юстиции. – А моими тремя тысячами пренебрег.

– Значит, не купил. Деньги ему, думаю, нужны были на кое-что другое, – довольно жестко ответил на это генерал Щуров.

– На что же именно? – прямо спросил подполковник Омаханов, понимая, что руководитель следственного управления не договорил начатую фразу до конца.

– На приобретение оружия для первого ограбления. Вторую акцию я тебе показал. Теперь посмотри первую. У банка, видимо, денег нет на хорошую камеру, но можно рассмотреть фигуры участников этих событий и даже их лица, если хорошенько присмотреться. – Анатолий Петрович замолчал, недолго думая, повернул монитор к себе и начал щелкать компьютерной мышкой, не прикасаясь к клавиатуре.

Потом он вернул монитор в прежнее положение и опять зло ударил по кнопке «Еnter».

Манап Мансурович увидел небольшую площадь, которую сразу признал. Она располагалась недалеко от следственного управления, перед банком. По тротуару изредка проходили прохожие. Какая-то молодая женщина катила коляску с ребенком, потом другая, пожилая, пронесла мимо два тяжелых пакета с продуктами.

Вслед за этим к банку подъехал микроавтобус, из которого вышли двое мужчин в форме сотрудников полиции. Через слабо тонированные окна салона микроавтобуса было видно еще четверых – водителя и трех охранников. Стволы их автоматов смотрели вверх, приклады упирались в пол. Они ждали так же терпеливо, как и генерал с подполковником.

Разные люди входили в банк, покидали его, садились в машины и уезжали, но все они были в гражданской одежде. На парковке свободных мест оставалось множество, видимо, руководство банка перестаралось, рассчитывало на большее количество клиентов. Ожидание затянулось.

Наконец-то появились двое мужчин в полицейской форме. Они вразвалочку, неторопливо пронесли к микроавтобусу алюминиевый кейс, видимо, довольно тяжелый, сдвинули дверцу и стали о чем-то разговаривать с людьми, сидящими внутри. Уезжать, похоже, эти ребята не слишком торопились.

«Ниссан» подъехал без лишней суеты и остановился рядом с микроавтобусом. Молодой водитель остался сидеть на месте и даже не оглядывался, не смотрел в сторону ментов.

Из машины вышли двое мужчин. Один из них появился как раз с той стороны, где разговаривали у открытой дверцы менты.

Подполковник Омаханов легко узнал брата. Это был он. Манап Мансурович нисколько не сомневался в этом. Разрешение камеры слежения, расположенной у банка, было низкое, однако черты лица различались без особого труда. Не было нужды всматриваться до рези в глазах. Тем более такие знакомые черты, имеющие сходство с теми, которые подполковник ежедневно видел в зеркало при утреннем бритье.

Действия брата были настолько выверены и просчитаны, что старший следователь изрядно удивился. Он не мог понять, где Магомедгаджи этому научился, откуда у него столько хладнокровия. Сам Манап Мансурович, скорее всего, не сумел бы действовать так спокойно и хладнокровно.

Брат прошел боком, чуть посторонившись, мимо двух ментов и неторопливо направился в сторону банка. При этом он смотрел не на них, а на своего товарища, который поднялся с переднего пассажирского сиденья, выбрался из машины, стоял возле нее и держал в руках какие-то бумаги, в которые заглядывал. Миновав ментов, Магомедгаджи приостановился, сунул руку в карман пиджака и вытащил оттуда гранату. Через плечо ближнего к себе мента он без сомнений забросил гранату в салон микроавтобуса, а сам сразу нырнул за спины стражей порядка, прикрылся и ими, и кузовом микроавтобуса, на который, видимо, надеялся меньше, чем на человеческие тела, и только потому не проскочил дальше. Взрыв громыхнул почти сразу.

– Обрати внимание на тонкий расчет, – произнес генерал, будто прочитавший мысли подполковника. – Один осколок пробил насквозь автомобильную обшивку, хотя, может быть, только стекло, и только чудом не задел голову твоего брата. Хотя не исключено, что вскользь и зацепил. По крайней мере, кепка с него слетела. Но это могло быть и от наклона, когда он от осколков за ментовские спины спрятался. Тела насквозь пробиты не были, и выбор твоего брата оказался правильным.

– А это точно он? – спросил подполковник Омаханов. – Может, просто похож?

– Если ты своего брата не узнал, то программа распознавания лиц дала стопроцентный результат. Второго бандита она тоже опознала. Он в зоне жил с твоим братом в одном бараке, освободился на год с лишним раньше.

– А третий, который водитель?

– Третьего опознать не удалось. Нет его лица в базе данных ни МВД, ни ФСИН. Молод еще, не успел раньше засветиться. Даже приводов не имеет.

Разговор про третьего бандита зашел не случайно, потому что камера явственно показала, как в момент взрыва водитель наклонился, даже лег на правое переднее сиденье, а потом резко выпрямился и выскочил из автомобиля. В руке он сжимал пистолет и сразу начал стрелять. По пуле в голову получили два мента, лежащие между машинами и раненные осколками гранаты, потом сразу две достались водителю микроавтобуса, еще одна – тому парню в салоне, который тоже был, похоже, только задет и пытался поднять автомат. Но в него уже стрелял тот бандит, который поднялся с переднего пассажирского сиденья.

– Гильзы подобрать они не успели, – сказал генерал. – Да похоже на то, что и особо не старались это сделать. Так мы определили оружие. Последний выстрел сделан из пистолета ПЛ-15, первые – из РГ-120. Сейчас ведется розыск по оружию. Пистолеты новые. Они еще не сильно распространены. Очень хотелось бы найти и перекрыть канал поставки, однако, судя по всему, мы уже слегка опоздали с этим.

– Вы о чем? Как это опоздали? – не постеснялся спросить подполковник Омаханов.

– Я тебе два видео сегодня показал. Так вот, по моему мнению, деньги Магомедгаджи требовались срочно именно на покупку оружия. Первое видео снято за четыре дня до второго. В результате первого преступления все менты республики, мы с тобой в том числе, жалованье свое получили на неделю позже. Кроме того, было сорвано несколько мероприятий со стороны МВД, где требовались финансовые вливания. Не получили в текущем месяце вознаграждение, положенное им, и наши стукачи. Это результат первой акции Мамонта. В ходе второй были расстреляны два сотрудника полиции. Третий сумел избежать участи первых только потому, что за несколько часов до нападения банды на село уехал в Махачкалу, на сессию в юридическом вузе, где учится. Можно сказать, повезло парню в том, что вовремя не сдал один экзамен, поехал позже, поэтому остался жив. Мы уже рассматривали версию с наводкой с его стороны на товарищей, но она маловероятна. Если все обойдется, то этот студент-недоучка получит офицерское звание и станет в селе участковым. Все это учинил твой брат, Манап Мансурович. Он собрал банду и осуществил нападение на село, – проговорил генерал, вернулся в свое кресло и надолго задумался.

Подполковник Омаханов сначала слегка кашлянул в кулак, чтобы привлечь к себе внимание, и только после этого спросил:

– Что еще натворил в селе Магомедгаджи?

– Он самолично расстрелял главу сельсовета. Но это дело, можно сказать, благое. Мы никак не могли к нему подобраться. Знали, что вор и взяточник, но доказательств не было. Никто не решался дать показания, тамошние жители считали это дело бесполезным и опасным. Этот негодяй так всех запугал своими мифическими связями, что работать против него было сложно. А Магомедгаджи решил вопрос без доказательств, устроил суд и лично привел в исполнение собственный приговор. Все в одном флаконе. Потом он там же совершил нападение на продовольственный магазин. По приказу эмира была расстреляна продавщица, племянница хозяина, которая пыталась Мамонту в лицо вцепиться. Я видел в морге ее руки. Своими ногтями она порвала бы ему лицо до костей черепа. Хуже кошки, наверное. Когти длиннее, чем у моей секретарши. Но взяли бандиты в магазине не много. Только дневную выручку, ящики с мороженой рыбой, колбасой и две коробки бананов. Вот и все. Больше ничего эти гады там не нашли, а ящик с колбасой выбросили на окраине села. Прочитали, должно быть, на этикетке, что в колбасе свинина. Где они только там вообще мясо нашли, удивляюсь. Значит, у них остались только ящик рыбы и две коробки с бананами.

– Бананы Магомедгаджи с детства любит. Может в один присест целый ящик приговорить, – заметил Манап Мансурович с улыбкой, может быть, не совсем соответствующей моменту.

Но она, скорее всего, была вызвана воспоминаниями детства, и генерал ничего не сказал по этому поводу.

– Владелец магазина стонет, говорит, что никто больше к нему идти не хочет, хотя в селе больше работы нет. Без продавщицы магазин до вчерашнего дня был закрыт. Не знаю, как сегодня. Может, уже и открыли, если кого-то на это место нашли. Вот ты и подумай, как братца твоего туда заманить. Может, с теми же бананами ловушку ему устроить?

– Я должен этим заняться? – Подполковник Омаханов не удивился, услышав это.

Полковник Вострицин подготовил его к этому.

Но как он мог устроить ловушку своему брату-близнецу? Родственные чувства вступали в очевидное противоречие с чувством долга.

– Ну так не я же, – спокойно ответил на это генерал, вытащил из кармана носовой платок, сияющий чистотой, и вытер пот со лба.

На улице стояла жара, и кондиционер, работающий в кабинете, не справлялся с нею. Только под ним ветерок создавал какую-то прохладу. Но не стоять же генералу целый день на одном и том же месте.

Манап Мансурович посмотрел на этот чистый носовой платок и вспомнил вдруг, что его брат-близнец имеет патологическую любовь к кристально чистым носовым платкам. Поэтому мать часто стирала их сыну, а потом еще сушила, крахмалила и гладила утюгом, тяжеленным для ее тонких старческих рук. Она часто покупала чистую белую ткань и подрубала платки на ручной швейной машинке.

Потом брат принес откуда-то новую электрическую машинку, кажется, японскую. Она была изъята из дома во время обыска, была похищена из чужой квартиры.

Магомедгаджи пообещал матери купить новую, самую лучшую, когда снова окажется на свободе.

Тогда она ничего не сказала, но когда брат потом, спустя несколько лет, принес в дом новую швейную машинку, сразу спросила:

– Не краденая?

Магомедгаджи вместо ответа положил на стол перед матерью длинный чек, в котором трудно было что-то найти с первого взгляда. По крайней мере, Айша ничего понять не смогла, даже надев очки. Обратиться к Манапу она то ли не додумалась, то ли не решилась.

Мать всегда относилась к нему с повышенным уважением. Видимо, ответственная должность сына сильно на мать действовала. Никто в их роду не взлетал так высоко, как Манап, и не падал так низко, как Магомедгаджи.

– Вот. Из магазина, – сказал тогда брат почти торжественно. – Знал, что спросишь! Чек захватил, чтобы сомнений не было. Никогда эти бумажки не беру, а тут подумал и решил взять.

На случай, если снова придут менты с обыском, Айша спрятала чек в шифоньер под постельное белье, где обычно и деньги хранила. Она так и не смогла прочитать на чеке хоть какую-то строчку, понятную ей. Слишком много всего там было. А в цене она ничего не соображала.

Все это старший следователь вспомнил совсем не вовремя. Брат-близнец вдруг показался ему совсем не таким уж плохим человеком, как того хотелось бы генералу. А всего-то из-за белого платка.

Но подполковник Омаханов четко видел, что Ящеру явно хотелось, чтобы он начал говорить что-то плохое про брата, стал бы клеймить его самыми распоследними словами. Неужели генерал не понимал, как трудно обвинить в чем-то родного брата-близнеца? Это почти то же самое, что осудить самого себя. Поэтому подполковник молчал, стоял, как задумчивый слон посреди цирковой арены.

Долго ничего не говорил и генерал Щуров. Они словно соревнование устроили, кто кого перемолчит. Манап Мансурович снова стал таким, каким показался генералу при первом представлении, – неулыбчивым и полностью закрытым от окружающих, недоступным для какого-то сближения. Но это только вселило в Щурова надежду на то, что служебный долг в очередной раз стал победителем, переборол родственные чувства подполковника. Однако ситуация продолжала оставаться напряженной.

Первым не выдержал генерал.

Он глубоко вздохнул, сглотнул слюну, скопившуюся во рту, и спросил вроде бы совсем о другом:

– Так что у тебя там, Манап Мансурович, с интервью получилось?

Подполковник негромко изложил суть дела.

Он хорошо знал, как любит генерал, когда подчиненные с ним советуются, и спросил сам:

– Что вы, товарищ генерал, подскажете мне по этому поводу? Затребовать смартфон через суд? Восстановить запись наши компьютерщики смогут. Да я и сам, думаю, сумею это сделать. Вопрос только в том, насколько это необходимо. Может быть, достаточно будет моего слова?

– Было бы достаточно, если бы ты активно включился в работу по поимке Магомедгаджи, – откровенно и достаточно резко сказал генерал Щуров. – Это не мои собственные условия, а мысль, высказанная руководством республиканского МВД. Если ты поможешь брата поймать, то они снимут все претензии не только к тебе, но и вообще к следственному управлению. А пока они направлены именно в нашу сторону. В конце концов, ты здесь служишь или нет? – Эту фразу генерал сказал громко, проявляя свой властный характер, без которого на этом посту ему пришлось бы туговато. – Должен ты или нет заботиться о своем ведомстве? Я вовсе не предлагаю тебе в данный момент написать рапорт с просьбой об увольнении. Я хочу, чтобы ты взялся поймать своего брата.

– Товарищ генерал, он ведь не просто брат, а мой близнец, пусть и старше меня на двадцать минут, частица меня. Вы должны понимать это, – тихо сказал подполковник, ломая представление начальника о себе.

– Пока я понимаю только одно. Магомедгаджи – убийца мирных жителей, эмир отряда, созданного им, банды, говоря честно и конкретно. Если его не остановить, то он еще много бед натворит. А нам придется все его дела расхлебывать. Он с каждым днем будет набираться наглости, радоваться своей безнаказанности. А все потому, что у него брат служит в республиканском следственном управлении. Короче говоря, Манап Мансурович, дело обстоит так. Я даю тебе сутки на раздумье. Будешь ты возглавлять операцию или нет? Если откажешься, то мы вынуждены будем принять меры организационного характера. Мне лично придется это сделать. Хотя скажу честно, что по-человечески я тебя понимаю. Но на меня тоже сверху давят. А главное состоит в том, что Магомедгаджи – убийца мирных жителей. Пока этот преступник не угодит в места лишения свободы, он может еще многое натворить. Подумай об этом.

– Хорошо. Я подумаю. Но прошу дать мне трое суток. Я хочу встретиться с братом и уговорить его сдаться. Очень вас прошу, товарищ генерал.

Ящер сразу помягчел лицом. Это автоматически означало, что и мыслями тоже. Он дал задний ход хотя бы им.

– Хорошо. Трое суток, и ни минутой больше. По истечению этого срока я жду тебя здесь же, в своем кабинете. А пока вот лист бумаги и ручка. Напиши рапорт на мое имя с просьбой предоставить тебе трехдневный отпуск без сохранения денежного содержания. Лучше всего – по семейным обстоятельствам. Текущие дела можешь передать полковнику Вострицину. Он в курсе твоего дела и даже помочь вызвался. По его поведению мне показалось, что ты с ним дружишь. Так ведь?

– Он ни с кем не дружит, держится особняком. Я, в свою очередь, тоже стараюсь соблюдать от сослуживцев дистанцию, чтобы никому не быть обязанным. Мы в Дагестане живем, а это дело тонкое. Здесь, если ты друг или родственник, то до конца жизни, при любых обстоятельствах, невзирая на служебный долг. Поэтому наша работа особенно сложна. Это основная причина, по которой я стараюсь ни с кем из сослуживцев дружеских отношений не поддерживать.

Говоря о друзьях по службе и о взаимоотношениях с ними, Манап Мансурович хотел было сказать и об отношениях между братьями, но решил не обострять отношения с генералом, которые вроде бы только-только начали налаживаться, и благоразумно промолчал.

– Однако передай дела полковнику.

– Понял, товарищ генерал. Но у меня сейчас нет срочных дел, которые не могут трое суток подождать.

– Смотри сам. Как знаешь. С твоим-то опытом я тебе посоветовать ничего не смогу, но помощью Вострицина все же рекомендую воспользоваться.

Глава 4

Говоря по правде, неожиданный трехдневный отпуск пришелся Манапу Мансуровичу весьма кстати. Дома были неотложные хозяйственные дела, из-за которых жена Диляра уже, грубо говоря, запилила его. В школу к младшему сыну Габибу тоже следовало сходить, классный руководитель вызывал, а Диляра сама идти не хотела. Сын ни во что не ставил ее. Мать для него не авторитет.

Это в отличие от старшего, который, наоборот, больше к матери был привязан, нежели к отцу. Когда он звонил из Москвы, где учился в МВТУ на программиста компьютерной техники, с Дилярой подолгу разговаривал, тогда как с отцом обменивался всего несколькими фразами.

Но вот младший сын пока еще слушался отца, хотя и смотрел затравленным волчонком, когда Манап Мансурович читал ему нотации. Значит, уже стоит брать Габиба в ежовые рукавицы, пока не поздно. Во многом придется его ограничить, чтобы совсем от рук не отбился, не пошел по стопам Магомедгаджи, жил не только в свое удовольствие, не был избалованным мажором.

Вернувшись к себе в кабинет, Манап Мансурович на некоторое время застыл перед своей конторкой, положив руки на края столешницы. Мысли его метались. Он никак не мог решить, с чего же ему начинать, домой ехать или что-то предпринимать, но в конце концов все же определился.

Подполковник юстиции минуту посомневался – стоит ли вооружаться? – потом переложил из сейфа в пустую кобуру на поясе пистолет. Вслед за этим он убрал в тот самый сейф папки с уголовными делами на брата-близнеца и запер его на два поворота ключа. Манап Мансурович точно так же закрыл кабинет и опечатал дверь личной печатью, показывая этим, что его не будет на месте долго.

Он вышел из здания, осмотрелся и сразу направился в сторону троллейбусной остановки. Старший следователь по особо важным делам был в мундире, не взял с собой даже сумку с самыми необходимыми вещами, не захватил ни зубную щетку, ни бритву, хотя брился обычно утром и вечером, иначе отрастала щетина совершенно неприличная, на его взгляд.

На троллейбусе он добрался до Южного автовокзала, купил билет, отстояв в кассе небольшую очередь, и сел в старенький «Икарус» среди полутора десятков других пассажиров. Манап Мансурович пристроил форменную фуражку на полке над головой, где другие люди оставляли какие-то сумки, баулы и коробки, и поехал в село к матери.

Он был уверен в том, что мать связь с Магомедгаджи поддерживает, вернее сказать, это делает он. Айша сумеет организовать им встречу тет-а-тет.

Подполковник юстиции хотел отговорить брата от его идеи стать эмиром банды, хотя заранее был уверен в безрезультатности такого разговора. Говоря по правде, Манап Мансурович давно уже думал о том, что брат в состоянии осуществить свою задумку, и даже удивлялся тому факту, что этого не произошло до сих пор.

Правда, он представлял себе, что Магомедгаджи создаст банду и уведет ее куда-то за границу, хотя бы в ту же Сирию. Это было бы благом и для самого Мамонта, и для старшего следователя, и даже для их матери Айши. Она уже достигла весьма преклонного возраста и могла в любое время отправиться в мир иной, поближе к Аллаху, вслед за рано умершим своим мужем. Мать часто вспоминала о нем, со слезами на глазах рассматривала немногие его фотографии. Да, настрадалась Айша в жизни немало, в основном из-за Магомедгаджи.

Ни сам Манап, ни Магомедгаджи отца не помнили. Он умер через десять дней после их рождения от острой почечной недостаточности. У детей в полуторанедельном возрасте не бывает памяти. Так говорят врачи.

Но Манапу порой казалось, что он помнит исхудалое бородатое лицо еще довольно молодого человека, хотя и седого, как и большинство его предков. Вот оно склоняется над широкой кроваткой, в которой лежат братья-близнецы, повернутые друг к другу ногами. Хотя, может быть, все это только представлялось Манапу Мансуровичу.

Фотография отца висела в большой комнате их дома. Отец строго смотрел на мир, окружающий его семью, который он покинул по болезни. То, что при виде детей взгляд Мансура Омаханова стал мягким и любящим, могло подсказать воображение, которым подполковника Омаханова Аллах нисколько не обделил.

С мыслями об отце Манап Мансурович и задремал. Он часто просыпался и отмечал взглядом знакомые виды за окном. Эти места позволяли ему определить, далеко ли еще до родного дома.

На промежуточной остановке шестеро пассажиров сошли. Вместо них в автобус вошла только одна старая женщина. Сама она устроилась на переднем пассажирском сиденье и положила на свободное место рядом с собой какую-то коробку.

На автозаправке автобус остановился, хотя раньше, как помнил подполковник Омаханов, такого никогда не происходило. Водитель, не пользуясь почему-то микрофоном и громкоговорителем, хорошо поставленным басом попросил всех покинуть салон на несколько минут.

Манап Мансурович оставил свою форменную фуражку на полке и вышел из автобуса вместе со всеми людьми. Он стоял в толпе других пассажиров и ждал, пока водитель зальет в бак бензин или солярку. Подполковник не знал, на каком топливе ездит «Икарус».

Здесь же заправлялось еще несколько машин. Одного из водителей подполковник юстиции узнал. Память услужливо подсказала ему, что этого человека звали Исмаил. Жил он на той же улице, что и мать старшего следователя, только через десяток домов. Исмаил был на несколько лет моложе Манапа Мансуровича, однако в детстве они входили в одну компанию.

Исмаил сощурился на солнце, приветственно поднял руку, а потом и подошел ближе, чтобы поздороваться.

– Я слышал, Магомедгаджи объявился, – сказал он, пожав подполковнику руку.

– Да, я тоже слышал об этом, – произнес Манап Мансурович, не желая вдаваться в детали своей поездки и не объясняя соседу ее цель.

Хотя тот мог что-то знать и даже подсказать насчет брата. Ведь за самим Исмаилом числились две ходки. Причем одну из них он частично провел в одной зоне с Магомедгаджи. При этом Манап Мансурович не имел никаких сведений о том, что они там подружились. Он вообще никогда не относил Исмаила к хорошим знакомым брата. Может быть, разница в возрасте сказывалась. Вдобавок на зоне они находились в разных отрядах.

– А как его найти, не подскажешь? – осведомился Исмаил.

– Не знаю. А зачем он тебе? У тебя семья. Лежал бы спокойно у жены под боком.

– У моей жены долго под боком не пролежишь, – ответил Исмаил, покачал головой так, словно осуждал то ли этот совет, то ли собственную жену, и пошел к своей машине, так и не объяснив своего интереса.

Он заправил свой ярко-голубой «жигуленок» и уехал по направлению к повороту на село. Главная дорога, ведущая в Азербайджан, была настолько разбитой, что даже автобус по ней полз, а не ехал. Другая, тянущаяся в село, никогда не асфальтировалась, но все же была более-менее ровной и укатанной.

Скоро водитель автобуса позвал своих пассажиров в салон продолжительным сигналом.

Вернувшись на свое место, подполковник юстиции снова закрыл глаза и моментально задремал.

В очередной раз он проснулся уже на сельской дороге, на крутом повороте, где грунтовка огибала скалу, выступающую из хребта. Обычно две машины в этом месте разъехаться не могли, и кому-то из водителей приходилось ждать. В этот раз остановиться решил водитель автобуса, хотя согласно правилам дорожного движения он имел преимущество, так как двигался вверх.

Глянув вперед, через высокое лобовое стекло, Манап Мансурович увидел, что там стояла какая-то машина с ярко-голубой крышей, на которой располагался багажник. Старший следователь, честно говоря, подумал, что Исмаил давно уже поворот проехал, а это какая-то другая машина такого же цвета. Ведь его знакомец укатил с автозаправки намного раньше автобуса, да и ездил его «жигуленок» пошустрее «Икаруса». Но, видимо, водитель этой машины тоже решил кого-то пропустить.

Подполковник юстиции ждал, когда из-за поворота покажется встречная машина, которую голубой «жигуленок» и автобус пропускали, но из-за скалы никто не выезжал. Потом водитель «Икаруса» и вовсе открыл обе двери салона, и переднюю, и заднюю, словно намекая на то, что пассажирам лучше выйти, чтобы проветрить салон. Из-за открытых дверей доносились непонятные голоса, словно там, перед автобусом, кто-то ругался.

Манап Мансурович встал, надел форменную фуражку и двинулся к открытой передней двери, не понимая еще толком, что происходит. Но его примеру не последовал ни один пассажир автобуса, хотя спали в дороге не все.

Ситуация стала относительно понятной подполковнику юстиции, когда сквозь лобовое стекло он разобрал, что между голубым «жигуленком» и автобусом стоят какие-то люди, хотя видны были только их затылки и головные уборы. Манап Мансурович сделал несколько шагов вперед и увидел, как кто-то там вдруг поднял автоматный ствол выше головы.

Это была уже серьезная ситуация. Старший следователь поправил на поясе кобуру, проверил, легко ли вынимается из нее пистолет, после чего слегка пригнулся, занял неудобную позу, чтобы стать невидимым с улицы, и двинулся к выходу чуть быстрее.

Увидев его в салонное зеркало, водитель незаметно для людей, стоявших на улице, не оборачиваясь, махнул понизу рукой, вернее сказать, одной только кистью руки. Дескать, сиди и не высовывайся. Так-то оно не только для тебя лучше будет. Но подполковник, всегда предпочитающий идти навстречу любой опасности, не дожидаться ее в бездействии, не обратил внимания на его жест и продолжил свой путь так же скрытно. После чего водитель положил руку на сиденье. Манап Мансурович понял, что тот готов был пригнуться, заваливаться вбок направо, опереться на нее и спрятаться за двигателем автобуса от вполне возможной автоматной очереди.

Только ступив на ступеньку перед открытой дверью, подполковник вытащил пистолет. Здесь он наконец-то смог выпрямиться во весь свой немалый рост, но тут же почувствовал боль в спине.

Ведь после ранения доктора в госпитале так и не смогли извлечь все осколки из его позвоночника.

Пожилой, полностью седой, низкорослый и очень худощавый врач-хирург с огромными, прямо как у гиганта, руками тогда так и сказал густым, вроде бы несовместимым с телом басом:

– Все железо мы вынуть сумеем, но тогда ты до конца жизни сможешь передвигаться только в инвалидной коляске. Если извлечем не все, то я не исключаю, что ты будешь даже ходить, хотя и не бегать. Однако при любой физической или нервной нагрузке в спинной мозг начнется прилив крови. Это означает сильную боль. Так что выбирай сам, что тебе больше подойдет.

Манап Мансурович тогда выбрал. Вскоре, выписавшись из госпиталя, он, вопреки словам хирурга, даже начал по утрам совершать небольшие пробежки, без проблем убедив жену в том, что это тоже рекомендации медиков. Боли в спине почти не было.

Если она и была, то больше походила на привычную усталость, которая, кстати сказать, и не позволяла ему сидеть. Примерно так чувствует себя любой человек, непривычный к перетаскиванию мешков с цементом, но вынужденный это сделать, чтобы побыстрее отпустить машину, доставившую их из магазина. Там эти тяжести забрасывала в кузов целая бригада грузчиков, привычных к такому труду грузчиков.

Говоря честно, старший следователь уже начал подумывать о том, что хирург сильно сгустил ситуацию, как делают все врачи на свете. Боль все не появлялась и не появлялась, но вот она пришла, причем в самый неподходящий, как оказалось, момент. Наверное, Манап Мансурович и в самом деле сильно перенервничал за последние дни. Но боль проявилась не раньше и не позже, а именно в тот самый момент, когда подполковнику юстиции необходимо было действовать.

Но даже эта боль не остановила его. Он отчетливо видел там, перед автобусом, автоматный ствол.

Наличие этого оружия у какого-то жителя Республики Дагестан отнюдь не является нонсенсом, достойным особой статьи уголовного кодекса. Практически каждый пастух, угоняющий отару овец на лето в горы, имеет при себе такой ствол, и это знают все. Мало ли что!

В первую очередь автомат используется против волков, которых в горах развелось немало. Да и людей, любящих вместо, допустим, консервов свежей бараниной отобедать, тоже вполне хватает. Это касается и туристов, довольно редких по нынешним неспокойным временам, и рабочих различных служб – монтажников телекоммуникационных сетей, газовиков и прочих, не говоря уже об обычных бандитах и абреках, кого-то убивших или ограбивших.

Восточного человека, настоящего горца, вообще довольно трудно представить себе без оружия. Конечно, большинство довольствуются предметом костюма горца – кинжалом, но какой мужчина в этих местах не отдаст последние в семье деньги за автомат и полный магазин патронов к нему! Даже если этот автомат ему самому без особой надобности и он никогда в жизни не станет его применять. Ну и что из того? Кинжал тоже используется не часто. Главное состоит в том, чтобы у мужчины было оружие!

Особое отношение горцев к оружию Манап Мансурович полностью принимал. Он с удовольствием и пониманием прощал его как себе самому, так и другим людям. Когда старший следователь по особо важным делам брал в руку пистолет, то чувствовал, как в его тело перетекает сила, способная победить даже боль в спине. Именно по этой причине он сначала брал с собой оружие даже на утреннюю пробежку, чтобы в случае возникновения боли купировать ее таким вот образом. Хотя потом, убедившись в том, что боли нет, подполковник юстиции перестал таскать с собой лишнюю тяжесть. Нападения со стороны неизвестного противника он не ждал.

Сейчас же Манап Мансурович решил, что на дороге случилась какая-то спорная, может быть, даже скандальная ситуация. Он просто подумал, что кто-то из водителей вытащил из салона или из багажника автомат и грозил им теперь второй стороне конфликта. Присутствие подполковника юстиции, так же, как и его пистолет, придутся полностью к месту, чтобы спор уладить. Выстрел в воздух или в землю поможет конфисковать автомат. Это будет его большой заслугой перед руководством следственного управления, если разговор с братом-близнецом приведет к неудаче. Не одно, так другое. Конфискация боевого оружия, даже без задержания его владельца, тоже очень даже приветствуется властью.

Подполковник Омаханов торопливо выпрыгнул из автобуса на разбитое дорожное полотно, на выбоине слегка подвернул ногу, но не обратил на это внимания. Ругающиеся люди стояли перед автобусом, невидимые для него. Расстояние до «жигуленка» составляло никак не более трех метров.

За тяжелым бампером автобуса мелькнула длинная юбка, а потом послышался низкий женский голос:

– Никуда я его не отпущу. У нас дети дома. Они ждут меня и отца. Нечего ему с вами делать.

Манап Мансурович резко шагнул за угол автобуса, поднял руку с оружием и сразу ощутил, как в живот и грудь ему уперлись три автоматных ствола. Потом еще один, теперь уже пистолетный, воткнулся сзади в шею. Старший следователь не понял, откуда взялся этот человек. Он же никого позади себя не видел. Скорее всего, бандит вышел из автобуса через заднюю дверь. Значит, «Икарус» был остановлен не случайно. Этот человек ехал в нем.

Только теперь Манап Мансурович сумел рассмотреть, с кем разговаривали бандиты. Лицом к нему стояла только женщина, сильно худощавая и, видимо, очень злая.

– Убери пистолет, Рамазан! Не стрелять! – Подполковник юстиции без труда узнал властный и сильный голос Мамонта. – Это мой родной брат-близнец. Я сам буду с ним говорить. Пойдем-ка, Манап, в сторонку. Ствол спрячь. А ты, Мурад, заряженный автомат на живого человека не наставляй. Не тот сейчас момент, когда кого-то пугать следует.

Манап Мансурович с заметным удовольствием убрал пистолет в кобуру, обрадовался, что брат не приказал своим бандитам отобрать у него оружие. Иначе пришлось бы ему отчитываться рапортом перед генералом Щуровым. Это событие никак по-хорошему не повлияло бы на карьеру старшего следователя. Даже наоборот. Не зря же подполковник Омаханов сомневался в том, стоит ли ему брать с собой пистолет. Он словно предвидел данную ситуацию. Утеря штатного оружия не слишком строго, но все же карается законом, несмотря на то, кто и в каких целях будет потом его использовать. В данном случае оно наверняка попало бы в руки бандитов.

Конечно, у подполковника юстиции было бы оправдание. Он не мог оказать сопротивление. На него было наставлено сразу несколько стволов. Бандиты просто отобрали бы у него оружие, как отнимают, случается, кошелек.

Манап Мансурович рассчитывал на совсем иную встречу с братом, надеялся, что Айша позовет Мамонта в свой дом, а он там будет ждать его, придет туда без оружия, которое передаст на хранение матери. Хотя брат, скорее всего, появился бы там не с голыми руками, возможно, в сопровождении своих людей, которые ждали бы его снаружи, держа автоматы наготове. Но получилось все совсем иначе.

Близнецы отошли в сторону.

– А они и правда только отдаленно похожи, – сказал Мурад Рамазану.

– Эмир же сказал!.. – только и ответил Рамазан, подчеркивая этой фразой авторитет Мамонта, и спрятал пистолет в подмышечную кобуру.

Магомедгаджи перешел дорогу. В этом месте, перед скалой и поворотом, она была особенно широкой. Здесь специально был построен карман, чтобы машины могли остановиться и пропустить встречный транспорт. Второй точно такой же карман располагался по другую сторону скалы. Манап Мансурович знал об этом давно.

Но для длинных ног Мамонта пройденное расстояние было незначительным. Впрочем, подполковник Омаханов почти не уступал в этом брату-близнецу. Если Мамонт и был выше ростом, то лишь на пару-тройку сантиметров, никак не больше. Он просто был значительно мощнее и не имел животика, который только добавлял бы ему солидности. У Манапа Мансуровича таковой намечался, но сам он относил это обстоятельство к невозможности из-за ранения спины качать мышцы брюшного пресса и с удовольствием прощал себе такую слабость.

Мамонт перешел дорогу, перепрыгнул через кювет, сел на камень, вытянутый в длину, когда-то скатившийся с некрутого склона и нашедший себе пристанище именно здесь. Он не предложил брату устроиться рядом, хотя камень вполне смог бы вместить двух таких относительно крупных людей. Может быть, знал о привычке брата стоять и даже о былом ранении знал. В то самое время Магомедгаджи находился на отсидке, но впоследствии ему могла рассказать об этом Айша. Она любила поговорить, все новости, услышанные от соседок, готова передать не только Мамонту, который на зоне, как она думала, ни о чем не слышал, но даже Манапу, который сам жил в столице республики и находился, грубо говоря, по своей службе в самой гуще различных событий.

Манап Мансурович остановился против брата.

– Как ты здесь оказался? – спросил Магомедгаджи.

– В родное село решил съездить, хотел мать навестить. Тяжело ей одной.

– Понятно, – согласился Мамонт с этими словами брата. – Мать навещать надо. Одной ей и правда тяжело. Даже дрова поколоть некому.

– Она давно уже газом топит, – поправил его Манап Мансурович.