Kitabı oxu: «Младший научный сотрудник-7»

Младший научный сотрудник-7

Разговор с телевизором (Москва)

Телевизор щелкнул и после непродолжительного разогрева начал вещать о надоях, покосах и урожаях на бескрайних полях Родины. Я поморщился и перещелкнул дальше, тут сенсорная панель для этого имелась, а вовсе не круговой переключатель… так, тут Ленинский университет миллионов, нисколько не лучше. На учебной программе объясняли, как решать физические задачи про движение двух тел. Неинтересно… а еще на следующем канале, куда я уже просто наугад ткнул, появилась весьма интересная картинка – камера по виду такая же, как в нашем СИЗО, слева койка, прикрепленная к стене, справа писсуар с раковиной, а по центру на табуретке сидел я же, но в легкомысленной гавайской рубашке и шортах до колен.

– Привет, Петя, – сказал мне этот второй я, помахав при этом рукой. – Как жизнь?

– Привет, – отозвался я, потому что молчать было бы глупо, вспомнил не к месту строки Высоцкого, – жизнь течет меж пальчиков паутинкой тонкою. Ты где сидишь-то так красиво? – задал я первый всплывший на поверхность вопрос.

– Ты не поверишь, – ответил он, – но в городе Маниле, Республика Филиппины, в следственном изоляторе временного содержания номер один…

– И как тебя туда занесло?

– Долго рассказывать, – поморщился второй я, – начни лучше с себя, у тебя, как я посмотрю, дела обстоят немного получше моих…

– Когда мы с тобой расстались-то, не напомнишь? – спросил я у отражения в экране.

– Напомню, – охотно согласился он, – в сентябре прошлого года, 82-го, когда эксперимент в этом вашем гребаном бункере пошел не по плану.

– В нашем, Петя, бункере, в нашем, – поправил его я, – не надо делать вид, что ты не имеешь к этому «не по плану» никакого отношения.

– Не надо придираться к словам, – буркнул он, – вываливай лучше подробности, как ты там живешь. В 82 году… у нас-то тут октябрь 83-го идет, если тебе это интересно.

– Нет вопросов, – отозвался я, – почти как у матросов. Слушай и не говори потом, что не услышал.

И в следующие пять минут я коротенько обрисовал ему свою историю за последние два месяца. Он внимал и не перебивал, открыл рот только, когда я поставил точку.

– Увлекательно… – сказал он, глядя в какую-то невидимую отсюда точку, – стало быть, ты там теперь народный целитель типа этой… Ванги.

– Точно, – ответил я, – или Джуны. С ней я, кстати, недавно встретился, и она мне выкатила страшненький диагноз – полгода мне жить осталось.

– Сочувствую, – вяло ответил он, – а мне как бы не полдня осталось пребывать на этом свете.

– Теперь твоя очередь, – передал я ему эстафетную палочку, – выкладывай давай, что там с тобой за год случилось.

– Никаких экстра-способностей в том бункере я не получил, – хмуро начал он, – так, по мелочи немного.

– Стой, – притормозил его я, – я же с помощью этого дара свою мать из могилы, считай, вытащил… получается, что она умерла что ли?

– Не все так грустно, – вздохнул он, – хирург этот из сороковой больницы, как уж его…

– Иннокентий Палыч, – напомнил я.

– Да, Кеша – он очень постарался и мать осталась жить, но с большими ограничениями…

– Не ходит что ли?

– Нет, подвижность не ограничена, но есть можно далеко не все… и обезболивающие надо непрерывно принимать. Но живая пока, этого не отнимешь.

– Замуж за физрука-то она вышла?

– Нет, не сложилось, – угрюмо продолжил заэкранный я, – так что живем мы по-прежнему в нашей квартире на Кирова.

– Слушай, а дочка хирурга, как уж ее… Зина, кажется… да, Зина-корзина, она тебе никаких предсказаний не делала?

– Даже не знаю, кто это, – растерянно ответил он. – Что после октября 82-го было, тебе интересно?

– Конечно, выкладывай скорее, – подстегнул его я.

– А и вспомнить-то особенно нечего, – после секундной паузы продолжил он, – так и работал в ИПП. Встречался с Викой потихоньку, потом она хвостом вильнула.

– А Ниночка как же?

– Она замуж за Наумыча вышла, через месяц примерно после того случая в бункере. У них вроде бы все хорошо, даже ребенок намечается, но это не очень точно.

– И ты никого не излечил с тех пор?

– Почему это никого… – даже растерялся он, – мать немного на ноги поставил, потом дворового хулигана этого…

– Игорька?

– Да, его самого – избавил от одной проблемы. И жену Бессмертнова… но это отдельная история, очень долго и муторно рассказывать.

– Ладно, не надо, – поморщился я, – а с Аскольдом чего?

– В армию он ушел, вот и все.

– В Германию?

– Почему в Германию, если я все правильно понял, то на Кубу его послали, в Лурдес, чем-то радиотехническим там заведовать.

– Куба это хорошо, – задумался я, – а в Москву тебя тоже не посылали?

– Почему это, минимум четыре раза в командировках там был.

– А с дочкой Брежнева не встречался?

– Вот этого, извини, не было.

– Ладно, тогда переходи уже к более поздним событиям, как ты в этой Маниле-то очутился?

– Это рассказ примерно на час, – отозвался он, – о, дверь отпирают – перерыв на неопределенное время

Экран сначала вспыхнул каким-то сине-зеленым ярким пламенем, а потом просто взял и погас. Я пощелкал по другим каналам и ничего интересного там не нашел. А потом подумал – во Электроника дает, видеоконференцию в начале 80-х годов. Причем связывает разные времена… и нравы, второй-то я из будущего года вещает.

И тут зазвонила вертушка – на той стороне был товарищ Цуканов, кто же еще.

– Петя, – начал он задушевным тоном, – к тебе есть одно маленькое, но срочное дело.

– Слушаю со всем вниманием, Георгий Эммануилович, – откликнулся я.

– У моей супруги наметились некоторые проблемы со здоровьем… ты бы не мог посмотреть ее?

– Какие вопросы, – на автомате вылетело из меня, – назначайте время и место – все сделаю в лучшем виде.

– Через полчаса примерно спускайся во двор, там будет стоять сиреневая Волга…

– 24-я или 31-я? – решил уточнить я.

– 21-я, – отрезал он, – которая с оленем на капоте, водитель отвезет тебя на мою квартиру, там мы с женой будем тебя ждать.

Надо помочь хорошему человеку, подумал я, взял на всякий случай паспорт с правами и спустился во двор через положенный промежуток времени. Раритетная 21-я Волга мерзкого сиреневого цвета стояла не в притык, конечно, к подъезду, где проживало первое лицо государства, но и недалеко.

– Моя фамилия Балашов, – сказал я водителю, нервно курившему какую-то вонючие папиросу.

– Садись, – жестом показал он на пассажирское место.

Я и сел, куда было указано. Ехали мы молча и не очень долго, этот кусок Москвы я знал не очень хорошо, понял только, что забрались мы куда-то в Замоскворечье.

– Третий этаж, квартира сорок, – сказал он мне, лихо затормозив во дворе старинного доходного дома со всеми положенными причиндалами, как-то – пилястрами, лепными кариатидами и башенкой наверху.

Я ему кивнул на прощание и поднялся по крутой железной лестнице на третий этаж. Дверь открылась после первого звонка – это был сам Цуканов в шикарном восточном халате и с сигарой во рту.

– Ааа, – сказал он, увидев меня, – Петя… заходи, гостем будешь.

Я и зашел, переобулся в тапочки и был сопровожден в самую дальнюю комнату, где имела место женщина очень средних лет и такой же наружности.

– Познакомьтесь, – сказал Цуканов, – это Петр Балашов, народный целитель и экстрасенс седьмого уровня, а это Марина Афанасьевна, моя супруга.

– Можно просто Марина, – подала она мне руку.

– Ну вы тут поговорите пока, – засуетился он, – а я чай приготовлю, – и скрылся за дверью.

А я пододвинул стул к дивану с Мариной, тяжело вздохнул и принялся за привычное уже дело.

– Какие проблемы, Марина? Выкладывайте все, как на духу.

Марина ответно душераздирающе вздохнула и вывалила ворох своих затруднений… там ерунда по большей части была, но одно место заставило меня сильно напрячься.

– Про потерю ориентации и равновесия поподробнее пожалуйста, – попросил ее я.

И она рассказала поподробнее… в дверь просунулся ее супруг, но она мановением руки показала, что ему тут не место, он и убрался обратно на кухню или куда там.

– Понятно, – ответил я после пояснений Марины, хотя если честно, понятного стало ненамного больше, – начнем тогда что ли… помолясь…

– А зачем молиться? – испуганно спросила она.

– Это фигура речи такая, – пояснил я, – примерное значение – медленно и осторожно… ложитесь на правый бок лицом к стенке… хорошо… и не двигайтесь минуты две-три, я скажу, когда закончится.

Через отмеренные две минуты я скомандовал ей садиться и позвал из кухни Цуканова. Тот быстро вошел, предельно собранный и встревоженный.

– Значит так, Георгий Эммануилович и Марина… эээ…

– Витальевна, – подсказала она.

– Точно, Витальевна. Вы вдвоем можете спокойно выслушать трагическое известие? – продолжил я, вспомнив доктора Рамека из «Аэроплана».

– Мы постараемся, – ответил не по тексту Георгий (так-то в кино в ответ кричали «нет»).

– У Марины Витальевны рак головного мозга третьей степени… правое полушарие, задний отдел теменной коры, если это вам что-то скажет…

– Скажет, – с видимым усилием кивнул Цуканов, – что-нибудь можно сделать?

– Надо было раньше принимать меры, – строго отчитал я его, – проблемы-то у нее наверно не вчера начались?

– Верно, – сказала Марина, – месяца два уже как.

– Ну тут уже ничего не сделаешь, машины времени у нас под рукой нет, будем исходить из имеющихся возможностей, – продолжил я. – Я попробую, но стопроцентную гарантию, как вам хорошо известно, дает только…

– Госстрах, – закончил он за меня эту мысль. – Попробуй, Петя, а если получится, то моя благодарность не будет иметь границ…

– В пределах разумного, – это я уже за него завершил фразу. – Окей, как говорят наши друзья из-за океана, первый сеанс я сейчас сделаю, а там уже по обстоятельствам работать будем.

– Что-нибудь надо для этого? – засуетился Цуканов.

– Принесите стакан холодной воды, – попросил я его, – и еще что-то обезболивающее типа аскофена или цитрамона.

– Сейчас, – и его как ветром сдуло со стула, а на Марину страшно смотреть было, так она взволновалась.

– Спокойно, – попытался купировать проблемы я, – все под контролем, все должно наладиться, надо только сильно захотеть…

Цуканов принес упаковку пенталгина и стакан, я попросил его очистить место работы, он подчинился, а я приступил…

Следственный изолятор номер один (Манила)

Вы наверно спросите, как я там очутился, прямиком из международного аэропорта, где только что застрелили видного оппозиционного деятеля Бенигно Акино-младшего. А я вам отвечу – все это проще пареной репы… полиция начала проверять документы сплошняком у всех пассажиров и сотрудников аэропорта, а у меня никаких документов, конечно, не имелось. Вот меня и закинули в это СИЗО, расположенное недалеко от центра, между торговым центром Сан-Лазаро и одноименным госпиталем. Святого Лазаря, как я понял, сильно почитали в Республике Филиппины.

Это место предварительного заключения немного отличалось от тех, в которых я успел побывать в своей жизни – и в СССР, и в постсоветской России. Народу тут, как я понял, сидело все же в меньших количествах, так что мне даже отдельную комфортабельную камеру выделили, с собственным умывальником и унитазом (запахи, впрочем, не сильно отличались от российских). И телевизор тут имелся под потолком! Панасоник! Который был заключен в крепкую решетку, во избежание видимо нежелательного доступа к его внутренностям заключенных.

Вот я и щелкал пультом, переключая с одного местного канала на другой, пока не наткнулся на себя же, только в Москве и годом ранее. А далее между нами двумя произошел диалог, который вы видели чуть ранее. Который прервался на звуке ключа, отпирающего дверь в место моего временного содержания. Это оказался Игнасио Лопес, старший левого блока, как я успел прочитать на его бейджике.

– «Трепа» (подъем), – сказал он мне, и я по интонации догадался, что мне надо куда-то идти.

Встал с койки, заложил руки назад и вышел в коридор… без дополнительных команд встал лицом к стене – Игнасио одобрительно похлопал меня по плечу и сказал что-то вроде «биен эццо», молодец что ли. Потом он указал мне связкой ключей направление движения и через пару минут я оказался в допросной… следователь тут сидел, суровый испанец с лихими усами и в форме с попугайскими погонами, аж четырехцветными.

– Садитесь, – указал он мне по-английски на стул, наглухо привинченный к полу, а надзирателя он отпустил взмахом руки.

– Значит вы человек без документов, – задумчиво посмотрел он мне в переносицу, – а еще без имени и фамилии. И без гражданства наверно тоже.

Я пока сидел в камере, успел обдумать свое дальнейшее поведение, времени там с избытком хватило, поэтому я ринулся в бой без малейшей паузы.

– Я подданный Советского Союза, зовут меня Петр Балашов. Требую вызвать советского консула, разговор буду продолжать только в его присутствии.

– Вот как, – довольно неуклюже удивился он, – а какие-нибудь доказательства твоего советского гражданства ты привести сможешь?

– Согласно Венской конвенции по консульскому праву, – попер я внаглую, так-то я только слышал про нее, – человек, заявивший о своем гражданстве и потребовавший присутствия консульских работников, не обязан предоставлять какие-либо доказательства. Статья 14, пункт 5, – совсем уже от балды добавил я.

– Хм… – чуть не поперхнулся дознаватель, – какой-то ты чересчур наглый, парень.

– Таким уродился, – хмуро парировал я, – так что – будем вызывать консула или как?

Следователь смерил меня хмурым взглядом, не переставая крутить в руках карандаш, а потом нажал на кнопку под столом. Вошедшему надзирателю он сказал что-то на испанском, чего я не понял совершенно.

– Посиди пока в камере, – выдал он ЦУ мне, – до завтра. А там видно будет.

И надзиратель повел меня обратно по тем же вонючим коридорам. Ладно хоть камеры у них тут более-менее комфортные, думал я, когда в замке поворачивался ключ, не по 25 душ в три этажа, как у нас. А включим-ка мы телевизор на тот самый интересный канал, пронеслось у меня в голове, может что-то новое про себя узнаем.

Но экран остался с шероховатой сеткой помех, которая шуршала примерно, как крыса в ворохе листьев. Ну значит не судьба, вздохнул я, собираясь выключить телевизор, однако не успел – шорох незаметно перешел во вполне членораздельную фразу «подожди, не выключай», повторенную аж три раза. Я и не стал выключать Панасоник, отложил пульт в сторонку и занялся гимнастикой, надо же как-то поддерживать физическую форму даже и в тюряге…

Канал ожил где-то через четверть часа, там появился я же, но какой-то более живой и здоровый, чем на самом деле. Сзади меня там маячил интерьер стандартной советской квартиры с сервантом, полным посуды, которая никогда не использовалась, и картиной Крамского «Незнакомка» на стенке.

– Привет, – сказали мне с того края экрана, – извини, сразу не успел – дела были.

– Извиняю, – великодушно простил я его, – на чем мы там закончили разговор?

– На том, как ты оказался в этой камере в Маниле.

– Точно, – припомнил я, – на этом. Ну усаживайся поудобнее, рассказ будет примерно на час. Если у тебя столько свободного времени есть, конечно…

– Уж чего-чего, а времени у меня предостаточно, – отозвался заэкранный я, – выкладывай.

– Конец 82-го и первая половина 83-го года у меня как-то незаметно пролетели, – начал я, – обычные серые будни, и вспомнить нечего… да, эксперименты в бункере у нас прикрыли после того случая, на ржавый замок. Ну в командировки я ездил, в Москву раза три, в Ленинград разок и еще в Североморск меня посылали, чисто как сопровождающего грузы института.

– Понятно, – отозвался второй я, – можешь переходить к камчатским делам, там наверно поинтереснее все сложилось.

– Перехожу, – ответил я, – в июне меня снарядили сопровождать электронную технику до Петропавловска-Камчатского, или Питера, по-местному. Ну вот мы запаковали СМ-4 в десяток разных ящиков и отправили ее на ТУ-154 до Хабаровска, а сами следом вылетели. Потом была пересадка до Питера, как сейчас помню, сутки в аэропорту сидели из-за нелетной погоды. А потом перегрузка ящиков на вертолет и переезд на одну затерянную в камчатском стланике базу под гордым названием «Березовая»… я тебя не слишком утомил?

– Кто вместе с тобой полетел? – задал наводящий вопросик он.

– Сергей, который турист, это понятное дело. А еще Шурик и Коля.

– А Аскольд?

– Он же в армию ушел, какая тут Камчатка…

– Извини, забыл, – поморгал некоторое время он, – ну вы там выполнили свою миссию на этой Березовой базе, а дальше что?

– Во-первых, нельзя сказать, что совсем уже до конца выполнили – подводная лодка подвела, должна была выйти из Авачинской бухты, как мишень, но что-то у вояк там не сложилось, так ее нам и не предоставили. А без нее увы, стопроцентного выполнения программы не получилось.

– Да хрен с ней, с подводной лодкой, – разгорячился московский второй я, – хотя стой… какого проекта она должна была быть?

– Я так сильно не вникал, – пояснил я, – но кажется 667 проекта… да, и название у нее одноименное вроде было «Петропавловск-Камчатский».

– Ясно, продолжай, – сказал он.

– Так вот ровно 1 сентября 83 года нам дали отмашку на сворачивание экспериментоы, мы за полдня все законсервировали и вечером улетели в Вилючинск… ну то есть Приморск он назывался для всех, а Вилючинск это для посвященных.

– На чем улетели?

– На МИ-6, здоровая такая дура, вся наша экспедиция поместилась, тридцать человек с лишним – у нас ведь еще и москвичи были, и ленинградцы и даже пара киевлян.

– С этим все ясно, переходи к более насущным предметам, – буркнул второй я.

– Перехожу, – буркнул в ответ я, – второго сентября мы должны были вылететь из Елизова в Москву на ИЛ-62, но увы, не вылетели – вмешались посторонние обстоятельства.

– Стоп, – на этот раз притормозил беседу он, – звонят по телефону, я временно отключаюсь.

И экран телевизора погас окончательно…

Привнесенные обстоятельства (Москва, Кутузовский проспект)

Звонил городской телефон, это оказалась, как ни странно, Мария Владимировна, мать и наставница Андрюши Миронова.

– Петя? – уточнила она на всякий случай, а когда я подтвердил, сказала следующее, – мне надо с тобой поговорить. Дело довольно срочное.

Я прикинул в уме свои занятия на ближайшие 7-8 часов и ничего срочного, кроме разговоров с телевизором не обнаружил.

– Я весь к вашим услугам, Мария Владимировна, – ответил я спокойным тоном, потому что никаких гадостей хотя бы с этой стороны не ожидал.

– Можешь называть меня просто Марией, не такая уж я и старая, – сказала она, а я чуть не поперхнулся, вспомнив соответствующий мексиканский сериал из недалекого уже будущего.

– А вашего супруга можно я тогда буду называть просто Хосе Игнасио? – вырвалось само собой из меня.

Миронова помолчала немного, переваривая входящую информацию, а потом разрешила, не переспрашивая, что это за фрукт такой, Хосе Игнасио.

– Так вот, сможешь подъехать ко мне домой?

– Легко, Мария Владимировна, называйте адрес и время.

– Да хоть прямо сейчас приезжай, – ответила она, – адрес такой: улица Танеева, 7. Краснокирпичный, 12 этажей, квартира 15.

– Так, – задумался я, – это ведь, если не ошибаюсь, где-то на задворках Арбата.

– Точно, – на задворки она обижаться не стала, – ближе всего от метро Смоленская, выход на Смоленскую площадь и десять минут пешком.

– Через полчаса буду, – отрапортовал я, – максимум через сорок минут.

––

Не через сорок минут, конечно, но в пределах часа я управился… дом был большой и несуразный, типичная брежневская высотка, вставленная в застройку 19 века. Где-то тут рядом композитор Танеев кажется жил, поэтому и улица его имени.

В ответ на звонок открыла сама хозяйка, статная дама со следами, как это принято говорить, былой красоты.

– Ваша мама пришла, молочка принесла, – не удержался я от цитаты из одной ее репризы.

– Мне приятно, что мое творчество помнит народ, – усмехнулась она, – заходи, вот тапочки.

Она провела меня кухню (сама квартирка была довольно скромной, две комнатки и узенький коридор), где уже стоял электрический самовар и чашки с блюдцами.

– А кто такой этот Хосе Игнасио? – все же поинтересовалась она, разлив чай.

– Герой одной латиноамериканской мыльной оперы, – ответил я.

– Стоп, – остановила она меня, – что за мыльная опера? О том, как мыло делают? С песнями и танцами?

– Не совсем, – отхлебнул я душистый чай из чашки, – так называется формат сериала… ну многосерийного фильма, если так понятнее, в странах Европы и Америки. Отличается от обычных сериалов тем, что здесь нет почти никакого внятного сюжета, просто описывается день за днем какой-нибудь семьи или нескольких семей. А почему мыльная? Наверно потому что в рекламе первых таких опер было очень много рекламы компаний, производящих мыло – Проктер-энд-Гэмбл например, или Колгейт с Юнилевером.

– Пример какой-нибудь приведешь? – неожиданно потребовала она.

– Запросто… самой первой такой оперой наверно был Фаруэй-хилл, про вдову, которая переезжает из большого города в захолустье. А потом пошло-поехало, На пороге ночи, Любовь к жизни, Мрачные тени… эта последняя была очень необычной, там героями были ведьмы, вампиры и привидения. Если брать нынешнее время, то на волне успеха сейчас Даллас и Династия, про семьи американских миллиардеров.

– А при чем тут тогда Хосе-Игнасио? – не поняла она.

– А это адаптация американского творчества к рынку Южной и Центральной Америки… сериал, на который я намекал, называется «Просто Мария», о простой мексиканской девушке, а ее главный партнер в нем – это адвокат Хосе-Игнасио.

– Понятно, – усмехнулась она, – про мыльные сериалы мы поговорили, давай теперь о деле.

– Я вас внимательно слушаю, Мария, – сказал я, отложив в сторону пустую чашку.

– Мы с Александром хотим эмигрировать из страны, – сильно удивила она меня… всего ожидал, но только не этого. – И хотим попросить твоей помощи – ты же теперь человек не из последних среди власть предержащих, согласен помочь?

– Тэээк, – нервно забарабанил я пальцами по столу, – а куда собрались-то, если не секрет?

– В Израиль, Петя, в Израиль, – со вздохом поведала она, – у Саши там много родственников живет.

– Тэээк, – заклинило меня на этом междометии, – и что вы там делать собираетесь, в Израиле?

– Жить, Петя, жить… и работать.

– Ладно, что вас не устраивает в Союзе, спрашивать не буду, это ваша личная информация, – сказал я, – но вот насчет работы не могу не вспомнить одно пророчество Высоцкого.

– Какое? – встрепенулась она.

– Из песни про Мишку Шифмана, как уж там… Мишка врач, он вдруг притих, в Израиле бездна их, там и гинекологов одних, как собак нерезаных…

– Нет зубным врачам пути, – продолжила она за меня, – потому что слишком много просится.

А закончили мы практически хором:

– А где на всех зубов найти? Значит безработица.

– Знаю я эту песню, – улыбаясь, продолжила она, – Володя ее вот на этой самой кухне исполнял как-то раз.

– Ну а раз знаете, – отвечал я, – то можете себе представить, какая там конкуренция в творческих профессиях… да и по-русски далеко не весь Израиль говорит, дай бог четверть – аудитория у вас будет меньше миллиона против 250 в Союзе.

– Зато там будет свобода! – гордо заявила она.

– Ну-ну… – не поддержал я ее энтузиазма, – в одном пакете с проблемными соседями. Когда у них последняя войнушка-то была? Большая в 73-м, а по мелочи так каждый год стреляют.

– Петя, – мягко возразила она, – я… то есть мы с Сашей к этому решению шли не один год, так что за пять минут ты меня явно не переубедишь. Помочь-то сможешь?

– А что, официальным путем не получается? – уточнил на всякий случай я, – не выпускают?

– Три месяца уже заявление лежит в ОВИРе, – ответила она, – ни да, ни нет не говорят. Завтраками кормят.

– Ладно, – вздохнул я, – попробую… но не удержусь еще от одного замечания – там ведь придется учить иврит и соблюдать шабат, справитесь?

– Как-нибудь, – сказала Миронова.

– Хорошо, договорились, сегодня же напрягу Цуканова, – ответил ей я. – Это все, за чем вы меня позвали?

– Все… хотя стой, еще одна тема есть – слышала краем уха, что ты с Джуной общался недавно. Это правда?

Я с трудом удержал себя от того, чтобы поморщиться.

– Общался… было дело – Андрей рассказал?

– Да, он. А что она тебе сказала? Если не секрет, конечно…

– Вообще-то секрет, – осторожно начал я, а потом мысленно плюнул, надо ж с кем-то поделиться своими проблемами, вдруг полегчает, – но вам как на духу скажу… диагноз она мне поставила…

– Нехороший? – уточнила Миронова.

– Хуже не бывает, полгода жизни она мне еще отмерила, потом накрываться простыней и ползти на кладбище.

– В Израиле очень хорошая медицина, так что у тебя еще есть время присоединиться к нам с Сашей.

– Спасибо за предложение, я подумаю. Только на Кубе медицина не хуже, – почему-то вспомнил я этот забытый факт.

– На Кубе тепло, – задумчиво отвечала она, – это тоже хороший вариант.

––

Когда я вернулся в родные, можно сказать, пенаты, то первым делом включил телевизор на ту самую программу, но кроме шумов в елочку, там ничего не транслировалось. Тогда я взял и набрал номер Цуканова, как-никак я ему услугу оказал, так что давай, дружище, расплачивайся – долг платежом красен, а не пересказом старых басен. Он ответил почти мгновенно.

– И снова здравствуйте, Георгий Эммануилович, – почти что пропел в трубку я.

– Ну здравствуй, если не шутишь, – ответил он самым серьезным тоном.

– На этот раз у меня к вам есть просьба – не откажите выслушать.

– Да, конечно, Петя, слушаю тебя.

– Лучше бы не по телефону, – признался я.

– Ты ведь на машине ездишь? – сделал он такой заход, – так подъезжай через полчаса к Савеловскому вокзалу. Поговорим, а заодно меня до дома подкинешь.

– Договорились, – ответил я, в очередной раз посетовав на отсутствие мобильников, с ними-то куда как проще было бы находить друг друга.

Прикинул в уме маршрут с Кутузовского на этот вокзал, да и собрался идти – пусть в Москве сейчас достаточно свободно на дорогах, но какие-то никакие пробки пока что не отменяли. Проще всего туда было бы добраться по Третьему транспортному, но увы, его пока даже в проекте не существовало. Так что только хардкор, только Садовое.

Его я одолел достаточно беспроблемно, разве что на светофоре возле МИДа постоять пришлось, но когда свернул на Новослободскую, вот тут встал серьезно, минут на десять. Слева по ходу движения у меня тянулось какое угрюмое краснокирпичное строение явно дореволюционного вида. Ба, вспомнил я через сотню метров и пять минут в пробке, это ж знаменитая Бутырка. Кого тут только не сидело, от народовольцев, стрелявших в царей и до Владимира Гусинского, главы группы Мост, это уже в новейшие времена. А еще тут бывали такие люди, как Маяковский, Дзержинский, Нестор Иванович Махно и Евгений Петров, соавтор Ильи Ильфа (это последний, правда, по другую сторону решетки, как надзиратель). Ну и Варлаам Шаламов с Сергеем Королевым тоже. Как говорится в народной мудрости, от сумы и от тюрьмы не зарекайся, подумал я, когда пробочка все же рассосалась.

А вот и указанный Цукановым вокзал, про который так мудро написал коллективный автор Ильф-и-Петров – «Самое незначительное число людей прибывает в Москву через Савеловский вокзал. Это – башмачники из Талдома, жители города Дмитрова, рабочие Яхромской мануфактуры или унылый дачник, живущий зимою  и летом на станции Хлебниково». Добавлю от себя, что с него ездят студенты МФТИ, элитного московского вуза, расположенного на станции Долгопрудной.

Приткнул на стоянку после небольших поисков свой жигуль и вышел не привокзальную площадь. И где тут мне искать товарища Цуканова?

А вот и он, вот и он, наш цэковский почтальон. Цуканова я сразу опознал, он вышел из центрального входа в вокзал и целенаправленно устремился в мою сторону.

– Привет, дорогой, – сказал он мне при встрече, – супруге стало много легче, так что считай, что я тебе обязан.

– Хорошо, Георгий Эммануилович, – пожал я ему руку, – садитесь, а по дороге поговорим.

Он с некоторой опаской осмотрел мое транспортное средство, но слов никаких при этом не произнес – сел на пассажирское сиденье и сразу же пристегнулся ремнем безопасности, их вот только-только в Союзе ввели в обязательное пользование. А я тоже пристегнулся и лихо ввинтился в поток машин, готовясь развернуться возле комбината «Правда».

– Для нее хорошо бы повторный сеанс провести, – не стал форсировать разговор я, – назначьте время, приеду.

– Хорошо, о времени договоримся, – произнес он, – но у тебя, как я вижу, другие проблемы висят… рассказывай, не стесняйся.

– Вы как Иван Грозный, – польстил ему я, – на три метра вглубь видите… проблемы есть, целых две штуки. Начну с более простой.

– Давай уже, не томи, – ответил он, когда мы снова проносились мимо Бутырки.

– Знаете такой эстрадный дуэт, Миронова-Менакер?

– Ну конечно, кто же их не знает, – тут же вылетело из него, – «ваша мама пришла, молочка принесла»… а что с ними не так?

– С ними все не так, Георгий Эмманилович, – выбрал я нужную тональность разговора, – хотят эмигрировать в Израиль… просили меня поспособствовать…

– Тээээк… – затормозил Цуканов, – с этого места давай поподробнее – почему, зачем, что с их сыном будет после этого?

– Отвечаю по порядку заданных вопросов, – сказал я, выруливая на Садовое кольцо в сторону Триумфальной площади, – почему и зачем, это очень просто – с родственниками хотят воссоединиться, в Хайфе у них туча таковых имеется…

– Это отмазка, – поморщился Цуканов, – мало ли у кого из нашей творческой элиты нет родственников в Хайфе. Основная причина наверно в другом кроется.

– В корень смотрите, Георгий Эммануилович, – повторил я мантру про Ивана Грозного, – вырос у них здоровенный зуб на советскую власть… не дает им расти и развиваться типа…

– Ты меня извини, Петя, но это же бред собачий – уж кому-кому, но не им жаловаться на недостаток внимания от власти.

– Да я понимаю, что это бред… возможно даже и не собачий, а сивой кобылы. Но за что купил, как говорят в Хайфе, за то и продал… с маленьким гешефтом, конечно. Теперь насчет Андрея – он остается здесь и никуда не едет. Как там говорил классик марксизма-ленинизма – сын у нас за отца не отвечает. Да и за мать тоже.

– Ладно, я все понял, – буркнул Цуканов, когда мы заворачивали во дворы Арбата, – это дело надо обкашлять сам понимаешь где. Нет, они конечно не Белоусов с Протопоповым и даже не Ростропович с Вишневской, но люди все равно известные. Через неделю, скажем так, будет им обоснованный ответ. У тебя ко мне все?

– Не совсем, – ответил я, когда мы уже подрулили практически к его дому, – еще один маленький вопросик, касающийся лично меня.

– Давай, – скомандовал он, доставая из кармана пачку Севера (не ожидал я у него увидеть такие кондовые папиросы).

– Недавно я был в гостях у Джуны, – начал я.

– Это уже интереснее, – оживился он, – и что Джуна?

– Поставила мне нехороший диагноз, вот собственно и все.

– И какой, если не секрет?

– Не буду его озвучивать, Георгий Эммануилович, – твердо ответил я, – но срок жизни она мне отмерила в полгода. И еще добавила, что эту проблему я поимел скорее всего заодно со своим даром излечения…

– Тэээк, – вторично затормозил он, – и что дальше?

– Дальше то, что от одного компетентного товарища я услышал, что такие проблемы устраняют на Кубе… у них там прекрасная медицина. В частности в Центральной клинике имени Сира Гарсия, это в Гаване, кажется…

– Я тебя услышал, – ответил он с каменным лицом, – вопрос будет рассмотрен в самое ближайшее время… а насчет Мироновой ты все же зря впрягся, – не удержался он от финальной ремарки.

Тепло сейчас в Маниле

Экран телевизора у меня начал показывать только серый шум в крапинку, так что я его выключил, сел на койку и начал горестно размышлять… в основном о новых обстоятельствах, кои поведало мне заэкранное второе я. Получается, что во время того злополучного эксперимента в бункере, где стреляли СВЧ-излучением по рассеянной плазме, наш мир, грубо говоря, раздвоился. Я остался в относительно той же действительности, а этот друг из телевизора получил суперспособности и начал всех излечивать направо и налево. Включая генерального секретаря ЦК КПСС.

Нет, кое-какие способности и у меня появились, но по сравнению с ним очень слабенькие… лечить я могу только очень специфические болезни и достаточно редко… дар убеждения, правда, у меня имеется, но не всегда и не на всех он действует. Кстати, может зарядить его на надзирателя при следующем посещении? Нет, наверно не выйдет – до выхода тут минимум три поста еще одолеть надо, на всех них у меня заряда точно не хватит.

Так, еще какие различия у нас с тем вторым Балашовым, одернул я самого себя, давай вспоминай… ну живет он все еще в 82 году, а я годом позже. Поэтому и до камчатских приключений он пока не добрался. Про маму он что-то говорил… ах, да, спас он ее от онкологии – а у меня она жива-здорова оказалась без всех этих экстрасенсорных вмешательств. Про красотку Нину еще что-то было… там у него были с ней какие-то отношения, при этом с Наумычем она порвала все связи. А у меня что… ну что у меня – вышла она за него замуж, за Наумыча, вот и все события. А я остался на бобах с девочкой Викой из кадров… ну как остался – через пару месяцев разругались мы окончательно, вот и весь наш роман.

Тут наконец расчехлилось мое личное второе я, вылезло со дна подсознания и мысленно уселось на кресло, удобно развалясь при этом.

– Ну что, Петюня, – сказало оно с хитрой усмешкой, – поговорим?

– Почему нет, – не стал поддаваться на провокации я, – с приличным человеком всегда приятно побазарить. Начинай, раз уж завел такую тему.

– А и начну, – с вызовом ответило оно, – ты, я смотрю, не совсем в ту проблему уперся.

– Да ну, – изумился я, – ну поведай, куда мне следует упираться на самом деле.

– Этот вот телевизор, – кивнуло оно головой на Панасоник, – тебя не сильно смущает?

– Вообще-то да, – честно признался я, – упустил я его из виду… намекаешь, что стандартные телевизоры не умеют связываться с параллельными реальностями?

– И на это тоже, но для начала – кто его сюда поставил? Здесь же не Америка и даже не Испания, в камеры предварительного заключения на Филиппинах, насколько я знаю, телевизоров не полагается ставить. И в одиночку почему тебя запихнули, еще один сложный вопросик…

– Наверно и тут ты кругом право, – угрюмо согласился я, – тут конечно не Бутырка и не Матросская тишина, но по 3-4 заключенных в камере должно быть…

– Вооот, – довольно поддакнуло оно, – от этого и можно начинать плясать.

– У меня ум за разум уже заходит, – продолжил тему я, – может ты спляшешь? В порядке разнообразия. А то ведь знаешь наверно такую поговорку – один дурак может задать столько вопросов, на которые не ответят сто мудрецов.

– Ладно, на дурака обижаться не буду, – подумав, ответило оно, – но и в лоб ничего тебе не скажу, обойдешься намеками. Номер раз – у меня создалось стойкое впечатление, что все твои приключения, начиная непосредственно со злосчастного Боинга-007, это не игра случая, а целенаправленное вмешательство извне… вели тебя, короче говоря, как бычка на привязи. По пастбищу.

– Стой, – помотал головой я, – давай так далеко не углубляться… начали же с Панасоника, вот давай на нем и остановимся.

– Хорошо, – не стало спорить оно, – Панасоник, значит Панасоник… мне, к слову, марка Сони всегда больше нравилась.

– Мне тоже, – буркнул я, – но давай уже не растекаться мыслями по древу – с Панасоником-то как вопрос решится? Не бывает же таких телевизоров, чтоб соединяли параллельные миры.

– То, что ты не знаешь о них, вовсе не значит, что их не существует, – совсем уже запредельно довольным тоном сообщило второе я, – помнишь, наверно, слова Гамлета – «есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам».

– А если уж ты такой умный, расскажи, кто это такой, Горацио? А то я кроме этой фразы ничего про него не знаю, – попросил я.

– Легко, – неожиданно согласилось оно, – Горацио это однокурсник Гамлета по Виттенбергскому университету. Приехал вместе с ним в Данию и попал в неожиданный переплет. Но, кажется, выжил в этой мясорубке, описанной Вильямом, что было маловероятным – там почти всех закололи или отравили.

– А что там про мудрецов, можешь пояснить?

– Да пожалуйста, если у тебя время есть, – ответило оно.

– Уж чего-чего, а времени у меня сейчас предостаточно, – дал я ему карт-бланш на самые различные действия.

– Слушай тогда… фразу эту Гамлет произнес, когда объяснял своему другу Горацио то, что случилось при дворе датского короля в последнее время. В частности появление призрака отца Гамлета, сумасшествие Офелии и разговоры с могильщиками. Согласись, что призраки явно не входят в реестр того, что ожидают мудрецы.

– Соглашусь, – поморщился я, – призраки это too match, как говорит продвинутая молодежь. Но хватит на этом про Гамлета, давай про наших баранов.

– Давай, – согласилось оно, но сказать больше ничего не успело, потому что в замке заскрежетал ключ и дверь распахнулась.

И надзиратель сказал мне удивительно знакомым голосом:

– Выходи с вещами!

Вещей у меня не было, так что я просто заложил руки назад и попытался вспомнить, где же я этот голос слышал… и вспомнил через пару секунд – в джунглях возле Ла Тринидада. Да это был он самый, партизан Пабло собственной персоной, только слегка видоизменивший личность. Усов у него, кажется, раньше не было… и шрама на левой щеке тоже.

Я сделал вид, что не узнаю своего коллегу, пусть и бывшего, и вышел в коридор. А он опять закрыл камеру и показал мне направление движения – на этот раз в другую сторону, а не туда, куда меня ранее водили. Я и двинулся туда размеренной походкой, а он спустя десяток метров прошептал мне в ухо «не дергайся и выполняй все мои команды, тогда скоро будешь на свободе». Я собственно и не собирался дергаться, но после этих слов стал вести себя вдвое осторожнее.

Я кивнул ему без слов – понял, мол, не дурак – и мы продолжили наш тернистый путь по манильскому следственному изолятору. Впереди показался первый пост охраны, возле закрытой железной решетки. Пабло что-то сказал охраннику на испанском, после чего они оба заржали, и путь оказался открыт.

– Сейчас самое главное будет, – тихо сообщил он мне, – следующих охранников я не знаю, так что работать будем по обстановке. Ты как, готов работать по обстановке?

– Всегда готов, – тут же вылетел из меня пионерский лозунг, хотя был готов и вопрос, который я удержал за неуместностью – «а предыдущего охранника ты откуда знаешь?».

Еще одна решетка и целых двое филиппинцев в форме возле нее нарисовалась сразу после поворота направо. Пабло тут же начал с ними беседу на испанском, из которой я понял только два слова – сигариллос и тонтериас (сигареты, соответственно, и черт). По окончании непродолжительного обмена мнениями один из охранников, старший наверно, подошел ко мне проверил, что у меня в карманах… я покорно поднял руки и встал лицом к стене.

Ничего подозрительного он у меня там не обнаружил, но на этом не угомонился, а задал еще один вопросик Пабло, после которого тот ощутимо напрягся. Я прямо физически это понял – неправильный вопрос задали ему, судя по одеревеневшему лицу.

Ну тут он уже и сказал мне громким голосом по-английски – можешь на них воздействовать, как тогда в Тринидаде? Я подумал секунду и ответил, что постараюсь, но результат не гарантирую. А оба охранника тем временем вертели головой и пытались вникнуть в суть наших переговоров, но видимо, не сумели. А я вызвал это самое внутреннее чувство, кое дремало у меня на дне подсознания с тринидадовских времен…

Через минуту мы все вместе уже маршировали по коридору, который заканчивался третьей решеткой, а возле нее маячил еще один охранник.

– Передай им, чтоб сказали – меня ведут в центральную контору на допрос, – выдал я ценное указание Пабло, сам-то я на испанском эту фразу вряд ли вымучил бы.

Он передал, охранники слово в слово оттранслировали его на этом последнем посту, и вот путь на свободу открыт. Пабло что-то сказал этим двух сопровождающим нас лицам, и они послушно развернулись на 180 градусов, а мы завернули за угол, где стоял старенький Форд-пикап.

– Переодевайся, – бросил мне пакет Пабло, я же успел примерить на себя полосатую тюремную робу.

Я не заставил себя ждать, быстро скинул все полосатое и надел старенькие джинсы и какую-то рубашку. А потом задал вопрос, который жег меня все последнее время:

– Что все это значит, Пабло?

– Товарищи по партии поручили мне решить твой вопрос, – скупо пояснил он ситуацию, – садись и погнали – возможно, они скоро очухаются…

Ниточки с иголочками

Этот тайный канал в телевизоре Электроника наотрез отказался транслировать что-либо, кроме серого шума, поэтому я поставил чайник на плиту, заварил индийский чай со слоником и сел поразмышлять о делах своих насущных. Да, второе я решил не привлекать к этим процессам, все равно толку с него, как с козла молока.

Итак, что же мы имеем в сухом остатке, дорогой Петя Балашов… да собственно ничего плохого мы не имеем – из больших… да что там больших, огроменных плюсов у нас квартира в элитном доме, высокое положение в обществе, вхожесть к первому лицу государства, востребованность у общества в моих услугах и еще что-то… да, автомобиль типа Волга желтого цвета. Минус, собственно, один, но серьезный – неведомый недуг, диагностиро-ванный товарищем Джуной.

Стой, сказал я себе, а кто сказал, что Джуна не может ошибаться? Никто не говорил, мало того, она могла и преднамеренно слить мне лютую дезинформацию. Зачем? Да кто там поймет душу женщины, тем более такой непростой – взяла вот и напугала меня несуществующей проблемой. А это значит что? Правильно – необходимо подтвердить или опровергнуть ее слова с помощью второго независимого источника… а еще лучше, чтоб было два таких источника. Значит надо идти сдаваться врачам… лучше знакомым… лучше в клинику на Мичуринском.

Не стал откладывать дело в долгий ящик и набрал оставшийся в записной книжке номер Антона Павловича Молотова… ну то есть Симонова конечно, Молотовым я его условно окрестил из-за внешнего сходства с бывшим министром иностранных дел. Как ни странно, но трубку он поднял почти сразу же, на втором гудке.

– Это Петя такой, – сказал я ему, – Балашов.

– Привет, Петя, – рассеянно отвечал он, – слышал, что ты высоко поднялся там.

– Ну так, – не стал я подтверждать избитые факты, – где-то на уровень Уральских гор, до Пика Коммунизма мне еще далеко.

– Слушаю тебя, Петя.

– У меня небольшая проблема образовалась, – сообщил я, – по медицинской части.

– А что, сам-то ты себя вылечить не в состоянии? – удивился Молотов, – хорошо помню, как ты с той бластомой разобрался, до сих пор перед глазами стоит. Как она, кстати, носительница этой бластомы?

– Все хорошо у нее, – со вздохом ответил я, – пошла рецессия. Чего про меня никак не скажешь – как там в народной поговорке… сапожник ходит без сапог, а электрик сидит без света.

– Я понял, – судя по звуку Молотов на той стороне пожевал губы, – подъезжай… да прямо сейчас можно – все сделаем в лучшем виде. Тебе врач какого профиля-то нужен?

Назвал профиль, он подтвердил возможность осмотра, сказал, кого вызвать с проходной, и я недолго думая сорвался с места на своей уже обжитой Волге ГАЗ-31. Как одолел расстояние до Мичуринского проспекта, даже не заметил. Меня там встретил сумрачный товарищ в белом халате и шапочке и провел на третий этаж.

– Тэээк, – сказал товарищ Молотов, увидев меня входящим в лабораторию, – что там Гиппократ говорил, напомнить?

– Врачу – исцелися сам, – вылетело из меня на автомате. – Но этот афоризм сейчас не работает… точнее работает, но в ненужную сторону.

– А это как? – заинтересовался он.

– Определяет, что у меня что-то не в порядке, а что именно, говорить отказывается, – пояснил я.

– Это бывает, – заметил Молотов, и в эту минуту дверь открылась и в лабораторию вошел товарищ Чазов.

– О, кто к нам пожаловал, – весело обратился он ко мне, – товарищ Балашов собственной персоной.

– Так точно, товарищ директор. – бодро ответил я, – поживешь с вами – научишься есть всякую гадость, как говорил товарищ Карлсон.

– Что случилось? – перешел он к делу.

– Был недавно в гостях у Джуны, – решил я расколоться до конца, – и сдуру попросил ее продиагностировать себя…

– И она нашла у тебя неизлечимый дефект, – продолжил эту мысль за меня Чазов. – Причем срок оставшейся жизни отмерила в 3 месяца, так?

– 6 месяцев, – уточнил я, – а в остальном все верно. Откуда знаете?

– Имел дело с Евгенией Ювашевной ранее, – рассеянно ответил он.

– Евгенией? – не понял я, – она вроде представляется как Джуна.

– Это творческий псевдоним, а по паспорту она Женя. Любит она народ пугать своими пугалками… так что там, говоришь, она у тебя обнаружила?

Я подробно пересказал все, что мне напророчила Джуна, после чего Чазов махнул рукой и сказал Молотову:

– Как обычно, по схеме номер два, – и вышел обратно в коридор.

– А что, – тут же поинтересовался я, – еще есть схемы номер один и три?

– Есть, Петя, – ответил Молотов, ласково глядя мне в глаза, – но вторая надежнее. Закрой глаза и расслабься, я тебе наркоз вколю.

––

Очнулся я оттого, что меня трясли за плечо…

– Уже все? – спросил я, пытаясь подняться с лежанки.

– Лежи-лежи пока, – осадил меня Молотов, сдирая резиновые перчатки, – минут пять-десять тебе сложно будет ориентироваться в пространстве.

– Все понял, лежу и не отсвечиваю, – покорился я, – диагноз-то когда огласите?

– Вот сейчас встанешь, мы все вместе пойдем в кабинет к Евгению Ивановичу, там все и узнаешь.

Бывали когда-нибудь в ситуации, когда над тобой подвешен топор? На тоненькой ниточке? Да и не топор даже, они в массе своей тупые, а лезвие гильотины, которое остро наточенное и наискосок такое. Если не, то могу сообщить – приятного в этом мало. Не сказать, чтобы совсем ничего приятного. Но я как-то сумел сдержать себя в руках и не раскисать раньше назначенного времени. Встал на ноги я через положенные десять минут – в стороны, конечно, водило слегка, но в терпимых пределах.

– Голова не кружится? – заботливо спросил Молотов, я покачал головой слева направо, – ну тогда идем, тут недалеко.

Чазов оказался свободен и мы быстро переместились из приемной в его необъятных размеров кабинет. Чай-кофе по случаю экстраординарных обстоятельств организовывать тут не стали, а перешли сразу к делу.

– Огласите приговор, Вячеслав Михайлович, – сказал Чазов своему подчиненному, а тот сразу вытащил из кармана листочек А4, сложенный вчетверо.

– Если коротко, Евгений Иванович, – начал доклад он, – то ни одного признака, указанного Джуной Давиташвили, подтвердить не удалось. А если совсем коротко, то ты, Петр Петрович, здоров, как бык… как племенной.

– Правда? – у меня с души упал камень размером с валун Синь-камень, что в Переяславе-Залесском. – Ошибки быть не может?

– Даю полную гарантию, – подтвердил Молотов, – ну если, конечно, пуститься во все тяжкие, неумеренно употреблять алкоголь и препараты, расширяющие сознание, тогда всякое может случиться. Но на данный момент все у тебя, Петр Петрович, в норме. Есть один моментик… – сделал он паузу.

– Рассказывайте, не томите, – подстегнул его я.

– С сердцем у тебя небольшие проблемы все же имеются, но это, похоже, врожденное.

– А какие именно проблемы? – стал настаивать я, а он взял и объяснил.

– Но по моим наблюдениям, – завершил свой спич Молотов, – такой дефект присутствует у трети мужчин Советского Союза.

– То есть оснований для паники нет?

– То есть да… в смысле нет – живи спокойно, Петя Балашов.

– С меня в таком случае причитается, – радостно ответил я, – в пределах разумного, конечно…

– Ладно, сочтемся, – махнул рукой Чазов, – а сейчас посмотри еще раз на мою болячку – не помешает.

––

На радостях я вылетел из элитной поликлиники, как пробка из шампанского, дернулся было к машине, но подумал и свернул к будке телефона-автомата. Так, две копейки у меня в кармане есть, набираем по памяти один номерочек…

– Алло, можно лейтенанта Ковалеву? – попросил я, там явственно чертыхнулись, но не послали… через минуту раздался знакомый голос.

– Лейтенант Ковалева слушает!

– Привет, – ответил я, – узнала?

– Петя что ли… – неуверенно сказала она, – мы же вроде расстались с концами.

– Тут как с кольцом, – туманно возразил я, – у которого нет ни начала, ни конца. Короче слушай и не говори потом, что не слышала – у меня сегодня был удачный денек и я хочу отметить его завершение у каком-нибудь хорошем месте. Приглашаю тебя разделить мои положительные эмоции.

– Ну я даже не знаю… – деланно начала ломаться она, но тут же впрочем перешла к делу, – а когда и где?

– Могу за тобой заехать, я на машине, – сообщил я, – когда у тебя служба закончится. А куда – решим в рабочем порядке.

– Хорошо, – немного поколебавшись, ответила она, – я в половине шестого заканчиваю.

– Договорились, – лаконично ответил я.

И ровно в половине шестого я припарковался возле кунцевского военкомата… Лена особенно ждать себя не заставила и выпорхнула из железных ржавых ворот буквально через пару минут.

– Привет, – сказала она с достаточно искренней улыбкой, – я уж думала, между нами все кончено.

– Я тоже так думал, – ответил я, заводя мотор, – но вмешались сторонние обстоятельства.

– Какие обстоятельства, расскажешь?

– Конечно, – сказал я, – молчать точно не буду. Куда едем?

– Я слышала, что в гостинице Измайловской очень хороший ресторан, – ответила она, – в корпусе Альфа который…

– Вопросов нет, едем в Измайловскую.

И мы вырулили сначала на Молодогвардейский, а потом уже на до боли родной Кутузовский. Путь через центр я отмел, сейчас на дворе конечно не нулевые годы, но и в 80-х можно было встрять в конкретную пробку. Свернул на Садовое, а через полкольца на Стромынку, а там уж огородами-огородами к станции метро Партизанская… ой, сейчас она кажется называется Измайловский парк.

– Ну рассказывай про свои обстоятельства, – не утерпела Леночка до конца нашего пути.

– Слушай, – ответил я…

Нижнереченские страсти

Об ужине в Измайловской рассказывать особенно нечего… ну кроме того, может быть, что к Леночку там пытался склеить один жгучий грузин. Пришлось вывести его на улицу к метро и объяснить на наглядных примерах, как следует себя вести в приличных местах, он все осознал и куда-то делся…

Потом я оставил машину на стоянке возле гостиницы, чтобы не дразнить гаишников, и отвез Лену домой, на Кутузовский ей дорога была заказана на какой-то непонятный срок. Перед расставанием она проявила инициативу и наградила меня очень длинным и жгучим поцелуем, сказав при этом:

– Знаешь, я повела себя неправильно и теперь хочу исправить свое поведение… звони завтра в любое время, а сейчас мне домой надо, папа ждет.

Ну папа, значит папа, вздохнул я и отправился обратно пешком через самый центр города. А где в районе Красной площади и памятника Минину и Пожарскому мне в голову неожиданно пришла мысль разобраться с первоисточником своих странных приключений последнего месяца.

– Что на это скажешь, Козьма Минич? – мысленно я спросил у памятника,а он мне вполне внятно ответил:

– Ослабевать и унывать не надобно, но призвав на помощь всещедрого Бога, свой ревностный труд прилагать и согласясь единодушно, оставляя свои прихоти, своего и наследников своих избавления искать, не щадя имения и живота своего

Я потряс головой, голоса из моего мозга тут же испарились… все же основательно я набрался в этой Измайловской гостинице…

А проснувшись поутру, у меня был вчерне готов план действий на ближайшие пару дней. Итак, я решил отправиться в сердцевину, так сказать, событий, кои так неожиданно изменили мою (и не только мою) жизнь в сентябре 82 года. А именно, в Институт прикладных проблем имени Академии наук СССР. Ну и в сопутствующие структуры наверно…

Цуканов отпустил меня из столицы на два дня без лишних слов, спросил только, не надо ли мне деньжат подкинуть. А я не отказался – как провидчески говорил в свое время Винни-Пух, деньги это очень странный предмет, они если есть, то и сразу их нет. Тысячу рублей купюрами по четвертаку мне отсчитали прямо тут же в 26-м доме по Кутузовскому. Оказывается у них здесь и своя бухгалтерия была. И билеты на вечерний поезд приложили к купюрам… я собственно об этом не просил, но такая забота о ближнем была приятна, черт возьми.

На следующее утро я сошел с подножки скорого поезда «Огни Заречья» и сразу же отправился в свою, так сказать, альму матер. Интересно, бывает ли на свете альма патер, думал я, трясясь в переполненном по случаю начала рабочего дня автобусе номер 94 сообщением железнодорожный вокзал – улица Луначарского. И не смог ответить что-то определенное на свой же вопрос.

Прибыл в родной институт как раз к старту работы, в восемь часов с копейками, показал на вахте свой не просроченный еще пропуск и сразу же поднялся по кривой металлической лесенке на второй этаж над тем самым бункером. А потом еще на полэтажа, на антресоли зала управления. Товарищ Бессмертнов сидел тут в единственном числе и чах, как тот самый Кощей, над огромной заковыристой схемой на листе форматом А0, как я сумел заметить.

– О, Камак, – обрадовался он мне, – сколько лет, сколько зим!

– Я тоже рад вас видеть, Александр Сергеич, – нисколько не кривя душой, ответил я.

– Какими судьбами тут оказался?

– Дело одно появилось, – пояснил я, – срочное.

– Я могу чем-нибудь помочь? – отложил он страшную схему в сторону.

– А это что такое, кстати? – между делом заинтересовался я.

– Аааа, – с гримасой отвращения ответил он, – опять гидрики хотят чего-то заоблачного… а у нас тут и внутриоблачное-то мало кто умеет…

– Ясно, – пробормотал я, – а дело вот какое… я хочу узнать побольше, что такое Крот, с чем его едят и почему вокруг него так много секретов.

– Ух ты, – восхитился Бессмертнов, – я бы тоже не отказался хоть чего-нибудь из этого узнать, но увы, рылом не вышел.

– То есть ничем помочь мне не сможете? – расстроился я.

– Почему же это ничем, – усмехнулся он, – советом могу помочь… это как в старом анекдоте про страну Советов – слышал?

– Слышал, – угрюмо отвел я в сторону не относящееся к делу, – давайте совет, раз уж больше ничего предложить не можете.

– Советы, – поправил он меня, – их целых две штуки будет. Номер раз – поговори с Горлумдом, он мужик умный и знает много чего не только в своей психиатрии.

– Он сегодня работает? – тут же озаботился я.

– Наверно… он каждый день на боевом посту. А второй совет касается Наумыча…

– Он живой еще? – тут же заинтересовался я, – последнее, что я о нем слышал, это то,. Что в Москве он тоже не задержался и вылетел обратно в наш город, как пробка из бутылки.

– Его к нам назад взяли, – сообщил Бессмертнов, – замдиректора по АХО он теперь…

– Это завхоз, значит? Швабрами и ведрами заведует?

– Ты так быстро-то не суди о делах, в которых мало разбираешься, – строго осадил меня он, – АХО это много еще чего, помимо швабр и метел. Поговори и с ним тоже… если он захочет, конечно.

А что, он и не захотеть может, внутренне хмыкнул я. С протеже, блин, самого Генерального секретаря, блин? И что же у него за крыша тогда – американский президент что ли… ничего кроме этого я представить не смог.

– Окей, Александр Сергеич, – просто ответил я, – непременно с обоими побеседую. Как здоровье супруги-то?

– Что совсем хорошо, не могу сказать, – ответил он, – но по сравнению с тем, что было в августе это как небо и земля.

– Ну и отлично, – улыбнулся я, – обращайтесь, если что. Где, говорите, начальник АХО у вас обитает?

– На первом этаже, в бывшем сортире… ну найдешь, если захочешь.

И я сбежал с родимых антресолей зала управления, потому что вымученно общаться с бывшими коллегами по службе и подбирать какие-то слова хотелось не сильно. Двинулся в бывший сортир первого этажа, невольно размышляя по дороге о превратности бытия и усмешках судьбы – путь от властного кабинета на шестом этаже до сортира на первом оказался для Наумыча до обидности коротким… уложился в месяц с небольшим.

Он оказался на месте и даже проявил некие эмоции, узрев бывшего подчиненного.

– Петя! – спросил он удивленно, – какими судьбами?

– Сложно сказать, Семен Наумыч, – ответил я, плюхаясь без приглашения на стул рядом, – у вас вот пришел спросить относительно судьбы и всего такого…

– Так-так-так, – даже весело отвечал мне он, – пытаюсь вспомнить, когда же мы с тобой виделись в последний раз… в ресторане Арбат?

– Нет, Семен Наумыч, – вежливо ответил я, – после Арбата я вас еще до дому доставлял. На такси от Ярославского вокзала.

– Странно, – потер он лоб, – совершенно этого не помню. Но ладно – задавай свои вопросы, о чем хотел узнать…

– Что за эксперимент такой был в бункере под Кротом 15 сентября текущего года? – бухнул я ему главную тему для обсуждения.

Не очень это понравилось Наумычу, он сразу заерзал на своем стуле, взял и зачем-то положил обратно карандаш, потом сцепил руки в замок и начал крутить два больших пальца вокруг воображаемой горизонтальной оси.

– А ты с какой целью интересуешься? – справился наконец он. – Вообще-то это все насмерть засекречено…

– А с такой целью, – ответил я, – что этот случай мне всю жизнь сломал.

– Да ну, – съязвил он, – это квартира в Москве и личная дружба с Генеральным секретарем теперь называется сломанной жизнью? Буду знать.

– Слово «сломать» имеет разные значения, в том числе и «круто изменить», – ответно съязвил я.

– Уел, – просто признал он свое словесное поражение, – значит, хочешь знать детали про этот самый эксперимент?

– Ага, – вздохнул я, – очень хочу.

– А справка из первого отдела на это хотение у тебя есть?

– Увы и ах, но нету, – продолжил я, – может без нее обойдемся, по-дружески, а, Семен Наумыч? Я же вас без всяких справок тогда оттранспортировал домой с Ярославского вокзала?

– Хорошо, – Наумыч немного поерзал на своем стуле, устраиваясь поудобнее, – но я тебе, если что, ничего не говорил, а ты ничего не слышал, договорились?

– Заметано, шеф, – буркнул я, на что он ухмыльнулся, но уточнять, что он мне давно не шеф, не стал, а просто перешел к делу.

Вива Куба (спустя полгода после Нижнереченска)

В 83 году авиасообщение с Республикой Куба осуществлялось прямиком из СССР – лайнеры ИЛ-62 позволяли межконтинентальные перелеты до 10 тысяч километров. Вот на одном из них я и стартовал из аэропорта Домодедово, еще не переделанного на новый манер, но все равно интересного. Как уж там про него Евтушенко написал… «Аэропорт "Домодедово" -

стеклянная ерш-изба, где коктейль из "Гуд бай!" и "Покедова!"… как-то так, оттепель была в стране, можно было всяко и разно.

Посадки во Франкфурте не предусматривалось, не то время, летели строго на юго-восток через всю Европу, а потом и через Атлантику. Кормили в процессе целых два раза, причем выбрать что-то одно из меню не предоставлялось возможным – строгая унификация шла, а если коротко обрисовать ситуацию, то это было что-то вроде «жри, что дают». Но впрочем, кормежка была вполне удовлетворительный, подумал я, вспомнив свои перелеты в нулевые годы.

Видео тоже пока что было недоступно, так что в промежутках между кормлением пассажиров оставалось только смотреть в иллюминаторы, где собственно ничего, кроме облаков, узреть было невозможно, и дремать, пытаясь уползти в сонное состояние. Мне не удалось ни первое, ни второе – на облака больше десяти минут смотреть было трудно, но и заснуть мне не дал младенец годовалого возраста, сидевший с мамашей в одном ряду кресел со мной.

– Как зовут-то вашего сыночка? – не выдержал я получасового ора и обратился к мамаше.

– Это дочь, – обиделась она, – Варя ее зовут, если полностью, то Варвара.

– Очень приятно, – ответил я, – а меня Петей назвали. К мужу летите?

– Да, – ответила она после секундного замешательства, – он там в торгпредстве работает. А вы куда?

– А я лечиться, – не стал скрывать цели своего путешествия, – на Кубе отличная медицина, вот меня и послали туда…

– Что-то вы слишком молодой для таких направлений, – в свою очередь выдала она правду-матку на-гора, – туда обычно стариков посылают.

– Я, выходит, исключение из правил, – ответил я. – А вы бывали раньше на Кубе?

– Да, второй раз лечу, – сказала она и тут же добавила ребенку, – да заткнись ты уже, достала! На Кубе хорошо, только жарковато. И фруктов много, стоят копейки.

– На Варадеро были? – зачем-то спросил я.

– А как же, – с удивлением посмотрела она на меня, – туда из Гаваны бесплатные автобусы ходят. Пляж хороший, длинный… если подальше отойдешь, совсем один окажешься.

– А акул там не бывает?

– Говорят, что есть, но я не видела, – поправила она пустышку у дочери, – медузы иногда приплывают, тогда лучше в воду не заходить, противно… а я Света, – неожиданно закончила она свою речь, – жить буду в общежитии при торгпредстве, на улице Хосе-Марти, заходи, если скучно станет.

Я кивнул, на этом наш разговор прекратился сам собой, потому что стюардессы начали разводить второй обед… или скорее первый ужин… ну в общем ту же курицу с рисом, что и ранее. А за иллюминаторами где-то очень внизу серебрилась гладь Атлантического океана.

Хороший самолет ИЛ-62, невольно подумал я, большой, красивый и летает на десять тысяч километров без посадок и дозаправок. А если взять модифицированную версию, ИЛ-62М, то и на все одиннадцать тысяч. От Москвы до Владивостока и Петропавловска-Камчатского в лёгкую, короче говоря, там всего 6-7 тысяч км. До Гаваны немного дальше, но все равно в десятку вписывается.