Kitabı oxu: «Линкольн, Ленин, Франко: гражданские войны в зеркале истории»

Военно-историческая библиотека

© Данилов С.Ю., 2024

© ООО «Издательство «Вече», 2024

Введение

Первая из рассмотренных в книге гражданских войн вспыхнула в 1861 году. Последняя закончилась в 1939‑м. Между двумя датами – 78 лет. Много это или мало?

Средний срок человеческой жизни. С позиций вечности – совсем короткий отрезок времени. Но на этом «отрезке» на земном шаре обозначилось множество новых явлений и произошло немало кардинально важных событий. Отмена крепостного права, устранение рабовладения, распространение грамотности, урбанизация, электрификация, автомобилизация, завоевание воздушного пространства, внедрение телефона и радио, рождение массового общества, первая глобальная война, крушение старинных империй, появление глобальных эпидемий, рождение тоталитаризма… И в этой лавине новизны не затерялись американская, российская и испанская гражданские войны.

Гражданская война – великая историческая драма, опаснейшая из ситуаций, с которыми сталкивается человеческий род (если не считать природных катастроф). Перед нами протяженная во времени и в пространстве массовая вооруженная борьба между гражданами одной и той же страны с возможным вмешательством других государств. Соскальзывание страны к гражданской войне сигнализирует о серьезных сбоях в регулировании назревших проблем. Братоубийственная внутренняя война опаснее вооруженной межгосударственной борьбы. Не зря многие крупные военные деятели, в том числе славившиеся физической отвагой и служебным бесстрашием фельдмаршалы Суворов и Веллингтон, опасались развязывания гражданской войны.

Чтобы предотвращать губительный конфликт, необходимо понимать его предпосылки и движущие силы. А когда война происходит, чрезвычайно ценно нащупывать пути к примирению. Важен и выбор момента перехода от интенсификации конфликта к выходу из него – «запуска» процессов примирения.

Общенациональное примирение не менее многомерно и интересно, чем гражданская война. В ходе примирения общество и носители публичной власти разнообразными средствами преодолевают бесчеловечное наследие братоубийственного конфликта. Преодоление обычно идет на пользу благосостоянию социума и расширяет возможности его развития. Характер примирения (примирение сверху, снизу, комбинированное), его темпы и сроки имеют прямое отношение к прочности последующего правления.

Гражданские войны в названных государствах прочно вошли в национальную и во всемирную историю. Они нашли широкое отображение в научной литературе, в искусстве (беллетристике, драматургии, кино) и, разумеется, в народном творчестве – фольклоре. Сравнение горького опыта России с не менее горьким опытом других стран помогает высвечивать и осознавать многое.

Первоисточниками работы явились дневники и воспоминания участников и наблюдателей событий, публицистика. Привлечена также обширная исследовательская литература, изданная на нескольких языках в различных странах. Перечень основных использованных в книге публикаций приведен в приложении.

Глава 1
Втягивание в войну

Во всей истории человечества ни одна война – внешняя или внутренняя – не явилась плодом только чьей-либо индивидуальной злой воли или продуктом совокупной бездарности носителей государственной власти. В основе конфликтов такого масштаба и напряженности, как исследуемые войны, неминуемо лежат глубинные социально-культурные предпосылки.

Три названных государства при всех их различиях втягивались в гражданскую войну как главным образом (на 70–75 %) аграрные страны, переживавшие переход к индустриальному городскому обществу и к политической демократии. Переход этот всюду и всегда был и останется трудным и болезненным. Размывание устоев сельского жизненного уклада и общие тенденции к демократизации общественно-политической жизни обернулись в каждой из стран триединым процессом, создавшим дополнительные социально-культурные стрессы и обострившим внутренние конфликты: противоречия между малодоходными и зажиточными слоями – бедняками и богачами, между работодателями и работниками, обитателями села и жителями города, верующими и безбожниками, между «глубинкой» (периферией) и метрополией.

Дорогу перерастанию извечных конфликтов в братоубийственную войну могли бы преградить навыки компромисса, сотрудничества и терпимости. Известный опыт социально-культурной терпимости был наработан в каждой из трех рассматриваемых стран. Сошлемся на длительное сосуществование в Российской империи и в Штатах ряда религиозных конфессий, на устойчивые связи между сельской общиной и жителями городских окраин в России и в Испании. Но речь идет о навыках политико-правового компромисса и о политической (а не о культурной или межличностной) терпимости. C нею дело обстояло заметно хуже.

Аналитики давно описали недостаток политической терпимости в России и Испании. Вскрыты и причины этого. Среди них – запоздалое развитие капитализма; поглощение чрезмерной доли духовно-культурных и физических сил общества оборонительными и наступательными внешними войнами; длительное господство абсолютной монархической власти, отрицавшей идейное многообразие общества и свободы личности.

Подробно рассмотрены и проявления данного феномена. Тут в один ряд приходится поместить: массовые антирелигиозные бесчинства испанских анархистов XIX и XX веков; террористические расправы испанской гражданской гвардии (военизированной полиции) над забастовщиками и деятелями профсоюзов; категорический (и неоднократный!) отказ императора Николая II включить в правительство «партийных политиков»; отказ имперского правительства России и местных властей выразить сожаление о жертвах в дни Ленского расстрела; психологически оправданное, но политически гибельное огульное увольнение Временным правительством сотрудников полиции и жандармерии из-за их монархических симпатий; разгон («роспуск») большевиками законно избранного Учредительного собрания с применением оружия и с человеческими жертвами; скоропалительный разрыв наметившейся было правительственной коалиции большевиков и левых эсеров; сознательное ущемление статуса и интересов испанского духовенства и кадровых военных испанским Народным фронтом; интриги испанских анархистов, социалистов и коммунистов против центристских республиканских партий как до Гражданской войны, так и в ее ходе.

Не только накаленная политико-психологическая обстановка и расстройство экономической жизни, но и отсутствие арсенала отработанных и усвоенных государственными руководителями навыков политического компромисса привели Россию и Испанию к Гражданской войне. Безусловно, отрицательную роль сыграла также готовность многих (не только бедноты, но и кадровых военных, например) попрать законность и правопорядок, выступить против правительства и государственного строя, «если нужно». По-другому указанный феномен именуется правовым нигилизмом. Сошлемся в этой связи на исторический опыт Испании. Там в XIX веке гвардия совершала перевороты и захватывала власть¹. Лица же физического труда, болезненно воспринимая экономическое неравенство и угнетение, не знали и не намеревались знать, что им диктует конституция, что она разрешает, да и есть ли она на свете. Не пытались они также искать защиты в суде или адвокатуре, предпочитая «прямое действие» – физическое насилие. В том числе вооруженное.

Но ведь Гражданская война разразилась и в США! Как это объяснить? Ведь в данной стране ко второй половине XIX века утвердилось элементарное уважение к закону. В Штатах не было правового нигилизма. Народные волнения были исключением из установившихся в обществе правил политического поведения. Американская конституция успела стать предметом гордости одних и интереса других, чего не наблюдалось тогда в Испании и не могло быть в России. В стране сложился фундамент демократического конституционного правления. Указанные факторы предполагали развитую политическую терпимость и налаженные механизмы регулирования конфликтов. А Гражданская война все равно вспыхнула.

Главной ее предпосылкой обычно считают противоречия между буржуазией и плантаторами, между вольнонаемным и принудительным трудом. Это верно. Однако приходится обратить внимание также на глубокий конфликт между периферией и метрополией страны². Ведь в первые полстолетия Штатов их метрополией являлся именно Юг в лице Виргинии, Джорджии, Мэриленда и Южной Каролины. До первой четверти XIX века Юг был населен гуще Севера и поставлял непропорционально большую долю политико-административных, военных и судейских кадров. Из первых десяти президентов страны восемь были южанами. По воле элиты южных штатов федеральная власть поддерживала низкие таможенные пошлины на импорт и экспорт продукции, что было выгодно Югу с его нацеленной на вывоз сырья и продовольствия (хлопок, табак, сахар, кофе) «колониальной» экономикой и совсем невыгодно Северу, полноценное развитие индустрии которого тормозил почти беспошлинный ввоз английской готовой продукции, в чем были кровно заинтересованы южане.

Между тем с подъемом индустриального капитализма северные штаты стали отвоевывать положение метрополии. Они притягивали капиталы, новую технологию, мигрантов изнутри страны и особенно – извне. Партнером Севера стал малонаселенный, но динамичный Запад. На политической арене Север и Запад тоже обгоняли не затронутый модернизацией Юг. Депутаты северо-западных штатов мало-помалу стали большинством в конгрессе. По их настоянию федеральное правительство стало увеличивать таможенные пошлины, ущемив интересы плантаторов и их клиентелы. Аболиционисты, вытесненные из рабовладельческих штатов, обосновались на Севере, откуда они вели идеологическую травлю сложившегося на Юге плантаторского образа жизни, в котором они видели исключительно алчность и расовые предрассудки. В мировосприятии аболиционистов и их духовных наследников – современных афроамериканских националистов, у которых при оценке рабства ключевыми словами были и остаются «несправедливость» и «неравенство».

С развитием «хлопковой экономики» Юг стал больше связан с европейским рынком, нежели с Севером. Между тем метрополией Америки стали северные Пенсильвания, Нью-Йорк, Массачусетс и Иллинойс. Превращение Юга в периферию и нежелание плантаторов перестраивать выгодную им экономическую плантационную систему увеличило межрегиональную политическую напряженность и тем самым явилось дополнительной предпосылкой массового вооруженного конфликта, расколовшего страну.

До поры до времени южане добивались защиты их интересов резолюциями конгресса и вердиктами судов. Затем часть рабовладельцев приняла спорные в правовом плане меры – утверждение плантаторского хозяйства на только что присоединенных западных землях, где большинство составляли сельские предприниматели – белые фермеры. Соперники в борьбе за землю стали применять оружие (в новообразованных штатах – Канзасе и Небраске в 1854–1856 годах происходила «малая гражданская война»). Другим толчком к войне оказалась возросшая нетерпимость аболиционистов Северо-Запада. Их пропаганда создала в массовом сознании контрастные образы рабовладельца-угнетателя и безропотного раба-страдальца.

Олицетворением предвоенного экстремизма стали действия непримиримого аболициониста Джона Брауна, развернувшего с группой родичей частную войну против плантаторов в Канзасе, а затем на Юге – в Виргинии. (Браун в 1859 году во многих отношениях пошел дальше нашего соотечественника генерала Лавра Корнилова в 1917 году – отряд американского аболициониста прибегнул к физическому насилию и сражался до последнего патрона.)

Мятеж Брауна постигла участь выступления Корнилова – он был подавлен за сутки. Но события в Харперс-Ферри означали перемещение очага Гражданской войны из западной глухомани в обжитые районы страны – почти в пригороды федеральной столицы. А гибель отважного канзасца на эшафоте сделала его на Северо-Западе героем и мучеником (хотя Браун боролся против законной власти Виргинии и тем самым – против чтимых американцами «прав штатов»). Вскоре была сложена песня «Душа Джона Брауна», безудержно прославлявшая Брауна и его соратников и называвшая Виргинию «отчизной подлецов»³.

Вооруженное противоборство в Канзасе и Небраске и дело Брауна в Виргинии явились прологом Гражданской войны. Они вскрыли уязвимость американской федеральной демократии, допускавшей принудительный труд и включавшей необъятно широкие права штатов. Обнажились пробелы во власти центра – он не был обязан вмешиваться в конфликты внутри штатов и на законном основании устранился от урегулирования вооруженных конфликтов как в Канзасе и Небраске, где брали верх аболиционисты, так и в Виргинии, где утвердились сторонники рабовладения. Тем самым федеральная власть невольно поощрила как южных, так и северо-западных экстремистов. А экстремисты в свою очередь все меньше ориентировались на соблюдение правопорядка.

«Я, Джон Браун, теперь глубоко убежден, что только кровь смоет преступления этой греховной страны», – писал накануне казни мятежный канзасец. Его слова заучивали и повторяли многие аболиционисты.

Индивидуальные, а затем групповые эмоции неудержимо выходили из-под контроля, шаг за шагом становясь из следствия событий их причиной. Резервуар политической терпимости иссякал. Различные общественные силы, не желавшие зла себе или стране, вели социум к массовому кровопролитию. Конституционно закрепленное право граждан на оружие послужило фактором, приблизившим наступление внутреннего конфликта.

Подобная же эскалация противозаконных и глубоко эмоциональных действий отчетливо прослеживается на примере двух других изучаемых государств. В российской и испанской истории нетрудно обнаружить параллели с событиями в Канзасе и Небраске. Таковы восстания 1905–1907 годов, особенно сильные в Донбассе, Латвии, Москве и в городах на Великой Сибирской магистрали; выступление Корнилова в 1917 году и массовые волнения в испанской Каталонии в том же году; мятеж генерала Санкурхо в Кастилии и Андалузии в 1932 году; анархо-коммунистическая «Астурийская советская республика», провозглашенная в 1934 году в Северной Испании. Каждое из названных событий было репетицией последовавшей затем большой гражданской войны. История словно намечала ее основные будущие анклавы.

Правда, при углубленном изучении предвоенной обстановки во всех трех странах вскрывается любопытная картина: вопреки накаленной политической атмосфере большинство партий и движений было решительно против братоубийственной войны.

В Штатах так было настроено большинство активистов победившей на президентских выборах 1860 года Республиканской партии. А деятели северного крыла оппозиционной Демократической партии были готовы стать посредниками в конфликте между центром и южными штатами. Позиция демократов-северян нашла понимание у президента-республиканца Линкольна. (Он, вопреки утверждениям наших энциклопедий и учебников, не был решительным противником рабовладения и тем более не являлся ненавистником южных штатов.) Новый президент немедленно пополнил правительство, состоявшее из четырех республиканцев, двумя демократами, причем одному из них президент доверил ключевой пост военного министра.

Готовность к вооруженной борьбе против соотечественников проявили только демократы-южане, а на Севере – радикальная, но маловлиятельная фермерская партия бесплатной раздачи земли – «фрисойлеров». Южные демократы, вокруг которых сплотились плантаторы и духовенство, явились организаторами отделения (сецессии) рабовладельческих штатов. Сецессии, или права на самоопределение, в американском конституционном праве не было и нет. Обоснованием отделения и провозглашения нового государства – Конфедеративных Штатов Америки стали: защита «прав штатов» от Вашингтона и аболиционистов плюс ссылки на не имеющую юридической силы Декларацию независимости. Сецессия имела характер вооруженного мятежа и стала первым актом Гражданской войны. Через несколько недель южане развязали военные действия, открыв огонь по Форт-Самтеру, который защищал блокированный мятежниками федеральный гарнизон.

Мятеж, знамя которого подняла Южная Каролина, не имел за пределами Юга ни малейшего успеха. Да и не все южные штаты пошли за восставшими. Несмотря на энергию и красноречие сепаратистов, их эмоционально ранящие призывы были отвергнуты 23 штатами из тогдашних 34. В этом наглядно проявилась прочность устоев правового государства.

Но ведь и в Российской республике в 1917–1918 годах против развязывания Гражданской войны было настроено огромное большинство организованных политических сил: Конституционно-демократическая (кадеты), социал-демократы (меньшевики), «Союз 17 октября» (октябристы), народные социалисты, трудовики, большая часть социалистов-революционеров, даже часть монархистов. На вооруженное насилие над соотечественниками нацеливались только большевики (причем не все!)⁴, анархисты и левые социалисты-революционеры. Но именно они, умело завоевывавшие доверие и симпатии масс, утомленных безнадежно затянувшейся мировой войной и развалом экономики, были на подъеме.

Дружественный нейтралитет тыловых гарнизонов или их прямая поддержка позволили немногочисленным тогда левым экстремистам без труда свергнуть не укрепившееся у власти центристское правительство Керенского. Верность железнодорожников и работников госаппарата Временному правительству не стала таким фактором, который изменил бы общий ход событий.

Вошедшая в историю доблестная акция российских железнодорожников⁵ – общенациональная забастовка – имела только отраслевой масштаб. Она не была поддержана работниками других сфер и не сорвала «эшелонную войну», развернутую левыми экстремистами против очагов сопротивления вне Петрограда. Единодушное, но пассивное сопротивление перевороту, оказанное работниками государственного и земского аппарата, было вскоре сломлено применением трех инструментов тоталитаризма: массовыми увольнениями; введением принудительного труда; продовольственной диктатурой. Первый и второй из них были пущены в ход внезапно, впервые в XX столетии, и сделали покорными очень многих наших соотечественников, парализовав их волю к сопротивлению.

К ноябрю 1917 года российский госаппарат был полуразрушен и дезорганизован непосредственно предшествовавшими событиями, чего не произошло в Штатах, однако же наблюдалось в Испании (см. ниже). Сходная участь постигла вскоре ключевые институты отечественного гражданского общества, в том числе семью, церковь, правосудие, местное самоуправление, многопартийную систему.

В историю давно вошла повышенная политическая нетерпимость, проявленная совершившими Октябрьский переворот силами. Идею блока с тремя умеренно социалистическими силами – меньшевиками, правыми эсерами и народными социалистами – отвергли большевики (правда, снова не все), анархисты и левые социалисты-революционеры. Вопрос о возможности парламентской или правительственной коалиции с кадетами или трудовиками никем из победителей даже не поднимался. Между тем умеренные социалистические круги и левое крыло кадетов были в состоянии сыграть роль полезных посредников в разгоравшейся политической борьбе. В нашей стране, в отличие от Штатов, такого рода возможности, к великому горю, остались полностью нереализованными.

Из-за слабости и неразвитости с трудом рождавшегося при Николае II и Керенском правового демократического государства левоэкстремистский мятеж в короткое время охватил страну. У провозглашенной в сентябре 1917 года Российской республики сразу же не осталось столицы, а всего через два-три месяца – сколько-нибудь заметной территориальной базы⁶.

Предвоенная политическая ситуация в Испании была не менее драматической и еще более запутанной.

У власти в Мадриде и в регионах находились «чистые республиканцы»⁷: левоцентристские антиклерикальные партии – Левая республиканская, Республиканское действие, Национальные республиканцы, Каталонская лига (Эскерра), Баскская национальная партия. Подобно американским республиканцам и российскому Временному правительству они планировали закрепиться в центре политического спектра и законными демократическими средствами предотвратить сползание социума к массовому кровопролитию. Оттесненные от руля исполнительной власти, но влиятельные на региональном и муниципальном уровне умеренные монархисты во главе с Хиль-Роблесом и Кальво Сотело проводили сходную линию. На той же позиции стояли умеренные социалисты во главе с Индалесио Прието – вопреки собственному партийному руководству.

Успеху подобной стратегии воспрепятствовали постоянные усобицы монархистов и республиканцев и сильно развитое интриганство внутри всех республиканских партий (кроме компартии). В отличие от американцев, огромному большинству испанских политиков издавна недоставало элементарной политической терпимости⁸ и даже навыков внутрипартийного компромисса.

Многие партии и политические движения – как правые (Испанская фаланга), так и левые (коммунисты, анархисты, левые социалисты) открыто проводили курс на обострение конфликтов. Вдохновленные и организованные ими экстремистские силы овладели улицей, совершали террористические акты против муниципальных деятелей, адвокатов, политиков (в Мадриде «неизвестные» похитили и умертвили видного монархиста, лидера парламентской оппозиции Кальво Сотело)⁹. Вожди левых экстремистов провоцировали самочинные захваты крупной собственности. Лозунг «Мы сделаем так, как в России!» на глазах приобрел множество сторонников.

Испанский государственный аппарат накануне Гражданской войны, в противоположность американскому, стал политизироваться и разлагаться; часть сотрудников госбезопасности совершала похищения и тайные убийства, превращаясь тем самым в уголовных преступников, соучастников фалангистских и анархистских боевиков – «пистолерос», чего не было в нашей стране между февралем и октябрем 1917 года (зато был разгул чисто уголовной преступности). Нашумевшее похищение и убийство депутата Сотело было выполнено среди бела дня группой столичных штурмовых гвардейцев – на современном языке офицеров спецназа¹⁰.

Республиканское же правительство, подобно Временному правительству Российской республики, более всего опасалось реванша монархо-клерикальных сил и потому потворствовало левым экстремистам. Репрессии были предприняты только против Фаланги: полиция и штурмовая гвардия арестовали порядка 6000 ее боевиков – от половины до трети общего состава организации¹¹, в том числе вождя фалангистов Примо де Ривера.

И все же ни одна из экстремистских испанских политических партий не совершила государственного переворота, в отличие от России. Июльский мятеж 1936 года был подготовлен и поднят полулегальным офицерским объединением – Испанским военным союзом. (Он не был партией. Деятели союза критически относились ко всем партиям и к партийному правлению в целом.) Мятеж поддержала Фаланга и значительная часть монархистов. Все прочие партии и движения – от баскских и каталонских националистов до анархистов и коммунистов выступили на защиту Республики. Два влиятельных профцентра, охватывавших не менее половины испанского пролетариата (как индустриального, так и сельского), ответили мятежникам всеобщей бессрочной забастовкой¹². Законное правительство удержало столицу и сохранило обширную территориальную базу – почти 75 % страны. В то же время на стороне тех, кто призвал восстать против законной власти и поднял против нее оружие, оказалась большая часть вооруженных сил (почти как в России) и практически все чиновничество. В данном феномене, помимо всего прочего, отразились глубокие противоречия между регионами Испании. На них следует остановиться.

Пути развития и перспективы Севера и Юга Испанского королевства разошлись давно. Метрополией страны и ее фасадом после Реконкисты¹³ являлись густонаселенные и застойные¹⁴ аграрные регионы: Кастилия в Центре и Андалузия на Юге, население которых образует ядро испанской нации. Интересы этих регионов длительное время отражал и отстаивал Мадрид. Их уроженцы господствовали в госаппарате, судах, силах безопасности и в вооруженных силах королевства. Благосостояние земельной аристократии данных регионов («серой Испании») зиждилось не на земледелии и животноводстве, а на ограблении колоний – первоначально Нидерландов, затем стран Южной Америки и Италии¹⁵. Доминантами же развития Каталонии и Бискайи, расположенных на Севере королевства, рано стали другие секторы экономики: ремесла, мореплавание и внешняя торговля. Латифундистам «серой Испании» с их паразитарным образом жизни и экономической некомпетентностью¹⁶ помогали держаться на плаву сперва богатства колониальной империи, а позже Испанский банк, выделявший помещикам кредиты под низкие проценты и с протяженным сроком возвращения¹⁷. Между тем бизнес-сообщество Каталонии и Бискайи в поисках дешевого кредита вынужденно обращалось в Париж и Берлин, а охота за инвестициями приводила басков и каталонцев за Ла-Манш – в Лондон и даже в Западное полушарие – в Нью-Йорк и Монреаль. Невзирая на не очень благоприятные условия, в Каталонии и Бискайе сосредоточилась обрабатывающая промышленность и большая часть топливно-энергетического сектора испанской экономики. Индустриальной и культурной столицей Испании и ее крупнейшим мегаполисом уже в XIX веке стала опередившая Мадрид Барселона. Таким образом, после утраты Испанией необъятной колониальной империи локомотивами модернизации страны оказались этнические меньшинства – баски и каталонцы¹⁸. Однородно испанские Центр и Юг шаг за шагом превратились в периферию, которой северное бизнес-сообщество пользовалось в качестве резервуара недорогой рабочей силы и источника сырья, тогда как «серая Испания», контролируя механизмы центральной власти, обременяла прогрессивных северян повышенными налогами.

Замена монархии республикой в известной степени стала импульсом к модернизации «исторически сложившегося» положения вещей. Революция 1931 года знаменовала успех Северной Испании в ее старинном и трудном политическом противоборстве с консервативными Центром и Югом. Со сменой лиц у руля центральной власти Мадрид стал корректировать государственную экономическую политику в пользу урбанизированных промышленных регионов. Но издержками данного успеха обернулось крайне враждебное отношение к Республике со стороны очень влиятельных социальных групп, прочно связанных с помещичьим укладом жизни Центра и Юга. Этими группами были профессиональное офицерство и римско-католическое духовенство.

Как и в нашей стране и в противоположность США, испанская Гражданская война охватила всю страну. Своеобразие испанской ситуации в первые недели Гражданской войны заключалось в следующем.

Современников (особенно иностранных наблюдателей) ошеломляла и озадачивала защита левоэкстремистскими силами «буржуазной Республики» с ее умеренным конституционно-политическим режимом. (Впрочем, наша страна создала подобный прецедент двумя десятилетиями раньше – ликвидацию выступления Корнилова объединенными усилиями умеренно демократического Временного правительства и левых экстремистов. Это был отечественный опыт Народного фронта¹⁹, к сожалению, кратковременный и долго не получавший взвешенной оценки ни у нас, ни за рубежом.)

Во-вторых, в июльские дни 1936 года в совершенно непривычной политической роли выступали все правоконсервативные силы страны (в том числе испанское духовенство), в своей массе вдохновившие и поддержавшие мятеж против власти. Иерархия римско-католической церкви отторгла известные доктринальные установки христианства: «Всякий властям да повинуется» и «Нет власти, кроме как от Бога». В данном отношении националистическая Испания, порвавшая с Испанией Народного фронта, повторила судьбу Американского Юга.

В-третьих, развязывание Гражданской войны на Пиренейском полуострове сопровождалось разрушением госаппарата – еще более стремительным и объемлющим, нежели в России. В июле 1936 года в каких-нибудь 48 часов «государство рухнуло, развалившись на куски». Его разрушение, во многом подготовленное предвоенной ситуацией, стало неизбежным с развертыванием всеобщей забастовки. Последствия последней неминуемо оказались внушительнее плодов забастовки российских железнодорожников. Восставшая армия столкнулась с фундаментальными трудностями – отпором масс. Со второго-третьего дня борьбы она была вынуждена перейти к обороне, с трудом удерживая захваченное и растрачивая время – ценнейшее достояние любых бунтарей.

В России и в Испании гражданская война сочетала черты сразу нескольких глубоких и болезненных конфликтов – социально-классового, религиозного, международного. Поэтому две данные войны оказались ожесточеннее в сравнении с американской. Отсюда и исключительно глубокий и болезненный раскол российского и испанского гражданского общества не только по классово-имущественному принципу, что не было чем-то новым, но и по целому ряду других параметров.

Глава 2
Расколы большие и малые

При всей разнице в уровне и темпах развития трех рассматриваемых государств в их предвоенной классовой структуре нетрудно обнаружить много общего.

Деятели бизнес-сообщества, крупные землевладельцы (помещики, плантаторы), крестьянство (фермерство), интеллигенция, духовенство, городские рабочие и профессиональные военные – все они были неотъемлемой частью общества и проявили себя в качестве социальных сил во время войны и последующего примирения. (Исключением были негры-рабы в США, аналогом которых трудно считать батрачество России и Испании.)

Поведение каждого из названных классов и слоев наглядно продемонстрировало многовариантность политического выбора в зависимости от понимания ими своих интересов и задач.

Весьма трудно вывести что-либо похожее на обобщенную политическую позицию предпринимательского класса трех стран.

В Штатах огромная часть капиталистического класса во главе с предпринимателями Нью-Йорка, Бостона и Чикаго, сохранив верность законной власти, уверенно вписалась в рамки нового социального большинства, которое вело войну и выиграло от нее. Предпринимателям, как правило, были выгодны огромные военные поставки, а после войны – существенное повышение импортных таможенных пошлин, которое наконец защитило отечественную индустрию от конкуренции английских товаров. Исключение из данного правила составила небольшая часть американской буржуазии – главным образом предприниматели Луизианы на Юге и Мэриленда на Севере, благосостояние которых накануне войны строилось на ввозе и продаже импортных товаров и на вывозе продовольственной продукции Юга.

В конце войны в связи с поражением Конфедерации и ее разорением серьезные убытки понесли финансовые круги еще двух северных штатов – Нью-Йорка и Нью-Джерси, банки которых вплоть до Гражданской войны кредитовали южную плантационную экономику. Впрочем, они возместили утраченное в ходе послевоенной Реконструкции Юга (см. главу 6).

За 48 месяцев военных действий практически ни один крупный американский предприниматель не выехал из страны. Напротив, бизнес-сообщество развило лихорадочную деятельность именно в годы Гражданской войны. Ведь все военное производство и преобладающая часть выгоднейших военных поставок было сферой действий частного капитала, самостоятельно заключавшего контракты с высшим командованием и армейскими и флотскими командирами²⁰. Сократились масштабы традиционного американского зла – уклонения предпринимателей от уплаты налогов, что, вероятно, объяснялось суровостью законодательства военного времени.

Победа Севера обернулась потому и триумфом колоссального большинства американского предпринимательского класса. Он прочно связал свою судьбу с торжеством товарно-денежных отношений и с поступательным развитием демократии. Уцелевшие плантаторы позже превратились в сельских капиталистов. В экономической сфере они впоследствии частично взяли реванш за проигрыш на полях сражений.

Предпринимательский класс России, напротив, почти в полном составе занял место в нише проигравшего войну социального блока.

Сразу оговоримся, что основная часть крупных российских предпринимателей заранее (до большевистского переворота) покинула страну и перебралась вместе с капиталами в Европу, Северную Америку или Азию, устроившись в Париже, Биаррице, Нью-Йорке, Харбине или Шанхае. Так поступили Вышнеградские, Гучковы, Коноваловы, Лианозовы, Путиловы, Терещенко. Всего несколько деятелей бизнес-сообщества среднего калибра приняло участие в антибольшевистских правительствах (таковы дальневосточные лесопромышленники Меркуловы, ставшие политиками регионального масштаба). Сотрудничать же с победоносными большевиками пытались очень немногие предприниматели; среди них были почти исключительно деятели российского книгоиздательского бизнеса – братья Сабашниковы, Иван Сытин. Стремившиеся переждать гражданскую войну на курортах Южной России семейства Манташевых, Нобелей и Рябушинских оказались в 1918 году во власти большевизированных солдатских масс, хлынувших с турецкого фронта на родину, и были спасены от гибели только неожиданным наступлением белых войск Корнилова – Деникина.

Впрочем, из-за отсутствия в российском менталитете культа бизнеса российскому бизнес-сообществу, в отличие от испанского, зачастую приходилось опасаться и красных, и зеленых, и даже «социально близких» белых офицеров. От рук последних погибли некоторые предприниматели, как, например, известный московский фабрикант Юрий Гужон.

Обращает на себя внимание и другое обстоятельство: скромные масштабы и общее запоздание финансовой поддержки, оказанной крупнейшим российским бизнесом Белому движению. Руководство белых армий обоснованно сетовало на это обстоятельство, затруднившее полноценное снабжение их войск.

Знаменитое обещание магнатов донецкой угольной индустрии об 1‑миллионной премии белому полку, который первым вступит в большевистскую столицу, было сделано лишь во второй половине 1919 года – на втором году войны, когда противник прочно утвердился во всей Центральной России.

Поздняя и недостаточная помощь российского предпринимательства Белому движению вскоре вынудила лидеров последнего искать не только военной, но и экономической поддержки за пределами России, что стало их серьезным политическим проигрышем.

Военный разгром Белого движения автоматически поставил былую экономическую элиту России в круг общественных сил, полностью проигравших войну.

Предпринимательский класс Испании во время Гражданской войны не проявил политической монолитности. Более того, в противоположность российскому и американскому бизнес-сообществу он пережил отраслевой и региональный раскол. Финансисты Испанского банка и «последний средиземноморский пират и король контрабанды» мультимиллионер Хуан Марч поддержали военный мятеж всеми доступными им средствами. Зато средняя и мелкая буржуазия промышленного транспортного и торгового сектора регионов «красной Испании» – индустриализированных Каталонии и Бискайи и фермерской Валенсии – сохранила верность Республике.

Однако большая часть всех фракций буржуазии, как и в России, предпочла отчуждение от бурных событий соучастию в них. В годы войны очень многие испанские предприниматели (даже придерживавшиеся монархо-клерикальных, антиреспубликанских взглядов) находились во Франции, хотя и вблизи испанской границы – в Биаррице. Другие избрали «внутреннюю эмиграцию» – жизнь в курортных заповедниках Аликанте, Сан-Себастьяна и Сантандера. В противоположность Кисловодску, Крыму, Минеральным Водам, Одессе и Пятигорску в России, курорты Испании оправдали свою репутацию надежного политического убежища экономической и чиновной элиты.

С победой военного мятежа над Республикой большинство предпринимателей-эмигрантов вернулось из внешней и внутренней эмиграции, заняв нишу в высших слоях нового большинства, выигравшего войну. Исключение составила немалая часть каталонских капиталистов, делавших бизнес в легкой промышленности (пищевой, текстильной, трикотажной, обувной, деревообрабатывающей), плюс отдельные баскские предприниматели. Они оказались в проигрыше

Однако первоначально выгодной всему капиталистическому классу страны была послевоенная политика автаркии, строившаяся на максимальной изоляции Испании от индустриальных стран Запада (см. главу 6). Автаркия надолго избавила испанский промышленный бизнес от конкуренции высококачественных и недорогих иностранных товаров.

Иначе говоря, два в общем негативных фактора: общая довоенная неразвитость испанского капитализма и политический раскол предпринимателей сразу по нескольким линиям, в том числе на монархистов и республиканцев, на верующих и безбожников, не помешали большинству капиталистического класса Испании оказаться в нише общественных сил, победивших в Гражданской войне.

Крупные землевладельцы всех трех стран всюду оказались в рядах социального меньшинства, которое в двух странах из трех проиграло войну.

При этом в США и в России элите сельского общества – плантаторам и помещикам – были присущи совершенно неодинаковые образцы политического поведения.

Рабовладельцы США, политически сплотившиеся вокруг южного меньшинства Демократической партии, воспринимали борьбу против федералистов как собственное, кровное дело. Сразу после канонады в Форт-Самтере они наладили механизм пожертвований на военные нужды родных штатов, действовавший до конца войны. Молодые плантаторы массами и добровольно поступали в армию. Будучи опытными наездниками и умелыми стрелками, они составили костяк высокоманевренной конфедеративной кавалерии, которая сохраняла качественное превосходство над конными и тем более пехотными частями северян почти до самого конца войны²¹.

Помещичье же сословие России, постепенно скудевшее, но все еще сохранявшее в своих руках более половины обрабатываемых земель и немалые состояния, проявило политическую близорукость и военно-организационную несостоятельность. За сорок с лишним лет, прошедших после великих реформ Александра II, оно так и не оправилось от потрясения, вызванного утратой права на бесплатную и покорную рабочую силу. Магнаты земельной собственности – Бенкендорфы и Волконские, Гагарины и Оболенские, Олсуфьевы и Родзянко – были захлестнуты смерчем событий сначала февраля, затем октября 1917 года. Они оказались неспособными объединиться вокруг какой-либо влиятельной политической партии и большей частью пытались спастись бегством за границу. В лучшем случае они оказывали разнуздавшейся народной стихии вооруженное сопротивление в масштабе родных усадеб. Оно не могло быть успешным, ни хотя бы длительным. Револьверы не были действенным оружием против винтовок, гранат и пулеметов, привезенных фронтовиками. В 1917–1919 годах в полной мере сказалась слабость военных навыков отечественного поместного дворянства и невысокий уровень его политизации, что облегчило положение овладевших столицами и железнодорожными магистралями левых экстремистов.

Сходство же обоих классов нашло выражение в том, что им не удалось в дальнейшем восстановить прежних экономических и политических позиций. (Немалая часть российских и американских крупных землевладельцев была физически истреблена в ходе военных действий.) В двух странах из трех указанные классы потерпели в ходе Гражданской войны всеобъемлющее поражение и перестали быть фактором исторического развития.

Не так развивались события на Пиренейском полуострове.

Испанские крупные землевладельцы – семейства герцогов Альбы и Мединасели, маркизов Лука де Тена, графов Романонесов и Эррера и им подобных, во-первых, оказались способными к самоорганизации. Накануне войны они сплотились вокруг созданной группой монархистов клерикальной Испанской конфедерации автономных правых. Во-вторых, они, как в Америке, дружно помогли июльскому восстанию военных денежными средствами и добровольцами²². Восставшее меньшинство, поддержанное решительно всеми испанскими помещиками, привлекло затем на свою сторону немалую часть крестьянства (см. ниже) и превратилось к 1940‑м годам в победоносное новое большинство. Магнаты земельной собственности, на короткое время лишившиеся было в ходе аграрной реформы (на республиканской территории) недвижимой собственности и привилегированного положения, вышли из перипетий войны и революции победителями.

Последнее положение приходится сопровождать оговоркой. Испанские помещики вернули себе немалую часть материальных богатств, но не привилегии²³. Остатки феодальных повинностей, сохранявшихся в периферийных районах Испании (Андалузия, Леон, Наварра) вплоть до 1936 года, в дальнейшем не были восстановлены.

До начала Гражданской войны включительно сходным образом складывались судьбы духовенства многоконфессиональной России и преимущественно католической Испании. Священнослужители обеих стран в своей массе связали судьбу с первоначальным социальным меньшинством. Однако в России социальное меньшинство выступило против большевистского переворота 1917 года, а в Испании оно поддержало военный мятеж 1936 года. Отсюда проистекали глубокие различия в дальнейшем статусе и судьбах духовенства двух стран.

В нашей стране многоконфессиональное духовенство оказалось разделенным катастрофой Гражданской войны. Большая часть христианского, буддистского, иудейского духовенства пыталось занять позицию «над схваткой». Законно избранный глава православной церкви патриарх Тихон (Белавин), оказавшийся на территории красных, колебался между принципиальным невмешательством в братоубийственную войну и публичным осуждением одной из воюющих сторон – левых экстремистов в виде анафемы 1918 года, что уже было вмешательством. В то же время патриарх последовательно отказывал вождям Белого движения в публичном благословении.

Меньшая же часть христианской церковной иерархии и мусульманское и буддистское духовенство отбросила принцип неучастия в политике и решительно встала на откровенно антибольшевистские позиции, включая создание священнослужителями добровольческих «батальонов Иисуса» в отдельных местностях. Наконец, небольшая часть приходского православного духовенства идейно поддержала красных.

Названные явления раскалывали церковь и духовенство и дезориентировали немалую часть верующих разных конфессий.

К тому же антибольшевистские движения (белое и зеленое), к первому из которых стихийно тяготело большинство священнослужителей, часто проявляли к духовенству и религии равнодушие (так были настроены, например, Анненков, Колчак, Корнилов, Кутепов, Марков, Миллер, Юденич) или же прямую враждебность (так вели себя Махно, Савинков, Слащов-Крымский, Семенов). Из всех многочисленных антибольшевистских предводителей только Деникин и Врангель поддерживали устойчивые отношения с православным духовенством.

Обязательное выполнение религиозных обрядов (армейские молебны и др.), ношение солдатами и офицерами религиозных эмблем были в белых армиях исключением, а не правилом и полностью отсутствовали у красных и зеленых, в лагере которых господствовало открытое безверие.

Совсем другим было положение и политическое поведение испанского католического духовенства. В целом ничуть не менее (а возможно, даже более) консервативное, нежели российское, оно тем не менее проявило в 1930‑х годах и позже поразительную политическую активность, став одной из движущих сил Гражданской войны. Оно идейно и психологически подготовило «крестовый поход» – июльское восстание против Народного фронта и почти единодушно поддержало его.

В войсках испанских мятежников на протяжении войны и много лет после нее исправно поддерживался религиозный дух. Регулярно по графику католической церкви происходили массовые молебны, причастия, исповеди. Многие военнослужащие носили распятия или образы Святой Девы, некоторые полевые командиры-монархисты националистической армии устремлялись в атаку без оружия, но с распятием в высоко поднятой руке. Часть приходских священников, как и в России, приняла непосредственное участие в вооруженной борьбе на стороне восставших: они оборудовали пулеметные точки в церковных и монастырских зданиях и нередко вели оттуда огонь по республиканцам.

Чисто испанским явлением стало образование в отдельных частях националистической армии института «священников Испанской фаланги», которая во время войны старалась таким образом достигнуть понимания с монархистами и церковной иерархией, традиционно относившимися к Фаланге с недоверием или открытой враждебностью.

Лишь отдельные испанские священники, подобно патриарху Тихону в России, старались занять нейтральную позицию. Они раз за разом призывали борющиеся стороны к «сдержанности» и «человечности».

Обращает на себя внимание красноречивый факт – во время войны ни один испанский священник не выехал за границу по собственной воле. Только некоторые церковные деятели были изгнаны или высланы (одни – восставшими, другие – республиканцами). Заметим, что немалая часть российского духовенства в ходе нашей Гражданской войны отправилась за рубеж вовсе не в порядке высылки.

Труднее всего сделать однозначные выводы о политическом поведении американского духовенства.

Как и в России и в противоположность Испании, оно разделилось. Англиканцы и меньшая часть католиков-мирян солидаризировались с «делом Юга», идейно поддерживая сепаратистскую Конфедерацию. Зато большая часть священников-протестантов (основная конфессия) и священников-католиков устойчиво ассоциировала себя с Севером, олицетворявшим законную власть. Среди всех многочисленных протестантских конфессий американского Северо-Запада (пресвитериане, методисты, лютеране, баптисты, реформисты, мормоны и т. д.) в годы Гражданской войны необычный вариант политического поведения предложили квакеры – основатели нескольких северных штатов, особенно влиятельные в Пенсильвании. Принципиальные законники, непротивленцы и пацифисты, придающие большое значение выполнению религиозных обрядов, квакеры открыто, хотя и пассивно симпатизировали набожным южанам и даже выражали в частных беседах надежду на их победу. Вместе с тем квакеры были широко известны поддержкой, которую они оказывали беглым рабам, искавшим приюта на Севере.

Добавим, что в отличие от России и Испании религия и духовенство не подвергалось преследованиям ни на Севере, ни на Юге США. Ссылки на волю Всевышнего были неотъемлемой частью политических дебатов, пропаганды и даже армейских и флотских приказов по обе стороны фронта На самом известном пропагандистском плакате северян, выпущенном газетой «Нью-Йорк таймс», красовались слова: «Бог – Грант – Победа»²⁴. Вне зависимости от накала военных действий священник любого вероисповедания оставался в каком угодно штате и в годы войны и после нее уважаемой фигурой в ореоле презумпции невиновности. Высокий статус духовенства не пострадал. Церковные здания обычно были неприкосновенны. Вместе с тем автору настоящей работы ничего не известно о прямом участии американских священнослужителей в военных действиях.

Крестьянство России и фермерство США вопреки всем различиям нашего и американского общества действовало во время Гражданской войны во многом однотипно. Сельские трудящиеся обеих стран оказались в числе общественных сил, выигравших войну. Они улучшили в ее итоге собственное материальное положение и повысили социальный статус. Крестьяне и фермеры в своей массе были в рядах победоносного социального большинства. Они избавились от ближайших экономических конкурентов – крупных землевладельцев, завладев при этом изрядной долей их недвижимой и движимой собственности (в России) или получив за незначительную плату большие земельные участки из федерального земельного фонда (в Штатах).

Отметим, что в то же время крестьянство нашей страны первоначально было в основном на стороне восставших левых экстремистов, а американское фермерство – на стороне законной власти. Малочисленное белое фермерство Юга, несмотря на давление регионального плантаторского социума, обычно поддерживало северян, а не Конфедерацию.

Оговоримся, однако, что некоторая часть крестьянско-фермерских масс вполне сознательно присоединилась к социальному меньшинству, у которого было меньше шансов на военную победу. В России так повели себя сельские трудящиеся Дона, Кубани, Урала, Псковской губернии, Алтая, Дальнего Востока, в Штатах – фермерство пограничных Виргинии и Теннесси. В этих регионах крестьянско-фермерским (казачьим) массам не противостояли рентабельные поместья крупных землевладельцев. Небезуспешные действия белых сил Анненкова, Врангеля, Дутова, Краснова, Семенова, Юденича облегчались значительной добровольческой крестьянско-фермерской прослойкой в их составе – факт, который затем старательно затушевывала историография, именовавшая себя марксистско-ленинской.

Подчеркнем обстоятельство, которое получило у нас освещение только в последние десятилетия. К концу нашей Гражданской войны обнаружился отход немалой части крестьянских масс от побеждавших левых экстремистов с их продовольственной диктатурой, попранием политической демократии и вызывающим безбожием. Этим во многом объясняется длительное топтание красных армий на пороге Поморья (1919–1920 годы), Крыма (1920 год) и Дальнего Востока (1920–1922 годы). Но крестьянство не часто присоединялось к социальному меньшинству – Белому движению, предпочитая стихийно образовывать самостоятельную «третью силу» – зеленое движение, в качестве лидеров которого особенно прославились Антонов и Гамов, Григорьев и Махно, Перемыкин и Савинков. Такого не наблюдалось ни в Штатах, ни в Испании. (На Американском Юге дезертиры фермерского происхождения укрывались в труднодоступной местности – горах и болотах, но не участвовали впрямую в вооруженной борьбе.) Зато в истории Гражданской войны XVII века в Англии историки без труда обнаруживают влиятельное одно время «нейтральное» движение клобменов (дубинщиков), деятели которого пытались формулировать и отстаивать именно крестьянские интересы и были готовы поддерживать ту из сторон, которая в данный момент обещала им больше.

Отход крестьянских масс от левых экстремистов способствовал превращению последних уже в 1920–1921 годах из большинства в социальное меньшинство. (Этот крайне важный социально-политический факт был отмечен наиболее внимательными наблюдателями событий, среди которых были наш соотечественник Владимир Короленко и иностранец Герберт Уэллс (последнему неважное знание русского языка не помешало ощутить многое в жизни мало знакомой ему страны). Данная трансформация повлекла за собой длительную шаткость однопартийной коммунистической диктатуры даже после ее военной победы над белыми и зелеными и тем самым обусловила глубинные политические кризисы, через которые нашей стране пришлось пройти в последующие десятилетия XX века.

Впрочем, наиболее глубокий раскол в годы Гражданской войны было суждено пережить не российскому, а испанскому крестьянству.

Малодоходное патриархальное крестьянство «серой Испании» – Старой Кастилии, Наварры, Арагона, Галисии – встало на сторону восставшего социального меньшинства, сделав выбор во многом по самым близким и понятным ему мировоззренческим, религиозно-нравственным мотивам, а не по классово-имущественным соображениям. Неграмотные и суеверные, верившие в колдовство и порчу, в призраков и привидения сельские массы указанных регионов дали восставшей против «безбожной городской Республики» армии в самые трудные первые дни борьбы много добровольцев и в дальнейшем подчинялись всем мобилизациям, несмотря на тяготы разлуки с семьями и с хозяйством и трудности военной службы как таковой.

На другом полюсе сельской Испании проявило себя зажиточное и грамотное фермерство северо-восточных регионов – Каталонии, Валенсии, Мурсии. Фермеры покупали женам городские платья и по выходным возили семьи в кинотеатры. Немалая часть испанского фермерства объединилась в профсоюзы (социалистические или анархистские) и даже состояла в партиях. Оно сделало диаметрально противоположный выбор – решительно солидаризовалось с первоначальным большинством, безусловно лояльным к Республике Народного фронта. Многочисленное, нищее и не прошедшее политизации крестьянство и батрачество густонаселенной Андалузии и малонаселенной Эстремадуры разделилось примерно поровну между Республикой и восставшими с некоторым перевесом в пользу вторых.

Подобно российскому крестьянству, к концу войны значительная часть сельских масс Испании постепенно переменила первоначальную политическую ориентацию. Исходные симпатии абсолютного большинства батраков и многих крестьян к левым экстремистам, сулившим сытую жизнь «без господ», затем сменились антипатией или равнодушием, переходом на сторону социального меньшинства с его привычными, издавна сложившимися клерикальными и семейными ценностями. Затяжное стояние республиканских колонн в Арагоне и Эстремадуре, их неспособность добраться до «испанской Вандеи», роль которой выпала на долю Наварры и Старой Кастилии, и нанести ей прямые удары в свете данного обстоятельства выглядят глубоко обусловленными и закономерными.

Победы, одержанные националистами над республиканцами в решающих битвах Испанской войны, – Арагонско-Левантийской 1938 года и Каталонской 1939 года, далеко не в последнюю очередь объясняются пассивным или активным содействием крестьянских масс, отшатнувшихся от экстремистского и городского по составу его лидеров и по всему его настрою Народного фронта.

Выводы о судьбах испанского крестьянства требуют комментариев. Аннулирование республиканской земельной реформы, восстановление (хотя и неполное) помещичьего землевладения формально поставило сельские массы Испании в положение проигравшего борьбу социального класса. Особенно это коснулось безземельного батрачества – социального слоя гораздо более многочисленного в Испании, чем в США и в России.

Но роспуск победившими националистами наспех и насильственно сколоченных республиканцами сельскохозяйственных товариществ (нечто среднее между советскими колхозами и совхозами), восстановление неприкосновенности законно приобретенной собственности, послевоенные широкомасштабные оросительные работы, лесопосадки (до чего у республиканцев «руки не дошли») – все это после окончания войны принесло бесспорную пользу среднему и зажиточному испанскому крестьянству. Доволен крестьянский социум был также восстановлением националистами семьи и религии в качестве незыблемых и юридически защищенных социально-культурных и правовых ценностей.

Остается констатировать, что безусловно проиграло Гражданскую войну испанское батрачество (25–30 % общей массы сельского населения), которое накануне войны и во время нее было прочной массовой базой левых экстремистов. Собственническое же крестьянство скорее выиграло. В дальнейшем оно надолго стало массовой базой военно-авторитарной диктатуры («нового государства») под руководством генерала Франсиско Франко.

Рабочий класс трех стран, несмотря на тогдашнюю его малочисленность, сыграл в событиях значительную роль.

Российскому рабочему классу было суждено пережить в течение войны болезненный политический и психологический раскол. Его численно небольшое квалифицированное потомственно-пролетарское ядро – железнодорожники, типографские рабочие и булочники – целенаправленно пыталось (как и большая часть духовенства и интеллигенции) сначала предотвратить сползание к массовому кровопролитию, а когда это не удалось – старалось сохранить нейтралитет. Малодоходные неквалифицированные пролетарские слои в центре страны – тоже вполне целенаправленно – оказали прямую поддержку восставшему меньшинству. Во многом именно из их среды левые экстремисты стали черпать военные и управленческие кадры низшего и отчасти среднего звена, без которых было бы невозможно продолжать и выиграть войну.

Вместе с тем весьма значительная часть рабочих крупных городских центров России стихийно, из-за продовольственных трудностей, избрала третий вариант социально-политического поведения – массовое бегство из городов в родные деревни, где не угрожала голодная смерть, поскольку имелись независимые от властей источники существования (огородничество, рыбная ловля, охота), и откуда многие из пролетариев после окончания войны не стали возвращаться.

Наконец на окраинах нашей страны часть рабочего класса с оружием в руках присоединилась к Белому движению. Подобные факты не были единичными в Уральско-Заволжском регионе, в Поморье, на Дальнем Востоке. Теперь перестало быть секретом, что в армии Колчака среди прочих воевали укомплектованные исключительно рабочими полки из Вятской губернии, к тому же сражавшиеся под красными знаменами (!). Их боевой песней была революционная, любимая левыми экстремистами «Варшавянка» «Вихри враждебные веют над нами»²⁵. Именно они стали самыми боеспособными и устойчивыми частями вооруженных сил Колчака. (Рабочие Ижевска и Воткинска органически сочетали индустриальный труд с работой на принадлежавших им довольно больших земельных наделах; не путать с позднейшими советскими «приусадебными участками».) В дни Великого Сибирского ледяного похода 1919–1920 годов только они под ударами красных и зеленых сохранили боеспособность и организацию и двумя годами позже прекратили сопротивление на берегах Тихого океана. Немалую роль в таком не понятном марксистам феномене сыграло знакомство адмирала Колчака – выходца из семьи директора завода – с проблемами рабочего класса.

В противоположность крестьянам рабочие промышленного и транспортного секторов российской экономики почти не примыкали к движению зеленых, решительно противопоставлявших себя всему связанному с городским образом жизни.

Судьба глубоко расколотого российского рабочего класса закономерно оказалась сходной с судьбой интеллигенции. Политические репрессии по обе стороны фронта, уход рабочей молодежи в армию и в партийно-государственный аппарат, вымирание пожилой части пролетариата из-за голода и массовых эпидемий уменьшили численность отечественного рабочего класса в несколько раз.

В исторически молниеносный период, всего за пять лет, состав рабочего класса нашей страны почти полностью обновился. В сущности, он превратился в социально однородный неквалифицированный класс, еще теснее, чем ранее, связанный с деревней, критически настроенной к левому экстремизму, но все же отчасти подвластной его чарам.

Разумеется, в послереволюционной Советской России социальный и политико-правовой статус рабочего класса стал неизмеримо выше, чем до Гражданской войны. Над ним больше не было привычных угнетателей – капиталистов и управляющих (топ-менеджеров). Номинально он превратился в класс-гегемон, осуществляющий диктатуру над всем гражданским обществом. Такого ранее не было в истории человечества, и подобного статуса не достигло ни крестьянство, ни рабочий класс США или Испании. Конечно, в этом смысле российский пролетариат вышел из войны победителем.

Но правомерен вопрос – насколько обоснованно считать победителем класс, потерявший на фронтах и в тылу Гражданской войны огромное большинство довоенного контингента?

Вряд ли лучшим оказалось положение испанского рабочего класса. В противоположность российскому он в своей массе сознательно и целенаправленно боролся на стороне законной республиканской власти и всецело, по всем статьям, оказался побежденным. В противоположность крестьянству испанский промышленный пролетариат сохранил верность Республике даже когда ее положение стало безнадежным (1938–1939 годы). Квалифицированная и культурная его часть погибла в боях, стала жертвой политических репрессий или ушла в эмиграцию. Его профсоюзы были распущены. После войны испанский рабочий класс, подобно российскому, был почти заново воссоздан испытанным средством – эксплуатацией стихийного притока дешевой и нетребовательной деревенской рабочей силы.

Только в Штатах молодой рабочий класс выступал одновременно на стороне законной власти и в составе социального большинства. Итоги Гражданской войны оказались ему выгодными. Правда, война велась под юридическим лозунгом сохранения единства страны, а не ради улучшения участи трудящихся. Но упразднение плантационного рабства отозвалось расширением внутреннего рынка, оно в свою очередь стало причиной увеличения спроса на рабочую силу и тем самым – дополнительными импульсами к повышению уровня ее оплаты и к снижению безработицы. В высшей степени льготные условия получения больших земельных наделов (гомстедов)²⁶ позволило части рабочих, недовольных плохими условиями труда или произволом работодателей, перейти в более высокую по статусу социальную группу сельских предпринимателей-фермеров. Поэтому есть основания причислить американский рабочий класс – вместе с буржуазией и фермерством – к классам-победителям.

Интеллигенция оказалась особенно глубоко расколотой в нашей стране.

Относительное большинство (ориентировочно 50–60 %) слоя российской интеллигенции после колебаний и сомнений осталось на стороне лояльного к законной власти социального меньшинства (большая часть инженерно-технической интеллигенции, а персонально – Гумилев, Меньшиков, Ольденбург, Розанов, Сергеев-Ценский, Шмелев, Шульгин). 10–15 % интеллигенции, в основном творческой и отчасти научной, поддержало восставших (выбор Блока, Вахтангова, Есенина, Маяковского, Мейерхольда, Тимирязева). Некоторая часть лиц умственного труда (вероятно, порядка 10 %) влилась в ряды «третьей силы» – зеленого движения, прародителями которого были очень активные и влиятельные в 1917–1919 годах анархо-коммунисты. (Влияние последних было тогда равно влиянию большевиков, временами и местами превосходя его. Повторяя мысли анархистов, многие большевистские агитаторы безответственно предрекали скорую отмену денег и превращение золота в стройматериал при возведении общественных туалетов.)

Действия прочих лиц умственного труда тоже были многовариантными. Одни из них под властью красных пытались сохранить нейтралитет и что-то похожее на независимость (Бехтерев, Вернадский, Волошин, Горький, Кареев, Мичурин, Павлов, Тарле, Туполев, Циолковский). Другие оказались за пределами родины (вариант Амфитеатрова, Андреева, Вертинского, Зворыкина, Куприна, Мережковского, Милюкова, Мозжухина, Прокофьева, Рахманинова, Репина, Северянина, Цветаевой, Шаляпина). Третьи погибли от лишений, как, например, Бубнов, Жуковский, Кладо, Чернов²⁷. Четвертые в ходе войны превратились в маргиналов.

Среди интеллигенции огромными были процентные потери умершими от голода или болезней – на несколько порядков выше, чем среди рабочих или крестьян. Напрашивается вывод о катастрофическом разрушении слоя российских интеллектуалов. К 1920‑м годам от предвоенной малочисленной, но высококвалифицированной интеллигенции в пределах собственно России остались обломки.

Таким образом, интеллигенция стала жертвой Гражданской войны, за соскальзывание страны к которой она вместе с буржуазией в немалой степени несла ответственность (нигилистическое отношение к государственной власти, к ее носителям – Николаю II, Витте, Столыпину, Керенскому, сочувствие экстремистам, декадентское пренебрежение религиозными и семейными ценностями, догматическое преклонение перед трудящимися массами при плохом знании глубин народной жизни и т. д.). Слабость связей умственного авангарда общества с основными общественными слоями, присущая нашей стране (и очень многим странам Востока), сказалась в данной ситуации со всей полнотой и непреложностью.

В заслугу российской (и не только) интеллигенции следует поставить ее жертвенность, умение идти против течения даже в обстановке государственной катастрофы и распада устоев. Когда на стороне левых экстремистов, одним броском захвативших власть, было колоссальное социальное большинство (1918–1919 годы), большая часть интеллигенции не влилась в его состав. Многие интеллектуалы, начиная с безмерно далекого от экстремистов Ивана Бунина и кончая близким к ним Максимом Горьким, уже тогда определили, что несет с собой большевизм и каковы будут плоды его господства²⁸. Непокорность расколовшейся, иногда умиравшей с голоду интеллигенции роднила ее с лучшими элементами других социальных слоев и групп (рабочих, духовенства, крестьянства). Эта непокорность была еще одним барьером на пути всеобщего межклассового озверения. «Гнилой либерализм» интеллектуалов, их «интеллигентские мерехлюндии» на протяжении жизни нескольких поколений питали уничтожающие отзывы большевистских руководителей во главе с Лениным, а затем Сталиным об интеллигенции, к которой коммунисты решительно всех рангов себя не причисляли.

Испания в данном отношении сильно напоминает Россию. Наиболее физически пострадавшей и униженной во время Гражданской войны социальной группой там тоже была интеллигенция. Напомним о судьбах Блока, Гумилева, Есенина, Жуковского, Куприна, Цветаевой в нашей стране и Лорки, Мадарьяги, Мачадо, Ортеги-и-Гассета, Пикассо, Унамуно и Эрнандеса – на Пиренейском полустрове. Драматическое завершение жизненного и творческого пути философов и литераторов Николая Гумилева, Федерико Гарсиа Лорки, Михаила Меньшикова и Мигеля Эрнандеса²⁹, Александра Блока, Антонио Мачадо и Мигеля Унамуно³⁰ удивительно однотипно. Победа восставших против Республики испанских военных, нашедших прочных союзников в крестьянской среде, тоже не могла не способствовать снижению социального статуса интеллигенции. А слово «интеллигент» в устах победивших националистов, как и у большевиков в Советском Союзе, надолго стало презрительно-бранным. Этому обстоятельству нисколько не помешало (хотя должно было помешать) то, что в лице националистов у власти в Испании утвердились вовсе не безбожники, а практикующие католики, регулярно молившиеся и исповедавшиеся в церкви и знакомые с учением о милосердии и сострадании.

Разительным контрастом с Россией и Испанией выглядело положение американской интеллигенции. Из всех классов и слоев населения она менее всего пострадала от войны – гораздо меньше, нежели плантаторы или фермерство – две социальные группы, понесшие немалый урон погибшими и умершими от болезней. В силу обычая и по закону целые группы интеллигенции США – юристы, медики, университетская профессура – не были обязаны проходить военную службу даже в военное время (служба на добровольной основе им, понятно, не запрещалась). Кроме того, интеллектуалы широко пользовались номинально принадлежавшими тогда всем американским гражданам еще двумя льготами: правом откупа от мобилизации и освобождения от нее по идейно-религиозным мотивам. Социальный статус ни одной из интеллектуальных профессий в ходе Гражданской войны и в ее итоге не пострадал. После победы над южными сепаратистами карьера судьи, священника, врача или инженера осталась во всех регионах страны столь же привлекательной и уважаемой, что и ранее.

Хотя в американской исторической литературе и в журналистике войну 1861–1865 годов нередко называют «американским апокалипсисом», страна сберегла фактически весь умственный капитал, которым она обладала к 1861 году, что в дальнейшем закономерно и во многом способствовало экономическому и иному преуспеянию Соединенных Штатов. Этот фактор прошел мимо внимания отечественных исследователей, в том числе ученых-американистов.

При немалых различиях в социальном статусе и политической роли американских, российских и испанских военных данный социальный слой оказался расколотым во всех странах.

Глубоко втянувшаяся в Первую мировую войну Россия к 1918 году располагала огромным контингентом фронтовых и тыловых офицеров – до 275 000 человек. В ходе борьбы он к 1919 году разделился на три части. 62 % офицерства (до 150 000 человек) участвовало в вооруженном противоборстве на стороне белых. Около 20 % – на стороне красных. Из 12 % прочих половина заняла позицию «вне схватки», тогда как другая половина покинула Россию.

Три категории профессиональных военных – военачальники, штабные работники и военные теоретики – распределились между воюющими сторонами в неодинаковой пропорции. Обобщая, отметим, что у красных оказалось больше, чем у белых, работников тыловых военных органов – Военного и Морского министерств, Генерального штаба, военно-учебных заведений. К Белому движению отчетливо тяготели прежде всего настроенные по-боевому фронтовые офицеры среднего и высшего звена.

Итак, боевое офицерство, впитавшее традиции Российской императорской армии, заняло в дни братоубийственной войны ясно очерченную антиэкстремистскую позицию, сомкнувшись в этом плане с интеллигенцией и духовенством – при том, что фронтовики тогда, как, впрочем, и ныне, не симпатизировали двум указанным социальным группам. Подчеркнем, что офицерский корпус встал в абсолютном большинстве на сторону низложенной в октябре 1917 года республиканской власти (пусть даже легитимация Российской республики не была полной). Аполитичность нашего офицерства образца 1917 года вовсе не означала его правового нигилизма, которым страдало испанское офицерство образца 1936 года и ранее.

Следовательно, несмотря на развал экономики и государственных институтов, офицерство России не превратилось в аморфную массу, готовую послушно идти за большинством, руководимым левыми экстремистами. Хотя красные (анархисты, большевики, левые эсеры) олицетворяли смелую и удачную узурпацию власти, а удачливые всегда привлекательны, две трети воспитанных Россией офицеров так и не присоединилось к ним. И ничтожно малое количество офицеров (вряд ли более 1 %) стало служить зеленым, к которым профессиональные военные, видевшие в вольных атаманах и их воинстве только бандитов, испытывали непреодолимую неприязнь.

Не особенно заметным на общем фоне российской катастрофы исключением из правила политического поведения русского офицерства стал переход на службу иностранным государствам (порядка 6 % всего контингента). Так поступила меньшая часть офицеров польского, немецкого, литовского происхождения. В вооруженных формированиях Белого движения – прямых преемниках императорской армии и флота – остались поляки Войцеховский, Зелинский и Кетлинский, эстонец Каппель, обрусевшие немцы Будберг, Ламздорф, Ливен, Манштейн, Стессель и Фок, потомки шведов Врангель, Старк и Эссен, потомки французов Геруа, дю Шайль, граф Шамбертен, Шапрон дю Ларре и Шарпантье.

Не столь глубокую, но сходную драму пережило офицерство Соединенных Штатов и Испании.

Американскому кадровому офицерству, довольно малочисленному (1000 человек к 1861 году), было гораздо легче самоопределиться, чем российскому или испанскому. Оба противоборствующих лагеря, федералистов и конфедератов, обладали ясно очерченной территориальной базой. Офицеры – уроженцы Севера сохранили верность родным штатам и тем самым – федеральной власти. Выбор облегчался тем, что федеральная власть была легитимной, олицетворяла социальное большинство и с полным основанием действовала от его имени, равно как и от имени закона. Офицеры – уроженцы Юга по аналогичным причинам в своей массе встали на сторону мятежной Конфедерации с ее политизированным толкованием конституционного правопорядка³¹.

Выбор, таким образом, чаще всего предопределялся не идеологическими воззрениями индивидуума, а очень сильной тогда (да и сейчас) у американцев самоидентификацией личности с малой родиной.

Впрочем, имели место примечательные индивидуальные отклонения от указанного стереотипа поведения. Южане по происхождению, проведшие большую часть жизни в рабовладельческих штатах, полковник Норман Томас и капитан Дэвид Фаррагат, в апреле 1861 года без колебаний встали на сторону федеральной власти, хотя ее олицетворял во многом чуждый и малопонятный им буржуазно-фермерский Северо-Запад.

У северян были возможности удержать на стороне Федерации талантливого офицера-южанина Роберта Эдмунда Ли, впервые прославившегося в Американо-мексиканской войне 1846–1848 годов. Виргинец по происхождению и консерватор по взглядам, Ли не имел ни плантации, ни чернокожих невольников и критически относился к институту рабовладения. Закон и порядок, конституция США не были для этого человека пустым звуком. Но воевать против родной Виргинии он не хотел и не мог. Северяне не пытались его переубедить или взять под стражу (как красные поступили с Брусиловым). Генерал, оставив комфортабельный особняк в пригороде Вашингтона, уехал в Ричмонд и вскоре принял предложение стать генералом Конфедерации в ранге командующего Северной Виргинской армией.

Согласно опубликованным в США архивным данным, 71 % предвоенного офицерского корпуса страны оказался на стороне Севера и 29 % – на стороне Юга. Подобные данные убедительно опровергают утвердившиеся в нашей прежней литературе штампы, в соответствии с которыми абсолютное большинство американских кадровых военных якобы сражалось в 1861–1865 годах на стороне мятежной Конфедерации.

Столь же распространенным и ложным приходится считать долго бытовавшее в отечественной и зарубежной литературе мнение о единодушной поддержке 15‑тысячным испанским офицерством июльского восстания. Конечно, у офицерства Испании были веские экономические и психологические причины поступить так. Ведь Испанскую Республику и ее идейных приверженцев отличал бросавшийся в глаза антимилитаристский настрой. Устранив монархию, республиканцы сократили военный бюджет страны, урезали размеры офицерских пенсий, уменьшили численность армии. Они ограничили политические права кадровых военных, закрыли военную академию. Были отменены уставно-служебные привилегии «африканистов» – офицеров, покорявших Марокко. Республиканцы и социалисты поставили вопрос об уходе из остававшихся тогда у страны африканских колониальных владений – только что усмиренного Испанского Марокко, Западной Сахары и Испанской Гвинеи (Рио-де-Оро). Подобные факторы должны были бы и впрямь толкнуть решительно весь личный состав испанских вооруженных сил в лагерь восставших. Но этого не последовало.

Да, восстание против Народного фронта решительно поддержало большинство участников колониальных кампаний – «африканистов» во главе с генералами Санкурхо, Молой и Франко, огромное большинство флотских офицеров – и меньшая часть тыловых армейских офицеров. Более половины из них стихийно тяготело к монархистам. Значительная часть офицеров, служивших только в метрополии (Батет, Касадо, Льяно Энкомиенда, Мангада, Миаха, Рохо, Эскобар), и даже часть «африканистов» (Матальяна, Ромералес, Асенсио Торрадо) по различным причинам сохранили верность Республике. Офицеров-лоялистов насчитывалось в совокупности не двести, как иногда утверждали публицисты, а не менее 2000 человек. Не менее десяти из них сделали выбор в пользу законной власти ценой собственной жизни – таковы были, в частности, адмирал Арасола, генералы Батет, Кампинс, Молеро, Нуньес де Прадо, Пита Каридад, Ромералес, Сальседо³². В ходе войны почти никто из испанских профессиональных военных не бежал за границу.

Впрочем, у легенды о солидарном восстании кадровых офицеров Испании против Республики прослеживаются объективные основания. Июльское восстание, именовавшееся его участниками и пропагандистами «крестовым походом против красных и масонов», поддержало до 75 % офицерского корпуса страны. Это в два с половиной раза больше, чем в Штатах, и по крайней мере вдвое больше, нежели в нашей стране. С огромной силой проявились ключевые особенности общественно-политического развития тогдашней Испании – кастовая сплоченность вооруженных сил в сочетании с их привычкой вмешиваться в политическую борьбу, давшую им опыт совершения государственных переворотов.

Кроме того, часть испанского генералитета (Мола, Кейпо де Льяно, Франко) извлекла уроки из исхода Гражданской войны в нашей стране³³ (см. главу 4). Свежий пример левых экстремистов России, дерзко совершивших переворот с опорой на часть армии, оказался заразительным. «С победой большевистской революции в России Испания прониклась дополнительными токами идейной воинственности и насилия», – резонно утверждают современные исследователи.

Сказанное позволяет утверждать, что в каждой из трех стран политический раскол сопровождался расколом почти каждого из важнейших слоев и групп общества. В Соединенных Штатах такой внутриклассовый раскол был наименее ясно выраженным. В Испании – гораздо более глубоким. Особенно же глубоким, многоплановым и болезненным внутриклассовый раскол оказался в нашей стране. Гражданские войны, разразившиеся в России и в Испании, закономерно стали поэтому более жестокими и разрушительными, нежели аналогичный конфликт в Соединенных Штатах (сам по себе тоже бесспорно жестокий), а процессы послевоенного общенационального примирения – на несколько порядков более затрудненными и потому гораздо более протяженными во времени (см. главу 6).

Глава 3
Гражданская война, правопорядок и демократия

Заголовок главы в первом приближении может вызвать понятное недоумение или возражения. Ведь не нуждается в доказательствах факт, что гражданская война и одна из ее составляющих – законы военного времени – в целом отрицают очень многие устои законности и особенно демократии, ибо противостоят им по определению. Однако зрелое гражданское общество обычно обладает ресурсами, которые позволяют ему сопротивляться намерениям полностью устранить законность и демократические начала социальной жизни. Впрочем, ключевое слово тут – «зрелое». Тем интереснее и поучительнее сравнить опыт, накопленный тремя странами в данной сфере.

Огромную пользу американскому обществу сослужил тот факт, что правительство Линкольна было легитимным. Оно было сформировано в результате очередных многопартийных выборов, итоги которых никем не оспаривались. Законное правительство страны имело в распоряжении столицу, федеральные ведомства с их персоналом, дипломатический корпус, золотовалютный запас, 60 % территории страны и не менее 70 % ее народонаселения, львиную долю промышленного потенциала и важнейшие коммуникации³⁴. Оно поддерживало дипломатические отношения почти со всеми странами, в том числе – со всеми великими державами.

Добавим, что на протяжении всей войны тыл северян оставался устойчивым. Забастовочное движение малочисленного, к тому же плохо организованного американского рабочего класса не отличалось ни размахом, ни настойчивостью. Попытки смелых и находчивых агентов Южной Конфедерации поднять на борьбу против Севера индейские племена, к тому времени уже обескровленные и оттесненные от жизненных центров страны, имели только локальные (в Миннесоте) и кратковременные успехи. С Миннесотским восстанием, поднятым молодым вождем Маленьким Вороном, быстро справилось несколько тыловых кавалерийских эскадронов федеральной армии. Продолжавшийся (невзирая на войну) приток готовых на любые условия труда мигрантов из стран Европы и Азии смягчал недостаток рабочей силы и давал возможность поддерживать производство продовольствия и другой продукции на довоенном уровне.

На Севере единственным за всю войну опасным внутренним волнением стали беспорядки среди ремесленников и рабочих Нью-Йорка, разразившиеся на третьем году военных действий – в июле 1863 года, во время очередного массового набора на военную службу. Призывники и их семьи возмущались сохранением обширных льгот, которыми пользовались лица, принадлежавшие к зажиточным и образованным общественных слоям. Волнения совпали с наступлением крупных сил конфедератов в соседней с Нью-Йорком Пенсильвании. На подавление беспорядков федеральным властям пришлось двинуть часть армейских резервов. Правопорядок в пролетарских предместьях крупнейшего города страны был восстановлен за два-три дня. С обеих сторон были раненые и травмированные. Погибших не было. Конгресс и президент вскоре сделали серьезную уступку массам, отменив право 300‑долларового откупа от призыва, о чем марксистские историки старательно умалчивали.

(Вместе с тем упомянутые беспорядки при их ограниченном масштабе успели причинить заметный ущерб делу Севера. Необходимость подавления мятежа окончательно лишила федералистов возможности организовать преследование отступавших из Пенсильвании войск генерала Ли. Поэтому северянам не удалось завершить успешно протекавшую Геттисбергскую операцию полным разгромом обескровленного и психологически надломленного неприятеля.)

Политически и экономически прочный тыл, постоянное превосходство над врагом в живой силе и материальных ресурсах дали президенту и конгрессу возможность не разрушать основные компоненты демократического правления. И эти возможности были востребованы и нашли применение.

Изданные в ходе войны на Севере карательно-репрессивные акты – например, о приостановлении действия «Хабеас корпус акта» (ключевого закона о гарантиях личности при задержании или аресте)³⁵, о смертной казни за государственную измену применялись почти исключительно на линии огня и в узкой прифронтовой полосе. На остальной территории Федерации набор конституционных гарантий и правовых обычаев сохранял силу. Предварительная цензура по-прежнему исключалась в силу известной 1‑й конституционной поправки – детища вольнодумца и соавтора «Билля о правах» Томаса Джефферсона. В тылу продолжали выходить газеты, журналы и памфлеты разнообразных политических направлений – от лояльных к Республиканской партии и Линкольну до враждебных к ним. Пресечение выпадов против войны как таковой, против целей данной войны и против носителей государственной власти, руководивших военными усилиями страны, было явлением поразительно редким и вряд ли могло быть названо суровым. Так, массовая нью-йоркская «Геральд трибюн», главный редактор которой Орас Грили славился «трудным», то есть независимым характером, за периодические нападки на президента США – главу государства и правительства и верховного главкома была закрыта президентским распоряжением… на трехдневный срок. Та же участь однажды постигла еще две нью-йоркские газеты – «Уорлд» и «Джорнэл оф коммерс», владельцы которых откровенно сочувствовали Югу и провокационно публиковали фальшивки – то поддельную президентскую прокламацию о якобы плохом положении на фронтах, то ложное извещение о предстоящем призыве беспримерно большого контингента на военную службу. Никто из директоров газет или их рядовых сотрудников не был арестован, выслан или хотя бы отстранен от исполнения служебных обязанностей³⁶. На них даже не наложили штрафа³⁷.

Наиболее типичными наказаниями политических противников Федерации оставались тюремное заключение, высылка на вражескую территорию. Немалую часть смертных приговоров, вынесенных военными трибуналами, смягчил президент. В связи с этим американцы и иностранные наблюдатели говорили (одни с осуждением, другие с восхищением) о «потоке линкольновских смягчений».

Впрочем, смертную казнь гуманист Линкольн заменял другим поправимым, но тоже суровым наказанием – бессрочным заключением в каторжной тюрьме. К тому же на рассмотрение президента не направляли дел, в которых виновность подсудимых не вызывала сомнений ввиду ее бесспорной доказанности, обилия улик, единодушных показаний свидетелей обвинения, не внушавших доверия показаний свидетелей защиты или их отсутствия. «Несомненно виновных я сразу расстреливал» – с подкупающей прямотой рассказывал репортерам лучший кавалерийский предводитель северян бравый генерал Филипп Шеридан.

В сроки, закрепленные конституционным правом, происходили очередные президентские и парламентские (всеобщие и промежуточные) выборы с выдвижением кандидатов, партийными съездами, шумными избирательными кампаниями. Выборам 1864 года мало помешали даже такие тревожные события, как прорыв кавалерии южан в окрестности федеральной столицы, на протяжении почти всей войны находившейся недалеко от фронта.

Подобная готовность подавляющего большинства американцев подчиняться многим конституционно-правовым нормам мирного времени до сих пор поражает и озадачивает иностранных наблюдателей и исследователей.

Устойчивое продовольственное положение на фронте и в тылу, во многом являвшееся плодом раздачи земель по гомстед-акту, позволило федеральным властям воздержаться от нормированного распределения продуктов, которое так или иначе расширяет и утверждает власть государства над гражданским обществом, а в частности – увеличивает власть личностей, причастных к распределению благ, над согражданами. Цены и ставки зарплаты тоже не замораживались³⁸. Страна избежала глубокого вторжения государства в экономические процессы.

Правда, забастовки с середины войны были объявлены резолюциями конгресса противозаконными деяниями и в качестве таковых пресекались. Но данная мера ограничила экономические права и свободы приблизительно 5–6 % населения Федерации.

Противники Линкольна многократно ставили ему в вину, что он в течение войны шаг за шагом расширял объем своих полномочий. Так, он иногда повышал офицеров в чинах и званиях помимо комитетов конгресса (конституция ничего подобного не предусматривает). Он собственной волей назначал и смещал командующих армиями, главнокомандующих на театре военных действий, временно запрещал газеты (см. выше), создавая, казалось бы, опаснейшие прецеденты. Такие его деяния шли вразрез с американскими конституционными обычаями. Политические противники президента на Севере и тем более на Юге не без некоторых оснований прозвали Линкольна «королем». Однако президент – верховный главком по статусу и адвокат по образованию и основной профессии – никогда не игнорировал конституционно-правовой стороны дела. Бывавшие в Белом доме обнаруживали в президентском кабинете не книги о военном деле, а юридические трактаты³⁹. Как и требовали буква и дух конституции, Линкольн на такие новации, как замораживание Закона о защите личности, введение смертной казни за измену или налога на покупку предметов роскоши, испрашивал в установленном порядке согласия каждой из палат конгресса и применял новые полномочия только после такого согласия. А палаты и особенно профильные комитеты конгресса не были приучены рассматривать президентские обращения в экстренном порядке. Они давали согласие только после дотошного обсуждения⁴⁰, то есть не автоматически и уж точно не на следующий день.

Линкольн и ключевые министры его администрации – Эдвин Стентон и Уильям Сьюард, проводя курс на пресечение мятежа, сумели не лишить власти ни палаты конгресса с их комитетами, которые по-прежнему интенсивно работали и от которых по-прежнему многое зависело, ни органы власти штатов с их комплексом прав, о которых американцы не забывают до сих пор. Только к исходу второго года военных действий президент и руководимое Стентоном Военное министерство отважились окончательно лишить губернаторов «исторически сложившегося» права самостоятельно раздавать офицерские чины и звания.

При взгляде на Конфедерацию мы обнаружим, что на протяжении всей войны правительство Дэвиса, возглавившее мятеж против законной власти, ревностно соблюдало по крайней мере другой компонент американской законности и демократии – «права штатов».

Все армии конфедератов, строившиеся по старинному принципу землячества, создавались на уровне штатов, содержались на средства из их казны и частные пожертвования и подчинялись в первую очередь властям штатов – их легислатурам и губернаторам. Многие из военных формирований Юга первоначально воевали только под знаменами родных штатов. Известный ныне во всем мире флаг Конфедерации с его диагональным крестом и одиннадцатью звездами был признан многими ее субъектами далеко не сразу. Командный состав южан выдвигали и утверждали легислатуры штатов и (или) губернаторы (что роднило Юг с Севером). Военное министерство Конфедерации в ее столице – Ричмонде имело не административно-распорядительные, а координационные функции.

При развитом регионализме (по-русски – местничестве) и острой нехватке ресурсов остается удивляться тому факту, что южане создали неплохие не только сухопутные, но и военно-морские силы. Малочисленные парусно-паровые корабли под флагом Конфедерации («Алабама», «Самтер», Флорида») помогали доставлять на Юг военную контрабанду британского происхождения и одно время не без успеха вели крейсерскую войну против морской торговли Севера. А наскоро оборудованный броненосец конфедератов «Мерримак» (он же «Виргиния») прославился тем, что смело вошел в реку Потомак, на которой стоит федеральная столица, пустил ко дну несколько военных и коммерческих судов северян и вызвал в Вашингтоне панику.

Губернаторы и легислатуры нескольких особенно строптивых южных штатов – Джорджии, Северной Каролины, Техаса – до конца войны разрабатывали и воплощали в жизнь полностью независимую от Конфедерации экономическую и даже военную политику, что никак не шло на пользу делу Юга в целом. Правительство Дэвиса увещевало непокорных, не пытаясь применить к ним санкций.

Аналитики часто усматривают в «конфедеративной демократии» главную предпосылку конечного поражения южан. Автор же данной книги полагает, что уважаемые лидерами Конфедерации широчайшие права штатов подпитывали местный патриотизм и тем самым укрепляли боевой дух и сплоченность конфедератов, особенно когда им приходилось вести затяжные оборонительные сражения против намного превосходящих сил федералистов при Чанселорвилле, Чикамоге, Спотсильвании и Ричмонде в 1864–1865 годах. Сильны они были и в наступлении, но только в пределах Конфедерации. Вторжение на территорию Федерации конфедераты предпринимали за всю войну только трижды, на узких участках фронта, и самое серьезное их наступление завершилось крупным поражением при Геттисберге. Конечный же проигрыш южан был предопределен материальным превосходством Севера и его репутацией легитимной государственной власти.

Знаменательна политическая терпимость сторон, проявленная ими при расколе страны в начале войны. Белый дом запрещал применять оружие против мятежников, пока те первыми не применят его. Южане, блокировавшие Форт-Самтер, предлагали гарнизону сдать форт на рыцарских условиях свободного выхода – с оружием и знаменами. Выдержав 33‑часовой бомбардировку, северяне на этих условиях беспрепятственно покинули форт⁴¹. Будущие враги обычно имели и право и возможность покинуть Север (или Юг) и направиться в другой регион. Северяне не пытались насильственно удержать талантливого Роберта Ли. Южане не воспрепятствовали отъезду не менее одаренных Томаса Фаррагата и Шермана на Север. Уклонение от «жестких» и «крутых» мер, имеющих свойство незаметно переходить в бесчеловечность («беспредел» на новоязе), в дальнейшем помогло ограничить размах и интенсивность политических репрессий военного времени и послевоенного периода.

В течение всей американской Гражданской войны стороны сохраняли старинный обычай обмена захваченными вражескими тайными агентами (разведчиками-шпионами). Зачастую таким обменом занимались городские и сельские муниципалитеты, то есть органы местного самоуправления, которые даже не обращались за разрешением в вышестоящие инстанции – органы государственной власти (для нас это звучит дико).

Общей чертой легитимной Федерации и мятежной Конфедерации было полное отсутствие попыток государственной власти внедрить на время войны однопартийную систему или, что не лучше, надпартийное правление с запрещением политических объединений.

Многие исследователи разных стран сходятся на том, что американская Гражданская война несла на себе некоторые черты позднейших массовых истребительно-тотальных войн – массовые мобилизации (с середины войны)⁴², разнузданную военно-политическую пропаганду, применение новейшей убойной техники – артиллерии дальнего действия, «адских машин» (сухопутных мин), броненосных паровых кораблей, подводных судов, плавающих мин, торпед⁴³. Тем не менее война 1861–1865 годов происходила во многом в рамках законности и демократии. С обеих сторон фронта не было ничего подобного известной впоследствии тоталитарной установке «Все ради фронта и ради победы!»

Считается что Соединенные Штаты не знали феодального строя⁴⁴. Однако в их менталитете иногда прослеживаются элементы рыцарства.

В дальнейшем указанные обстоятельства закономерно сыграли глубоко положительную роль в прекращении военных действий и в процессах общенационального примирения. Последующее примирение американцев во многом вызревало в ходе вооруженной борьбы.

По-другому обернулось дело в России и в Испании.

Судьбы российской демократии в годы Гражданской войны исследованы на сегодняшний день основательно. Остается выявить и подчеркнуть некоторые важнейшие факторы.

Вопреки голословным заявлениям русофобов всех мастей и национальностей у России был наработан опыт демократического правления, но он был ограничен рамками периферийных регионов Северо-Запада и Северо-Востока – Новгородских, Псковских и Вятских земель в период до XV века. При внимательном взгляде на историю обнаруживается, что этот опыт был подхвачен и консолидирован в областях казачьих войск, расселившихся на пространстве от Днестра до Тихого океана. Однако к 1917 году этот опыт не был усвоен основной частью социума. Более того, он был во многом забыт⁴⁵. В нем односторонне и пренебрежительно видели не более чем забавный архаизм, достояние прошлого.

Как следует из первоисточников, свержение полуабсолютистской монархии в марте 1917 года захватило российское общество врасплох, став социально-психологическим шоком. Сперва оно породило неестественное массовое возбуждение и повышенные ожидания, затем – глубокое расстройство экономической и общественной жизни.

Легитимность недолговечного Временного правительства Георгия Львова – Александра Керенского была сомнительной: оно не располагало мандатом ни избирательного корпуса, ни Государственной думы. Но оно по крайней мере было признано международным сообществом в лице союзных нам держав Антанты. У правительства большевиков вплоть до 1920/1921 года не имелось даже этого. Однако оно, в отличие от правительства Франко в Испании (см. ниже), унаследовало обе столицы страны – официальную в Петрограде и историческую («древнюю») в Москве, министерства, золотовалютный запас и алмазный фонд Российской империи. В первые же дни борьбы оно овладело Центральной Россией и важнейшими промышленными районами. До весны 1918 года оно пользовалось полным доверием параллельной власти – легализованных Российской республикой органов местного самоуправления – Советов. Все эти факторы придавали репутации большевистской власти некоторое подобие законности, хотя не заменяли таковую.

Образовавшиеся вскоре на аграрно-сырьевой периферии страны местные антибольшевистские белые правительства стали стихийным ответом социума, прежде всего армейского офицерства и военно-служилого казачества, на большевистский государственный переворот. Таких правительств образовалось около двадцати. Среди них были правительства Алексеева – Корнилова на Юге (позже их сменили правительства Деникина и Врангеля), Колчака – на Востоке, Чайковского – Миллера на Севере, Юденича – на Северо-Западе, атамана Краснова – на Дону, атамана Дутова – на Южном Урале и т. д. Обилие импровизированных местных правительств свидетельствовало не только о личностных амбициях военных и общественных деятелей (отрицать сие бесполезно), но и о сопротивлении значительной части социума левоэкстремистскому государственному перевороту.

В распоряжении антибольшевистских правительств оказалось к осени 1918 года свыше 70 % территории страны и до 50 % ее народонаселения, основные сельскохозяйственные и топливно-сырьевые районы, почти все морские и океанские порты (кроме Петрограда). Под их контролем и управлением находились многие каналы связей России с международным сообществом. На небольшевистских территориях не было «критических продовольственных ситуаций», как коммунисты привыкли именовать голод. Хранение и даже хождение дореволюционной и иностранной валюты не было запрещено. И тем самым население хотя бы в некоторой мере было ограждено от набравшей темпы инфляции. Эти факторы создали антибольшевистским правительствам благоприятную среду существования. Правда, она была далеко не столь благоприятна для успешного наступления на территории, занятые красными.

Но, подобно правительству Конфедерации в США и «национальному правительству» Франко в Испании, небольшевистские правительства не могли считаться законными. Многим из них так и не удалось избавиться от репутации орудия местных и (или) групповых эгоизмов. Вредило авторитету антибольшевистских правительств, разумеется, и их изобилие.

В сфере власти противостоявших левым экстремистам правительств находилось немного крупных городов или исторических центров общероссийского масштаба. Кроме того, небольшевистские территории были географически разобщены – они делились по меньшей мере на пять территориальных анклавов⁴⁶. Последнее обстоятельство в эпоху неразвитости радиосвязи дальнего действия весьма мешало элементарной координации усилий антибольшевистских правительств. Некоторым из них приходилось сноситься друг с другом… через Лондон или Париж⁴⁷. С чужой (французской) территории их усилия пыталось координировать созданное имперскими дипломатами-эмигрантами во главе с бывшим министром иностранных дел Сазоновым «Политическое совещание» – нечто вроде единой миссии всего Белого движения за рубежом.

Правда, многие из названных местных правительств, преодолевая организационно-управленческие трудности, серьезно пытались восстановить разрушенный государственный аппарат и объединить усилия в борьбе с общим врагом. Такие попытки не остались всецело бесплодными.

Как известно, важным шагом в данном направлении было объявление ветерана двух войн адмирала Александра Колчака Верховным правителем России⁴⁸ (ноябрь 1918 года) и создание им временной общероссийской столицы государства в сибирском Омске. Знаменательно, что Колчак не имел физических и технических возможностей к чему-либо принудить других антибольшевистских правителей, которых, как правило, отделяли от колчаковской администрации огромные пространства и, что гораздо хуже, находившиеся в руках большевиков территории. Тем не менее Деникин на Юге, Чайковский на Европейском Севере и Юденич на Северо-Западе признали Колчака правителем и хотя бы на словах подчинились ему, подобно тому, как это сделали гордые плантаторы американского Юга по отношению к президенту Дэвису и не менее строптивые испанские мятежные генералы и фалангисты – к Франко.

Однако отсутствие надежной и быстродействующей связи между белыми территориями плюс крайняя разнородность местных интересов (большая, чем в Штатах или Испании) и соревнование честолюбий⁴⁹ остались слишком сильными факторами, чтобы Белому движению удалось преодолеть их воздействие в ходе напряженной военной борьбы с компактно расположенной красной Россией.

Великим парадоксом на первый взгляд кажется степень политической терпимости, проявленной большинством антибольшевистских правителей – адмиралом Колчаком, генералами Деникиным, Врангелем, Дитерихсом, бизнесменами братьями Меркуловыми. Она делает правомерным их сравнение с американскими федералистами во главе с Линкольном, а также с мятежными конфедератами Юга во главе с Дэвисом. Среди причин этого политико-правового парадокса – разборчивость профессиональных военных старого закала в средствах достижения цели (всецело отброшенная красными) и позиция «Политического совещания», которое находилось под неизбежно большим влиянием лидеров западных держав. У премьер-министров Ж. Клемансо (Франция) и Д. Ллойд-Джорджа (Великобритания) и особенно у президента В. Вильсона (США) либерально-демократические и легалистские ориентации были не только красивой демагогической фразой, но и частью стратегии и тактики их правительств.

Отталкивающими свойствами власти Белого движения являлись карательные экспедиции с телесными наказаниями и (на территории под властью адмирала Колчака) сожжением непокорных деревень. На белых территориях публично приводились в исполнение смертные приговоры, в том числе через повешение, что вызывало страх у одних соотечественников, непонимание у других и гнев у третьих⁵⁰. Под покровом фраз о свободе предпринимательства⁵¹ происходили многочисленные биржевые спекуляции, хищения имущества и финансово-банковские аферы.

А в то же время многие небольшевистские территории жили во многом по канонам правового государства начала XX века, несмотря на совершенно «неподходящую» обстановку братоубийственной войны, на которую так любили ссылаться их противники – красные. Там, где не было диктатуры большевиков («власти пролетариата и беднейшего крестьянства»), не было социальных программ и других нововведений⁵², но не было также продовольственных и заградительных отрядов⁵³, «уполномоченных центра» и самозваных «комитетов бедноты» (как не было, например, и наделенных карательными функциями «комитетов богачей»). Легально действовали различные политические организации – от монархистов до умеренных марксистов (меньшевиков) и социалистов-революционеров. Свободно выходили их газеты и журналы. Деятельность большевиков, анархистов и близких к ним левых социалистов-революционеров (максималистов) обычно протекала в подполье. Их преследовали, выявляли и подвергали разного рода репрессиям, но нигде не делали последнего шага – не объявляли их вне закона. Цензурные комитеты белых правительств располагали правом карать органы печати штрафами и закрытиями газет и пользовались данным правом, однако санкции не запрещалось оспаривать в судах.

В определенные довоенными законами сроки на некоторых небольшевистских территориях происходили муниципальные выборы – так во Владивостоке за пять лет (1917–1922) граждан призывали к избирательным урнам более десяти раз.

Бесспорный факт, отталкивавший массы от антибольшевистских правительств: на Юге России белые власти практиковали возвращение помещикам и другим собственникам их земли и другого имущества, захваченного иными лицами после Октябрьского переворота⁵⁴. На территории, подвластной правительству Деникина, трудящиеся обязаны были под страхом уголовного наказания безвозмездно отдавать вернувшимся в усадьбы помещикам треть урожая. Однако белые правительства много реже, чем красные или зеленые, реквизировали законно приобретенную (подкрепленную документацией) собственность. Стоимость реквизированного имущества – продовольствия, фуража – обычно возмещалась, хотя и обесценивавшейся отечественной или местной валютой и не сразу⁵⁵.

Белые правители России (пожалуй, кроме генералов П.Н. Врангеля и Я.А. Слащова-Крымского) были безусловными сторонниками частной, а не государственной экономики. Их правительства упорно уклонялись от крупномасштабного регулирования рыночных процессов. Расширения государственного сектора экономики при белых правителях не последовало. Местами имело место замораживание цен, но не ставок заработной платы. Централизованное распределение продуктов, которое, как было сказано выше, увеличивает зависимость личности от государства и от его должностных лиц, осталось в зародыше.

Впрочем, на небольшевистских территориях не отмечалось ни голода, ни массового обнищания⁵⁶, ни острейшей нехватки промышленных товаров, как под властью Совета народных комиссаров на красных территориях. Наиболее убедительное доказательство содержит статистика о приросте населения белых территорий за время Гражданской войны, тогда как на красных территориях отмечалась убыль населения.

Главным карательно-репрессивным органом на белых территориях (за исключением казачьих областей) была контрразведка. Первоисточники красных сообщают о значительном размахе ее действий и об их безжалостности. Однако в карательной политике на белых территориях сохранялось восходившее к законам Российской империи разделение властных функций. Органы колчаковской, деникинской и врангелевской контрразведки при их никем не выдуманной зловещей репутации обладали розыскными и следственными функциями и правом ареста, но не правом содержания под стражей (выделено мной. – С.Д.). Задержанные и арестованные находились в сфере компетенции другого ведомства – Министерства юстиции. Приговоры выносили суды, опять-таки никак не подчиненные контрразведке. А смертные приговоры приводились в исполнение армией – военным ведомством. Сверх того, на белых территориях продолжали работать следившие за соблюдением законности прокуроры, которых до самого окончания Гражданской войны не было на красных территориях⁵⁷.

Элементарное сравнение указанных правовых аспектов государственного управления по обе стороны фронта, приведенное выше, проливает свет на многое.

В связи с рассредоточением правоохранительных и карательных функций между пятью различными ведомствами и ввиду значительной прослойки в их составе дипломированных юристов старого закала, не знавших классового озверения, в карательной политике белых правительств поддерживалась элементарная законность, которая, разумеется, еще не означает любой разновидности демократии – политической, экономической, социальной и т. д., однако же является ее обязательной предпосылкой. Наказания (кроме телесных) производились исключительно по приговорам судебных инстанций. На их вступление в силу выделялось несколько дней, что иногда подсудимые и их сообщники использовали для побегов или смягчения приговоров.

Самочинные расправы на белых территориях – в том числе нашумевший расстрел группой монархически настроенных офицеров армии Колчака нескольких депутатов Учредительного собрания, совершенный в декабре 1918 года, – оставались исключением из правила. Офицеры, совершившие данное преступление, в отличие от убийц Кокошкина и Шингарева в Петрограде, были выявлены, и им пришлось скрываться – их ждал военно-полевой суд.

Наконец, на белых территориях, находившихся под управлением Колчака, Деникина, Врангеля, Меркуловых, Чайковского (как и в Испанской Республике – см. ниже), не было принудительных наборов на военную службу. Вместо них практиковалась вербовка добровольцев. Принудительно, под угрозой тюрьмы или расстрела, в ряды белых формирований зачисляли только военнопленных – захваченных в боях рядовых красноармейцев⁵⁸. Мало того – белые лидеры не принуждали сражаться за «белое дело» даже идейно близких им офицеров царской армии, если те почему-либо отказывались служить «белой идее»⁵⁹.

Поэтому в самом разгаре военных действий – в 1919 и 1920 годах – тыл белых правительств кишел физически здоровыми гражданами призывного возраста, тогда как армия ощущала недостаток офицеров и особенно нижних чинов. Создать массовую, почти 450‑тысячную армию, удалось только правительству Колчака, под властью которого была территория с примерно 10‑миллионным населением. Комбатантов (бойцов) у него насчитывалось около 300 000. Но этой недостаточно оснащенной массе катастрофически не хватало компетентного и закаленного командного состава, из-за чего она осталась слабо организованной, рыхлой и потому в массе своей неустойчивой. У Деникина, войска которого овладели в 1919 году всем Югом России и половиной Украины с 40‑миллионным населением, положение с офицерскими и унтер-офицерскими кадрами было гораздо лучше, но и у него под знаменами никогда не было более 170 000 человек, из них в действующей армии – около 90 000. Под командованием Врангеля, сменившего Деникина после серии поражений Белого движения, на 2‑миллионной территории Крыма и Северной Таврии насчитывалось менее 70 000 военнослужащих, в том числе в действующей армии их было порядка 35 000. На душу населения это было почти столько же, что у Колчака, и на несколько порядков больше, чем у Деникина. Но в абсолютных цифрах данная армия безнадежно проигрывала противнику, пусть даже и скованному первое время борьбой против агрессии Польши. У каждого из других антибольшевистских правителей: Анненкова и Дутова, Меркуловых и Семенова, Чайковского и Юденича бойцов было ничуть не больше.

Опора только на добровольцев и принудительная военная служба военнопленных не была присуща ни северянам и южанам в США, ни националистам в Испании.

Неоспоримым исключением из данного правила было положение на территориях, находившихся под управлением отдельных белых генералов (Корнилова, Унгерн-Штернберга) и многих вольных атаманов – Ангела Анненкова, Гамова, Дутова, Краснова, Никифоровой, Перемыкина, Семенова. Правда, названные правители тоже не принуждали к военной службе. Но они, как правило, отрицали всякую политическую деятельность и не допускали в сфере своей власти ни политических, ни профсоюзных объединений. В отрицании политической жизни (в первую очередь – демократической) они зашли даже дальше, чем правительство генерала Франко в националистической Испании (см. ниже).

В области войска Донского у атамана Краснова и сменившего его Богаевского разрешено было выпускать только несколько газет и журналов. По старинным казачьим обычаям там широко применяли телесные наказания, причем публичные. В Семиречье во владениях атамана Анненкова газет и журналов вовсе не выходило. А в сфере власти атамана Семенова, укрепившегося в Забайкалье, совсем не было ни признаков демократического правления, ни чего-либо похожего на законность.

Тем не менее есть основания заключить, что движущие силы медленно и затрудненно формировавшейся российской демократии имели на преобладающей части белых территорий питательную и более благоприятную, чем у красных, социально-политическую и правовую среду обитания (многопартийность, свободу собраний, альтернативные муниципальные выборы).

Особенно выделялись в указанных отношениях, во-первых, Европейский Север, которым управляли Чайковский – почти 70‑летний ветеран российского революционного движения⁶⁰ и генерал Миллер; во-вторых, Крым под властью генерала Врангеля и, в-третьих, Приморский край при правительствах братьев Меркуловых и затем сменившего их либерально настроенного генерала Михаили Дитерихса. Приморье прославилось тем, что при крайне редком применении смертной казни там не было также массовых арестов и переполнения тюрем арестованными. Участь лиц, враждебных режиму, была там почти столь же незавидной, что и на Юге России. Однако в Приморье близким родственникам лиц, примкнувших к красным или зеленым, власти не закрывали дороги к поступлению на службу даже в низшие звенья госаппарата (почту, телеграф), не пытаясь оценить риски, которые несла с собой подобная беззаботность. А в многопартийной Владивостокской думе под прикрытием американских и японских оккупационных сил происходили гласные дебаты по всем правилам парламентской демократии, то есть с широкими правами легальных оппозиционных сил.

Анклавами политической демократии времен Гражданской войны оставались, следовательно, морские порты России – Архангельск, Владивосток, Одесса и Севастополь. Даже в ходе военных действий данные регионы оставались наиболее восприимчивыми к социокультурному влиянию государств западной демократии и заимствованию их опыта.

Эти же факторы в чисто военном ракурсе обернулись слабостью Белого движения и стали одной из ключевых причин его проигрыша. Ведь Белому делу противостояли красные, которые начиная с лета – осени 1918 года открыто сделали ставку на механизмы однопартийного правления⁶¹, на решительное вмешательство в рыночные процессы, унификацию муниципалитетов и профсоюзов, массовые аресты, призыв в армию. Особенно шокирующими явились невиданные в XX веке трудовые мобилизации, из которых выросла трудовая повинность («привлечение к общественно полезному труду»). Граждан из «имущих классов» стали в принудительном порядке направлять на вывоз нечистот, погребение холерных и тифозных покойников, лесозаготовки, разгрузку угля. Трудовая повинность была объявлена не наказанием, а исполнением гражданского долга. Новорожденная диктатура стала решительно распоряжаться огромными экономическими и человеческими ресурсами. И подобными методами большевики добились повиновения большинства районов тыла и развертывания к 1919 году колоссальной трехмиллионной армии, которая еще через год была сделана уже почти пятимиллионной.

В создании вооруженных сил и тоталитарного аппарата власти левые экстремисты проявили размах и напор, достойные не междоусобной, а глобальной войны. И хотя на всех красных фронтах, вместе взятых, постоянно находилось менее половины мобилизованных, нужный результат был достигнут. С середины Гражданской войны (1919 год) на каждого белого солдата приходилось в среднем пять – шесть красных бойцов. В 1920 году, после победы красных над Вооруженными силами Юга России во главе с Деникиным, данное соотношение приблизилось к 1: 10.

На занятой красными территории компоненты демократического правления еще обнаруживались в первые восемь – девять месяцев Гражданской войны⁶². Но уже тогда политические свободы граждан шаг за шагом ограничивались действиями правительства Ленина – Троцкого и местных красных властей, с легкостью заменявших человеческие права обязанностями.

О многом говорило объявление только что сформированной Совнаркомом в ноябре 1917 года левоцентристской Конституционно-демократической партии (в просторечии – кадетов) вне закона, хотя в прошлом деятели указанной партии оказывали услуги деятелям левоэкстремистских партий, в том числе самому Ленину. Ошеломило современников убийство «неизвестными матросами» в Петрограде в ноябре 1917 года видных политиков и общественных деятелей, депутатов, левых конституционных демократов Ф.Ф. Кокошкина и А.И. Шингарева. (Их умерщвление приходится рассматривать как явление одного порядка с убийством Сотело в Испании.) Известен приказ Ленина найти убийц. Однако нет сведений об их поимке. Следовательно, убийцы выявлены не были. В то же время попавшие в руки левых экстремистов крупные деятели монархического движения – Н.А. Марков, В.М. Пуришкевич – отделались на красной территории недолгим тюремным заключением. Их сочли недостаточно опасными и даже не потрудились предать суду⁶³. Между тем существовала благоприятная возможность сделать зубров российского монархизма персонажами показательного судебного разбирательства подобного процессу, оперативно проведенному большевиками против деятельницы левого крыла Конституционно-демократической партии графини Софьи Паниной – первой в России женщины, назначенной Керенским на пост товарища (заместителя) министра⁶⁴.

Еще более показательным актом удушения верховенства закона и политической демократии стал разгон (в нашей прежней историографии – «роспуск») Совнаркомом 6 января 1918 года Всероссийского Учредительного собрания, толком не успевшего приступить к работе⁶⁵. Невооруженные демонстрации московской и петроградской общественности в защиту собрания были разогнаны латышскими стрелками по прямому распоряжению Совнаркома с применением оружия, повлекшим человеческие жертвы среди демонстрантов⁶⁶. Так в жизнь страны входил красный террор (см. ниже).

В апреле 1918 года только что сформированная ВЧК, несмотря на острейший недостаток кадров, нанесла неожиданный удар по недавним союзникам большевиков – анархо-синдикалистам, активно содействовавшим в очень многих пунктах Российской республики Октябрьскому перевороту. Начиная с мая – июня 1918 года развернулись аресты активистов РСДРП (меньшевиков), начиная с Мартова и Потресова – некогда друзей и соратников Ленина. Под руководством комиссара печати Володарского большевики с расторопностью, достойной лучшего применения, не только запретили многие оппозиционные органы печати, но и конфисковали их собственность без права оспорить содеянное в суде. Гибель Володарского от пули террориста и упразднение должности комиссара печати не остановило этого процесса. Репрессивная информационная политика стремительно набирала обороты.

Изучение первоисточников говорит: трудно найти подобные факты в истории белых правительств. Характерно, что когда безжалостно осмеянный в левоэкстремистской печати «воевода Приморского края» генерал Дитерихс в 1922 году отважился запретить одну из мелких оппозиционных газет – анархистскую «Блоху», это стало сенсацией. Жители дальневосточной окраины нашей страны за четыре года небольшевистского правления успели отвыкнуть от подобных актов, являющихся демонстрацией такой силы, за которой обычно скрываются испуг и бессилие.

Во втором полугодии Гражданской войны Совнарком, опершийся на этот раз на волю законодательного органа – очередного съезда Советов, декретировал красный террор – систему репрессивных мер, не известных ни Российской империи, ни Российской республике. Декретом 5 сентября 1918 года были узаконены массовые аресты и расстрелы, массовое взятие заложников, концлагерное заключение.

Правда, репрессивные положения декрета автоматически утратили силу всего через 60 дней – 5 ноября того же года, а еще через день Совнарком даже декретировал частичную политическую амнистию. Однако красные страдали правовым нигилизмом – они целенаправленно принижали или отрицали значение юридических аспектов любого дела. Поэтому многие составные части красного террора оказались неистребимыми, даже если их номинально отменяли и потом многократно идеологически осуждали. Продолжало происходить следующее:

– стирание граней между мирной жизнью и военно-чрезвычайным режимом;

– широчайшее применение внесудебных наказаний;

– презумпция виновности;

– приравнивание подозреваемых к обвиняемым;

– принадлежность судей и обвинителей к единственной легальной партии с ее монолитной дисциплиной;

расширительное толкование полномочий следователей, превратившее их власть в почти неограниченную;

– концлагерная система, которую в США и Испании испытали на себе исключительно военнопленные.

О методах деятельности главного карательного органа красных – Всероссийской чрезвычайной комиссии (ВЧК) и ее отделений на местах – сказано и написано очень много. У комиссии есть и защитники, и противники. Жаркие споры вокруг ценности красного террора не закончились даже в XXI веке. Целесообразно подчеркнуть четыре фактора, против которых не выдвигается возражений.

1. Декретом 1 декабря 1917 года большевики наделили комиссию статусом «независимого» ведомства. Она не подчинялась родственным наркоматам юстиции и внутренних дел⁶⁷ и обладала одновременно огромным набором полномочий – розыскных, следственных, судебных и карательных.

2. Комиссия отчитывалась перед Совнаркомом о каждом деле, однако только после закрытия дела, то есть после приведения приговора в исполнение. Правительство красной России тем самым по умолчанию соглашалось с тем, что комиссия раз за разом ставила его перед фактом.

3. Арестованный с момента задержания до исполнения приговора всецело находился во власти ВЧК.

4. Сроков бессудного содержания под стражей определено не было.

Подобным набором полномочий не обладала контрразведка ни одного из белых правительств (см. выше). Объемная концентрация власти, включая власть над жизнью и смертью индивидуума, уже содержала в себе, даже независимо от чьих-то взглядов и вкусов, ключевые предпосылки массового произвола.

Бессменный глава комиссии Феликс Дзержинский в 1920 году, вынужденно отвечая на раздававшиеся даже на красной территории публичные обвинения руководимого им ведомства в произволе и бесчеловечности, был вынужден признать в открытой печати «ошибки», возможность которых сотрудники ВЧК, по его деликатному выражению, «могли сознательно допускать». Яснее выразиться о образе действий собственных подчиненных, не называя их открытым текстом уголовными преступниками, было трудно.

Дзержинский и ему подобные умели притворяться недалекими и доверчивыми личностями. Беседуя в 1921 году с писателем Вересаевым о зверствах красных в Крыму, Феликс Эдмундович признал всего-навсего, что была сделана «очень крупная ошибка… Мы послали туда товарищей с совершенно исключительными полномочиями (чистая правда. – С.Д.) Но мы никак не могли думать, что они так используют эти полномочия» (курсив мой. – С.Д.).

Трудно поверить, что так изъяснялся не 16–18‑летний рядовой чекист, а взрослый (43‑летний) человек, прошедший ранее через аресты и тюремное заключение. Дзержинский не мог не осознавать, что когда речь идет о лишении человеческих личностей свободы, собственности и жизни, «сознательные ошибки» на всех языках мира называются преступлениями⁶⁸. Если этого все же не понимал получивший богословское образование «железный Феликс», то должен был понимать обладавший дипломом юриста единственный человек, который был вправе приказывать Дзержинскому, – председатель Совнаркома Ульянов-Ленин.

Черты комиссии унаследовала в дальнейшем Служба безопасности Испанской Республики (см. ниже).

Кроме ВЧК, карательными полномочиями на красной территории на основании чрезвычайно растяжимой «революционной законности» обладало множество других инстанций – Советы всех уровней; комиссары (причем не только фронтовые, но и тыловые); уполномоченные центра; комитеты бедноты; продовольственные и заградительные отряды. Подобного явления не наблюдалось на небольшевистских территориях, а также в Штатах и в Испании.

По хвастливому, угрожающему и верному выражению одного из большевистских деятелей среднего звена – Мартина Лациса, создавшего ведомственный журнал ВЧК «Красный террор» и редактировавшего его, советская власть «как власть народная для воздействия на несочувствующих располагает такой роскошью в средствах, которой не могут позволить себе белые». Большевистские инстанции, включая Ленина, сочли нужным «одернуть» Лациса. Журнал «Красный террор» перестали издавать. Однако других мер против прямодушно-бесхитростного Лациса (арест, увольнение из комиссии, служебный/партийный выговор, исключение из партии) не последовало. Его даже не понизили в должности. Правда, в 1930‑х годах он пал «жертвой необоснованных репрессий».

Стремление и готовность левоэкстремистских лидеров выиграть вооруженное противоборство какой угодно ценой в краткосрочном плане всецело оправдало себя – после нескольких поворотов военного счастья красные стали к 1922 году победителями. Долгосрочной ценой дорого доставшейся им победы стал длительный паралич политической демократии и правопорядка. Действие обычно бывает долговременнее причины, его породившей. Поэтому последствия такой победы продолжают сказываться до сих пор.

Испанское правительство Народного фронта, подобно правительству Линкольна, считалось законным. Оно было сформировано за пять месяцев до военного восстания после состоявшихся в соответствии с конституцией парламентских выборов. Оно было международно признанным правительством. Когда армия восстала против Народного фронта, у последнего было солидное численное превосходство над восставшими (в среднем шесть бойцов против одного мятежника)⁶⁹. Но на этом сходство испанской ситуации 1936 года с ситуацией в США 1861 года заканчивается.

Испанская республиканская демократия, в отличие от американской и подобно российской, была чрезмерно молодой и неустойчивой демократией. У светской Республики «трудящихся всех классов» не было глубоких исторических корней в застойной стране с прочными монархо-клерикальными ценностными ориентациями сельского населения⁷⁰. Пришедшая на смену тысячелетней монархии Республика существовала всего пять лет. Ее конституция, в пожарном порядке составленная социалистами и либералами, опьяненными бескровной победой над монархией, отличалась от американской в худшую сторону прекраснодушием одних положений и надуманностью многих других и потому не пользовалась уважением ни правых, ни левых. Конституция провозглашала слишком много прав и свобод, обходила молчанием обязанности граждан, весьма невнятно трактовала соотношение функций исполнительной и законодательной власти и возлагала повышенные надежды на Трибунал конституционных гарантий. Между тем большинство испанцев по-прежнему мыслило и действовало в русле правового нигилизма. Ситуацию не могли не усугублять длительный хозяйственный кризис и нарастание беззакония.

Внеочередные парламентские выборы 1936 года оказались третьими по счету за пять лет. Испанское общество устало от выборов и особенно от чередования партий власти⁷¹, напоминавшего кадриль реформ и контрреформ. Далее, даже по официальным данным, сторонники Республики получили в масштабе страны меньше голосов, чем монархо-клерикальные партии. Право на формирование правительства республиканские партии, объединившиеся в пестрый блок, назвавшийся Народным фронтом, получили только благодаря причудам мажоритарной системы голосования. Итоги парламентских выборов поэтому оспаривались монархистами в судах, в газетах и на радиоканалах. Судебные разбирательства исхода народного волеизъявления затянулись. Естественно, все это подрывало основы правопорядка и демократии.

Мало помогло успокоению бурлившей страны затребование республиканским правительством у президента временных чрезвычайных полномочий сразу после выборов (чего, заметим, не пытался сделать законник Линкольн в США). Монархо-клерикальные силы истолковали введение чрезвычайного положения как свидетельство шаткости Республики и вместе с тем – как намерение левых немедленно уничтожить частную собственность, религию и другие основы традиционного жизненного уклада. Безнаказанные бесчинства левых экстремистов (см. выше), чего опять же не допустила администрация Линкольна, служили в массовом сознании подтверждением данного прогноза и расширяли ряды противников Республики, к чему ее защитники были подготовлены недостаточно.

Анализ поведения республиканских правителей в 1931‑м – первой половине 1936 года заставляет автора книги повысить рейтинг руководителей Российской республики 1917 года. Если испанским политическим менеджерам за добрых пять лет не удалось предотвратить соскальзывание страны к братоубийственной войне, то еще труднее сделать это было Керенскому и его сторонникам (Коновалову, Милюкову, Скобелеву и т. д), управленческий потенциал которых во многом уходил на противостояние внешней опасности – войне со странами германо-австрийского блока.

Испанская Гражданская война разразилась и продолжалась в условиях открытого массового насилия, зафиксированного в документации государственных архивов и в многочисленных публикациях иностранных наблюдателей – философов Альбера Камю и Франсуа Мориака, писателей Андре Мальро, Джорджа Оруэлла, Людвига Ренна, Антуана де Сент-Экзюпери, Эрнеста Хемингуэя, газетных обозревателей, среди которых выделялись англичанин Генри Бакли, французы Луи Делапре и Жорж Сориа и американцы Джей Аллен и Герберт Мэтьюз. Восстание военных закономерно ухудшило состояние и перспективы испанской демократии.

Непрочность республиканского демократического правления сказалась на первой же неделе Гражданской войны. Не подготовившаяся к отпору Республика тем не менее отразила первый натиск восставших. Однако за романтическим флером стихийной мобилизации экстренно вооружившегося рабочего класса участники событий и их иностранные наблюдатели не сразу разглядели, что Республика в одночасье лишилась 25 % государственной территории, 20 % народонаселения, и что было особенно пагубно, большей части вооруженных сил и основных источников продовольствия. Затем вскрылась ненадежность республиканского тыла в обширной сельской периферии Новой Кастилии, Андалузии и Эстремадуры. Безучастность или враждебность кастильского крестьянства и духовенства к Республике были особенно опасными в связи с расположением столицы – Мадрида в данном регионе.

Надежной базой Народного фронта остались урбанизированные окраинные регионы – Каталония, Валенсия и Бискайя. При этом верный Республике индустриальный Бискайско-Астурийский регион с самого начала был отрезан от Центральной Испании широкой полосой мятежных аграрных провинций. Развернулась «война армии и деревни против города», чего не наблюдалось в Штатах и что в сельской стране, каковой была тогдашняя Испания, существенно ограничило шансы республиканского лагеря на победу.

По мере перемещения военных действий в глубину страны республиканцы вынуждены были дважды переносить столицу – сперва в Валенсию (ноябрь 1936 года), позже в Барселону (октябрь 1937 года). Отъезд правительства и кортесов из исторической столицы – Мадрида в определенной мере был следствием шаткости позиций Республики в традиционалистской Кастилии, на дорогах которой неуверенно чувствовали себя многочисленные отряды «милисианос» – республиканского народного ополчения, зато уверенно наступала малочисленная кавалерия мятежников. Смена столиц никак не могло укрепить влияния республиканцев в стране, да и в международном сообществе.

Тем не менее в первые недели вооруженной борьбы стратегическая ситуация в Испанской Республике была несравненно лучше положения Российской республики, которую постигло головокружительное крушение, как только против нее в октябре – ноябре 1917 года применили отказавшую ей в поддержке военную силу. Народный фронт удержал крупнейшие городские центры – Барселону и Мадрид, самые передовые и зажиточные регионы страны, военный и торговый флот, золотой запас – 800 млн долл. (по тогдашнему курсу)⁷². Испанская демократия – при всей уязвимости ее социальных корней и хозяйственной отсталости страны – оказалась устойчивее российской. И это имело неоспоримые позитивные последствия.

В Испании с приходом к власти Народного фронта не последовало отказа от концепта «демократии трудящихся всех классов». Испания развивалась под влиянием Франции, но, в противоположность французским якобинцам, испанские республиканцы не отказалась от старого летоисчисления и правописания и не обзавелась новым календарем. Народный фронт не провозгласил диктатуры. Военного положения республиканцы не объявляли в течение двух с лишним лет – вплоть до января 1939 года. Сделали это они «под занавес», когда уже выявился исход борьбы (проигрыш Республики).

Многие лица, находившиеся в открытой оппозиции к правительственной политике – социалисты Хулиан Бестейро и Франсиско Ларго Кабальеро, каталонские националисты Луис Компанис, Хуан Таррадельяс и Мигель Гассоль, анархисты Хулиан Горки, Гарсиа Оливер, Фредерика Монтсени, Мануэль Эскорса дель Валь, неоднократно подвергавшиеся до 1936 года репрессиям, при правительстве Народного фронта даже не были арестованы. Более того, некоторые из них продолжали политическую карьеру. «Единственный испанский марксист» – Хулиан Бестейро в годы антифашистской войны, которую он не таясь называл безумием, как ни в чем не бывало оставался муниципальным советником Мадрида. Луис Компанис – поборник независимости Каталонии – стал президентом каталонского парламента (позже он самочинно и безнаказанно объявил себя президентом Каталонии⁷³). Ларго Кабальеро, хлестко критиковавший беспомощность «однородного республиканского правительства» Хосе Хираля, через несколько недель находился не в тюремном каземате и не в изгнании, а на посту председателя совета министров, которого он откровенно домогался, не соглашаясь на меньшее⁷⁴. Когда же его правительство пало под давлением коммунистов и советского посольства (см. главу 5), Ларго остался депутатом кортесов и далеко не сразу лишился поста главы массового Всеобщего союза трудящихся. Подобно Бестейро, он свободно выезжал за границу и возвращался обратно. Видный деятель анархистского движения Гарсиа Оливер, не отрекшийся от сказанного и сделанного им против государства до 1936 года (включая соучастие в террористических актах!), был наряду с тремя другими видными левыми экстремистами назначен министром юстиции. И хотя анархисты, по мнению почти всех прочих партий, вносили путаницу во все к чему прикасались, они впоследствии лишились министерских портфелей только вследствие отставки правительства в целом и ввиду симпатий к опальному Ларго Кабальеро.

Главным образом благодаря умеренным республиканцам и социалистам Республика не отказалась от демократической конституции 1931 года, вызывавшей немногим ранее жестокие нападки анархистов и коммунистов. По-прежнему действовали почти все предвоенные конституционные институты парламентского республиканского («буржуазного») государства. Сохранилась многопартийная система, вероятно, потому, что ее основы были заложены в Испании при всей ее отсталости ранее, чем в России, – в XIX веке. Муниципалитеты, парламент, автономные правительства Каталонии и Бискайи, центральное правительство остались многопартийными⁷⁵.

В связи с сохранением многопартийного правления и парламентского конституционного строя вплоть до третьего года войны происходили правительственные кризисы и отставки кабинета в полном составе (которых не могло быть в США и в Советской России). До середины 1938 года новый состав правительства формировался после закрепленных конституцией совещаний-консультаций партийных и парламентских лидеров с президентом Республики.

Закономерным в демократической многопартийной Республике было сохранение независимой периодики всех партий и объединений, не участвовавших в июльском восстании (правда, на основании чрезвычайного положения была учреждена предварительная цензура). Если в России коммунистические «Правда» и «Известия» были очень быстро избавлены от необходимости конкурировать с кадетской «Речью», эсеровским «Знаменем труда» и меньшевистской «Новой жизнью», то испанская периодика была не особенно затронута войной. Правда, перед самым военным мятежом Республика запретила монархические газеты, самой известной из которых была севильская «АБЦ», и издания Фаланги; в 1938 году власти запретили троцкистскую газету «Ла баталья». Но до самого конца войны в газетных киосках Республики анархистская «Солидаридад обрера» соседствовала с солидными буржуазными «Эль либераль» и «Эль соль», а прокоммунистическая «Френте рохо» и коммунистическая «Мундо обреро» – с сугубо буржуазной «Аорой». Одна только социалистическая партия продолжала выпускать в годы войны сразу три ежедневных печатных органа, отражавших взгляды внутрипартийных группировок – газеты «Аделанте» (среди редакторов которой был Ларго Кабальеро), «Кларидад» (на страницах которой выступал Бестейро, но основал которую опять же Ларго Кабальеро) и «Эль сосиалиста» (ставшая рупором Прието).

Вплоть до начала 1939 года, когда положение Народного фронта стало катастрофическим, на республиканской территории сохраняли силу многочисленные социальные гарантии, установленные после 18 июля – 8‑часовой рабочий день в невоенных сферах, 40‑часовая рабочая неделя, бесплатное распределение жилья, оплачиваемый отпуск по беременности и родам с сохранением рабочего места. Сверхурочных работ не было даже на большинстве военных предприятий. Многочисленные митинги созывались в рабочее время и, конечно, без вычетов из зарплаты. Трудовое право оставалось на редкость демократическим. В частности, прогулы, опоздания на работу, произвольный уход с рабочего места никак не наказывались. Оплачиваемый отпуск был отменен, но вместо него работники получали немедленное денежное возмещение.

Сознательно допустив политизацию вооруженных сил перед войной, Республика сохранила широкие политические свободы в армии во время военных действий. Огромное влияние анархистов помешало воссозданию в республиканских вооруженных силах казарменной дисциплины с ее безрассудным подчинением нижестоящих всем вышестоящим. Анархистов поддерживали многие социалисты и немалая часть коммунистов – ведь именно слепое послушание солдатских масс, отученных рассуждать, позволило генералитету поднять 120‑тысячную армию против Республики и превратить мятеж в вооруженное противостояние общегосударственного размаха.

В республиканских войсках и флоте царила малопонятная не только нам, но и американцам или французам демократия с широчайшим набором прав военнослужащих при ограничительном толковании их обязанностей. Республиканские мобилизации имели характер вербовки добровольцев – уклонившихся от призыва не разыскивали и тем более не карали. Стоило только индивидууму объявить себя «человеком искусства», как призыв в армию на него переставал распространяться. Розыском лиц, самовольно оставивших военную службу, – дезертиров – республиканские власти тоже не занимались. Полевых, строевых и прочих военных уставов, как и присяги на верность, не существовало. Военные приветствия не были обязательными; обязательной униформы с единообразными знаками различия тоже не было. Республиканские воины облачались кто во что горазд: в кожаные куртки, френчи, плащи (пончо); на головах были береты, пилотки, кепки, фуражки, шляпы (летом), каски (очень редко). Если одни республиканские военачальники объезжали позиции в лимузинах, то другие делали то же самое по-пролетарски – на мотоциклах или даже велосипедах (см. ниже). Словно в дни Парижской коммуны или в РККА в 1918–1919 годах, в тыловых формированиях республиканской армии, равно как и на передовой, царило то, что называют свободой дискуссий. «Право говорить имел каждый, и никого нельзя было лишать слова» – вспоминали ошарашенные советские офицеры (то же самое наблюдалось и в тылу). То, что некоторые республиканские командиры, вроде одного из защитников Мадрида – полковника Мангады, практиковали и пропагандировали нудизм, никого не шокировало. С широко толкуемыми правами и свободами человеческой личности неизбежно сочетались винтовки без затворов, пулеметные и орудийные замки без смазки, неисправные автомобильные моторы и ненакачанные шины. Зимой и весной окопы и траншеи на республиканских позициях было невозможно отличить от ям, наполненных водой. Казалось, что бойцы размещались в них только при появлении начальства – или корреспондентов с фотоаппаратами и кинокамерами. Общей атмосферой свободы и прав личности пользовались и офицеры. Многие строевые республиканские командиры подолгу и безнаказанно находились в тылу под предлогом ожидания «нового назначения».

Организации Народного фронта сильно напоминали губернаторов и легислатуры американских штатов 1860‑х годов: они охотно пользовались самочинно присвоенным правом выдвигать командные и комиссарские кадры, прикрываясь ссылками на мнения и требования «общественности». Конечно, Военному министерству принадлежало незыблемое право утверждать или отклонять кандидатуры. Но отказ в утверждении неминуемо порождал дополнительные межпартийные конфликты, часто перераставшие в разнузданную газетную/митинговую перебранку. Поэтому вплоть до 1938 года в Республике сохранялись партийные военные формирования.

Иначе говоря, республиканские вооруженные силы, за некоторыми заметными исключениями, сильно напоминали военный дилетантизм Парижской коммуны. Замену негибких и в очень многом бесчеловечных казарменных порядков гуманной установкой «свободы человеческой личности», из которой органически проистекала «организованная недисциплинированность», следует считать капитальной причиной неспособности Республики подавить военный мятеж в первые месяцы войны, когда на ее стороне было большое численное превосходство, господство на море и в воздухе и неподдельное воодушевление масс.

Однако Республика сумела создать и содержать многочисленную военную силу. К 1938 году она насчитывала от 1 000 000 до 2 000 000 человек⁷⁶. Не менее половины из них находилось на линии огня. В пересчете на душу населения Народный фронт мобилизовал не меньше солдат, чем Совнарком в России. Но боевые качества этой массы (кроме немногочисленной авиации, в которой длительное время преобладали советские летчики) обесценивались общей недисциплинированностью, изобилием политических дебатов (особенно во флоте) и доморощенными артиллеристами и танкистами, не умевшими ни управлять техникой, ни тем более грамотно применять ее на поле сражения.

Иностранные (в том числе советские) наблюдатели не без удивления отмечали, что очень многие граждане Республики охотно подчинялись мобилизациям, не имевшим обязательного характера. Поражало, что доля лиц, не являвшихся на призывные пункты, долго оставалась весьма низкой, хотя прятаться было легко и безопасно. А между тем объяснение феномена было элементарным – военная служба перестала быть пугалом.

«Чистая демократия» на призывных пунктах и в военных городках, на линии огня и на рабочем месте, разумеется, воспрепятствовала действенному использованию Республикой ее военного и производственного потенциала. Однако она же помогла сторонникам Республики сохранять права и достоинство личности. Не было социальной и психологической пропасти между рядовым и командиром, между обыкновенным рабочим и субсекретарем министерства (заместителем министра). В настоящее время Испания пожинает долгосрочные плоды этого явления – в частности, демократизацию армии и всей общественной жизни после демонтирования диктатуры Франко.

Армия и флот Республики не стали заложниками государственной политики. Когда в начале 1939 года физические и психологические ресурсы социума были исчерпаны голодом, болезнями, поражениями и отступлениями, многие военные руководители Республики – Буиса, Касадо, Менендес, Эскобар – отказались продолжать неравную борьбу и потребовали у правительства немедленного заключения мира. И большинство солдат, матросов и летчиков не выступило против «капитулянтов». Под руководством полковника Касадо военные вышли из повиновения правительству, совершили государственный переворот, увели республиканский военно-морской флот в Бизерту⁷⁷ в Северной Африке и затем открыли фронт перед неприятелем. Республиканское правительство бежало во Францию, разделив участь правительств Деникина и Врангеля и обещав «продолжить борьбу из-за границы»⁷⁸. Это стало концом Гражданской войны и республиканской Испании. Вторая Испанская Республика погибла вслед за Первой. Но, с другой стороны, разрушение гражданского общества и страны, уже дошедшее до опасной черты, было прекращено.

Несмотря на военные действия, граждане Республики в течение войны по-прежнему пользовались правом свободно покидать Испанию. Правда, Париж дважды закрывал франко-испанскую границу, но затем снова открывал ее, а морские границы юридически оставались открытыми. Критическое отношение к Республике не было основанием к запрету на эмиграцию. При Народном фронте испанцы так и не узнали, что такое «разрешение на выезд» или «запрет на выезд». Как и до июльского мятежа, заграничные визы можно было беспрепятственно получать в иностранных посольствах и консульствах. Поэтому в ходе войны значительная часть буржуазии и интеллигенции по собственному почину покинула страну (многие – на иностранных гражданских пароходах и военных судах)⁷⁹. На протяжении двух лет республиканская территория прямо-таки кишела иностранными визитерами⁸⁰.

Как было сказано ранее, буржуазия, особенно в Каталонии и Бискайе, не подвергалась физическому истреблению, а также насильственному изгнанию. Свободное проживание на республиканской территории (Мадрид, Аликанте, Сантандер) крупных и средних собственников, которым ничего не стоило словесно заявить о лояльности к Республике, поражало прибывавших в Испанию советских граждан, успевших привыкнуть к совсем другому обращению с «угнетателями трудового народа». Республика не прибегала к репрессиям против родственников лиц, причастных к мятежу. Их не пытались делать заложниками. Родственникам мятежников республиканцы зачастую разрешали выехать за границу или же высылали их на мятежную территорию.

Иногда республиканские органы власти препятствовали самочинным экстремистским расправам над духовенством, активистами Фаланги и другими лицами, стоявшими на антиреспубликанских позициях. На протяжении войны видные деятели Республики – «чистый» республиканец президент Асанья, социалист военный министр Прието, баскский националист президент Бискайи Агирре – устно и письменно призывали республиканцев к отказу от убийств и мести.

Несмотря на военно-фалангистский мятеж и иностранную интервенцию, Испанская Республика не создала чрезвычайных судов. В их отрицании были едины все левые силы – анархисты, коммунисты, социалисты и даже самые умеренные республиканцы. Трибуналов не было образовано даже в вооруженных силах. Уголовный кодекс был основательно сокращен и во многом выхолощен. Право государства на смертную казнь толковали ограничительно: она могла быть назначена судом только за борьбу против Республики с оружием в руках. А в августе 1938 года республиканское правительство, словно идя по стопам Временного правительства России, пошло на невиданный во всемирной военной истории шаг – на официальную отмену смертной казни в военное время. Высшей мерой наказания было сделано среднесрочное (не более 15 лет) лишение свободы. В Соединенных Штатах этого не было. Правда, былая принадлежность или близость к любой из монархо-клерикальных организаций по-прежнему трактовалась испанским республиканским правосудием в качестве преступления. Но оно влекло за собой «только» заключение в тюрьмы, условия содержания в которых были республиканцами значительно улучшены и из которых не так трудно было совершать побеги.

(Показательно, что при всей зависимости Республики от помощи СССР официальное ее правосудие так и не стало слепым орудием в руках советских дипломатов и военных. Судебный процесс 1938 года над ненавистными советскому правительству и испанской компартии троцкистами не сопровождался идеологическим шельмованием обвиняемых. А среди многочисленных свидетелей защиты фигурировали бывший премьер-министр Республики Ларго Кабальеро и несколько действующих республиканских министров разных политических направлений (кроме компартии). Симптоматично, что свидетелей обвинения властям удалось найти значительно меньше. И никому из подсудимых суд не назначил больше пяти лет лишения свободы.)

При пересмотре уголовного кодекса сроки тюремного заключения в Республике были значительно уменьшены, пожизненное заключение отменено, каторжный режим в тюрьмах упразднен. Заодно были уничтожены полицейские досье уголовных преступников. Отношение государства к преступному миру надлежало начинать с чистой страницы. Проституцию, нудизм⁸¹, аборты перестали считать преступлениями и даже правонарушениями. Спекуляция практически не преследовалась. Обвинять в преступлениях предлагалось не тех, кто их совершал или вдохновлял на совершение, а «жестокую жизнь» буржуазного общества. Столь демократических порядков, такой развитой правовой и социальной терпимости во время Гражданской войны не наблюдалось ни в Штатах, ни в России⁸².

Впрочем, по мере развития военных действий не в пользу Республики демократические завоевания испанцев стали даже при правительстве Народного фронта подвергаться эрозии.

Коренным пороком «республики трудящихся всех классов» стали такие нарушения законности и демократии, как массовые и индивидуальные внесудебные расправы. Они с лихвой возместили официальное ограничение, а затем отмену смертной казни по приговору суда. Источники приводят самые различные цифры о количестве погибших и пропавших без вести в республиканском тылу. Но из всей противоречивой статистики явствует, что речь идет о десятках тысяч человеческих жизней. Огромное большинство уничтоженных не было приговорено судом к смертной казни.

Многие землевладельцы, полицейские, офицеры были физически истреблены республиканцами в начале войны. Особенно распространенными были расправы над священнослужителями.

Политическое поведение испанского католического духовенства (см. главу 2) было объектом повышенной и зачастую заслуженной ненависти не только левых экстремистов, но и умеренных буржуазных республиканцев. На первом году войны священников на республиканской территории почти всегда убивали. Монахинь насиловали («превращали в невест революции») и затем часто тоже умерщвляли. По современным данным, на республиканской территории погибло до 7000 священников и монахов – это в шесть раз больше, чем в России. Расправы сопровождались изощренным глумлением над иконами и другими предметами христианского культа, которые, в отличие от священников, не могли участвовать в вооруженной борьбе против Народного фронта. Многие церкви были если не сожжены дотла, то по крайней мере подожжены, другие «разобраны» (разрушены).

Огласку получили расправы над замешанными в военном мятеже офицерами военно-морского флота. Часть из них погибла уже 17–18 июля при захвате кораблей матросами. Уцелевших десятками свозили в плавучие тюрьмы, размещенные на рейдах Малаги и Картахены. Расстрелы морских офицеров продолжались около трех месяцев.

Вооружение народа было завоеванием масс, важной предпосылкой укрепления политической демократии и сильной стороной Народного фронта. Раздача оружия мирным гражданам по профсоюзным билетам была уникальным во всемирной истории явлением. Его не было во время Гражданской войны в России, в которой красные очень скоро отреклись от пункта собственной партийной программы о «вооруженном народе». Оно позволило Республике отразить первые удары восставшей армии, за несколько суток численно превзойти мятежников в количестве живой силы и удерживать это преимущество до середины войны.

Но все имеет оборотную сторону. Оборотной стороной вооружения народа стало обилие противозаконных действий. Ведь немалая часть оружия оказалась у функционеров различных партий и профсоюзов, а также у уголовных элементов, прозванных «бесконтрольными». Последних было особенно много в Каталонии – там политически и духовно господствовали анархисты, многие из которых усматривали в уголовниках естественных союзников в борьбе с «эксплуататорским государством». Но и остальная республиканская территория вовсе не была свободна от «бесконтрольных». Их бесчинства на городских улицах и сельских дорогах (грабежи – «реквизиции», похищения, убийства) официально осуждались всеми республиканскими инстанциями, но мало пресекались. Даже в 1938–1939 годах, когда Республика преодолела институциональную разруху первых месяцев борьбы, воссоздала армию и госаппарат и сформировала Национальную службу безопасности, ее тыл оставался очень беспокойным.

Загадочная неповоротливость Испанской Республики с ее почти миллионной армией и прекрасно вооруженной Национальной службой безопасности, проявленная в борьбе с «бесконтрольными», давно нашла объяснение. Под маской «бесконтрольных» нередко действовали активисты соперничавших партий Народного фронта, стоявшего у власти. Особенно охотно к насилию прибегали анархисты, всецело отрицавшие законность. Менее всего виновными в бессудных расправах были социалисты и «чистые» (буржуазные) республиканцы.

Испанские анархисты во главе с Федерацией анархистов Иберии, опиравшейся на Национальную конфедерацию труда (НКТ), были тогда, вероятно, самой могущественной и боевой частью мирового анархистского движения. На республиканской территории после июля 1936 года они целый год были наиболее влиятельной политической силой⁸³. Одно время их насчитывалось около 2 000 000 человек при 13–14 миллионах жителей Республики. Одни деятели анархистского движения занимали министерские посты в центральном правительстве, другие – в региональных правительствах Астурии и Каталонии. Анархисты были главной движущей силой многих самочинных действий против церкви, полиции, армии и помещиков. Под их нажимом были выпущены из тюрем многие отбывавшие наказание уголовные преступники⁸⁴, выхолощен уголовный кодекс, уволено с работы немало дипломированных юристов. «Слишком много законов и законников!» – любил повторять в разгаре террора в прошлом стекольщик, ставший министром юстиции Гарсиа Оливер, руководивший упрощением и сокращением уголовного кодекса.

Впрочем, от анархистов мало отставали коммунисты и социалисты. Далеко не во всем были законопослушны и региональные (каталонские и баскские) националисты, которые открещивались от анархизма и марксизма, но тоже пользовавшиеся ослаблением центральной власти. В частности, председатель автономного парламента Каталонии Компанис произвольно провозгласил себя «президентом Каталонии». Баскский президент Агирре в обстановке тяжелых боев на подступах к Бильбао не останавливался перед бессудными арестами и увольнениями командиров, вся вина которых состояла в том, что они не были баскского происхождения и к тому же были назначены Мадридом.

Из-за засилья экстремистов различных политических направлений (особенно на местах) демократическая Республика фактически не охраняла законности и правопорядка. Часть испанцев различного социального происхождения и положения (не обязательно высокого) покинула Республику именно по этой причине. Земледельцы и скотоводы Арагона и Кастилии нередко целыми семействами перебирались на мятежную территорию, под власть восставших военных, которые, заметим, были известны неумолимостью и не обещали народу ни земли, ни высоких доходов, ни беззаботной жизни, а только правопорядок и «спокойствие».