Kitabı oxu: «Будни завтрашнего дня»

Само собой

– Михалыч! Михалыч, открывай! Уснул ты там, что ли?!

Невысокий мальчишка лет двенадцати сердито сплюнул на землю и в очередной раз пнул обшарпанную железную дверь с надписью "Котельная". Грохот удара разнёсся по загаженному двору-колодцу старого дома, но никого этот шум не потревожил: уже несколько лет дом был расселён для капитального ремонта. Уцелевшие стекла окон дома уныло отражали серый сентябрьский вечер и мальчишку, разъярённо барабанящего в дверь. На фоне облезлых стен был особенно заметён аккуратный серый костюмчик мальчишки, модный свитер под пиджаком и новенькие красные резиновые сапожки. Впрочем, правый сапожок уже утратил первоначальный блеск от многократных столкновений с ржавым железом двери.

– Михалыч! Да открывай же ты! – эхо нового удара разнеслось по двору. За дверью послышалось неразборчивое бормотанье, лязг отодвигаемого засова и на пороге возникла помятая бородатая физиономия неопределённого возраста.

– Ну, чего надо? – свирепо прохрипел обладатель физиономии, крепко дохнув на мальчишку водочным перегаром.

– Фу-у-у! – брезгливо поморщился мальчишка. – Я тут все ноги уже отбил, глотку чуть не надорвал, а Михалыч с перепою дрыхнет! А вчера все утро ныл, что денег нету!

– Петька! – свирепости в голосе Михалыча как не бывало. – Да тебя хрен узнаешь! Прямо принц, вон какой камзол себе отхватил! Да чего ж мы на улице-то торчим? Проходи, я сейчас чайник поставлю…

– Ты мне зубы-то не заговаривай! – Петька ещё раз сплюнул и шагнул через порог мимо отступившего внутрь Михалыча. – Лучше скажи, на какие шиши пил? Опять пьянчугу какого-нибудь обобрал?

– Да Господь с тобою, Петь! – испуганно перекрестился Михалыч и, захлопнув дверь, задвинул тяжёлый засов. – Я ж слово давал, да и менты мою физиономию наизусть знают, враз заметут. На Галерее я был, рисовал малость, да кореша вот встретил…

– Какого кореша? – притормозил Петька перед металлической лестницей, ведущей куда-то вниз.

– Старого своего кореша, мы с ним ещё с университета знакомы. Сто лет не виделись, а тут вот встретились. Да чего ты стоишь, идём! Там друган вчера жратвы всякой натащил, конфет, рогаликов твоих любимых…

– И кто же твой кореш? Рокфеллер?

– Дворник он, Петя. У метро павильоны новые знаешь ведь? Вот к этим павильонам он и приставлен. Платят немного, зато жратвы и выпивки навалом. И живёт там же, в подсобке …

– Как это – живёт?

– Дак, Петь, он такой же бомж, как и мы с тобою, ни жилья, ни документов. Хозяин документы на сына своего оформил, а Витька за сынка пашет. И всем хорошо – хозяину экономия, Витьке жильё с кормёжкой.

– Да, повезло. – Петька уверенно затопал по ступенькам, Михалыч, сопя, двинулся следом. Некоторое время они молча шли по подвалу, скудно освещённому тусклыми лампочками. Маленький Петька уверенно двигался среди лабиринта разнокалиберных труб и вентилей, покрытых каплями влаги, перешагивая лужицы на цементном полу, грузный Михалыч двигался следом. Наконец перед Петькой возникла ещё одна дверь, точная копия входной, только надпись была другая – "Операторская". Петька потянул на себя ручку и очутился в просторной комнате с нехитрой обстановкой: видавший виды стол с газетой вместо скатерти и заваленный пакетами, разнокалиберными бутылками и объедками; вокруг стола стояло несколько разномастных стульев, рядом с дверью расположился старый громадный диван с выпирающими пружинами, в углу за грязной занавеской виднелся широкий самодельный топчан.

– Та-ак… – протянул Петька, разглядывая царящий на столе хаос. – Хорошо вы тут вчера гуляли, а? Кореш-то твой где?

– Дак, с утра на работу убег, я его проводил, а сам прилёг – голова с отвычки разболелась…

– Надо думать, – хмыкнул Петька, плюхнувшись на жалобно заскрипевший диван.

– Дак, я чайку заварю? – засуетился Михалыч.

– Ага, поставь…

– А может, ты поесть хочешь?

– Не-а, не хочу я…

– Ну, как хочешь. Счас я… – Михалыч схватил со стола мятый алюминиевый чайник, сгрёб в охапку маленький чайничек для заварки и выскочил за дверь. Что-то приглушённо скрипнуло, зашумела льющаяся вода. Петька скинул сапоги и лёг на диван, положив голову на мягкий подлокотник. Закрыл глаза, но тут же открыл вновь, глянул на вошедшего Михалыча.

– Петь, да ты спишь совсем…

– Не-е, просто прилёг…

– Ты погоди спать-то, чайку сперва попей с рогаликом, а тогда и покемаришь.

– Ой, а я и забыл, что ты ещё и рогаликами богат! – Петька повернулся на бок, подложив локоть под голову.

– Есть немного, – усмехнулся Михалыч, пристраивая чайник на самодельной газовой плитке – куске широкой металлической трубы с рассекателем в верхней части и подведённому через вентиль толстым резиновым шлангом внизу. – Повезло мне вчера на "галере", два этюда какому-то забугорнику продал, да ещё эскиз на заказ сделал.

– Ну, ты точно Рокфеллер!

– Не-ет, Рокфеллер у нас ты – вон какой нарядный! Где ж тебе так подфартило прибарахлиться?

– Да так… – пожал плечами Петька. – На тётку одну наткнулся, она приют хочет для ребят сделать.

– Небедная, видать, тётка…

– Ага. А пока комиссии всякие документы проверяют, да дом под приют ремонтируют, она ребятам едой да шмотками помогает, иногда к себе ночевать зовёт.

– Так это ты у неё ночь пропадал?

– Ага, – зевнул Петька.

– Ну и как тебе в домашней обстановке?

– А что есть дом? – вздохнул Петька.

– О, да ты прямо философ! – хмыкнул Михалыч и приподнял крышку зашумевшего чайника. – А все же, понравилось тебе у тётки этой?

– Ничего, жить можно… Только про сына своего все уши мне прожужжала.

– А чего сын?

– Убили его два года назад.

– Боже мой… Сколько же этому бедолаге было?

– Пятнадцать. Полина Викторовна одна его растила, зарабатывала неплохо, а Ленька к наркоте пристрастился. Ему кто-то давал, а потом деньги потребовал. А откуда он их возьмёт? Не к матери же идти… Тогда ему показали квартиру богатую, ломик в руки дали, говорят: иди, отрабатывай долг. Сами на улице в машине ждали. А хозяин квартиры дома оказался. Как услышал что к нему лезут, то прямо через дверь в Леньку из ружья шарахнул.

– Да, дела… – сокрушённо покачал головой Михалыч, засыпая заварку. – Ну вот, счас чаек заварим и прошу к столу!

Михалыч ловко подхватил большой чайник с горелки, плеснул кипятку. Затем подхватил со стола два гранёных стакана и выскочил за дверь. Петька лениво сел и нехотя надел сапожки. Затем перебрался на рядом стоявший стул. За дверью раздавался шум воды – Михалыч мыл стаканы. Из лежавшего на столе пакета Петька выудил подсохший рогалик, неторопливо зажевал.

– Ну, чего нос повесил? – вошёл Михалыч, держа в руках мокрые стаканы.

– Да так, – пожал плечами Петька, глядя как Михалыч разливает по стаканам крепкий ароматный чай.

– Не темни, Петь, – Михалыч сел напротив Петьки и придвинул один стакан к себе. – Я же не слепой, вижу, что хочется тебе пожить по-человечески, в нормальной квартире, поспать в чистой кровати… Так ведь?

– Ага… – не то выдохнул, не то всхлипнул Петька, опустив голову.

– Что ж поделать, малыш… Видно, не дано нам с тобою этого счастья. Судьба у нас такая, подвальная. И то счастье, что отсюда не гонят, в тепле живём, а не дохнем где-нибудь от холода. Вот и остаётся только терпеть… Впрочем, тебе-то может и повезёт, если эта Полина Викторовна приют откроет.

– Она меня к себе жить зовёт, – не поднимая лица, проговорил Петька.

– Чего?!

– Жить, говорю, зовёт. С приютом когда ещё решится, а тут…

– Ну, это, знаешь… – растерянно развёл руками Михалыч. – Фу ты, даже слов не подберу! Я рад, конечно, только странно все это. Да и тётки разные бывают. Может и вправду жить возьмёт, а может, продаст тебя иноземцам на "запчасти". Искать-то тебя некому – ни родни у тебя нет, ни документов.

– Она усыновить меня хочет.

– Без документов? – хмыкнул Михалыч.

– У неё в милиции знакомые есть, через неделю все бумаги будут.

– Это она тебе так сказала?

– Нет, мы вместе в детскую комнату милиции ходили, там её знакомый инспектор меня долго расспрашивал кто я, откуда и как здесь очутился…

– Ну, если в милицию… Хотя в наше время всякой сволочи везде полно. Ты говоришь, что бумаги через неделю сделают?

– Это не я, а тот дядька говорил.

– Ну, не важно. Вот и давай не будем пороть горячку.

– Это как? – вскинул влажные глаза Петька.

– А так. Пусть эта Полина Викторовна с документами хлопочет, а ты пока живи как жил. Если она и вправду тебя в сыновья к себе определила, то недельку потерпишь. А ежели врёт, то здесь тебе безопасней будет. А через недельку мы поглядим что к чему. Пусть все утрясается само собой.

– Само собой, – как эхо откликнулся Петька.

– Да не горюй ты, Петька! Всякие чудеса на свете бывают, может и смилостивится Господь над тобою – усыновит тебя Полина Викторовна, заживёшь нормально, в школу пойдёшь…

– Ага, за двойками, – хихикнул повеселевший Петька, вгрызаясь в рогалик.

– Ну, не без того, – усмехнулся Михалыч, отхлёбывая горячий чай. – Ну да ты парень башковитый, недолго в двоечниках проходишь. Зато жить будешь по-людски, есть когда хочется, а не когда удастся. Может, и рост твой…

– А чего рост? – насторожился Петька.

– Как это чего? Мы с тобою уже года три знакомы, тебе четырнадцать скоро, а ты как был метр с кепкой, так и остался. А все потому, что ни жизни, ни еды нормальной ты не видел. А вот поживёшь как все люди, тогда и подрастёшь наконец!

– Угу! – улыбнулся Петька, но глаза его оставались серьёзными.

– Ну вот и расшевелился! – обрадовался Михалыч. – А то сидит, куксится… Чай вон совсем уже замёрз.

– Не-е, не замёрз – отхлебнув, сказал Петька.

– Пей, не болтай! – шутливо прикрикнул Михалыч. – И нос держи выше, даже если совсем плохо будет. Иначе лучше сразу помереть, чем…

– А не страшно? – перебил разглагольствования Михалыча Петька.

– Чего?

– Умирать не страшно?

– Ну ты и вопросик задал… – Михалыч растопыренной пятернёй поскрёб в затылке, взъерошив и без того всклокоченную шевелюру. – Я, Петь, своё отбоялся, когда жену с дочкой маленькой похоронил и сам чудом жив остался. Вот с того дня я смерти не боюсь, а жду…

– А чего её ждать-то? Вышел вон на крышу, да и прыгал бы!

– Нет, Петя, это не по мне. На моей душе и так грехов масса, а самоубийство этот грех самый тяжкий, неискупный.

– Почему? – тихо спросил Петька.

– Видишь ли… – начал Михалыч, но тут раздался приглушённый металлический лязг: кто-то стучал по входной двери.

– Во, кажись Витёк пришёл! – вскочил со стула Михалыч. – Я пойду, открою, а ты чай допивай, – добавил он, выскакивая за дверь.

Петька послушно отхлебнул из стакана, прислушиваясь к доносящимся из-за двери звукам. Было слышно, как лязгнул отодвигаемый засов и радостный голос Михалыча приглашал гостя войти, тот что-то тихо говорил в ответ. Снова прогремела входная дверь и кирпичные стены подвала донесли звуки приближающихся шагов. Петька торопливо допил чай и с недоеденным рогаликом плюхнулся на диван – лицом к двери, которая тут же распахнулась и на пороге возник щуплый невысокий мужичок с большой пластиковой сумкой в руках.

– Проходи, Витёк, проходи, тут все свои – подтолкнул сзади Михалыч застывшего при виде лежащего Петьки гостя. – Знакомьтесь, это вот Петька, а это Витёк…

– Здрассьте, – сиплым голосом пролепетал Витёк, не сводя глаз с мальчишки.

– Здравствуйте… – Петька, дожёвывая остатки рогалика, равнодушно оглядел внезапно оробевшего гостя. – Михалыч, я подремлю чуток, вы не гремите уж, ладно?

– Ладно, ладно, – добродушно прогудел Михалыч, отбирая у Витька сумку. – Хотя у тебя под ухом из пушки стрелять можно – спишь как убитый. Знаешь, Вить, тут пару недель назад вентиль на трубе прорвало, а там давление будь здоров. Вода лупит со страшным свистом, а Петька даже не проснулся!

– Хватит врать-то… – Петька проглотил последний кусок и демонстративно отвернулся к стенке. Почти сразу дыхание его стало тихим и ровным.

– Уснул, – тихо проговорил Михалыч. – Ладно, Витёк, садись, не маячь в дверях. Только тихо, не разбуди малого.

– Слышь, Серёга, а он кто? – Витёк все также не сводя глаз со спящего Петьки рухнул на ближайший стул.

– Как кто? Пацан, сам не видишь?

– Вижу, не слепой! А что за пацан? Откуда взялся?

– От верблюда! – сердито отозвался Михалыч, выуживая из сумки начатую бутылку водки. – Нет, Витя, сегодня выпивки не будет. Разве что по чуть-чуть, для поправки здоровья…

– Да хрен с ней, с водкой! Ты толком можешь объяснить откуда этот Петька взялся?

– Ну откуда в наше время беспризорники берутся? – пожал плечами Михалыч, выкладывая на стол разнокалиберные банки и свёртки. – Из интерната сбег, а до того с родителями жил, только погибли они давно. О, колбаска! Я уж и забыл какова она на вкус…

– Подожди ты с колбасой! Давно ты с ним знаком?

– Да около трёх лет, а что? – Михалыч недоуменно глянул на Витька, отставив в сторону изрядно полегчавшую сумку.

– А странного ты за ним ничего не замечал?

– Да что ты привязался? Самый обыкновенный пацан! Две руки, две ноги, одна голова! Чего тебе ещё? – распалялся Михалыч, не замечая, как начал говорить в полный голос.

– Да тише ты!!! – зашипел на него Витёк. – Чего ты орёшь?

– А чего ты привязался? – понизив голос, забормотал Михалыч. – Прямо как следователь на допросе, ей-богу…

– Ладно, не кипятись, – миролюбиво улыбнулся Витёк, отрезая ломоть хлеба. – Давай лучше поедим, а то меня с утра так загоняли, что даже пожрать не дали.

– Давай-давай, и чайку себе налей, а то что ж в сухомятку-то…

– Узнаю старого собутыльника! – усмехнулся Витёк, наливая чай.

– Зато я не узнаю, – пробурчал Михалыч. – Раньше ты идиотских вопросов за столом не задавал.

– Так ведь все течёт, все изменяется… К тому же мы с тобою до вчерашнего дня сколько не виделись?

– Дак, лет десять, наверное…

– Вот, а за это время я из кандидата наук в дворника превратился, а ты из члена Союза художников в бомжа.

– Ну, насчёт бомжа, то и ты местом жительства не располагаешь…

– Это верно, но тут не моя вина.

– А чья?

– Странная это история, Серёжа, – вздохнул Витёк, задумчиво глядя куда-то мимо Михалыча. – И чем дальше я ломаю над ней голову, тем больше запутываюсь.

– Что за история? Не тяни душу, выкладывай.

– Подожди, дай поесть! – Витёк демонстративно откусил огромный кус колбасы. – Лучше ты про свои беды расскажи, как ты тут очутился, – жуя, добавил он.

– Да со мной все просто… – Михалыч отставил стакан, глаза его помрачнели. – Лет этак шесть назад угораздило меня в политику влезть. Познакомился на выставке с хорошими ребятами, поговорили, выпили. И после этого разговора все, что я до того делал настолько ничтожным показалось на фоне этого бедлама, что тут же в их партию и вступил.

– А что за партия-то?

– Да было такое объединение – "Демократы России". Вот к ним я и пришёл, вместе художественную школу для ребят из бедных семей открыли, бесплатную. Я преподавателей хороших подыскал, не жлобов. Ну, с год нормально поработали, а потом началось… В городе выборы готовились, и каждая сволочь стремилась к власти пролезть, причём способами никакими не брезговали. В газетах стали про наше объединение стали писать черт знает что, про школу наговорили такого!.. И педагоги будто все сплошь педофилы, и будто школа рассадник наркоманов. Меня, правда, не трогали – знаменитость! Но ребят наших потрепали изрядно. Дальше – хуже. Сперва офис подпалили, потом в школу наркотики подбросили, а ментура тут как тут – сразу же и обнаружила. Затем одного из наших агитаторов избили чуть не до смерти. А за три недели до выборов Валю Добровольцеву вместе с Рустамом, помощником её, прямо возле дома расстреляли…

– Это я помню, – кивнул головой Витёк, – шухер стоял ещё тот. Президент тогда ещё обещал…

– Да мало ли чего он обещал! – грохнув кулаком по столу, взревел Михалыч. – Этот!..

– Тихо ты!!! Сядь! Чего разорался?! – испуганно зашипел Витёк, оглядываясь на зашевелившегося Петьку.

– Да спит он, не дёргайся… – обмяк Михалыч. Плеснул в грязный стакан из бутылки и залпом выпил. – Вот ведь, думал, что позабылось уже, ан нет…

– Память наша штука необъяснимая…

– Воистину, – слабо усмехнулся Михалыч. – Что надо не запомнить, а чего хочешь забыть само в голову лезет.

– Ну а чего дальше-то было? Каким макаром вся эта политика тебя из дома выгнала?

– Да вот таким… Когда Валю с Рустамом похоронили, мы заявление сделали, что все равно в выборах участвовать будем. Я к тому времени уже был зарегистрирован как кандидат. В тот же вечер дома раздался звонок. Мне предложили снять свою кандидатуру, иначе хана. Я их послал куда подальше, а жене с дочкой велел вещи собрать. Утром отправил в деревню к тёще, от греха подальше. Пару дней все тихо было, кампания предвыборная шла своим чередом, я с избирателями встречался. И вот на одной такой встрече приходит записка – встаньте и заявите, что избираться не будете. Ну, я прямо со сцены записку эту прочитал, а заодно добавил от себя кое-что, матом. Люди в зале посмеялись, похлопали, ещё вопросов накидали и разошлись мы только через два часа. Приехал я домой, а у двери видеокассета лежит. Что за дела, думаю… Взял. Дома в видик вставил, сам на кухню вышел, чайник поставить. И тут слышу Надюшкин голос, дочки моей: "Папа! Папа!" Я в комнату влетел, а на экране дом тёщин, а рядом все моё семейство сидит, к лавке во дворе привязанные. А вокруг них ящики какие-то и провода тянутся. А за кадром голос говорит – "Вот теперь их жизнь в твоих руках. Звони в избирком и снимай свою персону с выборов. И не шали, иначе не будет ни дочки, ни жены с тёщей, ни домика в деревне". Я в коридор выскочил, стал в милицию звонить. Набрал номер районного РУВД, а там тот же голос, что и на кассете мне и говорит – я же тебя предупредил. Теперь, мол, сам виноват. Засмеялся ещё, гад, и тут же взрыв…

– По видику?

– По квартире. Квартиру они взорвали и меня вместе с нею.

– Как же ты жив остался?

– Чудом, Витенька, чудом. Взрывчатки эти ребята не пожалели и взрывом весь наш подъезд с первого по пятый этаж разнесло. Меня спасло, что телефон в коридоре стоял, прямо у двери. Был ещё японский с трубкой переносной, но у него аккумулятор сдох, новый купить негде было, поэтому пользовались стареньким советским. От взрыва вышибло двери моей квартиры и соседей напротив, меня к ним и закинуло. А когда перегородки рушиться начали, то в наружной стене трещина появилась, пол накренился, я прямиком на улицу и выкатился в снег.

– Да, зимой ведь дело было… А что, невысоко жили?

– На четвёртом этаже. Обгорел я тогда, поломался жутко – медики со мной полгода возились. А главное – полная потеря памяти.

– Как это – потеря? – недоуменно уставился на Михалыча Витёк.

– А вот так. Поначалу я действительно ничего не помнил, а потом уже сознательно стал косить под контуженного, когда вспомнил что к чему.

– А зачем?

– Чтобы в живых остаться. Газетам сообщили, что я погиб при взрыве. К тому же нагородили что у меня в квартире был целый склад взрывчатки, вот она и рванула. Документы мои сгорели все, рожу мне тогда попортило изрядно и узнать меня могли с трудом. А я надеялся, что семья все же жива – если я мёртв, то зачем семью убивать?

– Дурак! – фыркнул Витёк, но тут же спохватился – Ох, прости, Серёжа…

– А чего прощать-то? Дурак и был. Не стал я ждать пока медики меня милиции передадут для выяснения личности, решил удрать. Ночью пробрался в кладовку и спёр кое-какую одежонку – моя почти полностью сгорела. У одного барыги денег позаимствовал и двинулся на попутках в деревню. Приехал, дом стоит. Забегаю, а там тёща сидит седая вся, меня не узнает. От соседей узнал, что не взорвали, а расстреляли они Анюту с Надюшкой. Не было взрывчатки в ящиках. Специально спектакль разыграли, чтоб на плёнку снять, а сами тут же их и… – голос Михалыча дрогнул. – Изнасиловали сперва на глазах у тёщи, а потом из пистолета…

– Господи, да что же это за люди такие? – вплеснул руками Витёк. – И ты с тех пор так и маешься?

– А как ещё? Некуда мне деваться, да и не зачем. Тёща вскоре померла, дом тут же на бревна растаскали – наследников-то нету. Я обратно в город вернулся, сперва на вокзалах ночевал, потом в подвал переселился. А три года назад с Петькой познакомился, он меня сюда и привёл. С тех пор здесь и обитаем…

– Да я не про жильё! Как же ты живёшь-то с таким горем на душе?

– Живу вот… Человек такая скотина – ко всему привыкает… Да и что мне делать-то оставалось? Жену с дочкой не вернёшь, меня смерть не взяла, самоубийство не по мне… Не мстить же! Да и кому мстить? Тем, кто стрелял и насиловал? Так они сами передохнут – свои же перестреляют, если уже не прибили. Заказчикам? Так те сидят так высоко, что и близко не подберёшься. А того гада, что наёмниками командовал я разыскал потом – на кладбище.

– Тоже пристрелили?

– Нет, сам помер. Он каким-то ментовским начальником был, в почёте. А помер страшно – ехал утром на работу и посреди дороги парализовало его. Машина прёт на всех парах, водил-то он сам, а он шевельнуться не может. Нога на педали газа лежала, машина предельную скорость набрала и в реку сквозь ограждение. Так и утоп… Когда машину выудили, то спасатели на его лицо смотреть не могли – рожа у мертвеца была прямо как в одном рассказе у Конан Дойля.

– А ты как узнал?

– А я сам видел, как его вытаскивали – я там рядышком на пропитание шабашил. Там неподалёку храм реставрируют, туристы постоянно водятся, ну и наша братия там промышляет кто чем.

– Ясно… А здесь как оказался, если у церкви побирался?

– Это Петькина заслуга. Я на пятнадцать суток угодил по глупости – не углядел что менты приехали чужие, а не те, которым мы дань платили. Покуковал я в изоляторе свои две недели, вышел, а на моем месте уже другой мужик устроился. Попробовал выпереть, ан не тут-то было – он уже с местными скорефаниться успел и меня же в три шеи и погнали. Ну, дело уже привычное, потопал на вокзал. А там дорога через детский парк идёт, я после казённых-то харчей притомился и на скамейку у пруда сел. Жрать охота – сил нет, а денег ни копейки. Да ещё и без своего места. Сижу, на природу любуюсь. А на берегу какая-то бабка голубей кормит, целый батон с собой притащила и крошит. Я ей так вежливо говорю: "Матушка, дай хлебушка ради Христа". А "матушка" в ответ как понесла матом! Аж голуби от её ругани покраснели, но жрать не перестают. Плюнул я с досады, пошёл прочь. Только на другую аллею свернул – сзади за руку дёргает кто-то и говорит: "На, поешь". Оборачиваюсь, а передо мной пацан стоит и батон протягивает. Так и познакомились мы с Петькой. Он, оказывается, тоже за бабкой следил, хотел поесть попросить, да я раньше встрял. А услышав как бабка меня отчихвостила, раздумывать не стал – выскочил из кустов, батон вырвал и тикать.

– Да, это он умеет… – себе под нос пробормотал Витька.

– Чего? – не понял Михалыч.

– Да это я так, про себя… А про подвал откуда узнали?

– Да ниоткуда. Петька сюда ночевать повадился ходить, благо людей здесь ночью не бывало никогда. Он меня сюда и притащил. И надо же такому случиться – прорвало одну трубу, вентиль сорвало начисто, а там кипяток крутой. Пар столбом, вода лупит, мы здесь как взаперти оказались – труба аккурат между нашей дверью и выходом лопнула. Ну не ждать же, пока мы тут сваримся навроде раков! Я к пульту скакнул и котёл погасил, вода чтоб остыла – даром, что ли, сразу после института в такой же кочегарке пахал? Потом полез искать трубу, через которую вода в котёл поступает, вентиль закрутил. Вода почти сразу на убыль пошла, а через полчаса совсем перестала. Только мы с Петькой ноги делать собрались, а в дверях уже три мужика стоят – начальник местного ЖЭК и пара сантехников прискакали.

– А кто их вызвал-то?

– Никто, начальник сам понял, что к чему, когда вода в душе резко на убыль пошла. Сразу примчались, только войти не могли, а снаружи воду не перекрыть никак. Думали уже газ в котельную перекрыть, благо газовый вентиль снаружи, да я со своей инициативой раньше встрял. Сперва, как нас с Петькой увидали, материться принялись, чуть до милиции опять дело не дошло. Еле утихомирил я этого Павла Иваныча, начальника. А как стало до него доходить что к чему, то разговор сразу переменился. В общем, стали мы здесь жить на полулегальном положении – в ЖЭКе я свой человек, но ежели менты по какому-либо поводу прискребутся, то они меня не знают.

– Ясное дело, – кивнул Витёк, хлебнув крепкого до черноты чая. Михалыч, поглядев на смачно жующего приятеля, отрезал себе колбасы с хлебом и соорудил гигантский бутерброд. Какое-то время они сосредоточенно жевали, прихлёбывали чай, отставив початую бутылку водки в сторону. Но что-то не давало покоя Витьку – время от времени он пристально всматривался в затылок мирно сопевшего на диване Петьки.

– Да что ты все его разглядываешь? – не выдержал наконец Михалыч. – Обыкновенный пацан, только бездомный и безродный. Сейчас таких по стране тысячи болтаются…

– Знаешь, Серёжа, мне все время кажется, что с Петькой твоим я знаком…

– Когда кажется креститься надо. И сколько же ты с Петькой знаком?

– Восемь лет.

– Да ты с ума сошёл! – поперхнулся Михалыч. – Ему восемь лет назад ещё пяти не было! Ты что, в детском саду его тогда видел, что ли?

– Нет, не в саду. И было ему тогда не пять лет, а двенадцать.

– Так, ты сегодня не пьёшь, – убрал бутылку под стол Михалыч. – Ещё ни одного глотка не сделал, а уже полную ахинею несёшь.

– Может, и ахинею, – пожал плечами Витёк. – Но очень уж похож, и зовут также, как и того…

– Кого – того?

– Того пацана, который меня чуть не убил.

В другой ситуации лицо Михалыча вызвало бы улыбку – широко раскрытые глаза и округлившийся от удивления рот никак не вязались с громадной коренастой фигурой. Со смесью страха и удивления смотрел Сергей на Витька, словно впервые увидел давнего приятеля. Недоеденный бутерброд свалился на стол из невольно разжавшейся руки.

– Че? – только и сумел выдавить из себя Михалыч.

– То самое, – ровным голосом отозвался Витёк. – Ты нашу последнюю встречу помнишь?

– Дак, как же – ты как раз новое назначение получил куда-то в Сибирь…

– Точно. Только это "куда-то" было "ящиком", который и сейчас ещё в сверхсекретных числится.

– То-то ты тогда темнил куда едешь!

– Ещё бы мне не темнить – подписку о неразглашении давал! И на письма твои отвечал через пень-колоду по этой же причине: в Новосибирске-то я жил не больше полугода, а в "ящике" работали вахтовым методом – месяц там, потом месяц дома отдыхаем.

– Дак, а Петька-то тут причём?

– А ты не перебивай, а слушай. Ровно через год после свадьбы Нинка моя рожать затеялась. Я как раз сидел дома после очередной вахты, когда у Нинки схватки начались. Я "скорую" вызвал, через полчаса приехала такая расфуфыренная мадама. Нинка от боли орёт, а эта сука спокойненько так расспрашивает: "На каком месяце? Когда воды отошли? Нет, дамочка, рановато вам ещё рожать" Я чуть не силком заставил везти Нинку в роддом, сам рядом сел. Только от дома отъехали – Нинка рожать начала. Я докторшу эту из кабины зову, а она: "Не морочьте мне голову!" И ведь не выскочишь же на ходу из машины чтоб этой стерве морду набить! – Витёк трясущимися руками вытащил из кармана начатую пачку "Беломора", закурил, жадно затягиваясь дымом. – Тут санитары допёрли что дело не шуточное, стали в стекло барабанить. Остановились. Врачиха меня в кабину перегнала, сама стала над Нинкой колдовать. В общем, когда к роддому приехали, из машины забирали двоих… Врачи сразу сказали – ребёнок уже мёртв, а жена при смерти, слишком много крови потеряла. Полночи врачи Нинку с того света вытащить пытались, да без толку… А пока я приёмном сидел и чуда ждал, эта сучара со "скорой" в журнале целый роман накатала – якобы я всячески мешал врачам исполнить свой долг, не подпускал к жене из религиозных побуждений… И под этим ведь вся бригада расписалась! Меня из роддома прямиком в КПЗ доставили – убийца, мол. Как я там с ума не сошёл, одному Богу известно. Дело, конечно, сразу прекратили, когда стало известно кто я и где работаю. Но с работы все равно погнали – дескать, дыма без огня не бывает. Хорошо хоть с квартиры не выгнали – она Нинкина была, от родителей ещё осталась, кооперативная. Схоронил я Нинку и мальчонку своего рядом с ней похоронил, памятник сделал, надпись "Нина и Олег" заказал… Мы с Нинкой, как узнали, что пацан будет, сразу имя выбрали, все необходимое купили. Вот и пригодилось… На работу надо было устраиваться, а на душе такое: не то что работать – на людей смотреть не могу. Думаю, фиг с ним, деньги на книжке кое-какие есть, месяц дома пересижу, очухаюсь.

– Это ты зря… – подал голос Михалыч.

– Я потом и сам понял, что зря. День-то жил нормально, а как дело к вечеру – чудилось что Олежка в своей кроватке плачет. Я к нему, а там пусто… Потом стало казаться, что Олежка уже подрос, по полу бегает и лопочет чего-то… Нинкин голос ни разу не слышал, а Олежкин – каждый вечер. На шестой день отчётливо услышал, как он "папа" сказал! Вот тогда я бутылку водки, которая уже полгода нетронутая в холодильнике стояла, и открыл…

– Это понятно…

– За полгода я пропил все, что до этого заработал. Дома из мебели только матрас, стол и Олежкина кровать осталась.

– А кроватку-то зачем оставил?

– Не знаю, не смог я её продать. Пил просто беспробудно, только бы голос Олежкин не слышать. А он с каждым разом все отчётливей, с каждым днём взрослее… Словно он за месяц год проживал. Когда пить стало не на что, пошёл искать собутыльников… Ну да это дело обычное, сам небось также водку добывал?

– Было дело, – кивнул головой Михалыч. Недоеденный бутерброд так и валялся на газете, чай в стакане давно остыл.

– В общем, превратилось моё жилище в натуральный клоповник. И вот бреду я как-то по улице, ищу кого-нибудь, кто на водку расщедрится, и вдруг сзади Олежкин голос: "Папа!" А до той поры я голос только дома слышал! А сзади снова: "Папа, пойдём домой!" Я где стоял, там на снег и уселся. Обернулся – никого, только пацанёнок незнакомый глаза таращит. Я говорю: "Подойди сюда, не бойся". Он подошёл. Я спрашиваю: "Это не ты папу сейчас звал?" Молчит, только головой мотнул – нет, значит. Я опять спрашиваю: "А звать-то тебя как?" Петькой, говорит. Голос совсем другой, на Олежкин ничуть не похож. "Ладно, – говорю, – Петька, беги домой, а то батя с мамкой тебя заругают, что с таким чучелом связался". "Не заругают, – отвечает, – нету у меня ни бати с мамкой, ни дома: интернатский я". Потом помог мне подняться, посопел и говорит: "Вы, дядя, меня не прогоняйте, а то мне жить негде – сбежал я". – Витёк сунул погасшую "беломорину" в набитую окурками жестянку с надписью "Морская капуста", хлебнул остывшего чая. – Самое удивительное, что я тогда все принял так, словно так оно и должно было быть. Пришли ко мне, начали потихоньку житьё налаживать. Соседям сказали, что племяш мой приехал, сиротой остался. Друзья тамошние помогли на работу устроиться, денег ссудили в долг. В "комиссионке" кровать купили и тахту для Петьки, одежонку кое-какую. Работёнка, кстати, неплохая была – телевизоры в ателье чинил, благо по радиосвязи кандидатскую защищал и паяльник в руках держать умел. Петьку в это время учительница одна к школе готовила, только с документами проблемы были. Голос Олежкин я слышать перестал, да и выпивкой больше не баловался. Так и жили почти год, до августа. Я справил Петьке документы – все та же учительница помогла, форму купили… И как-то вечером ребята в ателье говорят: задержись после работы, у мастера день рождения. Я домой позвонил, Петьку предупредил чтоб не волновался. И засиделись! Конечно, до беспамятства никто не упился – с утра же на работу, но поддали хорошо. Домой пришёл – Петька сидит у окна, обиделся, время-то к одиннадцати шло, а мы в семь заканчивали. Ну, сперва он меня отчитал по первое число, потом помирились. Сели вместе на подоконник, в окно смотрим. А над городом такое небо! Звезды сияют, месяц вовсю светит! Посидели немного, я Петьку в охапку и на тахту – спать, говорю, пора. Во сне, говорю, дети быстрее растут, а ты у меня за год почти не вырос. Петька сразу как-то весь сжался, к стене отвернулся. Я внимания не обратил, по плечу его потрепал и сам спать пошёл. Вырубился сразу, словно кто-то рубильник выключил. Не знаю сколько проспал, но, когда от сушняка в глотке проснулся, за окном ещё темно было. Только вставать собрался, слышу – дверь открывается, на пороге Петька стоит. Спрашиваю: "Чего не спишь, Петь?". Он подходит, в руке стакан. Говорит, слышу, как ты тут ворочаешься, наверное, пить хочешь? Думаю, вот добрая душа – я про него спьяну забыл, обидел, а он мне воду принёс! И не просто воду, а ещё сиропу туда добавил… Выпил я, отослал Петьку дальше спать и сам отключился. А очнулся только через три месяца, в реанимации.

– Как так?

– А вот так. Отравление какими-то химикатами. В истории записали что водку пил подвального разлива, там какой-то дряни было намешано, вот и причина. Да только не в водке дело, а в Петьке!

– С чего ты взял? Ведь могли же и действительно "палёную" бутылку подсунуть!

– Могли, но тогда в реанимации вместе со мной вся наша бригада должна была лежать. А отравился я один! И потом – Петьку с той поры никто не видел. Когда я утром на работу не пришёл, мастер первым делом домой позвонил. Трубку никто не снял, хотя Петька-то дома обязательно должен был быть – у него последние занятия с учительницей были. Снарядили гонца ко мне домой, а там эта учителка уже вся в слезах стоит – уже полчаса звоню, а никто не открывает. Вызвали милицию, сломали дверь, нашли меня на кровати, а Петьки след простыл.

Витёк замолчал, выуживая новую папиросу.

– Ну а как же ты квартиры лишился-то?

– А, обычное дело… Из больницы я полуслепым вышел – отрава по глазам шарахнула, инвалидность дали. Работать я не мог, а жить на что-то надо. Решил свою трехкомнатную на что-нибудь поменьше разменять, с доплатой. Дал объявление в газету, пришёл один "деловой", с ним пара бугаев. Посидели, поговорили, его однокомнатную посмотрели, о цене сговорились. Я бумаги-то подписал, да сослепу не разглядел, что это не договор, а дарственная! Не успел я подписаться, меня пинком под зад из квартиры вышибли! Я кричу: "Вы что, а деньги? Ключи?" А они смеются: "Протри гляделки, батя, ты эту квартиру только что нам подарил". Поорал, а что толку-то? Мне же ещё по шее и накостыляли… Так вот с той поры и маюсь по белу свету.

– Ну, это бывает… А на моего Петьку ты не греши – спутал ты сослепу.

– Да у меня сейчас зрение лучше, чем у моряков!

– А голова хуже, чем у ребёнка! – отбрил Михалыч. – Ты сам подумай – тому пацану уже третий десяток идёт! Если не прибил никто, конечно. И на хрена ему тебя убивать?

– Я сам себе уже это тыщу раз говорил… Но кроме него отраву подлить никто не мог! А вдруг он как тот пацан из сказки – не хочет расти и все?

– Питер Пэн, что ли? – усмехнулся Михалыч. – Нет, Вить, ты и впрямь как дите малое, всяким сказкам веришь.

– А ты не регочи раньше времени! – сердито зашипел Витёк. – В наше время все что угодно может случиться!

– Ну да, и в наше чокнутое время вдруг появился пацан навроде Питера Пэна? Это же чушь полная! А травить тебя на кой шут ему нужно было? Что он, просто уйти не мог?

– Да я-то откуда знаю?! – возмущённо зашептал Витёк. – Он же мне не исповедывался! Может, просто боится, что упихают в какой-нибудь институт и будут изучать его как мартышку! Ведь он же не просто не растёт! Карликов вокруг пруд пруди! А он же ещё и не стареет, ему всегда будет двенадцать! Всегда!

– Тебе бы, Витёк, в университете не на физмат, а на литературный надо было идти. Такой сюжет задвинул, что любой фантаст позавидовал бы! – Михалыч поднял с газеты свой бутерброд, энергично зажевал, но вдруг фыркнул в ладонь и гулко расхохотался. – Петька – Питер Пэн! Да ещё убивающий людей! Ну надо же такое придумать!

– Чего придумать? – недовольно забурчал сонный голос.

– Ой, Петька! – спохватился Михалыч. – Разбудил, да? Вот дурак-то старый! Ты меня извини, просто анекдот очень смешной Витёк рассказал.

– И мне расскажите! – потребовал Петька, усаживаясь на диване.

– Не, маловат ты ещё для таких анекдотов! – решительно запротестовал Михалыч, исподтишка показывая Витьку кулак. – Лучше ложись и ещё покемарь.

– Не, не хочу. У вас поесть чего осталось?

– Да всего полно! Только чай поостыл, счас подогрею!

Михалыч вновь пристроил чайник на горелке, вернулся к столу. Петька методично раскладывал на столе принесённую Витьком снедь, организуя некоторое подобие сервировки. Открыл банку с маринованными огурцами, нарезал тонкими ломтиками колбасу, выудил из пакета пару батонов, высыпал на стол горку дешёвых карамелек… Придирчиво оглядел стол, и, явно довольный увиденным, спросил у Витька:

– Это что, каждый день тебе столько жратвы дают?

– Если бы… – вздохнул Витька. – Все от торговли зависит: ежели есть народ, то и мой харч побогаче, а ежели нету, то девчонки не шибко щедрые. Но и тогда жаловаться грешно, голодным спать не ляжешь.

– Счастливый, – вздохнул Петька, делая бутерброд. – А мы тут недавно почти неделю не жрамши сидели. Помнишь, Михалыч?

– Ещё бы! – хмыкнул в ответ Михалыч. – Я тогда чуть было не похудел, щеки даже вваливаться начали.

– Ничего, теперь все будет путём, – заверил Витёк. – Пока меня из ларьков не гонят харч я вам обеспечу, всем троим хватит.

– Это хорошо, – кивнул головой Петька.

– Только похоже, Витёк, что вскоре мы тут с тобой вдвоём останемся, – добавил Михалыч.

– Это почему же? – встрепенулся Витёк.

– Да вот нашлась для Петьки опекунша, к себе жить зовёт.

– Сплюнь, а то сглазишь, – полушутливо попросил Петька, набивая рот булкой с колбасой.

– А тут плюй, не плюй – все едино, – засмеявшись, отмахнулся Михалыч. – Поверь мне на слово, Петька будешь ты через месяц жить в барских хоромах, ходить в школу и забудешь напрочь про нашу подвальную жизнь. Небось, даже не узнаешь при встрече, а?

– Не бои́сь, узнаю, – усмехнулся и Петька.

– Зато я тебя вряд ли узнаю – оденешься по-человечески, подрастёшь…

– А что, сейчас разве плохо растёт? – каким-то очень безразличным голосом спросил Витёк. Петька стрельнул глазами в его сторону, но ничего не сказал.

– Дак, когда питаешься через пень-колоду, то какой рост? – ничего не заметив, продолжал разглагольствовать Михалыч. – Для нормального роста ребёнку…

– Нормальное питание, – раздражённо оборвал Михалыча Петька. – Знаю, слышал уже сегодня.

– Ну и ладно, коли слышал, – миролюбиво ответил Михалыч. – Ты, Петька, не сердись. Я ж не со зла… Давай-ка вот чайку горяченького хлебни, а мы с Витьком по граммулечке за твоё будущее выпьем! Не возражаешь?

– Ну, если за будущее… – не поднимая глаз пожал плечами Петька.

– Вот и славно! – шумно обрадовался Михалыч и выставил на стол убранную бутылку. Витёк тут же охотно подставил стакан.

"Граммулечкой" дело не кончилось. С тостами за Петьку, за его приёмную мать, с шутками Михалыча и под одобрительный Петькин смех, мужики усидели литровую бутылку водки. Щуплый Витёк, явно переоценил свои возможности и вырубился прямо за столом, уткнувшись лбом в столешницу. Изрядно захмелевший Михалыч оттащил приятеля на топчан и виновато оглянулся на Петьку:

– Придётся тебе сегодня на диване спать. Витёк с него просто свалится, а тебе спать рядом с пьяным не годится.

– Ладно, не расстраивайся, переночую как-нибудь. – Петька, дурачась, плюхнулся на диван, устроился поудобнее.

– Вот и славненько. А утречком я ещё одну лежанку сооружу…– Михалыч подвинул Витька ближе к стенке, сам улёгся рядом с приятелем и почти сразу захрапел.

– Самой собой, – тихо отозвался Петька.

Некоторое время он лежал на спине, заложив обе руки за голову и задумчиво смотрел в потолок, прислушиваясь к дыханию мирно спящих мужиков и давно ставшему привычным равномерному гудению газового котла. Никогда не выключающийся светильник аварийного освещения равнодушно освещал щуплую фигурку мальчишки. Стрелки на круглом циферблате висящих над дверью в операторскую часов мерно отмеряли минуту за минутой. Минутная стрелка успела сделать почти пол-оборота, когда Петька вдруг резко сел на диване и начал торопливо обуваться, стараясь не шуметь. Новенькие сапожки туго влезали на толстые шерстяные носки и Петька тихонько шипел от досады. Обулся, встал, тихонько подошёл к топчану и с минуту задумчиво постоял над безмятежно храпящим Михалычем. Затем крадучись двинулся к плитке. Сорвать с вентиля шланг было делом нехитрым и через пару минут вонючий газ с шипением начал расползаться по комнате. Стараясь не дышать, зажимая рот и нос руками, Петька пулей проскочил к двери, не обращая внимания на заворочавшегося Михалыча. Выскочив в коридор, Петька тут же захлопнул дверь и не без труда задвинул массивный засов.

– Петька!.. Кха!.. – сдавленный голос Михалыча еле доносился через дверь. – Петька, ты где?

Дверь дрогнула от массивного удара – видимо, Михалыч попытался весом своего тела высадить засов, но тот был рассчитан на гораздо большие нагрузки.

– Петька, открой! – кашляя и задыхаясь, забарабанил кулаками по двери Михалыч. – Петька, ты что?

– Прости, Михалыч, но… – Сипло проговорил Петька и голос его дрогнул. Уткнувшись лбом в холодное, равнодушное ко всему железо двери Петька быстро заговорил, словно боялся, что его перебьют: – У меня нет другого выхода. Я не хочу опять в институт. Я не урод, я просто не могу вырасти. А меня двадцать лет в стеклянной клетке! И каждый день уколы, анализы, процедуры! Я сбежал, два года жил у одной тётки, а потом она меня опять в институт поволокла!

– Ты это взаправду, Петька?

– Само собой, Михалыч, само собой, – тихо отозвался мальчишка, поднимая мокрое от слез лицо. Задыхающийся Михалыч сквозь шум в ушах расслышал дробный топот маленьких ног, потом хлопок и скрежет ещё одного засова – Петька запер наружную дверь, отрезая все, даже самые ничтожные, шансы на спасение. "Витёк-то был прав!" – вдруг осенило Михалыча, и эта мысль стала последней в его жизни.

– Мамочка! Мамочка! – невысокий белобрысый мальчишка, задрав голову, стоял под окнами стандартной девятиэтажки. Из окна четвёртого этажа выглянула уже немолодая женщина. – Мамочка, брось мне пожалуйста мой пистолет, он в моей комнате на диване лежит.

Женщина, улыбнувшись, кивнула, отошла от окна, почти сразу вернулась и бросила вниз красный пластмассовый пистолет.

– Спасибо, мамочка! – Мальчишка подобрал с жухлой, осенней травы упавшую игрушку, махнул матери рукой и помчался к поджидавшей его компании таких же пацанов.

Несколько минут женщина с лёгкой улыбкой наблюдала за ним, потом отошла вглубь комнаты. Привычным жестом поправила стоявшую на серванте фотокарточку с прикреплённой к углу деревянной рамки чёрной лентой. На снимке прислонившись к стволу громадной сосны стоял молоденький парнишка, почти мальчик. В это время зазвенел телефон.

– Алло… Да, Анна Андреевна, я вас слушаю. Спасибо, все хорошо. Петенька? Спасибо, нормально. Сейчас играет во дворе с друзьями. Да, он очень быстро адаптировался. Недавно подружился с двумя братьями-близнецами и теперь их водой не разлить. Вы знаете, я сама не нарадуюсь. Петя быстро забыл свои подвальные привычки и теперь это самый обычный ребёнок. Вот только растёт плохо. Конечно, эта беспризорная жизнь не могла не сказаться на его здоровье, но ведь уже два года прошло. Нет, врачам не показывала. Впрочем, за ним постоянно следит наш участковый педиатр, но он пока ничего страшного в заторможенности роста не видит. Вы так думаете? Так, секундочку, сейчас ручку возьму. Так, диктуйте. – Шариковая ручка быстро побежала по листку бумаги, записывая телефон знаменитого педиатра. – Говорите, вашей Юлечке помог? Хорошо, я сейчас же ему позвоню. Спасибо. Обязательно передам, само собой! До свидания.

Женщина положила трубку и ещё раз перечитала записанный адрес. За окном раздавались ребячьи голоса, среди которых явственно слышался голос её Пети. Она вновь сняла трубку телефона и стала набирать только что продиктованный номер…

Санкт-Петербург

30 сентября 1999 г

Старый город

– Скажите…

– Нет, Паша, мы же договорились общаться на "ты". Не такая я уж старуха!

Да, старухой Приму назвать было сложно – стройной фигурке позавидовали бы многие молодые девчонки, глаза горели юным задором. И при всем этом Прима старше моей матери – это она сама сказала. Не мне, маме. Я окинул взглядом зал ожидания – матушка пристроилась к компании скучающих туристов, таращившихся в громадный экран на стене и увлечённо обсуждала героиню какого-то сериала с миловидной блондинкой бальзаковского возраста. Все правильно, песни Примы ей никогда не нравились. Мне, впрочем, тоже.

– Паш, ты спросить что-то хотел?

– А?.. А-а-а, да… – Я задумчиво помешал соломинкой ледяной коктейль. – Скажи, а тебе никогда не надоедала вся эта рутина?

– Какая рутина? – Прима удивлённо глянула на меня.

– Ну… – слегка замялся я. – Вот представь обыкновенную девчонку или даже меня.

– Представила – окинула меня взглядом Прима.

– Талантов никаких никогда не было, хотя амбиции проступали. Но Комиссия рассмотрела, проанализировала и выдала предписание – программист.

– Кстати, очень почётная профессия.

– Единственное утешение. А на деле – сидит программист весь рабочий день в своём кресле, тупо пялится на экран визора, давит нужные кнопки и все больше напоминает органический придаток к компьютеру. Торчит такой вот бедолага в кабинете изо дня в день и мечтает о чем–то несбыточном: путешествиях, полётах в глубокий космос, о сцене…

– А, поняла. Какая-нибудь девочка сидит за клавиатурой и мечтает стать Примой, так?

– Ну, вроде того…

Прима жестом подозвала робобармена и тот вновь наполнил бокалы.

– Пей, Паша, не смущайся. – Я послушно глотнул пьянящий коктейль с каким-то неземным вкусом. Смотреть цену напитка я даже не пытался: моего месячного жалованья вряд ли хватит.

– Знаешь, ты задал вопрос, который я сама себе уже лет двадцать боюсь задавать…

– Прости, я не хотел тебя огорчить.

– Да пустяки… Но ответ будет очень печальный: мы ничего не сможем изменить. Я очень люблю петь, и до Аттестации мечтала стать мегазвездой, ездить по всей Земле с концертами! Дурочка наивная… А потом, лет через десять, когда моими афишами были оклеены самые дальние уголки Галактики, как я все возненавидела!!! Двадцать концертов в месяц, двести сорок концертов в год – и никуда от этого не сбежать! Даже заболеть нельзя – медицина сейчас мёртвого на ноги поставит и на сцену выгонит… Потом я стала жутко ненавидеть тех, кто пришёл на мои концерты.

– А зрителей-то за что?

– А чего они припёрлись? Не купили бы билеты и мне бы петь не пришлось!

Прима звонко расхохоталась – видимо, мы здорово набрались. Впрочем, её рейс опять задерживается – Лос-Анджелес не принимает. А я вообще никуда не еду – межконтинетальные путешествия для служащих моего класса полагаются раз в шесть лет и мне своей очереди ждать ещё два года. А пока очередной отпуск я проведу в доме отдыха на Побережье. Как, впрочем, и всегда…

– Пашенька, нам домой не пора?

– Мам, я бы ещё посидел немного, ладно? Или ты устала?

– Нет, я как раз хотела в маркет заглянуть, а то дома пусто.

– А, ну сходи. Кредитка с собой?

– Ну, конечно! Только не уходи никуда, ладно? Я через полчасика приду.

Мама взъерошила мне волосы, улыбнулась и медленно пошла вглубь вокзала. Обыкновенная семидесятилетняя женщина, каких было полно и в начале прошлого века, когда не было ни Комиссии, ни долгой и нудной Аттестации, а Океан ещё разделяли на моря… Тогда были корабли… У мамы сохранилась старинная книга – в самодельном картонном переплёте, с пожелтевшими страницами и контуром парусного корабля на титульной странице. Александр Грин, "Алые паруса"… Как я завидовал Грею – он мог с а м решать свою судьбу, мог стать капитаном и приплыть к своей Ассоль! Сейчас бы он в лучшем случае прикатил бы в вагоне межконтинентальной подземки…

– Вниманию пассажиров! Объявляется посадка на рейс 2661 Санкт-Петербург – Лос-Анджелес! Просьба отъезжающим пройти на регистрацию!

– О, даже получаса не прошло! – усмехнулась Прима. Она небрежно и изящно бросила недокуренную сигарету в пепельницу, кивнула сидящему за соседним столиком охраннику и нехотя поднялась:

– Ладно, Паша, мне пора. Спасибо за компанию и передавай привет маме.

– Спасибо тебе за коктейль, – улыбнулся я в ответ. – И передавай привет друзьям и дочке.

– Обязательно передам! – хохотнула Прима. – Слушай, а дай–ка мне номер своего телефона, а? Мой администратор вроде искал программиста для светотехники, может ещё не нашёл, так я…

– Спасибо, Прима, но я забыл свою трубку дома.

– Жаль, – почти искренне опечалилась Прима. – Ну ладно, тогда встретимся здесь через месяц, ага? Ты же каждый день здесь гуляешь?

– Почти.

– Ну вот ровно через месяц будь обязательно! Ну, пока!

Прима умчалась, сопровождаемая телохранителем, а я остался допивать свой коктейль. Все-таки интересное место этот новый вокзал! Пусть я никуда не еду, но зато каждый день встречается кто-то, с кем можно посидеть, поболтать. Правда, с артистами до сих пор судьба не сводила… Угораздило же Приму наступить на ногу моей маме! А матушка тут же выговор ей устроила – дескать, молодёжь совсем ходить разучилась. Прима и выдала в том смысле, что ещё неизвестно кто здесь молодёжь…

В кармане куртки тоненько запитюкал зуммер и я выудил дешёвенькую "трубку" – сам не знаю, зачем наврал Приме… Даже если бы и забыл я её дома, то назвать номера телефонов для программиста пара пустяков – профессиональная память на числовые величины ёмкостью до тридцати знаков позволяет обходиться без записных книжек.

– Павлик, уехала эта Примадонна?

– Да, мам. Ты где?

– Я купила все необходимое и иду сейчас к тебе. Пора домой идти. О чем вы поговорили?

– Да так, ни о чем конкретно. Правда, под конец она предложила мне поработать у неё.

– И что ты ответил?

– Отказался. Нет смысла менять одну рутину на другую… К тому же обойти Единую Тарифную систему оплаты не удавалось никому, даже Приме.

– Да она просто врала, эта регенерированная дура. Я тебя вижу, сейчас подойду.

– Может быть и врала… – Уже в отключившуюся трубку проговорил я. Матушка затарилась по полной программе – катившаяся сзади тележка поскрипывала от перегрузки. Я подхватил маму под руку, и мы чинно прошествовали к выходу, сопровождаемые удивлёнными взглядами – в наше время ходить за покупками?.. Проще заказать и получить все необходимое не выходя из дома… На улице я не торопясь перекидал свёртки, пакетики и коробочки в багажник такси, пока мама расплачивалась с тележкой.

– Садись, ма.

– Паш, а давай прогуляемся пешком! А? Мы с тобой ещё ни разу не гуляли пешком! К тому же тебе нужно освежиться. Сколько коктейлей ты выпил?

– Ну, ма… Я уже довольно большой мальчик!

– Тем более!

И мы пошли. Я отправил такси с грузом домой, предварительно оплатив поездку, подхватил маму под руку и мы не спеша двинулись вдоль здания вокзала по направлению к дому.

– Кстати, Паша, а ты знаешь, что это здание – точная копия Николаевского вокзала из Старого города?

– Николаевского? А в честь какого Николая он так назван?

– Не помню, кажется в честь императора Николая Первого, который основал русскую железную дорогу. Тогда поезда ещё не ездили под землёй и топливом служили обыкновенные дрова. А локомотив назывался "паровоз"!

– Почти как "пароход" в нашей книге.

– Да, Грин был моряком и плавал на пароходах. Тогда ещё не было дурацкого запрета плавать по Океану. А паровозы бегали по стальным рельсам почти также, как сейчас бегают современные поезда по антиграву.

– Вот грохоту–то было!.. Мам, а что стало со Старым городом? Ну, когда все перебрались жить сюда, под Купол?

– Не знаю, наверное, разрушился со временем. Хотя, конечно, глупо было бросать памятники, дворцы, Петропавловку на произвол судьбы.

– Но ведь их же тоже перенесли под Купол!

– Навряд ли, скорее всего это просто копии…

Мама замолчала. Наверное, ей было жаль Старый город, несмотря на его неустроенность. У нас сохранились старый открытки с видами Санкт–Петербурга – того Санкт-Петербурга. Узкие заасфальтированные улицы, опутанные проводами, в которых запутается первый же флаер. Нелепые коробки блочных домов и чахлая растительность на узких газонах. Никаких систем коммуникаций, кроме самых примитивных, даже телесигнал получали не по кабелю… Зимой в этом городе шёл мокрый снег, летом постоянно шли дожди – люди ещё не умели управлять погодой. И все–таки в Старом городе осталось что-то такое, чего маме не хватает здесь… Москве повезло больше – Купол накрыл добрую половину Старого города, включая Кремль…

– Павлик, посмотри!

– Что?

– Глянь вон туда, за деревья!

Я послушно уставился на ничем не примечательные берёзки. Ничего особенного, на углу Невского и Садовой рощу эвкалиптов посадили – под Куполом и не такое возможно…

– Тебе ничего не кажется странным?

– Н-нет. Хотя…

Наконец–то и я увидел: берёзы, стоявшие позади, не шевелились.

Вообще.

– Пойдём, посмотрим, ма?

– Вообще–то, домой давно пора. И ты голодный, наверное…

– Не, не голодный. Мы только посмотрим, а потом я такси вызову, хорошо?

– Ну, хорошо, только недолго…

Берёзки оказались голограммой – самой примитивной, даже не очень-то старательно прорисованной. Видимо, от вокзала ещё никто не ходил домой пешком, а из быстро мчащегося флаера такой пустяк, как не прорисованная листва, заметить нереально.

– Пашка, ты слышишь?

– Листья шумят…

– Нет, это не листья, это… Куда ты?!

А я никуда, просто пошёл сквозь эту "растительность". Ощущение – словно входишь в плотный желтоватый туман. Непривычно, но несмертельно…

– Пашка, где ты там? Немедленно назад!

– Мама!!! Река!!!

Голограмма кончилась внезапно, словно занавес раскрылся, и я увидел стенку Купола – стальные толстенные стойки с прозрачным пластиком между ними. А за стеной бушевал ветер! Деревья, дикие и не прилизанные садовниками разномастные липы, клёны, дубы, берёзы склонялись под ударами шквального ветра. А дальше, за деревьями – я столько воды сразу даже на картинке не видел! Под Куполом вокруг Петропавловки не Нева, а сплошная иллюзия спокойно текущей реки. А тут!.. Река вздыбилась громадными волнами, на которых качались белые птицы.

– Чайки…

Я оглянулся – мама стояла рядом и зачарованно смотрела т у д а, не замечая бегущих по щекам слез…

– Мам, что это?

– Это Нева, Пашенька. А там дальше – Старый город. Вон, видишь вдалеке мост через реку, а рядом с ним дома…

Я жадно всматривался в серые пятна домов, в висящую над Невой ниточку моста и никак не мог поверить, что действительно вижу все это. Казалось, что все это сон и сейчас меня разбудит незатейливая мелодия будильника…

Тр–рах!!! Старое дерево, не выдержав напора ветра, надломилось и рухнуло на стену Купола. Пластик хрустнул, и возле стойки образовалась узкая щель. Меня обдало струёй холодного, какого-то чужого воздуха – с мелкими брызгами воды и странными запахами. Я дышал и не мог надышаться этим странным, не профильтрованным и, наверное, опасным воздухом. Сам того не замечая, я подходил все ближе к щели. Она оказалась не такой уж и маленькой – метра полтора в высоту и около полуметра в ширину.

– Смотри, мам, я могу пролезть туда.

– Не надо, сынок, вдруг это опасно?

– Да ничего страшного! Смотри!

Я лихо протиснулся в щель и почему–то возникло ощущение, что я попал д о м о й.

– Мам, иди сюда!

Ветер заглушал мои слова, но мама услышала и кое–как пробралась ко мне. Сразу зябко поёжилась – здесь климат не регулировался и было довольно холодно. Но сразу лезть обратно под Купол я не хотел.

– Мам, пойдём к реке! Ну, пожалуйста!

– Идём, только куртку застегни, простудишься.

Вы когда-нибудь трогали воду? Не ту жалкую струйку, текущую из крана, а огромную бурлящую груду воды, которая называется "река"? Я лежал на каменном парапете пузом вниз и вода, холодная и настоящая, окатывала меня брызгами и хватала мои руки.

– Пашка, ты же весь промок! Вставай сейчас же!

– Да пустяки, мам, сейчас просохну!

– Идём, уже темнеет!

Действительно, вокруг заметно стемнело. Странно, ведь ещё только шесть часов… Ах да, ведь сейчас осень, под Куполом наверняка искусственное освещение включают! Я оглянулся – так и есть, громада Купола мягко светилась изнутри.

– Подожди, мам, давай ещё чуть-чуть постоим! Или нет, давай пройдёмся к мосту!

– Ты с ума сошёл, до него не меньше часа идти!

– Ну и что, все равно я завтра выходной!

– Но ты же весь мокрый, простудишься!

– Да ерунда! Сейчас такая медицина, что мёртвого поднимут и петь заставят, – вспомнил я слова Примы.

Почему-то мама согласилась – наверное, ей не меньше меня хотелось подойти поближе к Старому городу. А город оказался ближе, чем мост – первый дом мы увидели минут через десять. Серая, составленная из маленьких прямоугольных камней, коробка, уныло смотрела на нас пятью рядами тёмных окон. Из-за него выглядывали ещё два таких же дома, а дальше начиналась неширокая улица – с провалившимся асфальтом и буйной зеленью по бокам. Мы прошли мимо дома – изнутри пахнуло сыростью и плесенью – и пошли по улице, обходя трещины и провалы.

– "Промтовары"… "Молоко"… "Дальневосточный проспект"…

Дома стали нас окружать, появились высокие девятиэтажные монстры, от проспекта в сторону реки убежала маленькая улочка, впереди виднелась ещё одна, пошире…

– Мам, смотри – кинотеатр…

– А вон там – библиотека! Пойдём, поглядим?

Здание библиотеки ничем не отличалось от домов с магазинами – такая же пятиэтажная коробка с огромными окнами первого этажа. Некоторые стекла разбиты, дверь нараспашку… И запах, унылый запах заброшенности и запустения.

– Пойдём отсюда, мам, все равно темно, ничего не разглядим…

– Подожди–ка… – Мама протянула руку к беленькой коробочке на стене. Щёлк! – и под потолком зажглось несколько тусклых лампочек.

– Вот и разглядим теперь что тут есть! – рассмеялась мама и пошла вглубь большого зала, заставленного стеллажами.

– Как ты догадалась, ма?

– Я где-то слышала, что Старый город и Купол подключены к одной энергосети. Иди сюда, посмотри!

Я прошёл за стеллаж и обомлел – по полкам были разбросаны книги (настоящие, не электронные!), штук двадцать! Один коллекционер, увидев наш томик Грина, сперва дар речи потерял, а потом целый год уговаривал продать книгу за сумасшедшие деньги. Затащить бы его сюда – наверное, с ума бы сошёл…

– Ты только посмотри – "Сказки" Шварца! А это? Артур Конан Дойль, "Записки о Шерлоке Холмсе"! Боже мой, Диккенс!

– Пойдём, мам…

– Подожди, лучше поищи какую-нибудь коробку или мешок. Нельзя же так просто бросить книги!

– Давай сложим их на стеллаже и заберём на обратном пути. Они столько лет пролежали здесь, пусть полежат ещё немного.

Мама нехотя выпустила обтрёпанный том с полуистлевшей обложкой и побрела к выходу.

– Пойдём, мам, может быть найдём что-нибудь, чтобы сложить книги!

На улице совсем стемнело, ветер совсем стих и на небе появились первые звёздочки. Из-за домов возвышалась светящаяся гора Купола, а из-за неё медленно выплывала луна.

– Господи, до чего же красиво!.. Пашка, ты знаешь, мне часто снился именно такой вот вечер!

– Берегись!

Я не успел удивиться незнакомому голосу, как чья–то сильная рука втолкнула меня в дом – другой, тоже пятиэтажный, но без магазина внизу. Я больно ударился о стену, тут же в меня впечаталась мама, следом влетел незнакомец и с треском захлопнул за собой дверь.

– Тихо! Пригнитесь!

Часть двери когда–то была застеклена, теперь же на месте стекла была квадратная дыра. Сквозь эту дыру я увидел медленно летящий флаер, обшаривающий лучом света пустые дома.

– Не высовывайся, засекут!

На мгновенье луч прожектора мазнул по двери, высветив нутро дома и едва не зацепив мою ногу.

– Быстро в подвал! – слабенький луч карманного фонарика выхватил из тьмы лестницу, ведущую куда-то вниз. Я послушно скатился по ступенькам, помог спуститься маме, тут же спрыгнул сверху высокий бородатый мужик:

– За мной! Они сейчас поймут что к чему и полезут следом!

– Послушайте… – попробовала было возмутиться мама, но мужик схватил её за руку:

– Потом! Сейчас нам нужно уйти подальше отсюда! Поверьте, так будет лучше!

Шли мы очень быстро и довольно долго. Плутали между толстыми трубами и протискивались в узкие проходы, поднимались наверх, перебегали через дворы и вновь спускались в подвалы. Дома, такие похожие издали и столь различные вблизи, сменяли друг друга. Я шёл последним и только диву давался – мама словно помолодела. Я давно уже выдохся и обливался потом, а матушка бодро шла за незнакомцем, изредка подбадривая меня.

– Терпи, паря, – хриплым басом проговорил бородач. – Лучше сейчас полчаса побегать, чем потом в "дурке" полжизни просидеть!

Наконец мы оказались в громадном дворе, посреди которого стояло небольшое каменное строение с табличкой "РЭУ–5" на двери.

– Ну вот, теперь можно и отдохнуть немного, – прохрипел незнакомец, затаскивая нас внутрь и запирая за собой дверь. Мы прошли в одну из маленьких комнатушек, щёлкнул выключатель и под потолком засветилась жёлтая допотопная лампочка.

– Располагайтесь, – кивнул бородач на пару продавленных кожаных диванов.

Я тут же свалился на ближайший – сил уже совсем не оставалось. Мама села рядом, насторожённо глядя на бородача.

– Скажите, а что все это значит? Почему мы бежали? И кто вы такой?

– Зовут меня Андреем Сергеевичем, я житель Санкт–Петербурга – настоящего Санкт–Петербурга. А бежали мы потому, что выходы из-под Купола в Старый город не только не приветствуются, но и наказываются. Вот что, нам тут придётся пересидеть с пару часиков, поэтому предлагаю заварить чайку. Не возражаете? Ну и отлично.

Андрей Сергеевич вышел за дверь. Я оглядел комнату – кроме двух диванов в ней стоял письменный стол, книжный шкаф и три разномастных стула. Окно комнаты было тщательно завешено тяжёлой чёрной шторой.

– Вот, сейчас включим чайник и через десять минут прошу к столу!

Чайник, блестящая стальная посудина, был торжественно установлен на столе и включён в розетку. Вокруг него появились стеклянные бокалы с ребристыми стенками – "стаканы". Из шкафа Андрей Сергеевич вытащил пару тарелок – старинных, из фаянса. Потом из кармана просторной куртки выудил знакомые бумажные пакеты – точно такие же, с логотипом Межконтинентальной подземной дороги, я отправил домой в багажнике такси… Раскладывая аппетитные пирожки и бутерброды, Андрей Сергеевич продолжал:

– Вы думаете, что Купола стали строить ради простых людей? Как бы не так! Под Куполом гораздо легче людьми управлять! Можно решать кому кем работать, придумав Аттестацию. Можно заранее определить уровень доходов каждого конкретного человека, создав Единую Тарифную Сетку. Можно подкорректировать историю, искусство, природу… Каждый имеет свою пайку – в зависимости от тарифа, каждый должен проработать сорок пять лет и прожить не меньше восьмидесяти, но и не больше ста десяти лет. А чтобы, не дай Бог, народ обратно из этого руколепного рая не побежал, ему страшненькие сказочки будут рассказывать – дескать, за стеной Купола вредные бактерии, страшные болезни, отравленный воздух! А уж если и это не помогает, то сбежавших нужно объявить сумасшедшими.

– Значит, вы – сумасшедший? – пролепетал я.

– Паша! – ахнула мать. – Как тебе не стыдно!

– Ну а как же, конечно сумасшедший! – усмехнулся Андрей Сергеевич. – А теперь и ты, Павлик, и вы, уважаемая…

– Вера Александровна.

– …уважаемая Вера Александровна, тоже стали сумасшедшими. Привыкайте к этому, как и к мысли, что вернуться назад вы уже не сможете. Точнее, сможете, вот только вместо вашего дома вас будут ждать одиночные палаты в одном из изоляторов. Ведь только психи могут удрать из-под Купола, где всегда замечательный климат и каждому гарантирован кусок хлеба сюда, в Старый город. Только психи могут вообразить себя художниками и поэтами вопреки вердикту Комиссии.

– Но мы не хотели бежать, просто так случилось… – Мама растерянно глядела на меня, словно я мог что–то изменить.

– А, кстати, как это у вас получилось?

Пока мама рассказывала, чайник зашумел, из носика пошёл пар – вода вскипела. Андрей Сергеевич бросил в стаканы кубики концентрированного чая, залил кипятком и пригласил нас к столу. Только теперь я понял как сильно проголодался! Мгновенно проглотив первый бутерброд, я потянулся за вторым и тут из моего кармана выпал телефон. Увидев трубку, Андрей Сергеевич побледнел:

– У вас у обоих телефоны? Что же вы молчали! Давайте сюда, живо!

Схватив трубки, он выскочил из комнаты. Его сапоги гулко прогрохотали по коридору, потом хлопнула входная дверь. Вернулся он минут через пять, тяжело дыша:

– Быстро допивайте чай, отсюда надо уходить! – Он одним глотком выпил остывший чай, смахнул недоеденную снедь в пакет и опять выскочил в коридор. Мы последовали за ним. На улице Андрей Сергеевич притормозил:

– Смотрите! Вон там, над крышами!

Я проследил за рукой – вдалеке виднелись освещённые контуры флаеров, которые приближались к нам.

– Они посылают кратковременные импульсы на ваши телефоны и пеленгуют место их нахождения. Я слегка сбил их с толку, но когда они найдут ваши трубки, то обшарят все вокруг. Идёмте!

На сей раз нам повезло больше. Минут через двенадцать быстрой ходьбы, когда я опять начал задыхаться, Андрей Сергеевич вдруг свернул к ряду низеньких строений из железных листов. Открыв одно из них, он юркнул внутрь, почти сразу что–то загрохотало и наружу выкатилась странная повозка.

– Боже, "Москвич"! – Воскликнула мама. – В точности как у моего деда!

Ничего общего с шикарным каром эта телега не имела – металлическая коробка нелепой формы и весьма задрипанного вида. Но когда мы уселись и машина рванула с места, я был поражён мягкости хода. "Москвич" вырулил со двора на улицу и резко прибавил ходу. Впереди заплясало светлое пятно – Андрей Сергеевич включил фары.

– Не боитесь?

– Чего?

– Ну, что по свету фар нас заметят не боитесь?

– Рискованно, конечно, вот если бы на часик попозже выехать, тогда они уже к нам не суются. Ладно, Бог не выдаст – свинья не съест. Если повезёт, то через полчаса будем там, где нас найти им будет нелегко.

Машина петляла по улицам, затем выскочила к реке и помчалась по набережной. За окнами мелькали тёмные силуэты домов и деревьев, впереди вырастал знакомый шпиль Петропавловки – права была матушка насчёт копии. А машина свернула на мост и покатила куда–то в центр, мягко покачиваясь на неровностях дороги…

– …Силён спать, богатырь!

Я с трудом открыл глаза – машина стояла во дворе старинного дома, двери были распахнуты, салон освещала маленькая лампочка, а Андрей Сергеевич, улыбаясь, тряс меня за плечо:

– Просыпайся, паря! Приехали!

Мама уже ждала меня снаружи. Я тут же выкарабкался из "Москвича" и осмотрелся.

– Смотри, Паш, такие дворы назывались "колодцы".

– Совершенно верно, а дома назывались "доходными", – Андрей Сергеевич захлопнул дверки машины и открыл тяжёлую дубовую дверь ближайшего подъезда. – Добро пожаловать в наш дом.

Сразу за дверью нас встретила маленькая девочка лет десяти. Увидев Андрея Сергеевича, она расцвела в широкой улыбке:

– Здрасьте, дядя Андрей!

И тут же уставилась чёрными бусинками глаз на меня:

– А ты новенький? С нами жить будешь?

– Наверное…

– С нами, Маришка, с нами. Идёмте, вон лифт.

Широченный подъезд был освещён несколькими светильниками, в углу стояла большая деревянная посудина, в которой росла карликовая пальма. Прямо напротив двери поднималась широкая мраморная лестница, а рядом высилась железная клетка старинного лифта. В одной старой комедии я видел такой лифт, в котором двери открывались вручную, но никак не ожидал, что когда–нибудь сам прокачусь на таком лифте! Бодро гудя и чем–то щёлкая, лифт поднял нас на четвёртый этаж. Мы очутились на площадке с четырьмя дверями.

– Милости прошу в нашу квартиру! – распахнул одну из них Андрей Сергеевич. – Сегодня вы переночуете у нас, а завтра подумаем, где и как вам жить.

Через час я, накормленный до отвала ароматнейшей ухой, лежал на шикарной и невероятно уютной тахте. Сквозь наваливающуюся дремоту я слышал похрапывание Андрея Сергеевича, лежащего на соседнем диване и приглушённые голоса, доносящиеся из соседней комнаты – мама о чем–то расспрашивала жену Андрея, Любу. Я засыпал, оглушённый массой впечатлений этого дня, начинавшегося так обыкновенно и так внезапно изменившего всю мою жизнь. Я ещё не знал где мы с мамой будем жить, не решил чем буду заниматься, но я твёрдо знал – теперь свою судьбу я буду решать сам.

Объект наблюдения

Ночь давно, а я все сижу за компьютером, тупо пялюсь в монитор. Отчёты, фотоснимки, диаграммы, опять отчёты… Третий год мусолим тему, а воз и ныне там. Черт бы побрал американцев с их программой поиска внеземных цивилизаций! Вгрохали кучу денег, напичкали Солнечную телескопами всех мастей и калибров. А через год какая-то радиоглазастая зараза усмотрела звёздную систему, в общем и целом похожую на нашу, только помоложе раз в двадцать. Взялись наблюдать – а вдруг там братья по разуму обнаружатся? Чужого разума там не нашли, а свой чуть было не потеряли, когда стали анализировать полученную информацию. Для начала выяснилось, что внутри этой системы скорость света непостоянна. Если бы свет просто замедлял своё движение в атмосфере, согласно открытию Жана Фокола, то было бы понятно. Но скорость света изменялась в вакууме, на различные величины, да ещё в различные отрезки времени могла не только замедлиться, но и возрасти!

Американцы добросовестно собрали данные, после чего вывалили своё чёртово открытие на голову научному миру, отчего этот самый мир встал на уши. И, чтобы занять более устойчивую позицию, миром было принято решение – комплексное наблюдение за объектом одновременно с нескольких точек. Рассчитали промежуток времени, когда наша подружка будет видна девяти телескопам – два на орбите Земли, два возле Юпитера, два на обратной стороне Луны и по одному у Марса, Венеры, Сатурна. Сеанс подглядывания за незнакомкой начался несколько часов назад. И быть бы мне сейчас в обсерватории, пить кофе с учёными мужами из разных стран… Если бы не одно маленькое "но" – чёрный, с белыми носочками на лапах, котёнок, мирно спящий на диване. Чуть больше месяца от роду, уже вполне освоившийся в новом доме, но оставлять без присмотра ещё рано. Наши обормоты сразу окрестили меня кошачьим папой и отправили в отпуск по уходу за ребёнком. Тем более, что львиную часть работы спокойно можно делать на домашнем компьютере.

Лёгкий топот по полу, карабканье на колени и в руку тыкается мокрая холодная носопырка – лёгок на помине. Надоело спать одному, вот и показывает всем своим видом, что пора и мне на боковую. Вырубаем комп, топаем в спальню, заваливаемся в постель. Котёнок устраивается в ногах и я почти мгновенно засыпаю под уютное мурлыканье…

Кошачий мяв прервал сон на самом интересном месте. Я оторвал голову от подушки и глянул на часы – семь утра. Значит, из-за этого хвостатого негодяя спал всего ничего. Убью паразитенка…

Источник мява обнаружился на кухне. Запрыгнув на табуретку, котёнок деловито пытался утянуть нож с кухонного стола.

– Котька, ну зачем тебе ножик, а?

Ноль внимания, только левое ухо чуть повернулось в мою сторону.

– Хватит вооружаться, слышишь? Детям до шестнадцати холодное оружие иметь не разрешается.

Я подхватил котёнка под мягкое пузико, повернул мордашкой к себе. Глаза (по краям голубые, к зрачку зеленые) плутовские, скучно стало мальчишке, поиграть не с кем, вот и замяучил.

– Ну, бандит, признавайся! Чего ещё натворил?

Бандит признаваться не стал, а проворно вскарабкался мне на плечо, потёрся о щеку, замурлыкал. Явно что-то где-то набедокурил, а теперь подлизывается, обормот…

Вопреки ожиданиям, все кошачьи надобности были справлены на месте. Зато какой живописный кавардак царил вокруг блюдечка с кормом! Чтобы спокойно поработать, не отвлекаясь по мелочам, я с вечера выложил полпачки корма для котят. А неразумное дите кошачьей породы сперва налопалось до отвала, после чего вообразило себя Индианой Джонсом и организовало археологические раскопки. В результате корм был где угодно, только не в блюдечке.

– Ну и как это называется?

Вместо ответа – прикосновение шершавого язычка к моему уху. Хитрюга, знает, что сержусь не всерьёз… Навожу порядок, заодно выковыриваю из-за книжного шкафа любимую игрушку моего котофея – небольшую деревянную катушку от ниток. Бросаю катушку в коридор, котька пулей уносится следом. Теперь он этой катушкой будет грохотать, пока не устанет или опять не запихнёт куда-нибудь. Значит, снова уснуть не получится – в квартире стоит такой топот, словно катушку гоняет стадо бегемотиков, а не один котёнок.

Я шлёпаю босыми ногами в кабинет – лениво идти в спальню за тапками, да и пол тёплый, с подогревом, даже приятно босиком пройтись. Плюхнулся в кресло, даванул кнопку включения компа. На дисплее возникло изображение звёздного неба. Надо бы поменять обои рабочего стола, поставить наш земной лес, что ли…

Пока я мрачно пялился в дисплей, попутно соображая, стоит ли заварганить кофе или же опять залечь в кровать, котёнок притомился. Во всяком случае, грохот и топот затихли. Зато опять раздался пронзительный мяв требовательной интонации.

– Ну, крокодил, проголодался, что ли? Так у тебя еды полное блюдечко, ешь на здоровье.

– Мяу!

– Не хочешь? А чего тогда? На плечо пойдёшь?

Котёнок отскочил от протянутых к нему рук, распушил хвост, выгнул спину дугой.

– Ой, гроза! Ой, напугал! А вот сейчас поймаю этого хулигана!!!

Котька, задрав хвост, удирает на сверхзвуковой скорости. В самый разгар догонялок затрещал телефон, которого кошмарёнок почему-то боится и от звонка сразу прячется в спальне.

– Але, Андрюха! Это Витя, доброе утро. Не разбудил?

– Не, Вить, у меня тут будильник хвостатый, ровно в семь поднял.

– Терпи, кошачий папа! – хохотнули на том конце провода.

– А куда ж деваться? Терплю… Ты чего звонишь-то? Случилось чего?

– Да как сказать… Наблюдение за объектом прошло нормально, сейчас все данные собрали в общую кучу.

– И что?

– Андрюх, давай лучше не по телефону? Я материалы на диск скопировал, приеду и покажу. Заодно по коньячку дерябнем, не против?

– Не против, только у меня пусто.

– Зато у меня есть, французы подарили.

– Валяй, я пока кофе сварю и на зуб чего-нибудь соображу.

– Лады, через двадцать минут буду!

Готовить, когда рядом находится котёнок, это сплошной цирк. То и дело тебе под руку суётся любопытная ушастая физиономия, невесть откуда к столу тянется лапа, вдобавок нужно все время смотреть под ноги, однако на хвост я все-таки наступаю. Раздаётся возмущённый мяв, котька, демонстрируя обиду и чрезвычайно довольный в душе, удаляется в спальню. Может, ему сразу на хвост надо наступать?

К Витькиному приходу у меня все готово, вот только котёнок опять куда-то запропастился. Буду надеяться, что он где-то уснул…

Витька вваливается огромный, пахнущий морозом и коньяком – уже успел приложиться. Пока Витька раздевается в прихожей, с порога спальни его внимательно изучают два кошачьих глаза. На сюсюканье и кисыканье даже ухом не ведёт, взять себя на руки не позволяет – отходит вглубь комнаты.

– Ну вот, – расстроенно басит Витька, протискиваясь в кабинет, – забыл своего спасителя.

– Да как он тебя запомнил бы, если он ещё слепой был? И потом, подобрал-то его ты, а с пипетки молоком выпаивал я. Так что я для него и мама, и папа.

– Нельзя мне котёнка, знаешь ведь. С Ленкиной аллергией только рыбок держать…

Витька страстно любит собак и кошек, но после рождения дочки зверей пришлось раздать. Чтобы замять неловкую паузу я спешу напомнить про обещанный коньяк. Витька извлекает из внутреннего кармана пиджака бутылку причудливой формы, не спеша отвинчивает золотистую крышку, разливает по рюмкам. Аромат – сказочный. Напиток обжигает небо, тёплым шариком опускается вниз и разливается по жилам. Некоторое время мы молчим, смакуя коньяк. Мне на колени запрыгивает котофейка, демонстративно трётся о руки, а сам все глаза на Витьку вылупил…

– Как он меня изучает, а? Чужак пришёл, расселся тут… А у меня для тебя вот что есть, смотри.

Витька бросает на пол небольшую игрушечную мышь. Котька спрыгивает вниз, осторожно обнюхивает незнакомую вещь. Видимо, игрушка пахнет привлекательно – котёнок хватает мышку в зубы и уходит из комнаты. Секунду спустя в коридоре стук швыряемой игрушки и топот лап.

– С мышкой это ты хорошо придумал.

– Если бы все так было просто, как с этой мышкой…

– Это ты к чему?

– А сам смотри. Вот тебе диск, развлекайся.

– Потом посмотрю, лучше ты своими словами расскажи.

– Тогда сперва повторим.

Снова булькает разливаемый коньяк, выпиваем.

– Так вот, – начинает Витька, кидая в рот ломтик апельсина. – Как тебе известно, наблюдение за системой вели девять радиотелескопов, находящихся в разных точках. Наблюдение велось без малого десять часов, после чего данные со всех телескопов собрали воедино и попытались синхронизировать.

– Почему – попытались?

– Потому что в одно и то же время разные телескопы фиксировали разные данные.

– Не понимаю.

– Все очень просто. Вот если мы твоего котёнка решим поснимать девятью видеокамерами с разных ракурсов. Я бросаю ему мышку, котёнок хватает её в зубы и уносит. Что зафиксируют видеокамеры?

– То и зафиксируют, только с разных точек.

– А теперь представь, что на первой плёнке котёнок схватил не мышку, а мячик. На второй котёнок не чёрный, а серый. На третьей он мышку обнюхал, но не взял, а просто ушёл.

– Чушь. Не может быть такого!

– Однако это факт, сам убедишься, когда диск просмотришь. Пять часов по всей системе сплошные фокусы, и каждый раз что-то новое, ранее не фиксировавшееся. Сперва все было довольно тихо. Минут через пять после начала наблюдения две из десяти планет системы перестали отображаться на дисплеях.

– Взорвались???

– Если бы! Они словно спрятались за какой-то ширмой, абсолютно непроницаемой для нашей аппаратуры. Дальше ещё смешнее – через систему шёл метеорный поток. По первоначальным расчётам, он должен был зацепить четвёртую планету системы. Но приблизившись почти вплотную, поток резко изменил свою орбиту! Было ощущение, что его отфутболили, как мячик.

– Ни фига себе…

– Это ещё что. Самое весёлое в том, что каждый телескоп фиксировал происходящее иначе, чем остальные. "Земля-1" зафиксировала исчезновение планет, а "Марс" весь период наблюдения прекрасно их видел. "Юпитер-2" тоже видел все десять планет, а его сосед, "Юпитер-1", видел только девять. Потом эта чехарда с метеорным потоком.

– Может, все-таки… Да нет, там же только микроорганизмы, откуда там разумные.

– Вот именно – откуда. И какие разумные могли так лихо отфутболить не один метеорит, а целый поток?

– А дальше что?

– А дальше диск смотри. У меня после сегодняшней ночки голова кругом и мысли разбегаются. Пять часов сплошных головоломок и загадок, а потом словно рубильник щёлкнул – никаких изменений, только вялая активность в инфракрасном спектре.

За дверью мяукнул котёнок.

– Чего он мяучит? – встрепенулся Витька. – Голодный, может?

– Нет, просто ему одному играть надоело. Посиди минутку, я сейчас.

В коридоре котьки не оказалось.

– Ну и где же мой котофей? Спрятался, мазурик такой! А как же мне его найти, не знаю…

За спиной мягкий топот лап – перепрятался.

– Ай, потерялся котёнок… Ай, не знаю, где искать… Сдаюсь, выходи!

Из кабинета мне навстречу котёнок выпрыгнул на задних лапках, растопырив передние словно для удара. Я подхватил его, прижал к груди, почесал за ухом. Упругий тёплый комочек сразу обмяк, громко замурлыкал, уже не обращая внимания на Витьку.

– Вот такие у нас игрушки, Вить. То гонки по всей квартире, то прятки, то он свои игрушки попрячет, а я искать должен. Растёт, бродяга, каждый день что-то новенькое выкаблучивает.

– Прямо как наш объект наблюдения, – задумчиво проговорил Витька и потянулся за коньяком.

Наигравшийся и уставший котёнок мирно спал у меня на руках.

Санкт-Петербург

Октябрь-декабрь 2005 года.

День рождения

За окном кафе тихо хлюпал дождём сентябрьский вечер. Я медленно водил ложечкой в металлической чашке с полурастаявшим мороженым и задумчиво глядел, как загораются огни в окнах дома напротив. Наверное, зря я отказался пойти с Андрюшкой к нему домой – сидели бы сейчас за столом, праздновали наш день рождения…

За спиной скрипнула дверь, тут же из-за стойки подала голос кассирша:

– Мужчина, мы скоро закрываемся!

– А вы разве не до восьми работаете?

Я оглянулся на голос. Старый высокий дядька, видимо, довольно толстый, но фигуру скрывал широкий серый плащ. Чего человеку дома не сидится?.. Я опять отвернулся к окну.

– До восьми, до восьми… – пробурчала кассирша. – Народу вон один мальчишка, сиди тут из-за него…

И тут я лишний…

– Ну, вы уж потерпите ещё полчасика.

– Что есть будете, гражданин?

Стукнули о поднос тарелки, автоматной очередью протрещала касса, выбивая чек.

– Гражданин, поищите три рубля, у меня уже касса сдана, сдачи не наберу.

– Не нужно сдачи, это вам за беспокойство.

Голос кассирши сразу стал льстиво-подобострастным:

– Ой, да ну что вы… Даже неловко…

– Это мне неловко, что вас задерживаю.

– Ой, да сидите, сколько хотите! Я только входную дверь закрою, чтобы уж… Вы не против?

– Не против. Да, у вас коньяк есть?

– Нет, у нас же кафе-мороженое, спиртным не торгуем… Но я мигом организую!

Кассирша исчезла за дверью с табличкой "Служебное помещение". Старик взял свой поднос, подошёл к моему столику, глянул вопросительно:

– Не возражаешь, если я к тебе присяду?

Я повёл плечом – садитесь, мол…

– Спасибо.

Я опять шевельнул плечом.

Старик поставил поднос, снял плащ и небрежно бросил его на спинку стула. Вместо ожидаемого костюма под плащом оказалась вязаная шерстяная безрукавка, надетая поверх клетчатой рубахи и джинсы. Стиляга какой-то…

Некоторое время мы сидели молча. Я смотрел в окно, лениво размешивая мороженое, старик неторопливо, но с аппетитом ел.

– Что, невкусное мороженое?

Я отвёл глаза от окна.

– Да нет…

– А что ж тогда не ешь?

– Не хочется.

– Странно. Мне казалось, что в твоём возрасте мороженого хочется всегда.

Я вздохнул.

– Неприятности?

– Не знаю… Просто грустно.

– А, понимаю. Представь, мне тоже было грустно. Опротивело, понимаешь, одному дома сидеть, пошёл гулять, да проголодался, а тут это кафе. Вот и решил устроить себе небольшой праздничный ужин.

– А разве сегодня праздник?

– В какой-то степени. Видишь ли, у меня сегодня день рождения.

От удивления я выпустил ложку, и она звякнула о край чашки.

– Правда???

– Ну да. А почему, собственно, тебя это удивляет? У всех нас когда-то бывает день рождения, у меня вот сегодня.

– У меня тоже.

Старик от удивления так забавно приоткрыл рот, что я не выдержал и фыркнул от смеха.

– Надо же… В Ленинграде почти четыре миллиона жителей, а меня угораздило встретить тебя именно сегодня, в мой… Извини, в наш день рождения! Фантастика!

К столу стремительно подошла кассирша, поставила на стол открытую бутылку с этикеткой "Белый аист" и пустой стакан. Старик поманил её к себе, что-то зашептал на ухо, одновременно вкладывая ей в ладонь сложенную купюру. Та понимающе улыбнулась и снова исчезла.

– Ну, раз мы с тобой родились в один день, то давай знакомиться. Меня зовут Сергей Сергеевич, а тебя как?

– Слава. – Я пожал протянутую через стол руку с длинным, от костяшек пальцев до края рукава, шрамом. С войны, наверное, пуля или осколок…

– Очень приятно. А скажи, друг мой Слава, почему ты сидишь один в этом кафе, а не празднуешь свой день рождения дома с друзьями?

– Вы вот тоже не дома…

– Хм… Справедливое замечание, но ведь мне сегодня исполнилось семьдесят, а в этом возрасте люди частенько бывают одиноки. А тебе ведь… Кстати, сколько тебе стукнуло?

– Десять.

– О, значит, мы сегодня оба юбиляры! Так вот, в десять лет человек не должен быть один.

– Ну, вот так сегодня получилось. Мама на дежурстве, приедет только утром…

– Понимаю. А папа?

– Папы нету.

– Умер?

– Нет, его никогда не было.

– Ясно… А друзья что же?

– Они сейчас у Андрюшки сидят.

– Андрюшка – это твой друг?

– Ага. У него сегодня тоже день рождения, он ровно на год младше меня.

– А тебя не пригласили?

– Почему, звали, только я сам не пошёл.

– А чего ж так?

– Ну… – Пожал я плечами. – Это ведь Андрюшкин день рождения будет, а не мой.

Сергей Сергеевич понимающе покачал головой. Из подсобки появилась кассирша, держа на вытянутых руках поднос, над которым белой горой вздымалась льняная салфетка. Сергей Сергеевич стремительно сдвинул свои тарелки в угол стола, освобождая место для подноса. Кассирша сдёрнула салфетку и на свет появились: бутылка "Пепси-колы", стакан, две вазочки – одна с печеньем, другая с мандаринами, коробка шоколадных конфет и небольшой торт. Я тихо ойкнул.

– Сергей Сергеевич, зачем вы…

– Я подумал, что в день рождения принято дарить подарки. А какой же день рождения без угощения? Вот я и решил сделать тебе этот скромный подарок.

– Но это же и ваш день рождения. А мне нечего подарить вам…

– Да, это проблема… Но мы с тобой давай поступим так: вместо подарка ты меня пригласи на свой день рождения! Прямо здесь и отметим, идёт?

– Ага!

Сергей Сергеевич налил мне полстакана "Пепси", себе плеснул коньяку и, держа стакан в руке, встал:

– Слава, разреши поздравить тебя с твоим десятым днём рождения! Желаю тебе, чтобы ты прожил долгую и счастливую жизнь, в которой было бы поменьше грустного и побольше хорошего.

Мы дзинькнули стаканами, газировка ударила в нос. Есть торт вперемежку с дольками мандарина было невероятно вкусно, вечер перестал быть хмурым и дождик бодро топал по асфальту, оставляя мокрые следы.

– Жалко, что у них здесь музыки нет, – проговорил Сергей Сергеевич, наливая коньяк.

– И не надо.

– Почему? – удивился Сергей Сергеевич. – Не любишь музыку?

– Люблю. Просто сейчас она не нужна. Лучше поговорить.

– А, ну давай. Ты читать любишь?

– Ага! Особенно сказки и фантастику.

– А детективы?

– Не очень. Про Шерлока Холмса люблю, только на него в библиотеке очередь на год вперёд.

– А дома книжек нет, что ли?

– Есть, но мало. В магазинах хорошие книжки по талонам на макулатуру, а где её столько взять? Да и денег у нас вечно не хватает, мама на две ставки работает, дома почти не бывает…

Сергей Сергеевич понимающе кивнул.

– Да, нелегко тебе… А из фантастики что любишь?

– Капитана Немо, то есть, "Восемьдесят тысяч километров под водой". У нас в школьной библиотеке полное собрание Жюля Верна, жаль, что на дом его не дают.

– А, кроме Немо, что ещё читал?

– "Дети капитана Гранта", только это не совсем фантастика.

– Не понравилось?

– Понравилось, но… Географии многовато. Иногда словно учебник читаешь.

– А, понятно. Там сплошная история с географией, а тебе интереснее про космос. Угадал?

– Ага. Наш класс весной в кино водили, там новый фильм показывали, как ребят в космос послали, они там с роботами боролись…

– Постой-постой… – Сергей Сергеевич задумчиво поскрёб переносицу. – Кажется, я знаю это кино. "Отроки во Вселенной", правильно? Там ещё роботы-исполнители головами менялись?

– Точно! – обрадовался я.

– Хороший фильм, но это, так сказать, вторая серия.

– Правда?

– Ага. Первый фильм называется "Москва – Кассиопея". Посмотри при случае.

– Обязательно! А вы тоже фантастику любите?

– Очень. Но не только про космос. Ты Герберта Уэллса читал?

– Не-а.

– Это зря. Спроси в вашей библиотеке. Думаю, что тебе понравится, особенно "Машина времени".

– У Андрюшки кассета есть, тоже с "Машиной времени", песни всякие.

– Нет, это другая "Машина". Про путешествия во времени.

– Это как?

– Я подробно рассказывать не буду, лучше сам прочти. А в двух словах – один человек придумал машину, с помощью которой можно перемещаться в прошлое или будущее.

– Здоровски! – восторженно воскликнул я.

– Что? А, ну да…

– Вот бы мне такую машину!

– И полетел бы в будущее?

– Нет, сначала в прошлое.

– В прошлое?

– Ага!

– И чтобы ты сделал в прошлом?

Я слегка растерялся.

– Ну, не знаю… Я бы постарался сделать так, чтобы уже был коммунизм. Чтобы мама работала не из-за денег, чтобы книжки любые можно было свободно взять…

– А не боишься?

– Чего?

– А вдруг ты в прошлом что-то так изменишь, что сам на свет не появишься?

– А разве так может быть?

– Ну, если допустить, что путешествия во времени возможны… У Рэя Брэдбери, это такой писатель, американский, есть рассказ. Там люди отправились в глубокое прошлое, к динозаврам, и один раздавил бабочку, случайно. А когда вернулись в своё время, оказалось, что у них другой президент выбран.

Я расхохотался.

– Представляю, какие у них были лица!

– Ну, их лица – это их проблемы. А вот ты представь, что сегодня ты согласился бы пойти к Андрюшке. Или просто остался бы сидеть дома, смотреть телевизор. Или я бы не пошёл гулять, не проголодался и не зашёл в это кафе. И ты просидел бы тут один до закрытия, скучая над растаявшим мороженым.

Я попытался представить. Получалось не очень.

– А если в будущее отправиться?

– В будущее? – Переспросил Сергей Сергеевич, плеснув себе коньяка. – Ты знаешь, я как-то не задумывался… Но, наверное, это не так интересно, как представляется.

– Почему??? – Я чуть не подавился печеньем.

– Ну, скажем, ты сейчас мечтаешь стать знаменитым хоккеистом, как Фетисов или Третьяк. А в будущем увидишь, что стал простым программистом.

– Кем?

– Программистом. Человеком, который пишет специальные программы для компьютеров. Ведь компьютер не сам по себе такой умный, он по заранее написанному сценарию действует.

– А, вспомнил! В том кино ребята-космонавты тоже…

– Именно. А может получиться и наоборот – ты мечтаешь стать известным артистом, и в будущем увидел, что мечта сбылась. И зазнался, заленился – зачем, мол, стараться, если в будущем уже все известно?

– И вместо театрального института пошёл в ПТУ.

– Вот, ты меня понял!

– А если не про себя узнавать? Просто посмотреть, как оно там? Как люди живут? Интересно же!

– Согласен, интересно. Но вот сам посуди: ты, когда про капитана Немо или про Холмса читал, тебе было интересно, чем книжка закончится?

– Ну, конечно!

– А почему ты сразу не открыл последнюю страницу и не прочитал?

– Ну… Если сразу в конец заглянуть, то ведь не поймёшь ничего.

– Вот именно. Представь, что у Шерлока Холмса оказалась машина времени и он попал в наше время.

Я на секунду зажмурился и живо представил великого сыщика, стоящего на углу Невского и Мойки и рассматривающего телевизоры в витрине магазина радиотоваров.

– Вот обалдел бы!

– Именно. Думаю, мы с тобой точно так же обалдели бы, если бы увидели технику, которая появится лет через пятьдесят.

– Представляю. Берёшь штуковину, размером со спичечный коробок и не знаешь, что это такое. То ли телевизор, то ли автомобиль…

– А может, и космический корабль!

– А если проголодаешься? Заходишь в кафе, а там сплошные роботы! И кассы нет, платить непонятно как. Впрочем, через пятьдесят лет на Земле денег не будет…

Сергей Сергеевич глянул на часы и охнул:

– Славка, мы с тобой явно засиделись! Время половина девятого, тебе давно пора быть дома! Тебе далеко идти-то? Может, тебя проводить?

– Спасибо, не нужно. Я в этом же доме живу, сразу за углом дверь моего подъезда.

– Ну, тогда быстро доедай, а я пока позову хозяйку…

Недоеденного оставалось только пара мандаринов, да несколько конфет, которые я просто распихал по карманам. Сергей Сергеевич натянул свой плащ, и мы вышли на улицу.

– Хорошо-то как, а? Завтра уже первое октября, а тепло… Ну, Слава, давай лапу и беги домой! Спасибо, что пригласил на свой день рождения!

– Это вам спасибо… Ой! А я ведь вас-то не поздравил!

– Ну, не беда, потом как-нибудь поздравишь.

– Когда же?

– А давай ровно через год? В этом же кафе, в это же время?

– Давайте! А вы придёте?

– Обязательно приду!

– Честно?

– Честно! Слово даю! Если не помру, конечно, все-таки возраст, сам понимаешь…

– А вы не помирайте!

– Я постараюсь, Слава. Ладно, давай на прощание лапу и беги домой.

Таким я и запомнил свой десятый день рождения – тёплый сентябрьский вечер, лёгкий шелест дождя и протянутую руку Сергея Сергеевича с длинным шрамом на тыльной стороне ладони. Я не рассказывал об этом вечере никому – ни друзьям, ни даже маме. Это был только наш вечер – мой и Сергея Сергеевича.

Больше я с ним не встречался. Он не пришёл в кафе ни через год, ни через два, ни когда мне стукнуло восемнадцать. Но я продолжал ходить в это кафе ещё много лет, пока его не закрыли. Шло время, город менялся и менял названия – Ленинград стал Петербургом, улицам вернули дореволюционные наименования… Ветшали старые панельные дома, их сносили и строили новые, по какой-то новой технологии.

Снесли и наш квартал, теперь нет уж дома, где шестьдесят лет назад было кафе-мороженое.

Да, сегодня опять тридцатое сентября, у меня опять день рождения и мне исполнилось семьдесят. И сегодня я сделал себе необычный подарок. На него я откладывал деньги почти год. Хронос-путёвка, знаете ли, вещь дорогая, не каждому по карману. Впрочем, много ли надо одинокому старику, получающему весьма неплохую пенсию? Вчера я полностью оплатил и согласовал условия моего путешествия, в билете указана дата и место прибытия – 19 часов 10 минут 30 сентября 1979 года, Ленинград, на углу Бухарестской и Белы Куна…

Я знаю, что всё пройдёт удачно, но всё равно волнуюсь. И, как обычно у меня бывает, от волнения побаливает длинный шрам на тыльной стороне правой руки.

Санкт-Петербург,

сентябрь 2005 г.