Kitabı oxu: «Дом Анненковых»

Глава 1. Угол

Есть в Москве места, которые помнят не потому, что их охраняют, а потому что сама форма улиц их не отпускает. Угол Петровки и Кузнецкого Моста — из таких. Две улицы сходятся здесь под острым углом, и эта геометрия определяла всё: как выглядел дом, как он встречал прохожего, как жил своей жизнью. Не стоял на перекрёстке — а вписывался в сам шов города, в его природную складку.

Петровка — старая улица. Она помнит ещё петровские времена, от которых и получила своё название: здесь стоял Пушечный двор, и вокруг него селились ремесленники, кузнецы, литейщики. Век за веком она менялась, из ремесленной становилась купеческой, из купеческой — дворянской, а потом снова торговой, но всегда оставалась одной из главных осей города, идущей от Высокопетровского монастыря вниз, к Театральной площади, к самому сердцу Москвы.

Кузнецкий Мост — улица другой породы. За свою историю она переменила столько лиц, сколько не всякий театральный актёр. Был на ней когда-то настоящий мост через Неглинную, и от него осталось только имя. Потом она стала самой модной улицей Москвы: здесь селились ювелиры, книгопродавцы, шляпники, парфюмеры, здесь открывали свои лавки французские, немецкие, английские мастера, и к началу девятнадцатого века Кузнецкий сделался тем, чем и остался надолго в московской памяти — улицей роскоши, витрин, соблазна и моды. Здесь продавали лучшее в городе, здесь одевались, здесь гуляли, здесь тратили состояния с той лёгкостью, с которой умели тратить только в дореформенной Москве.

Угол этих двух улиц — Петровки и Кузнецкого — был, стало быть, двойным узлом: и по положению, и по смыслу. Здесь встречались две Москвы: старая, ремесленная, глядевшая в сторону Кремля, и новая, торговая, европейская, глядевшая в сторону моды и денег. Такой угол не мог оставаться пустым. Такой угол просил, чтобы на нём выстроили что-нибудь стоящее, и притом именно с расчётом на этот острый, неудобный, но удивительно выгодный клин между двумя сходящимися улицами.

В 1776 году здесь задумали особняк.

Заказчиком был Иван Варфоломеевич Якоби, генерал-губернатор Сибири. Это имя сегодняшнему москвичу почти ничего не говорит, а между тем должность была ключевая. Генерал-губернатор Сибири — наместник края, который сам по себе был государством в государстве: огромный, далёкий, ледяной, неисчислимый. Он управлял землями, на которых свободно разместились бы несколько европейских стран. Через его руки проходили рудники, караваны, ясак, приговоры, ссыльные и золото. Должность эта требовала особой породы человека: спокойного, тяжеловесного, привыкшего к масштабу и к тому, чтобы издалека решать судьбы тысяч людей, которых он никогда не увидит.

И вот этот человек, привыкший к масштабам Сибири, строил дом в Москве — небольшой по меркам его губерний, но важный для его семьи. Строил он не для себя. Строил он в приданое дочери.

Анна Якоби выходила замуж, а отец собирался дать ей дом, достойный её будущего положения. Это было в обычаях времени. Русские дворянские браки в восемнадцатом веке — не столько союз двух сердец, сколько слияние двух родословных, двух состояний, двух стратегий. И приданое в этом слиянии весило много. Дом в Москве, на углу Петровки и Кузнецкого Моста, — это было не просто недвижимое имущество. Это была заявка. Это было место в столичной иерархии. Это был голос в хоре дворянской Москвы, который Якоби хотел оставить за своей дочерью, прежде чем отойдёт сам.

Дом был выстроен в 1776 году. Проект приписывают Василию Баженову.

Прямых доказательств тому нет. Есть почерк, есть соответствие стилю, есть авторитет Игоря Грабаря — крупнейшего искусствоведа своего времени, — который считал автором именно Баженова. Этого достаточно, чтобы спорить двести лет, и недостаточно, чтобы закрыть вопрос. Так и живёт эта атрибуция между уверенностью и догадкой. Искусствоведение — наука строгая, но тонкая: в ней важно не только то, что доказано, но и то, что с большой вероятностью справедливо. Дом Анненковых попал именно в эту категорию — с большой вероятностью, но не документально. И этой неопределённости хватило, чтобы вокруг него и сегодня продолжали спорить.

Впрочем, для самого дома это не так важно. Дом говорит за себя. А он говорил на языке московского классицизма — ясно, безупречно, модно.

Замысел был прост и остроумен одновременно.

На угол выходила высокая полуротонда — полукруглый объём под куполом. Форма эта в Москве последней трети восемнадцатого века была не случайной: ротонду в угловой части здания полюбили как своеобразный фирменный знак русского классицизма. Она давала дому ось, смысловой центр, лицо, обращённое сразу к обеим улицам. Она собирала в себе два направления, между которыми стоял дом, и превращала неудобный острый угол в главное его достоинство. Не всякий зодчий умеет так понять место, на котором строит. Но тот, кто строил здесь, понял.

К ротонде примыкали два симметричных трёхэтажных флигеля. Парадный вход украшали колонны. Позже к дому пристроили ещё один корпус — время и хозяева требовали места, а здание было живое и продолжало расти.

Так выглядел первый русский особняк на этом углу. Классицистическая сдержанность. Каменная ясность. Соразмерность. Ни лишней вычурности, ни жеманства, ни желания понравиться кому-то, кроме самого себя. Дом знал себе цену — и знал её молча.

В 1786 году Иван Якоби отдал дом дочери.

Анна Якоби вышла замуж за Александра Николаевича Анненкова, отставного капитана Преображенского полка. Это был не блестящий военный, не политик, не сановник — просто офицер, вышедший в отставку после службы, человек без особенного имени и без особенной карьеры. Но он был мужем Анны Якоби, и через этот брак дом на Петровке перешёл к Анненковым. Так одна фамилия сменилась другой. Здесь не было никакой драмы, никакой семейной свары, ничего, что могло бы остаться в анналах. Просто жизнь: дочь вышла замуж, отец передал ей приданое, дом начал жить под новым именем.

Через семнадцать лет, в 1803 году, Анна Ивановна овдовела. Тогда же умер её отец.

Так всегда в жизни бывает: события, которые кажется должны быть далеко друг от друга, сходятся в один год и обрушиваются на человека вместе. Анна Ивановна в один и тот же год потеряла мужа и отца, а получила огромное состояние и стала единственной полноправной владелицей особняка на углу Петровки и Кузнецкого Моста. Ей шёл тогда за тридцать. Из неё вышла та самая женщина, о которой пойдёт речь в следующей главе и которая войдёт в московскую историю под совершенно неожиданным именем.

С этого момента дом на Петровке сделался домом Анненковых. Имя это останется за ним навсегда — даже когда самих Анненковых в нём уже давно не будет.

Имя вообще странная вещь. Оно прилипает к дому порой по чистой случайности и потом держится дольше, чем переживают его владельцы. Анненковы получили этот дом через брак, не построили его, не выстроили, не вложили в него особого смысла. А между тем именно они оставили ему имя, которое в московской памяти заслонило и Якоби, и безвестного капитана, и, может быть, самого Баженова. Дом переживёт и королеву Голконды, и её сына, и Михалковых, и Транкля Яра, и всё, что в нём потом будет, — и всё это время будет называться домом Анненковых. Так бывает. Так городская память закрепляет имена и держится за них даже тогда, когда самих носителей уже давно нет на свете.

И вот тут стоит сказать ещё одну вещь, важную для всей нашей новеллы.

Дом на углу Петровки и Кузнецкого — не шедевр Баженова, даже если Баженов его действительно строил. Он не Царицыно, не дом Пашкова, не Кремлёвский дворец. Это превосходное, но рядовое московское здание. Таких в Москве были десятки. Полуротонда на сходящихся улицах, два флигеля, классицистический фасад — норма, а не уникум. Хорошая, крепкая, уместная постройка, каких в те годы на московских углах возводили множество: без вызова, без дерзости, без притязания на вечность.

Именно поэтому его судьба показательнее, чем судьба великих памятников. Великие — спасают или проклинают. Рядовые — пропадают тихо. Их сносят не потому, что они плохи. Их сносят потому, что они не так хороши, чтобы за них драться. А между тем из этих рядовых и складывается город. Не из Кремля — а из ста таких вот домов на ста таких вот углах. Из домов, где жили, сдавали, обедали, влюблялись, ссорились, рожали, умирали. Из домов, мимо которых проходишь, не запоминая фамилии хозяина. Когда их сносят по одному, город теряет не красоту, а плоть. Он становится глаже и легче, но и меньше: не по площади, а по плотности времени, по толщине памяти.

Дом Анненковых в этом смысле — точный портрет своего города и своей эпохи. Он не поражал. Он жил. Он был нужен не как памятник, а как место, в котором происходит жизнь. Сначала здесь обосновался Якоби, готовивший приданое дочери. Потом хозяйкой стала Анна Ивановна, женщина, о которой мы расскажем дальше. Потом в доме вырос декабрист. Потом он стал доходным, гостиничным, ресторанным. Потом в нём показывали кино и читали стихи. Вечно на этом углу что-то происходило. Дом работал — как работают московские дома: без гордости, но и без перерыва.

А потом перестал. Но до этого — королева. И вот о ней — отдельная глава.