Kitabı oxu: «Пятый крестовый поход»

Name: Пятый крестовый поход
Author: Сергей Вишняков
ISBN: 978-5-4484-8010-2

Şrift:

Сайт издательства www.veche.ru

* * *

Я конквистадор в панцире железном,
Я весело преследую звезду.
Я прохожу по пропастям и безднам
И отдыхаю в радостном саду.
Как смутно в небе диком и беззвездном!
Растет туман, но я молчу и жду
И верю, я любовь свою найду…
Я конквистадор в панцире железном!

Н. Гумилев

Пролог. Рыцари Христа

Через узкую смотровую щель шлема топфхельма¹ было видно лишь узкую полоску голубого неба с одиночными далекими облаками и зеленые отроги горы Фавор, окутанные полуденным маревом. Хотелось скинуть шлем и во все глаза смотреть на эту гору и полной грудью вдыхать воздух этих мест, где произошло Преображение Христа. Но вершину Фавора уже много лет венчала крепость, построенная Саладином, а на равнине, перед горой, стояла двадцатитысячная армия сарацин, и потому религиозный экстаз Генриха фон Лотрингена графа Штернберга сменили возмущение и гнев.

За два месяца, что граф пробыл в Святой земле, он впервые участвовал в таком крупном военном деле, как осада крепости Фавор. Грабительские рейды крестоносцев в Верхней Галилее и Наблузской области, когда сарацины в страхе отступали перед огромной армией воинов Христа, кроме богатой добычи и нескончаемых толп пленных местных жителей, не приносили той славы, которой жаждал молодой Генрих фон Штернберг.

За двадцать шесть лет жизни ему много раз приходилось участвовать в междоусобных стычках, турнирах и дуэлях, но в бою, где сходятся тысячи против тысяч, чтобы помериться ненавистью и силой, ему еще не приходилось никогда. И как только по Европе разнеслась весть о новом крестовом походе, Штернберг не раздумывал. Сражаться против арабов в священной войне было его мечтой с детства, подогреваемой рассказами отца о его участии в крестовом походе вместе с императором Фридрихом Барбароссой. И когда, согласно постановлению Латеранского собора, летом 1217 года христианское воинство со всех концов Европы обратило свой взор и стопы на Восток, Штернберг вместе с братом и несколькими друзьями влился в этот могучий железный поток и с армией прославленного австрийского герцога Леопольда VI прибыл в Палестину.

Солнце, словно огонь сковороду, разогревало рыцарские доспехи, и граф чувствовал, как струйки пота бегут по его спине и животу, дышать через маленькие отверстия в шлеме становилось все труднее, и он с нетерпением ждал, когда дадут сигнал к атаке. Но пока Иерусалимский патриарх Рауль де Меранкур ехал на коне перед фронтом христиан, благословляя их небольшим ковчежцем, украшенным драгоценными камнями, в котором хранилась частица Честного Креста. Когда несколько дней назад патриарх привез в лагерь крестоносцев эту реликвию, брат Штернберга – Конрад фон Лотринген – иронизировал, как все удивляются чудесному спасению частицы Креста после поражения христиан при Хаттине, вместо того чтобы удивляться тому, как кусочек дерева сохранился со времен Христа.

Слушая благословения, граф созерцал армию противника.

Такого большого количества сарацин он еще никогда не видел. Расстояние до них было не менее трех полетов стрелы, но графу в смотровую щель казалось, что намного дальше. Впереди находилась конница, пестревшая разукрашенными арабесками круглыми щитами и флагами с полумесяцем. Граф предполагал, что за первой линией конницы, которую и было видно, стоит еще конница, глубиной в несколько колонн. А за конницей – пехота.

Штернберг пытался высмотреть, где же находятся военачальники вражеского войска. Граф очень хотел встретиться в бою с одним из этих эмиров и убить его. В детстве он думал, что если, даст Бог, представится случай, он первым понесется на врага, увлекая соратников за собой, первым врубится в ряды противника, непременно схватится с вражеским военачальником и убьет его, заслужив неувядающую славу. Теперь был именно такой шанс. Но воспоминание о детской фантазии вызвало у графа лишь презрительную усмешку. В фантазиях все было просто. Но в жизни оказалось иначе. Штернберг не хотел себе признаваться и гнал от себя любой намек на мысль о том, что страх закрадывается в его сердце, но это было так.

Впрочем, крестоносцы тоже были сильны и по численности не только не уступали сарацинам, но даже превосходили их. Под крепостью Фавор собрались под единым командованием престарелого иерусалимского короля Жана де Бриенна немцы Леопольда VI, часть венгерской армии, пришедшей в Святую землю во главе со своим королем Андрашем II, и отряды палестинских христиан князя Боэмунда Антиохийского, хоть этот последний и был против штурма, ссылаясь на то, что крепость на горе неприступна и армия потеряет много сил и времени.

Не успели еще отзвучать последние благословения патриарха, а Жан де Бриенн еще не подал сигнал к атаке, как из рядов крестоносцев выехал госпитальер и, даже не оглядываясь, следует за ним кто-нибудь или нет, помчался один на армию мусульман. Штернберг подивился безрассудству рыцаря, тем более невероятному, что его совершал госпитальер, ведь орденские братья всегда славились строжайшей дисциплиной. Хоть контингент госпитальеров в христианском войске под Фавором составлял всего-то двадцать рыцарей и среди них не было магистра, который бы мог своей властью удерживать братьев от необдуманных поступков, однако же командир был, и он не давал приказа этому смельчаку нарушать строй. Как потом выяснилось, его звали брат Вальтер и слыл он одним из самых суровых и отчаянных воинов в ордене, не раз его наказывал магистр за своеволие и непослушание, но исключить из ордена не мог – брат Вальтер являлся примером храбрости для многих.

Госпитальер уже преодолел больше половины расстояния до арабов. За ним мчался какой-то венгерский рыцарь, а третьим был граф Карл фон Лихтендорф. Штернберг узнал своего друга по красного цвета сюрко и гербу с двумя золотыми львами.

Проклятие! Он будет только четвертым! Штернберг со всей силы врезал шпоры в бока дестриера и поскакал на врага. За ним двинулись его двадцать два вассальных рыцаря. Трубы заиграли сигнал к атаке, и все войско христиан пришло в движение.

Из-под мощных копыт дестриеров вырывались комья земли, плащи с крестами взметались от скачки, ветер трепал флажки на наклоненных копьях. Прикрывшись щитами, выкрикивая девизы и имя Господа, неслась рыцарская кавалерия, а за ней бежала плотной массой пехота.

Брат Вальтер врезался в арабов, сбив первых двух попавшихся на пути. Высоко подняв копье с флагом ордена, он словно подавал другим личный пример храбрости и гордости за свой орден. Арабы окружили его. Начался неравный бой. Неподалеку врубился в ряды противника Карл фон Лихтендорф, ловко работая длинным мечом, он крушил и людей и лошадей, не позволяя врагу сомкнуться вокруг него.

В это мгновение арабское войско пришло во встречное движение по всему фронту и крики «Алла!» чуть было не оглушили Штернберга.

Два войска сошлись… Грохот столкнувшихся и падающих всадников, лязг щитов о щиты, мечей о мечи. Все перемешались – и христиане, и мусульмане, окрашивая изображение и креста и полумесяца в красный цвет войны. Копья пронзали насквозь, мечи отрубали конечности, булавы плющили шлемы, а вместе с ними и головы. Те, кто потерял или сломал оружие, сцеплялись врукопашную с противником прямо в седле, стаскивая друг друга на землю – на верную смерть под копытами.

Штернберг таранным ударом копья выбил из седла одного из наступавших арабов. Второму, попавшемуся на пути, копьем пробил щит, плотно прижатый к телу. Наконечник вошел в незащищенную кольчугой грудь, и древко сломалось, ибо граф продолжал движение, а противник остался позади. Выронив теперь уже бесполезное копье, Штернберг схватился за меч. Вокруг него и на него мчались конные арабы, кто мимо, лишь задевая, а кто целенаправленно, схватываясь с ним. Граф отбивался мечом, прикрывался щитом, уходил от ударов, которые сложно отбить. Тут его оттеснили от противника около десятка венгерских рыцарей. Штернберг, получив минутную передышку, огляделся. В хаосе боя никого толком разглядеть было невозможно. Сцены перед глазами постоянно менялись – каждое мгновение кто-нибудь падал, обливаясь кровью, и на его место приходил другой. Одно было ясно – его рыцарей рядом нет. Штернберг страдал от жары, воздуха не хватало, но снять топфхельм было опасно для жизни. Впереди перед ним только что зарубили госпитальера. Граф подумал: уж не тот ли это смельчак? Удар топора, обрушившийся на его голову, тут же возвратил Штернберга к мыслям о своей собственной судьбе. Удар получился вскользь, так как здоровый широкоплечий сарацин свалился зарубленный появившимся невесть откуда Зигфридом Когельхаймом – старым рыцарем из отряда графа, бывшим также его учителем ратного дела в юности, а проще говоря, его дядькой. Топфхельм не раскололся, но Зигфрид знаком дал понять Штернбергу, что надо быть начеку.

Неподалеку, справа от графа, высоко над сражающимися вздымалось знамя герцога Австрийского с двумя красными и белой полосой посередине. Граф направил своего коня туда, а Зигфрид за ним. Рубя попадающегося навстречу противника, они с трудом добрались до немецкого отряда. Вопреки ожиданию, герцога Леопольда среди них не было. Штернберг очень надеялся, что их предводитель жив и бьется где-то на другом участке фронта. Немцев было восемь. Они встали кругом, держа в центре знаменосца и не давая врагам приблизиться, чтобы завладеть знаменем. На Штернберга налетели двое, и он был вынужден остановиться и ввязаться в бой. Когда граф расправился с ними, он увидел, что маленький отряд голландцев уменьшился ровно наполовину и они уже не держали круговую оборону, а бились каждый за себя. Весь израненный знаменосец отбивался штандартом. Штернберг пришел ему на помощь и отогнал сарацин. Подоспели копейщики. Поддевая холеных арабских скакунов на копья и выпуская им внутренности, они быстро очистили вокруг себя пространство, добивая раненых врагов. Знаменосец герцога Леопольда Австрийского передал знамя одному из соотечественников и умер, склонив голову на шею своего коня.

И тут Штернберг увидел впереди сарацина в богатых доспехах, разукрашенных арабесками. Лицо воина было скрыто личиной конусовидного шлема с бармицей. Вокруг него находились воины с такими же личинами, хорошо вооруженные, в отличие от многих других арабов, на красивых вороных конях. Граф подумал, что это один из эмиров и убить его – значит не только прославить свое имя, но и ускорить общий разгром противника, ибо без полководца, Штернберг был уверен в этом, враги побегут.

Он пришпорил коня, указывая Зигфриду мечом на эмира. Тот послушно следовал рядом, прикрывая правый фланг графа. Бой с гвардией эмира уже завели несколько палестинских рыцарей, поэтому до него самого добраться стало легче, но тут, отвлекшись на кого-то, Штернберг увидел в стороне от эмира рыцаря, на груди и плаще которого красовался герб – золотой цикламор, увитый розами. Это был брат Конрад фон Лотринген. Он попал в беду. Вражеские пехотинцы плотной массой окружили его, не давая ходу коню, и кололи Лотрингена копьями, мечами и ножами, куда доставало оружие и рука. Сюрко Конрада превратилось в лохмотья, кольчуга на шоссах уже не спасала, кольца ее разошлись, и по ногам сочилась кровь. Штернберг думал всего мгновение – атаковать эмира, убить его и прославиться или спасать брата. Зарычав, граф ринулся к брату. Какой-то конник ударил его дестриера ногой в морду и тут же получил от графа мечом в лицо. Трупы уже устилали все пространство под копытами коней, и двигаться было тяжело. Наконец арабы добились своего – Лотринген упал. Они занесли над ним оружие, чтобы под радостные крики добить, но Штернберг и Зигфрид Когельхайм были уже рядом. Они изрубили пехотинцев, и брат протянул руку брату. Лотринген пытался подняться, но израненные ноги не слушались. Штернберг наклонился ниже, дабы рывком поднять Лотрингена, но почувствовал сильный удар по голове, загудевшей тысячей колоколов, и провалился в черноту.

Штернберг закрыл глаза и зевнул, но, несмотря на усталость трудного боевого дня, сон никак не шел. Наплыв мыслей и воспоминаний не давал графу расслабиться и забыться. Вот и сейчас, воскрешая в памяти тот день битвы под горой Фавор, случившейся месяц назад, он все думал о превратностях судьбы. Брат Вальтер, который один поскакал на целое войско арабов и какое-то время бился в одиночестве, остался жив, а сколько славных рыцарей, бившихся бок о бок со своими товарищами, погибли. Нет, Штернберг уже не завидовал славе этого госпитальера, он был рад, что остался жив. Когда его ударили сзади по голове и он лишился сознания, Зигфрид Когельхайм с помощью нескольких рыцарей графа, оказавшихся по чистой случайности рядом, и нескольких копейщиков крестоносцев вырвали двух братьев из круговерти смерти и вынесли с поля боя. Христиане тогда разгромили мусульман, а два эмира погибли. Один из них должен был достаться Штернбергу, но граф понял, что на все воля Божия. Все, что ни делается, все к лучшему. Кто знает, был бы сейчас жив, атакуй он тогда эмира, или пал смертью храбрых? И был бы сейчас жив его брат Конрад? Но, черт возьми, находиться все время на краю бездны, рисковать всем и никогда не смиряться, продолжая борьбу, искать новых приключений и подвигов – в этом и есть прелесть жизни, вот когда остро чувствуешь ее вкус. Когда знаешь, что завтра ты можешь легко погибнуть на турнире, дуэли, войне или на охоте, именно тогда и любишь еще сильнее и крепче, будто в последний раз, и глоток простой воды из лесного ручья кажется лучше любого рейнского вина, а дружбу и верный меч ценишь больше, чем золотые побрякушки и милость государя.

Граф потер глаза и поднялся. Он был роста выше среднего, крепкого сложения, с русыми волосами и серыми глазами. Давно не бритая щетина уже обрела подобие бороды. Белые шелковые подушки, на которых он лежал, испачкались кровью. Штернберг обратил на это внимание, но тут же махнул рукой. Не жалко. Жалко стальные башмаки, на которых густо налипла кровь, – они могут заржаветь, а отчищать их от ржавчины трудновато.

Два часа назад закончился третий по счету штурм сарацинской крепости на горе Фавор. И опять неудачно. Двухтысячный гарнизон за мощными стенами, усеянными высокими башнями, держался стойко и нес весьма незначительные потери по сравнению с атакующими. Возвращаясь в лагерь, Штернберг видел, какое удручающее действие произвело на крестоносцев очередное поражение. Очень многие роптали, считая, что пора бы уже двинуться на Иерусалим или еще раз попытаться овладеть Дамаском, а некоторые вслух подумывали о возвращении домой. Граф и сам был не в духе. Мало того, что сегодня большой камень, пущенный со стены, чуть не угодил ему в голову, так еще и его оруженосец погиб, заживо сгорев, облитый кипящей смолой.

Поворочавшись на шелковых подушках, добытых Зигфридом в разграбленном сирийском селении, граф поднялся и стал снимать с себя кольчугу, шоссы и железные башмаки. Без посторонней помощи снимать доспехи было тяжело, но Штернберг кое-как справился сам, не зовя никого. Ему хотелось побыть одному.

Раздевшись, он снова лег. Наступала ночь, и бледная луна заглянула в круглое вентиляционное отверстие в крыше палатки. Глядя на луну, он вспомнил мать и тот вечер перед отправлением в Крестовый поход, когда она плакала, прижимая сына к себе. Тогда это проявление материнской любви казалось Генриху неловким и даже смешным, он постарался скорее освободиться из ее объятий и уверенным голосом, ободряя мать, обещал, что с ним ничего не случится и он вернется невредимым. Обязательно вернется. Сейчас, видя смерть и сам сея ее вокруг себя, граф до боли в душе пожалел, что не дал тогда матери подольше подержать его у своей груди, не сказал ей важных слов, все равно каких, ведь перед расставанием все слова кажутся важными.

К матери он был привязан больше, чем Конрад. Он наследовал ее родовое графство – Штернберг, там ему нравилось больше, чем в Лотрингене, где он родился и вырос. Земли отца наследовал Конрад, и, словно бы зная, что достанется ему по решению родителя, Генрих при каждом удобном случае в детстве выезжал в Штернберг. Оба графства находились во Франконии, и через их территории протекал Рейн.

Сейчас граф вспомнил, как Зигфрид Когельхайм учил его плавать в пятилетнем возрасте. Мать стояла на берегу и зорко следила, чтоб с сыном ничего не случилось. Вообще чаще с детьми находилась мать, а не отец – Людвиг фон Лотринген, хотя на воспитании это никоим образом не отразилось. И Конрад, и Генрих с детства большую часть времени проводили в обучении военному делу и рыцарским навыкам.

Людвиг фон Лотринген постоянно где-нибудь отсутствовал. Только вернувшись из Крестового похода, он увидел своего первенца – трехлетнего Конрада. Он постоянно рассказывал сыновьям о великом Фридрихе Барбароссе – покорителе Италии, наводившем ужас на сарацин. Людвиг говорил громко, выразительно жестикулируя, тем самым подогревая интерес к своим историям. Генрих слушал его, раскрыв рот, а Конрад часто позевывал. Особенно часто старший Лотринген рассказывал о том, как был свидетелем гибели императора в реке Селеф. Со слезами на глазах он подробно описывал сцену, в которой участвовал сам, – извлечения тела из бурного горного потока. Именно отец и разжег в Генрихе интерес к Крестовым походам и мечту самому отправиться отвоевывать Иерусалим.

Людвиг фон Лотринген жил дома набегами. После Третьего крестового похода начался Четвертый, и он участвовал в штурме Константинополя, но был ранен и вернулся на родину. Поправившись, отправился к родственнику в Австрию, там поучаствовал в междоусобице между двумя соседями-феодалами. Потом начался долгий конфликт за императорский трон Германии, и Лотринген поддерживал Штауфенов – потомков его кумира Фридриха Барбароссы, против Вельфов. И лишь три года назад, упав с лошади на охоте и оставшись хромым, угомонился и более из замка не выезжал, стесняясь своего увечья. Отец всегда был примером для Генриха своей неутомимостью. Генрих хотел именно такой жизни, полной подвигов и приключений.

Нет, сейчас, глядя на сгущающиеся сумерки в окне, он не грустил о доме. Он просто любил его вспоминать. Так душа отдыхала от крови и насилия этого дня.

Колокольчик, подвешенный у полога палатки, зазвенел.

В палатке было душно, с улицы доносились стоны раненых, пьяные окрики и жужжание мух. Их было много – черных и жирных. Штернберг отмахнулся от нескольких, залетевших внутрь и упорно кружащих вокруг него.

– Что, смерть почуяли, твари? – пробурчал он и усмехнулся. – Да, их не обманешь. Чувствуют того, кто сеет смерть, и идут по его следу, чтобы потом и с ним расправиться. Рано! Рано, мерзкие создания! Пошли вон отсюда!

Штернберг взял мех и глотнул вина.

Колокольчик снова подал о себе знать.

– Кто там еще?

– Это я, господин граф, Ганс, – послышался в ответ неуверенный голос.

– Ну ладно, входи, раз уж пришел. Все равно заснуть не могу.

В комнату вошел парень лет двадцати, в рубашке, еще носившей следы недавно снятой кольчуги, и холщовых штанах. Худощавый и веснушчатый, с копной золотистых волос, еще полгода назад он был миннезингером, которого Штернберг повстречал в лесу во время охоты. Честность и простота парня привлекли графа, и он пригласил его в замок. А потом позвал с собой в Крестовый поход. Ганс Рихтер и мечтать не мог попасть в свиту высокородного сеньора, а тут такая удача. Конечно, он согласился. Вместе с ним в замок пришли его мать и отец – бродячие артисты. Они в душе погоревали, что сын покидает их, но все же новая судьба, ожидающая Ганса на службе у графа, обрадовала родителей. Они верили, что сын, добившись чего-то в жизни, не забудет их на старости лет. И лишь война, на которую отправится Ганс, омрачала родительскую радость. Ганс за полгода службы показал себя ловким, смелым и физически крепким молодым человеком.

– Ну чего ты встал у дверей? Проходи сюда, на вот, выпей со мной вина. – Граф протер глаза, зевнул и попытался улыбнуться.

Ганс, стесняясь, подошел.

– Ну что ты как не свой, Ганс? Садись рядом. Пей и рассказывай, где был, что видел. А! Что видел, я и сам знаю! И чувствую. Вон как с улицы смердит.

– Истинно так, господин граф. Ужас, что творится!

– И я не одобряю подобную жестокость. Да, штурм опять был провальным, но зачем же нужно убивать этих пленных крестьян, которые и знать ничего не знают о передвижениях сарацинской армии, к тому же безоружные, голодные и оборванные, кому они могли показаться подозрительными? Кто первый отдал приказа убивать их? Зачем вообще надо было их захватывать? Вместо того чтобы основательно готовиться к штурму, многие крестоносцы просто грабят окружающие гору селения, приводят сюда этих несчастных пленников, и все для чего? Чтобы потом вымещать на них свою злость из-за неудач! Отвратительно! Какой позор для рыцарства!

– Я никогда такого не видел… – растерянно проговорил Ганс, делая глоток вина. – Зачем такая жестокость? Пусть это неверные, но все же? До сих пор перед глазами стоит резня, что я видел неподалеку отсюда. Несколько мадьяр заставили одного крестьянина танцевать перед собой, по очереди нанося ему мечами легкие раны на руках и ногах. Тот человек плакал, но продолжал танцевать, пока не истек кровью, ибо все конечности у него были изрезаны. Он упал и стал молиться. Мадьяры не дали ему сделать это до конца и прикончили.

– Ты пришел, чтобы рассказать мне об этом, Ганс? Или у тебя что-то другое? – И не успел миннезингер вымолвить ни слова, как граф добавил: – Впрочем, ты правильно пришел. Я сам хотел тебя звать. Сегодня погиб мой оруженосец Морольд, и я хотел бы, чтобы ты занял подле меня его место. Что скажешь?

Ганс растерялся от неожиданного предложения. Радость от столь высокой чести, оказанной ему, мешалась с тем делом, по поводу которого он пришел к графу, но теперь уже не смел о нем говорить.

– Я недостоин, господин граф, – пролепетал Ганс, – есть другие, которые…

– Конечно, есть, Ганс! – перебил его Штернберг. – Достойных сколько угодно, но ты такой один, а я предлагаю только один раз. Согласен? Вижу, что да! Вот и славно. Так ты мне что-то хотел сказать?

– Да, благодарю за честь, господин! Я постараюсь быть достойным вашего герба и оружия, которое понесу в бой. А я хотел просто спросить про письма. Возможно, вы что-то написали домой и…

Ганс густо покраснел и замолчал.

– Нет, писем я не писал, – ответил Штернберг, прекрасно понимая, куда клонит Ганс. – Мы еще не так давно прибыли из Германии и недолго пробыли здесь, так что письма пока подождут. Теперь это уже точно не твоя забота. Когда напишу, отошлю их домой со слугой. Слишком много сегодня насилия и неудач, правда, Ганс? Хочется забыться, подумать о чем-то другом. Спой мне ту песню о любви.

– Какую? У меня их много!

– Много-то много, но только одна мне больше всех нравится. Ту, что ты пел, когда я тебя в лесу повстречал. Помнишь день нашего знакомства?

– О, как не помнить, господин граф! И день помню, и песню!

– Ну так спой, Ганс. Очень хочется сейчас чего-нибудь светлого.

Ганс, откашлявшись, запел:

Свети мне, мой ангел, высокой звездой,
Сквозь годы всегда мне свети…
Навек сохрани мой душевный покой,
От ложных дорог защити.

Тебя я восславлю в бессмертных стихах,
Пусть даже ты светишь другим.
Дыханье твое сохраню на щеках
И в смерти останусь твоим.

Генрих фон Штернберг печально улыбнулся и, закрыв глаза, откинулся на подушки. Когда Ганс спел про дыхание на щеках, Генрих вспомнил свою единственную возлюбленную. И спустя годы словно бы вновь почувствовал ее ароматное дыхание рядом с собой. Когда ему было семнадцать лет и он служил пажом у герцога баварского, там, при его дворе встретил совсем юное создание, просто ангела, как ему показалось. Ее звали Анна. Их бурный роман так же бурно и закончился. В свои неполные пятнадцать она была не по годам умна и расчетлива. Когда ее отец подыскал для дочки хорошую партию – какого-то старика-князя из Богемии или Польши – Генрих уже не помнил, – она вышла за него, лишь только молодой граф уехал по поручению герцога Баварского. Этот князь был знаменитый покоритель языческих племен, отпетый бабник и богач. Поначалу Генрих хотел было вызвать его на дуэль, но потом все улеглось само собой. Он понял: это была вовсе не любовь, а юношеское увлечение.

А Ганс все продолжал петь, и песня эта о вечной любви звучала очень странно и нелепо в военном лагере, где над кровью, пролитой ранеными, и над трупами летали мухи и уже подкрадывались голодные псы. Но голос певца, на короткие минуты забывшего все виденные им сегодня ужасы, был тверд и звонок. И звучал правдиво, без всякого оттенка фальши, словно под окном девушки.

Пусть в жизни земной я как будто чужой,
Но крест донесу до конца.
Как нимб вознесу я твой образ святой,
Когда разобьются сердца.

Любовью своею, как славой, горжусь,
Горит она вечным огнем.
И грешной душою тебе поклонюсь
Я в храме хрустальном твоем.

Ганс закончил петь и посмотрел на графа, словно готовясь ему что-то сказать. Штернберг открыл глаза, и их взгляды встретились.

– Спасибо, Ганс, – тихо промолвил граф. – Есть песни для войны и для мира, и все они хороши. Люблю песни. Ты еще что-нибудь хочешь спеть?

– Я? Да нет… – Новоиспеченный оруженосец смутился, видимо, передумав говорить то, что хотел. – Я просто… Можно мне пойти отдохнуть?

– О! Конечно, Ганс, иди, ложись спать, день выдался не из легких. Да будь рядом, а утром разбуди меня песней.

– Хорошо, господин граф. Доброй ночи.

Ганс вышел из палатки и со злости на самого себя ударил себя по голове. Ему было стыдно. Стыдно за то, что он пошел к сеньору не для того, чтобы спеть ему песню или развлечь разговором, а, поддавшись минутной слабости, просить графа отпустить его домой, якобы с письмами. Но песня о любви погрузила его в воспоминания о своей возлюбленной – пастушке Марте из замка Лотринген. Он познакомился с ней, как только граф фон Штернберг привел его в замок отца. Чувство, вспыхнувшее между ними, как казалось Гансу, было вечным, и он, отправляясь в поход, хотел прославиться, а вернувшись – жениться на Марте. И вот, впервые увидев ужасы войны, он струсил и захотел сбежать! А граф по доброте своей сделал его своим оруженосцем. Ганс мысленно пообещал себе: если возникнут подобные мысли, постоянно вспоминать Марту и родителей, взывая таким образом к своей совести.

– Ты чего себя по голове лупишь? – спросил подошедший к палатке Конрад фон Лотринген. – Ты сдурел, что ли?

Ганс, смутившись, не нашелся, что сказать, и, невнятно промямлив приветствие, поспешил скрыться.

Штернберг отмахивался от мух, донимавших его, когда в палатку вошел Лотринген. Он был старше Генриха на четыре года, но внешне они так сильно походили друг на друга, что казались почти близнецами. И только выражение лица, говорившее о многом, у братьев резко различалось. У Генриха – почти всегда непринужденное, веселое, восторженное, мечтательное, вдохновленное. А у Конрада – почти всегда холодное и надменное.

– Ты не ранен, Генрих? – спросил он с порога. – Я слышал, твой оруженосец погиб.

– Да, храбрец Морольд пытался вскарабкаться на стену, но его камнем, как червяка, расплющило. Нам бы осадных машин, а в этой голой местности ни деревца не растет. Без катапульт и требуше сарацин из их гнезда не достать.

– Так ты цел?

– Да, все в порядке, Конрад. А ты где был во время штурма? Мы же вместе вели наши отряды из лагеря, но, когда поднимались на гору, тебя рядом уже не было?!

– Я не повел своих людей на гибель.

– О чем ты, брат? Мы пришли на войну, а не на прогулку! То есть, пока другие крестоносцы карабкались в гору, а потом штурмовали сарацинские стены, ты преспокойно на все это смотрел?

– Да, смотрел, но совсем не спокойно. Мне горько было видеть, что погибает столько христиан, славных рыцарей, а все почему? Потому, что поход наш плохо организован. Посмотри внимательно, Генрих! Армия крестоносцев большая, но, как ты правильно заметил, без осадных машин даже самой большой армии в мире хорошо укрепленную крепость на горе не взять. Кто должен был позаботиться об осадных машинах? Конечно, король Иерусалимский! Но что делает этот старикан? Он с важным видом обходит наши позиции, ругает тех, кто пьянствует или разбойничает по округе, но на этом все. Своей властью короля Иерусалимского Жан де Бриенн должен был наладить жесткую дисциплину, но он не может этого сделать, так как немцы и венгры ему не подчиняются, а герцог Австрийский и король Венгерский сами чувствуют себя ровней королю Иерусалимскому. Так вот, мы пришли сюда, к горе Фавор, случайно, без должной подготовки, разведки, только потому, что под Дамаском нас могли окружить сарацины. Нам указал это место Рауль де Меранкур. Его святейшая особа только и мечтает, что об освобождении святынь, и все слушают его, вместо того чтобы не тратить здесь попусту время и силы, а идти на неверных, пока у нас еще есть большая армия. Нам просто необходимо крупное сражение. Султан ловко избегает его, уходит от нас, а мы, вместо того чтобы упорно идти за ним, стоим под этой горой, а он со всех своих земель собирает войска, а потом окружит нас, и мы побежим.

Штернберг видел, что в душе у брата накипело и ему очень хотелось высказаться, затем он и пришел к нему.

У Лотрингена был свой сложный внутренний мир, полный критического отношения ко всему окружающему. Основной чертой характера Конрада с детства был дух противоречия, подчас доходящий до абсурда. Он не соглашался ни с чем, что принималось на веру другими людьми. Он на все имел свое собственное, чаще всего отличное от всех, мнение. И отстаивал его как мог. Когда детьми Генрих и Конрад упражнялись во владении мечом, младший из братьев доводил себя занятиями до изнеможения, тщательно выполняя все указания Зигфрида Когельхайма, а старший бросал оружие и уходил, если ему это надоедало. За своеволие его часто наказывали, в том числе и физически. Отец не церемонился, если его не слушались. Все же, несмотря ни на что, Конрад стал хорошим воином, выучился немного читать и писать. В семье его все любили, но никто не понимал, даже Генрих, с которым они проводили большую часть времени. Когда Конрад объявил, что женится на Хельге – дочери друга его отца, – все вздохнули с облегчением, думая, что именно нехватка внимания со стороны женского пола была причиной неуживчивости Лотрингена. И любовь их была взаимной. Но, несмотря на рождение сына Фридриха, Конрад вскоре охладел к Хельге. Он все реже посещал ее спальню, на людях был вежлив, но не более, меньше времени стал проводить с сыном. Хельга, безумно любившая его, очень страдала. И главная причина ее страданий была в том, что она не находила причины, по которой Конрад так изменился. Хельга старалась во всем угодить мужу, но этим только раздражала его. Она подумала, что после родов подурнела и муж завел любовницу, но ее люди, следившие в течение нескольких месяцев за каждым шагом Конрада, не обнаружили ни одного факта измены. Хельга плакала, умоляла Конрада сказать, что не так, но он молчал, замыкался в себе и всегда уходил. Единственное, что ее радовало в этой ситуации, что хоть он ее не бьет, как остальные мужья своих жен. Но Конрад сам страдал не меньше ее, хоть и старался поначалу не признаваться себе в этом. Он понимал, что так дальше продолжаться не может, но не знал, что делать. С каждым днем становилось только хуже. Он стал безразличен ко всем родным и вообще ко всему окружающему, стены замка, казалось, давили на него своей глыбой и не давали свободно дышать. Ему хотелось поменять все. Все вокруг и в себе. И когда Штернберг пришел радостный и сообщил о том, что герцог Австрийский собирается в Святую землю, он немедленно принял решение, хоть пока и не во всеуслышание. Даже здесь он не изменил своему характеру, дав возможность Генриху уговаривать его в течение часа, и лишь потом нехотя согласился, приведя массу оговорок, чтобы его не считали фанатиком, каковыми, по его мнению, были отец и брат.

Часть первая. Цитадель Нила

Глава первая. Утро под Дамиеттой

Зимой христианская армия в Святой земле сильно страдала от голода, холода и болезней. Ураганы и непрекращаемые дожди мешали передвижению. Вожди крестоносцев еще несколько раз собирались на совет, но результат оставался тем же, что и на переговорах у горы Фавор. В январе Андраш Венгерский заболел и решил, что для него поход закончен и пора возвращаться домой. Патриарх Иерусалимский, взбешенный поведением короля, отлучил его от церкви. Но ничто уже не могло заставить Андраша II остаться в Сирии. Он со своей армией вернулся в Венгрию, попутно прихватив с собой немало священных реликвий, среди которых была голова святого Стефана и один из кубков со знаменитого свадебного пира в Кане Галилейской. Впрочем, часть венгров все же остались в Святой земле и продолжили войну.

Кипрский король Гуго де Лузиньян заболел и умер в Триполи. Боэмунд Антиохийский скорбел о потере союзника, но недолго, ведь грусть его скрашивала молодая жена Мелисента – сводная сестра умершего короля.

Так понемногу армия крестоносцев таяла. И вот среди тех, кто хотел дальше продолжить борьбу, остались только Леопольд Австрийский и Жан де Бриенн. Их войска были слишком малочисленны, чтобы проводить наступление, да и непогода полностью сковывала все действия. Король и герцог занялись укреплением старых и возведением новых замков. При помощи госпитальеров их воины укрепили Цезарею, которая лежала в руинах со времен Третьего крестового похода. На мысе Атлит был построен Шато-Пелерен, что означает «замок паломника». Эта мощная крепость затем была передана тамплиерам.

26 апреля гавань в Акре заполнили бесчисленные паруса. Это прибыл флот под предводительством графа Вильгельма Голландского. В его армии были фризы и крестоносцы из Северной Германии. Они сели на корабли в гаванях Голландии и отправились в Святую землю, огибая Пиренейский полуостров. Там они задержались, высадившись в Португалии и ввязавшись в борьбу с маврами.

Прибытие новой волны воинов Христа, рассказы об их победах оживили мужество оставшихся в Палестине крестоносцев. Теперь только и речи было, что о возобновлении войны. На совете вожди решили нанести удар по Египту. 9 мая армия, состоявшая из немцев, австрийцев, фризов, поддержанная тамплиерами, тевтонцами и госпитальерами, на многочисленных кораблях оставила Святую землю и взяла курс на крупную цитадель, расположенную на правом берегу Нила – Дамиетту.

Горячее южное солнце, выскочившее из-за горизонта, озарило сонный лагерь крестоносцев на левом берегу Нила, представлявшем собой бесплодную пустыню.

От потухших костров тянулись в небо тоненькие струйки едкого дымка. Храпели лошади и храпели люди. Из города с правого берега реки донесся пронзительный голос муэдзина, призывавшего на субх – утреннюю молитву.

Генрих фон Штернберг потянулся на медвежьей шкуре, служившей ему постелью, и, открыв глаза, сел и оглянулся. Рядом с ним, полуприкрытая плащом, оставлявшим на виду шикарную грудь, спала девушка. После ночи с Бланш он чувствовал себя как пахарь после целого дня непрерывного труда. Воспоминание вызвало у Генриха усмешку. Вчера Лихтендорф пришел к нему в палатку вместе с двумя девушками, сопровождавшими его в походе – Бланш и Габриэль. Они выпили вина, и друг честно, по-братски поделился с другом. Лихтендорф, в объятиях второй чаровницы, лежал неподалеку, укрывшись плащом. Граф потянулся и стал натягивать штаны. Вдруг он услышал, как Бланш во сне отчетливо произнесла «Шарло» и улыбнулась.

– Шлюха! – вырвалось у Штернберга, чье самолюбие было уязвлено до глубины души. Он грубо растолкал девушку, вытаскивая из-под нее свою рубашку, но Бланш не проснулась, и ему даже показалось, что она еще раз прошептала на французский манер имя Лихтендорфа.

Вот так было всегда. Граф Карл фон Лихтендорф неизменно имел успех во всех любовных похождениях, и даже видавшие виды девицы легкого поведения были рады не просто его тугому кошельку, но и тому, что провели ночь именно с ним. Лихтендорф был очень красив, имел высокий рост и атлетическое телосложение, а вкупе с веселым нравом, храбростью и легкостью в общении он сочетал в себе все качества, необходимые для успеха у женщин. Только пользовался он этим успехом лишь для удовлетворения сиюминутных потребностей. Посвятить жизнь служению даме, разделить с какой-нибудь красавицей свою судьбу он не хотел. Единственное, в чем он видел смысл своего существования, была слава.

Штернберг дружил с Лихтендорфом с самого детства, и, еще когда они только деревянными палками дрались да скакали на воображаемых конях, Карл старался руководить игрой, всегда выдвигал себя на роль героев и всеми силами пытался сделать что-то лучше других, ярче, значительнее. Штернберг с Лотрингеном звали Лихтендорфа львенком не только потому, что его длинные волосы отливали рыжим и не оттого, что в гербе его рода были два золотых льва на багряно-красном поле, но за то, что на него всегда могли положиться в любом деле, за его исключительное бесстрашие и презрение к боли. Кто воспитал в мальчишке такие качества, никто не знал. Отца своего, погибшего в Крестовом походе, он не помнил, а воспитывавшие его отцовские рыцари особенными дарованиями не отличались. Все родственники и друзья считали, что Лихтендорф просто воплотил в себе лучшие качества своего древнего рода, ведущего начало от некоего Сигиберта, служившего еще Карлу Великому.

Возмужав и сам став рыцарем, Карл фон Лихтендорф объездил половину Европы, участвовал в каждом более или менее крупном военном конфликте, стараясь снискать славу. Причины той или иной войны, в которой он участвовал, его не интересовали, Лихтендорф бился не за деньги, а за возможность отличиться. Так, он еще двадцатилетним неопытным юнцом сражался за Оттона Брауншвейгского против законного государя Филиппа Штауфена, а после поражения узурпатора бежал вместе с ним в Англию. Вернувшись через пару лет, Лихтендорф уже приобрел у друзей славу бывалого вояки. Штернберг завидовал ему и клятвенно обещал в следующую войну отправиться вместе с ним. Но Карл не хотел ни с кем делить свою славу, ему нужно было оставаться для друзей идеалом, на которого стоит равняться, а потому все делать одному. Не сказав никому ни слова, Лихтендорф снова исчез, появившись в плаще крестоносца в Южной Франции, искореняя мечом альбигойскую ересь. А потом Оттон Брауншвейгский снова вернулся на германский трон, и Лихтендорф пошел вместе с ним против французского короля, сражаясь в битве при Бувине. Там он попал в плен и за него запросили огромную сумму выкупа, собрать которую в короткое время было сложно даже для такого богатого человека, как Лихтендорф, поэтому он частично занял деньги у своих друзей – Штернберга, Лотрингена и Касселя, полностью расплатившись с ними лишь перед самым Крестовым походом в Святую землю. Из Франции он и привез Бланш и Габриэль, и теперь они всюду были с ним, почти не ревнуя своего господина друг к другу.

– Жизнь кажется вечной после близости с женщиной! Ты не находишь, Генрих?

Штернберг погрузился в свои мысли и не заметил, как Лихтендорф проснулся и поднялся с ложа.

– Пусть даже эта женщина и потаскуха, – закончил он мысль и поднялся, чтобы одеться. Габриэль тоже проснулась и, потянувшись, посмотрев на Лихтендорфа, залюбовалась его обнаженной мускулистой фигурой. Она даже сделала жест, призывающий маркиза продолжить ночные подвиги, но Лихтендорф, усмехнувшись, грубовато отстранил ее и продолжил одеваться.

Девушки поняли, что на сегодня в их обществе больше не нуждаются, и, быстро накинув одежду, ушли.

– Мне сегодня Кассель приснился, – промолвил Штернберг.

– Ну и что? Вид у тебя какой-то похоронный. Уж не мертвым ли ты его видел?

– Нет, снилось, что мы с ним на конях скачем.

– Вот, может, и он сейчас где-нибудь скачет. Или на какой-нибудь кобылке вроде этих вон. Ха-ха!

– Эх, где-то сейчас наш добрый толстяк-выпивоха Кассель? Он остался в Акре до смерти пьяный. Надо нам было самим нести его на корабль.

– Ему было так плохо, что в море он мог вообще умереть. Данфельд позаботится о нем. Уверен, скоро он будет здесь. Эйснер тогда сказал, что ему бы отлежаться с неделю, не пить вина и тогда он снова оживет. Его со дня на день следует ожидать.

– Ты думаешь, он смог продержаться неделю без вина? – мрачно усмехнулся Штернберг.

Лихтендорф хмыкнул, покачал головой и, найдя в углу палатки недопитый кувшин, жадно припал к нему и не остановился, пока не допил все.

– Вчера ты вспоминал, как два года назад был в Риме, – сказал Штернберг. – Но потом почему-то перестал рассказывать. Из-за чего?

– Не стоит бабам раскрывать то, что у тебя лежит на сердце.

– Да они же почти не понимают по-немецки?

– Все равно при них не хотелось говорить.

– Если ты еще хочешь со мной поделиться – я тебя слушаю.

– На чем я остановился?

– Ты говорил, что тогда был Вселенский собор, и ты видел папу римского, и когда на площади перед его дворцом собралась огромная толпа, все получили от него благословение.

– Да, через год старый хрыч отправился к праотцам, так что увидеть его было знаменательным событием – папа-то был воинственный, ему бы мечом махать, а не молитвы бормотать. Ну да ладно, что он мне? Там, в Риме, я видел огромную колонну, и вся украшена барельефами, изображающими древних воинов, сражения и штурмы городов. Ты даже представить себе не можешь, Генрих, какое это величественное зрелище! От тех людей, что изображены на колонне, и праха-то не осталось, а память об их подвигах жива, и каждый может посмотреть и подумать о них!

– А что за воины? Крестоносцы, которые взяли Иерусалим?

– Какие крестоносцы?! Там такая древность! Ровесница Христа!

– Да что ты!

– Точно тебе говорю. Но знаешь, что самое печальное? Я пять дней искал по всему Риму человека, который смог бы мне рассказать, кто изображен на барельефах, что это была за война и кому воздвигнута статуя наверху колонны. Пять дней, ты понимаешь! Никто не помнит славы прошлого! А ведь она и сравниться не может с тем, что сейчас представляет Рим! Сейчас там правят папы, которые только и умеют, что грозить отлучением от церкви да задабривать дураков куском бумаги, называемой индульгенцией.

Штернберг привык к резкой критике церкви из уст Лихтендорфа и потому оставил ее без комментариев, хотя в душе слова друга его, как истинного католика, возмущали.

– Так ты нашел человека, знающего, что это за колонна?

– Слуги отыскали одного монаха, который хранил какие-то книги, переписанные с других, более старых. Так вот, колонна эта воздвигнута была в честь императора римлян, которого Траяном звали. Его-то статуя и стоит наверху колонны. Представляешь, были когда-то в Риме не папы, а, как у нас, императоры, и Рим тогда владел половиной мира!

– Да не может быть! А где же были папы?

– Да что ты все про пап заладил! Черт бы с ними! Тогда жили люди сильные, те, другие римляне, много народов в кулаке держали, хоть и веры христианской не знали. И вот этот Траян был у них самым могущественным, и в империи его все любили. Он воевал с королевством даков, и эта война и изображена на колонне. Так вот, я что хочу сказать. В Риме сейчас полностью забыли славное прошлое предков, открестились от них, как от язычников. Я сам видел, как какие-то оборванцы валили древние постройки и растаскивали мрамор, а несколько ублюдков-крестьян тащили статую – это было изображение мужчины в доспехах и при мече. Затем и эту статую разбили молотами на куски, и рожи у этих свинопасов были довольные, а потом они даже подрались из-за того, кому какой кусок мрамора достанется. А ведь это наверняка была статуя какого-то знаменитого воина, прославившегося своей доблестью, ибо просто так статуи не воздвигают!

Граф немного помолчал и прибавил:

– Нет ничего вечного, Генрих, и слава меркнет в веках. Люди забывают все.

Лихтендорф умолк. Красивое мужественное лицо его было печальным, и это придавало ему еще больше привлекательности. Штернберг тоже молчал. Он смотрел на друга и удивлялся тому, что Лихтендорфу, наделенному красотой, богатством, знатностью, всего этого было мало и он совсем ими не дорожил, хотя и мог спокойно проживать жизнь, полную удовольствий. Лихтендорф хотел вечности. Штернберг вспомнил, как он рассказывал ему о каком-то древнем герое, о котором ему прочитали в Италии. Сам Лихтендорф читать не умел и не хотел тратить время за учебой, но любил слушать, как другие читают что-то интересное. Героя той книги звали Ахиллес, и был он, как помнил Штернберг, великим рыцарем, чуть ли не в одиночку взявшим огромный город. И Лихтендорф почему-то напоминал графу этого самого Ахиллеса.

– Знаешь, Карл, все в руках Божиих! Те люди были язычниками, и их мир обратился в прах. Мы же с тобой истинные христиане, и слава наша – слава Христа, потому память о нас не перейдет. Будь спокоен!

Штернберг понимал, что сейчас Лихтендорф раскрыл перед другом свою душу, рассказал о переживаниях, о которых раньше даже не намекал. Он знал, что его друг не любил этого делать, стесняясь любого проявления чувств, выходившего за рамки холодной насмешливости, из которой он создал свой образ. И Лихтендорфу просто необходимо было опять скрыться за занавесом непоколебимости, почувствовать себя победителем.

Лихтендорф привычно улыбнулся.

– Я бы сейчас кабана съел! Голод готов меня на лопатки уложить! Пойду к себе, дружище. Если у тебя туго с едой – прошу ко мне!

Откинув полог палатки, он обернулся и спросил:

– Сколько раз ты взял Бланш, Генрих?

– Два раза! – гордо ответил Штернберг.

– И я два раза! – сказал Лихтендорф, и глаза его сияли. – Каждую из них, пока ты спал!

Штернберг покачал головой. Как это было в духе Лихтендорфа, который стремился во всем всех превосходить, порой доходя до абсурда.

Штернберг и сам почувствовал зверский голод, но не стал ждать, когда слуги что-нибудь приготовят, и, собравшись, пошел в палатку к Лотрингену.

Конрад встретил брата холодно и с какой-то тоской в глазах.

– Что-то ты невесел, братец, – улыбнулся Генрих и тут же накинулся на предложенную ему солонину.

– Радоваться будем, когда возьмем Иерусалим. Вместо того, чтобы действовать, мы чего-то ждем в этой пустыне и проводим дни в попойках. Нечего сказать – крестоносцы! Дамиетта неприступна – сразу понятно. Для чего вообще мы высадились именно здесь?

– Не ворчи. Думаешь, надо все-таки было Дамаск штурмовать?

– Может, и стоило!

– Так чего же ты не остался в Сирии? Зачем биться с Деметром Абой выходил после того, как он меня ранил? Вдвоем бы и поскакали к Дамаску и короля Венгерского со всей его армией с собой прихватили бы.

– Зря ты так, Генрих. Я твою честь, нашу честь защищал, сражаясь с сенешалем.

– Ладно, черт с ним, с Деметром. Наверное, сейчас уже у себя дома, в постели нежится да хвастается, какой он славный крестоносец, сколько крепостей взял и сарацин поубивал. Жаль, я не смог его прикончить. А все-таки эта сволочь хорошо бьется! И тебя, и меня ранил.

– Ну и мы его потрепали неплохо. Во всяком случае, нос его всегда будет помнить твой кулак. Ха!

– Вкусная солонина! У тебя есть еще?

– Все уже свое слопал? На вот лепешек.

– Ну что поделаешь? У меня каждый вечер гости! Не голодными же сидеть!

Конрад в ответ только покачал головой. Штернберг отметил, что брат уже несколько дней находится в каком-то тоскливо-злобном настроении, огрызается на всех, за малейшую провинность бьет слуг. Штернберг посоветовал ему спустить пар со шлюхой, но Лотринген тогда послал брата ко всем чертям. Вообще последнее время Конрад мало выходил из палатки, почти не общался с друзьями и предпочитал молча сидеть и чистить доспехи, не доверяя эту работу никому из слуг.

За пологом палатки кто-то кашлянул, обозначая тем самым, что он ждет приглашения войти. Лотринген позвал его, и перед братьями предстал взволнованный оруженосец Ганс Рихтер.

– Сеньоры, прошу прощения за беспокойство, но я счел своим долгом передать вам то, чему сам был невольный свидетель.

– Давай, Ганс, выкладывай живее! – нетерпеливо сказал Штернберг.

– Я ночью случайно оказался рядом с палаткой господина Эйснера и видел, как к нему тайно пришел человек в мусульманской одежде. Он шел крадучись по лагерю в сопровождении двух слуг господина Эйснера. Мне показалось это очень странным, и я, не замеченный никем, притаился за палаткой и слышал, как там заговорили по-арабски.

– А кто говорил? Один незнакомец? – спросил Лотринген.

– Нет, я узнал во втором голосе господина Эйснера.

– Не может этого быть! Ты ошибся, Ганс! – воскликнул Штернберг. – Я знаю Эйснера. Он хорошо говорит по-французски, по-итальянски, знает латынь и греческий, но арабский – это уже слишком! Он никогда нам не говорил об этом, а когда пленные сарацины что-то пытались сказать, мы долго искали толмача, хотя рядом был Эйснер – и он молчал.

– Видимо, ему есть что скрывать, – задумчиво произнес Лотринген.

– Вот и я так подумал, господин граф! – подхватил Ганс. – Я пошел к себе, но заснуть не смог и через несколько часов вернулся к палатке господина Эйснера. Там все еще шла беседа. Меня такое любопытство разобрало, что я не побоялся подползти к самому входу в палатку и заглянуть в щелку. И, господа, что я там увидел!

– Что? – хором сказали братья.

– Господин Эйснер чертил на песке план нашего лагеря, обозначил реку, город на том берегу, и все это показывал незнакомцу. И они говорили на арабском! И незнакомец этот тыкал прутиком в разные места рисунка и что-то, похоже, объяснял. Скажу более – они и теперь там, я проследил.

– Тут что-то темное творится, – произнес Лотринген. – Уж не предатель ли наш Эйснер?

– И не с посланцем ли султана он там так мило беседует?! – вскричал Штернберг. – Я всегда знал, что с этими учеными людишками надо держаться осторожно, все они так и норовят, куда бы свои знания продать, да подороже. Идемте туда немедленно. Необходимо срочно во всем этом разобраться!

Карл фон Эйснер был необычным рыцарем. Он занимался врачеванием, хорошо писал и читал на нескольких языках. Он появился в войске Леопольда Австрийского еще в Европе и быстро привлек к себе внимание своими глубокими познаниями в медицине. Несколько раз ему приходилось лечить Штернберга, Лотрингена и Лихтендорфа и их друзей – Касселя и Данфельда. Его быстро приняли в компанию, и он охотно согласился, однако держались с ним довольно холодно, как с человеком малознакомым. А о себе Эйснер говорить не любил, предпочитая слушать других. Однако, когда Деметр Аба ранил на дуэли Штернберга, Эйснер, добросовестно врачуя его раны, все-таки рассказал, сгоравшему от любопытства графу, что обучался медицине в знаменитой школе в Салерно, что неподалеку от Неаполя, потом много путешествовал, побывав в Кастилии, Франции, империи ромеев, и везде старался глубже проникнуть в искусство врачевания. Эйснер всегда вел себя тихо, чтобы его никто не замечал, однако невозможно было не обращать внимания на его необычный для немца смуглый цвет кожи, каким отличаются жители Сицилии или Южной Италии. Ходили слухи, что рыцарское звание ему было дано не по праву благородного происхождения, а из-за того, что его, мальчишку без рода и племени, усыновил странствующий германский рыцарь.

Братьям пришлось недалеко идти – Эйснер поставил палатку рядом с территорией, занимаемой людьми Штернберга. Эйснер жил довольно скромно. Кроме двух слуг – глухонемого старика по прозвищу Лесовик и глуповатого паренька Гвидо – никто не сопровождал его в походе. Ганс первым подбежал к палатке и, прислонив ухо, стал слушать, но, видимо, топот его был замечен теми, кто сидел внутри, и наружу вышел Лесовик, хмуро уставившись на Ганса. Штернберг побоялся, как бы незнакомец, посетивший Эйснера, не улизнул, решительным жестом отстранил глухонемого и вошел в палатку. За ним последовал Лотринген.

Эйснер сидел на соломенном тюфяке и рассматривал какую-то странную фигурку человека с головой сокола. Рядом с ним в полудреме лежал незнакомец, возраст которого определить было сложно. Абсолютно голое лицо, отсутствие волос и бровей заставляли думать о нем как о довольно старом человеке, но при более пристальном внимании ему можно было дать и не более сорока лет. Когда братья вошли, Эйснер изобразил, будто совершенно не ожидал их прихода, и, поднявшись, улыбнулся, приветствуя их, показывая на фигурку в руке.

– Замечательная вещица, господа! Очень древняя! Вот этот старик предлагает мне ее купить.

Братья переглянулись.

– Довольно занятная! – согласился Лотринген, спокойно и дружелюбно глядя на Эйснера. – Может, этот продавец и нам с братом что-то покажет из своих товаров?

Незнакомец проснулся и испуганно глядел на вошедших.

– Хватит с ним нянчиться, Конрад! – воскликнул Штернберг, все больше распаляясь злостью. – Эйснер не тот человек, которому можно легко зубы заговорить. Отвечай мне, Карл фон Эйснер, кто этот сарацин, что он здесь делает и почему ты показывал ему план нашего лагеря?

Лотринген неодобрительно покачал головой, видя, как брат раскрыл сразу все свои козыри. Но на Эйснера тирада Штернберга произвела должный эффект. Он растерялся и не сразу нашелся, что ответить.

– Говори правду и не вздумай опять начинать про скупку древностей, – угрожающе придвинулся к нему Штернберг.

– Печально, граф, что вы в пылу гнева, вызванного клеветой на меня, забыли все те долгие месяцы тяжелых испытаний, что мы прошли вместе, – отвечал Эйснер. – Вы забыли, как я лечил вас, и вашего брата, и ваших друзей и ничего не требовал взамен. И сейчас, поддавшись первому обманчивому впечатлению, вы готовы назвать меня предателем, заговорщиком, сарацинским шпионом, а этого старика – моим сообщником. Я понимаю, в этом частично моя вина. Вы мало знаете обо мне, но у каждого из нас есть право хранить свои секреты или просто не раскрывать свою душу. Но однажды вы, граф фон Штернберг, и вы, граф фон Лотринген, в благодарность мне за свое поправленное здоровье сказали, чтобы я всегда считал вас в числе моих друзей. Простите, но, похоже, у нас с вами разное понятие о дружбе.

Эти слова, сказанные спокойным, уверенным тоном оскорбленного человека, тронули Штернберга, и он устыдился своего порыва. Лотринген глубоко вздохнул и отвернулся. Лесовик попытался войти, но Эйснер махнул ему рукой, и тот скрылся.

– Ты прав! – медленно произнес Штернберг. – Как человек, обещавший свою дружбу, я поступил плохо, ворвавшись сюда и набросившись на тебя, Эйснер. Но опять же во имя тех самых, поверь мне, искренних слов дружбы, что я и мой брат сказали тебе, объясни нам, кто этот человек, появившийся здесь тайно, с которым ты говорил по-арабски и рисовал план нашего лагеря?

– Я надеюсь, господа, все сказанное мной останется между нами. Пока никто не должен знать об этом человеке.

– Если в том, что мы будем молчать, нет бесчестья, мы с братом это обещаем, – ответил Лотринген.

– Этого старика зовут Али, по прозвищу Осирис. Уверен, это ни о чем вам не говорит.

– Да, прозвище какое-то странное. Ему больше бы подошло Лысый Али! – усмехнулся Штернберг.

– В очень далекие времена в этих краях среди прочих богов почитали Осириса. По легенде, его предательски убили, но, умерев, он снова воскрес.

– Ты что-то путаешь, Эйснер! – строго возразил Штернберг. – Воскрес только Иисус Христос. А ложные боги не могли воскреснуть, ибо их никогда и не было.

– Я и говорю – по легенде, – спокойно парировал Эйснер. – В религиях много схожестей.

– Что, черт возьми, ты хочешь этим сказать? – не унимался граф. – Религия есть только одна, Эйснер, а все остальное – поганое язычество. Мы для чего пришли в эту треклятую землю? Чтобы за веру истинную бороться! Еще пара слов с таким же еретическим смыслом, Эйснер, и я, клянусь, позабуду, что назвал тебя другом. Вера превыше всего!

– Генрих, успокойся, – миролюбиво сказал Лотринген и положил ему руку на плечо. – Не будь фанатиком, как Рауль де Меранкур. Ты сам же над ним смеялся, а вот теперь так же поешь.

– Да чтоб тебя, Конрад! – воскликнул Штернберг. – Я не фанатик, но я христианин. Ты разве не видишь, что Эйснер говорит возмутительные вещи?!

Эйснер презрительно усмехнулся и молча ожидал, когда поток возмущения иссякнет и он сможет продолжать.

Лотринген попросил его быть осмотрительнее в выражениях, и он, уязвленный в душе, сухо и неприязненно продолжал:

– Али не мусульманин. Он взял себе арабское имя, чтобы скрыть свое происхождение. Он египтянин, потомок того древнего народа, что жил здесь, пока эти пески и оазисы вокруг Нила не завоевали арабы. У него много единомышленников, таких же, как и он, египтян. Они, в союзе с местными христианами-коптами, образовали тайное сообщество с целью свергнуть власть султана. Он, словно Осирис, надеется возродить к жизни традиции прошлого. Али многое знает о Дамиетте и окружающих землях, так как вырос здесь, и сейчас он хочет помочь нам, ведь мы, как и он и его люди, воюем против султана.

– А откуда ты узнал про этого Али-Осириса? – недоверчиво спросил Штернберг.

– А вот это мое дело, и, конечно, я не обязан никому рассказывать о нем, – сурово ответил Эйснер.

– Когда же ты по-арабски так лопотать научился?

– Давно, граф, давно, только вас в известность не поставил! – еле сдерживая закипающий гнев, процедил Эйснер.

Вдруг пола палатки отодвинулась, и вошел Лихтендорф.

– О, как замечательно, что все вы здесь! И Али-Осирис вновь посетил нас! Хорошо. Пойдемте, они вернулись. Эйснер, понадобится твоя помощь, бери свои мази, капли и что там у тебя еще припасено. Все сгодится.

– Кто вернулся, Лихтендорф? – удивился Штернберг и добавил: – Так ты знал про этого лысого сарацина? Знал и ничего не сказал?

Глава вторая. Чужая земля

– Черт возьми! Кто-нибудь знает, где мы находимся?! – крикнул барон Арнольд фон Кассель. Он был в одних штанах и рубашке, надувшейся под порывом ветра, словно парус над его объемистым брюшком.

Он огляделся. Песчаный берег желтой лентой тянулся вправо и влево до самого горизонта. Впереди, меньше чем в полумиле, виднелась пальмовая роща. Волна, накатившая на босые ноги барона, заставила его оглянуться.

– Осторожнее тащите эти ящики, болваны! – кричал Кассель своим воинам, мокрым с головы до ног, бредущим по колено в воде с поклажей барона.

В ста метрах от берега, накренившись набок, стоял корабль. Изорванные в клочья паруса тряпками свисали с мачт. С бортов по канатам и лесенкам спускались в воду люди. Слышалась брань на французском языке – это матросы кляли судьбу за то, что их судно, истерзанное бурей, было выброшено на мель и дало течь.

Провалявшись две недели в Акре с тяжелым расстройством желудка, вызванным выпитым вином, оказавшимся очень плохого качества, Арнольд фон Кассель сильно заскучал по своим друзьям – Штернбергу, Лотрингену и Лихтендорфу. Он нанял судно, способное перевезти его небольшой отряд в пятьдесят пять человек, и отправился в Египет, вслед ушедшей туда флотилии крестоносцев. И вот так печально завершилось его плавание.

За все прожитые им тридцать семь лет жизни Арнольд фон Кассель впервые покинул свое баронство, зараженный пламенной речью, услышанной от его соседа Генриха фон Штернберга. Убежденный домосед, для которого выехать к своему сюзерену, епископу Вюрцбургскому, всегда являлось огромной проблемой, Кассель жил весьма уединенно, гостей никогда не приглашал и сам предпочитал в гости никогда не ездить. Всю его жизнь наполняла большая семья – жена, четыре вполне взрослые дочери и маленький сын, а также, одни из самых богатых во Франконии, винные погреба. Политикой, рыцарскими турнирами Кассель интересовался мало. Его родовые черные медведи на синем поле герба вообще не отражали воинственность рода Касселей. Все родственники Арнольда мирно лежали в родовом склепе, прожив долгую тихую жизнь. И ему была уготована та же судьба, чему он был весьма доволен. Но со временем любящая жена Гертруда растолстела, стала злой и всегда всем недовольной. Кассель пытался кулаком привести ее к повиновению, но Гертруда с лихвой отвечала ему тем же. Драки между супругами обычно всегда заканчивались миром, но такие мирные периоды в последнее время случались все реже. Дочери Касселя, не отличавшиеся красотой, унаследовали характер матери и всю вину за то, что в замок к ним никогда не приезжали потенциальные женихи, вполне справедливо взвалили на плечи отца и постоянно донимали и злили его. Кассель в такие дни проводил в компании с бутылочкой вина, потом эти дни стали следовать друг за другом нескончаемой вереницей, и пьянство барона уже угрожало его жизни. Единственной отдушиной Касселя был пятилетний сын, с которым он связывал все свои надежды в будущем. Но Гертруда легко справлялась с пьяным мужем, становившимся под действием алкоголя слабовольным, и пресекала любые попытки его встречи, в таком состоянии, с сыном. И когда барон почувствовал, что дальше не сможет продолжать прежнюю, опротивевшую жизнь, у ворот замка появился Генрих фон Штернберг, с которым они некогда охотились вместе. Граф говорил о священной войне так вдохновенно, что не заразиться благочестивым порывом было просто невозможно. К тому же барон увидел в этом промысел Божий, указывающий ему, как нужно одним махом решить все семейные проблемы…

– Проклятье! Куда это нас занесло?! – кричал барон.

– Успокойтесь, Кассель, все-таки мы на земле Божьей, а не в этом чертовом море! – сказал подошедший молодой мужчина лет двадцати трех с белокурыми волосами, одетый в легкий кожаный жилет, обшитый металлическими пластинами.

– Согласен, Данфельд, но вот насчет Божьей земли я сильно сомневаюсь. Сдается мне, что край этот не ведает истинной веры.

Арнольд фон Кассель смачно сплюнул и окликнул оруженосца, который расположился неподалеку на одном из ящиков.

– Вольф, бездельник, – сказал барон подошедшему оруженосцу, – иди-ка поищи мои вещи, не могу же я щеголять в этом гостеприимном краю в одном нижнем белье! А ты, Данфельд, чего прохлаждаешься? Почему коня своего не выводишь? Вон мои рыцари уже двух в воду пустили, сейчас жеребцы будут здесь.

– Мой конь повредил ногу, когда корабль на мель сел, поэтому я даже не знаю, как теперь быть. Хромой конь не товарищ.

– Вот черт, Данфельд, сам беден, а ничем не дорожишь! Конь-то у тебя хороший, хоть бы пожалел его! Конь что человек, только говорить не умеет. Оставишь его там, в трюме, а сам пешком пойдешь, барон?

– Отстань, Кассель, я сам разберусь.

– У меня для тебя коня лишнего нет. Так и есть – пешком пойдешь!

– И пойду, не гордый.

Герберт фон Данфельд оставил Касселя и направился к пальмовой роще в надежде подстрелить какую-нибудь дичь. Покидая судно, он захватил с собой меч и колчан со стрелами. Вспоминая свою возлюбленную Хильду, Данфельд, весело насвистывая песенку, не спеша приближался к зарослям. Какая-то птица выпорхнула из-за деревьев, взмыв над берегом. Данфельд остановился и развязал колчан. Он вытащил лук и приготовил стрелу на случай, если покажется еще кто-нибудь. И его надежды не замедлили оправдаться. Когда до зарослей оставалось не более ста шагов, прямо на него полетела еще одна птица. Барон мгновенно вскинул лук и натянул тетиву. Стрела пронзила птицу в самом начале полета, и она упала неподалеку от Данфельда. Он, усмехнувшись необыкновенной удаче, пошел за добычей. Но вот над ним пролетела еще пара птиц, а в кустах кто-то зашевелился. Было хорошо слышно, что там медленно передвигаются. Данфельд тихо поднял птицу и всмотрелся в заросли. Никого. Наступила тишина. Он положил добычу за пазуху и, вложив стрелу в тетиву, осторожно пошел вперед. Вдруг в кустах промелькнуло человеческое лицо, послышался треск сломанных веток и ржание лошади. Данфельд бросился на шум, но поздно – он лишь увидел, как среди пальм быстро исчез какой-то всадник.

Данфельд понял, что за потерпевшими кораблекрушение крестоносцами следили. Ничего хорошего от этого ждать не приходилось. Возможно, что скоро нагрянут гости. И он побежал обратно к кораблю, чтобы сообщить об этом остальным.

Все, что только можно было взять с погибшего корабля, было выгружено и сложено рядом в большую кучу. Из трюма вывели шесть перепуганных лошадей. Моряки во главе с капитаном собрались вместе, а немцы сгрудились поодаль вокруг Арнольда фон Касселя. Барон теперь был одет в кольчугу и опоясан мечом. Он выразил общую мысль – надо разбить лагерь и дожидаться решения моряков о возможности или невозможности починки корабля.

Данфельд еще издали стал кричать, что враг следит за ними и всем надо готовиться к обороне. Воины Касселя и моряки растерялись, не понимая, что бы это значило. Еле переведя дух, жадно хлебая предложенную ему воду, подбежавший Данфельд все подробно рассказал.

– Мы не знаем, в каком количестве появится противник и когда он появится! – резюмировал Кассель. – Как думаешь, Данфельд, нам здесь обороняться или на корабль возвратиться?

Оба барона имели малый военный опыт, основанный только на нескольких сражениях в Сирии, и потому не знали, что лучше предпринять в сложившейся ситуации. Но враг не дремал и заставил их принимать решение немедленно. В пальмовой роще появились всадники, и очень быстро заросли напротив потерпевших кораблекрушение превратились в кавалерийские ряды.

– Эх, сейчас бы частокол да ровик небольшой! – проговорил Кассель.

– Черт возьми! – воскликнул Данфельд. – Скорее на корабль. Там можно укрыться.

– Думаешь, они не пойдут за нами, раз уж решили атаковать? Посмотри, их не так много, наверно чуть больше сотни. Мы справимся.

По команде сеньора воины стали подтаскивать ящики и остальной скарб один к другому и возводить из них полукруглый редут, открытый со стороны моря. За пару минут импровизированное укрепление было построено и все немцы и французские моряки укрылись за ним, ощетинившись оружием.

Атакующие на конях и верблюдах были бедуинами, чьи разведчики давно заприметили чужаков. Бедуины думали быстро расправиться с непрошеными гостями, которые наверняка не являлись приверженцами Аллаха, а заодно и пограбить их.

Когда до немецкого редута оставалось не более трехсот шагов, бедуины дали залп из луков. Стрелы накрыли отряд Касселя, производя в нем опустошение. Не все имели щиты, да многие и не смогли спастись за ними от смертоносного ливня. Более двадцати человек было ранено или убито. Моряки, бросив редут, все побежали к своему кораблю, за ними вслед устремились несколько людей Касселя и Данфельд, кричавший другу, чтобы и он спасался. Однако следующий выстрел бедуинов пришелся именно в спины убегающим по волнам. И трупы почти всех жаждавших укрыться за кормой и в трюме корабля, ощетинившиеся стрелами, словно ежи, плавали у берега.

Крестоносцы Касселя застыли в ожидании страшного мига, когда враг навалится на них всей силой. Барон успел подумать о сыне, прежде чем арабский скакун прямо перед ним легко перепрыгнул редут и копье всадника скользнуло по плечу Касселя. Бедуины лавиной хлынули на редут.

Отряд Касселя постигла быстрая смерть. Одни погибали под ударами копыт, другим отрубали головы ятаганы и пронзали копья. Но немцы сражались и умирали как львы. Вспарывая мечами холеных арабских скакунов, перебивая их тонкие ноги, они падали замертво, увлекая за собой врага.

Не прошло и четверти часа, как торжествующие крики «Аллах акбар» вознеслись с берега в бескрайнее голубое небо. Оставив своих погибших, а их насчиталось тридцать человек, а также убитых коней и верблюдов, бедуины, взяв из ящиков все, что представляло для них цену, скрылись в пальмовой роще.

Красное небо давило на голову и било как по наковальне, красный прибой в глазах тянул вниз. Острая боль в груди не давала подняться, да еще правая рука была чем-то сильно зажата. Он снова попытался встать, но даже опереться на свободную руку не смог. Только стон выдавал в нем еще живого человека. В ушах стоял нестерпимый звон, и ему казалось, что это служат мессу по его душе. Тошнота накатила со страшной силой, и он вновь провалился в темноту.

Он очнулся, когда его кто-то встряхнул и повернул на спину.

– Слава Богу, он жив! – сквозь туман донеслось до его расстроенного сознания.

– Очнитесь, барон!

– Здорово его потрепали.

– Да не дергай ты так, Клаус, руку вывихнешь. Какой тяжелый ваш господин фон Кассель! Я аж спину надорвал!

– Давайте, поднимаем!

Барон полностью пришел в себя, только когда его усадили и обмыли лицо морской водой. Боль в груди стала еще сильнее. Тошнота вновь подступила к горлу.

– Черт! Он сейчас опять потеряет сознание! Михель, держи господина!

– Э! Да у вашего барона ребра сломаны! Клаус, вон сколько убитых, сними с кого-нибудь рубаху да потуже перевяжи своего сеньора. Михель, у тебя еще осталась вода? Дай барону попить.

Когда все эти процедуры были сделаны, барон смог немного прийти в себя и соображать. Боль чуть приутихла, и он старался дышать неглубоко.

Арнольд фон Кассель огляделся. Он сидел, прислонившись к ящику, служившему основой редута, а повсюду лежали трупы. Перед бароном стояли его два воина – здоровые молодые парни Клаус и Михель. Рядом Герберт фон Данфельд копошился в сумке убитого бедуина.

– Мы победили? – еле выдавил из себя Кассель.

– Да как вам сказать, господин барон?.. – нерешительно промямлил Клаус. – Все убиты. Только мы и остались.

– Победили, Кассель, конечно, победили! – проворчал Данфельд. – Раз мы остались живы – значит, уже победа.

– Как же вы смогли? – прошептал барон.

– Успели добежать до корабля и там и укрылись, – пояснил Данфельд, шныряя по сумкам двух других убитых врагов. – Сначала притворились, что нас убили, мы полежали в волнах немного, а потом потихоньку до трюма добрались, пока эти чертовы отродья ликовали. Тут еще капитан был немного живой, да вот только умер. Он нам кое-как объяснил, что Дамиетта, в которую мы плыли, должна быть где-то на востоке.

– Кони? – выдохнул Кассель и закашлялся.

– Кони наши разбежались, когда тут всех перерезали, но три вернулись. Остальных, наверно, сарацины захватили. Сейчас соберем всю воду и провизию, что найдем у погибших, и тронемся в путь. Посиди немного, дружище, пока мы тут покопаемся, наберись сил, путь, возможно, неблизкий.

Глава третья. Свои

Солнце высоко стояло над горизонтом и палило…

Палило так, что хоть кожу снимай. Одежды четырех немцев насквозь пропитались едким потом. Горло нестерпимо горело, требуя воды, которой оставалось все меньше.

Уже третий день Данфельд, Кассель, Клаус и Михель ехали по чужой враждебной стране в поисках Дамиетты. Сначала они двигались вдоль берега, где в пальмовых рощах были небольшие озерки, в которых пополняли запас быстро расходующейся воды, давали напиться лошадям и заночевали в первую ночь. Но уже на второй день немцы заметили на берегу рыбацкие лодки и людей с сетями и поспешили скрыться, ведь рыбаки могли выдать их вооруженным сарацинам. Так как Кассель был плох и не мог принимать решения, Данфельд повел маленький отряд вглубь страны, стараясь все же держаться параллельно берегу. Никакой растительности больше не встречалось, лишь каменистая пустыня беспросветной тоской жгла душу. Клаус и Михель бездумно тратили воду, возражая Данфельду, что они набрали ее много. Кассель чувствовал себя все хуже. Ребра болели, рана на плече нестерпимо ныла и воспалилась, лихорадка захватила его в свой жестокий плен и не отпускала целые сутки. На Касселя уходило много воды, ведь жажда его была нестерпимой.

Пустыня, жарившая днем, ночью холодом пробирала до костей. Все четверо спали, тесно прижавшись друг к другу. Душа Данфельда зароптала. Он клял себя, что отправился в этот безумный поход, который уже завтра может закончиться жуткой и бессмысленной гибелью от жажды. И никогда он больше не увидит озорную улыбку Хильды, не обнимет ее и не поцелует. Думая о возлюбленной, Данфельд почти не ощущал холода, воспоминания грели его, и он засыпал.

Хильда была младшей сестрой Генриха и Конрада и тайной невестой Герберта фон Данфельда. Если бы отец Герберта не пьянствовал целыми днями, а занимался делами, то сыну достался бы крепкий замок и плодородные земли. Но вместо этого после гибели отца на охоте от клыков кабана, Данфельд унаследовал полуразвалившийся донжон с ветхими от времени стенами, земли также находились в удручающем состоянии, крестьяне несколько лет голодали и умирали десятками, и брать с них оброк было просто нечем. Словом, бедность барона не могла сослужить ему добрую службу в сердечных делах. Людвиг фон Лотринген никогда бы не отдал дочь такому, как он. Поэтому оставались только тайные встречи, но они были целомудренны, и потому Штернберг, случайно узнавший о них, ничего не смог предъявить барону, наоборот, испытывая к нему симпатию, он хотел, чтобы его сестра вышла замуж за Данфельда, и позвал его с собой в Крестовый поход. Данфельд слышал, как сказочно обогащались рыцари в Святой земле, но слышал также и то, что большинство не возвращались обратно. И все же, веря в свою звезду, которой была для него Хильда, он отправился со Штернбергом, поклявшись не возвращаться, пока не добудет себе богатства, чтобы попросить у старого графа руку его дочери.

Пески, пески, пески… Желтый океан, и больше ничего. Лишь иногда промелькнет ящерица или змея, напоминая, что и здесь все-таки есть жизнь. Кассель находился в почти бессознательном состоянии и еле держался в седле. Данфельд, ехавший рядом, поддерживал его. Позади плелась лошадь с Клаусом и Михелем. Бедное животное было крайне обессилено этим долгим мучительным переходом в непривычном климате, с двумя крепкими седоками на спине и вот-вот могло упасть. Клаус истово молился, так, как, наверно, никогда в жизни, чтобы лошадь не сдохла, иначе им самим грозила ужасная смерть в пустыне. Глаза Михеля остекленели, да и сам он был похож на сфинкса, уставившегося на горизонт.

Жара стояла настолько невыносимая, что головы гудели, накалившись, словно котел, несмотря на то, что были повязаны тряпками на арабский манер.

Пески, пески, пески… Казалось, жизнь остановилась здесь давным-давно, а времени вообще нет.

Смерть, смерть, смерть… Если есть ад, то он выглядит именно так. Солнце – сковорода, на которой черти жарят грешников.

Воды, воды, воды! Год жизни за глоток воды!

– Господин фон Данфельд, – проговорил Клаус, – у вас есть вода, а то у нас с Михелем уже закончилась?

– Совсем немного.

– Дайте хоть глоток сделать!

– Нет!

– Господин!

– Черт возьми! Сказал же – нет! Сколько мы еще здесь проплутаем?! Думать надо было, а не лакать, как свиньи.

Жара, пески, жажда… Простая формула отчаяния, безумия и гибели.

– А-а-а! – нечеловеческим голосом закричал Клаус и, спрыгнув с лошади, подбежал к Данфельду. – Отдай, сволочь, воду, не то прирежу!

Данфельд пнул его ногой и тут же соскочил на песок. Упавший Клаус быстро поднялся и выхватил меч. В его расширенных зрачках горел злой огонь.

– Отдай воду! – прорычал Клаус.

– Какая же ты все-таки падаль, Клаус! – ответил барон и попытался сплюнуть, но слюны не было. – Сдохни!

Они обменялись ударами. Михель молча наблюдал за ними. Арнольд фон Кассель был без сознания и лежал на шее коня.

Вдруг лошадь под Михелем как-то странно зафырчала, покачнулась и упала. Глаза ее были налиты кровью.

– Это конец, – прошептал, поднимаясь, Михель.

Лицо Клауса стало поистине страшным. Он издал истошный вопль и бросился к лошади. Он называл ее ласковыми словами, умолял подняться, пинал, тянул за узду, но бедное животное уже не подавало признаков жизни.

– Нет! Нет! Нет! Я не хочу умирать в этой дыре! – орал Клаус. – Данфельд, собака, отдавай своего коня и воду, иначе…

– А ты попробуй, отними! – Барон поднял меч и приготовился к обороне.

– Черт с ним! Вон чью лошадь мы возьмем, – сказал Михель, указывая на Касселя.

– Точно, ему все равно подыхать, а мы не хотим пропадать из-за этого борова! – согласился Клаус. – Он повел нас в Крестовый поход, пусть теперь и расплачивается.

– А! Вот как вы заговорили, проклятые трусы! – прорычал Данфельд. – Хотите убить своего господина? Ну уж нет!

Барон вскочил в седло и схватил узду лошади Касселя.

– Стой! – кричали Михель и Клаус вслед удаляющемуся Данфельду. – Прости нас! Мы не хотели! Жажда помутила рассудок! Не оставляй нас!

Высокое голубое небо – как недосягаемый глоток воды. Барханы строем поднимаются друг за другом. Неужели и это создал Господь?

Данфельд и Кассель проскакали недолго – всего только четверть часа – и, взобравшись на песчаный холм, остановились. Все. Конец жажде и жаре. На расстоянии мили впереди раскинулся огромный военный лагерь, а за ним катила воды широкая река, на другом берегу которой стоял большой город, опоясанный тремя кольцами стен.

Герберт фон Данфельд закричал. Давно он уже так не кричал. Радость и безумное счастье оттого, что просто живешь, овладело им. Он толкнул Касселя, приводя его в чувство.

– Очнитесь, барон, мы спасены! Спасены, понимаете?! Слава Христу, что мы не сбили с правильного пути.

Арнольд фон Кассель что-то пробурчал в ответ нечленораздельное и вновь уткнулся в гриву коня.

– Свои, – прошептал Данфельд, не отрывая взгляда от лагеря, и пришпорил коня.

Уже через час Кассель лежал в палатке Лихтендорфа, а Эйснер промыл его раны, посыпал их специальным порошком из трав, очищающим от гноя, и перевязал. Барона напоили свежей водой, накормили. Кассель тут же забылся глубоким сном.

Когда он проснулся, был вечер, он понял это по освещавшей палатку свече. Рядом сидел Карл фон Лихтендорф. Он зевал и грыз финики, лежавшие перед ним на блюде.

– Ну как ты, Кассель? – спросил граф.

– Немного лучше.

– А мы думали – нет больше нашего славного толстяка! Ты родился под счастливой звездой! Эх, сейчас бы пару бутылок рейнского выпить за твое здоровье!

– Да… Только где оно – рейнское? Когда еще вернемся домой!

– Черт возьми! – рассмеялся Лихтендорф. – Да скоро! Вот только разобьем сарацин, возьмем Иерусалим, а там – на корабли и к родной женушке под теплое крылышко.

– Ты все такой же весельчак, Лихтендорф. И как тебе удается быть всегда бодрым и жизнерадостным?

– Эх ты! Когда оказываешься в таком дерьме, как мы сейчас, ничего другого не остается, иначе совсем утонешь в нем.

– Сколько я тебя знаю, ты всегда такой весельчак.

– Потому, что жизнь хороша! А хороша она потому, что я сам так к ней отношусь! У нас с ней все взаимно – я ее люблю, и она меня любит.

– Знаешь, я вот сейчас подумал: а зачем, собственно, все это? Когда цел и невредим, таких мыслей нет, а вот взглянул смерти в глаза – и как-то не по себе от того, что все так просто. Ты есть, и тебя нет. Проклятье! Ведь все, кто были со мной, погибли! А смерть уже стояла рядом со мной, а я лежал и не мог пошевелиться, чтобы отогнать ее. Как хрупка жизнь! Я только сейчас об этом задумался. Для чего же мы тогда живем?

– О! Да ты никак стал философом! Если меня арабы наградят таким же ударом, как тебя, то я предпочту сдохнуть, чем превратиться в комок таких бредовых мыслей. Ты это брось, Кассель. Надо жить и думать только о том, что есть сейчас, что ты видишь, а все остальное – глупости выживших из ума стариков. Знал я когда-то в детстве одного монаха. Он прочитал много книг, жил отшельником и все думал и думал. Говорил, как несовершенен и плох мир, искал во всем смысл. А в один прекрасный день взял да и повесился! Вот и вся философия. Дьявол ее забери! И тогда я понял: жизнь – в каждом глотке вина, в каждом поцелуе женщины, в каждой твоей победе над врагом, а все остальное чепуха, и нечего над ней задумываться!

– Может, ты и прав.

– Ты еще сомневаешься? Фома ты этакий! А знаешь, что самое ценное в жизни?

– Что?

– То, как мы умрем. Все забудется – как мы ели, пили, ненавидели, любили, о чем думали, куда ходили. Но если смерть наша будет достойной, то будут помнить и нашу жизнь. Только королям и великим людям не стоит заботиться о том, будут ли помнить их жизнь, – они уже в истории.

В палатку вошел Штернберг, с радостью отметив, что Касселю лучше. Лихтендорф сказал другу, чтобы он садился рядом.

– Мы тут ведем философские разговоры, но мне они уже порядком опротивели! Есть очень хочется, надоели финики!

– Да ты оставь барону немного, – с улыбкой ответил Штернберг, видя, как Лихтендорф поглощает ненавистные финики.

– Ты прав! Кассель, угощайся! Это, конечно, не сушеное мясо, которым мы тебя сегодня накормили и которого больше нет, но сладко необыкновенно и, думаю, тебе понравится.

– Да, и Эйснер говорил, чтоб ты их ел – сладкое поднимет тебе настроение!

Кассель усмехнулся и, приподнявшись, взял один финик.

– Я послал за твоими людьми, – сказал Штернберг. – Клаус и Михель их зовут? Почти полумертвыми нашли их прямо на том холме, с которого наш лагерь видно. Пару метров бы им еще проползти, и они смогли бы ободриться, а то погибали с отчаяния.

– Вот видишь, и ты говоришь – всего пару метров проползти! – бормотал Кассель. – Какие шутки с нами проделывает жизнь!

– Опять он за свое! – хлопнул себя по коленкам Лихтендорф. – Обычно такие беседы ведут умирающие! А ты жив, Арнольд фон Кассель, и еще не раз своей женушке по ее симпатичному личику кулаком своим съездишь или она по твоей морде!

– Заткнись ты, Лихтендорф! – огрызнулся барон.

– Вот это другое дело! Не раскисай, дружище! Дамиетта ждет нас, а за ней – Иерусалим!

– А Данфельд где? С ним все в порядке?

– А чего ему будет? – усмехнулся Штернберг. – Едва успел одежду переменить, даже не поев и воды не попив, стал писать письмо Хильде. Да в этом он не мастак, уже столько часов прошло, а он только несколько предложений смог накарябать.

Глава четвертая. О дальней земле за морями

Наступала ночь. Холодом потянуло из пустыни и со стороны Нила, христианский лагерь замерцал тысячей костров, а в ответ ему подмигивали мириады звезд на небе.

Лихтендорф был вызван к Леопольду Австрийскому, Лотринген отправился спать, Кассель уже давно спал, изможденный событиями последних дней, Данфельд рыскал по лагерю в поисках того, кто в ближайшее время собирается в Европу, чтобы попытаться всучить ему письмо, написанное для Хильды. Таким образом, Штернберг остался один, спать ему не хотелось, и он спустился из лагеря к реке – побродить и подумать. Позади себя он услышал шаги и обернулся. За ним шел Эйснер.

– Вы следите за мной? – нахмурился граф.

– Нет, я нарочно шел за вами.

– Зачем?

– Мне кажется, утром я не ответил на некоторые ваши вопросы. Если хотите, вы можете снова их задать.

– Да, появление Касселя и Данфельда очень обрадовало меня, и я, признаться, позабыл.

– А я нет, граф, ваши слова были очень запоминающимися.

– Ладно, не будем ворошить неприятное. Скажи мне, почему Лихтендорф, все зная об Али-Осирисе, ничего не поведал мне и брату, его друзьям?

– На этот вопрос ответ надо спрашивать у господина Лихтендорфа.

– Я и спросил. Он ответил, что просто забыл. Но думаю, что это не так. О человеке, который может помочь нашей армии покорить Дамиетту, просто так не забывают.

– Все верно, граф. Но вы же знаете своего друга. Именно по этой причине он и не говорил никому. И дальше бы не стал говорить, если бы вы сегодня не ворвались в мою палатку и не увидели Али-Осириса.

– Он хотел с помощью этого человека прославиться? – грустно усмехнулся Штернберг. – Один получить все! Али-Осирис может сообщить сведения, которым цены нет. Эх, друг Лихтендорф, ты не меняешься!

– Он ведь не из-за денег, – уточнил Эйснер.

– Да, я знаю, ему нужна только слава и известность. Однако мне непонятно, как ты узнал о египтянине, Эйснер? Он что, действительно случайно пытался сторговать тебе статуэтки и ты угадал в нем члена тайного общества?

– Нет, конечно, граф! Но чаще всего члены разных тайных обществ сносятся друг с другом, а руководители их имеют контакты, о которых обычные люди и не догадываются!

– О чем это ты?

– Например, скажу по секрету, тамплиеры не раз сотрудничали с ассасинами.

– Да что ты!

– А альбигойцы вступали в переговоры с тайными папскими посланниками.

– О как! Откуда тебе все это известно? Уж не хочешь ли ты сказать, что и ты состоишь в какой-то секте?

– Ну, я бы не называл так нашу организацию. Она не религиозная.

– Значит, политическая?

– Опять не угадали.

– Так, может, и не надо угадывать? Ты же знаешь, Эйснер, я не любопытен, и если я не должен знать о чем-то, что для тебя является личным, ты можешь и не говорить.

– Я бы и не стал говорить. Но у меня есть просьба, граф.

– Какая?

– Мне нужно отправить в Европу одну посылку, точнее сундучок, вы, должно быть, видели его у меня в палатке. Я пошлю с ним Лесовика. Но один глухонемой человек не может выполнить это поручение.

– Что же ты от меня хочешь?

– Я думаю, что скоро вы кого-нибудь отправите домой с вестями о себе, возможно, пошлете несколько своих воинов.

– То есть твоему сундучку нужна охрана, я правильно понял?

– Да, правильно!

– Значит, там деньги или какие-то драгоценности? Молчишь, Эйснер? Так оно есть! А я думал, зачем это такому ученому человеку понадобилось идти на Святую войну?! Все одно и то же! Даже у тебя, Эйснер! Деньги, сокровища! Неудивительно, что мы не можем вернуть Иерусалим! Бог видит, что мы в своей алчности его недостойны! Помню, Эйснер, как ты участвовал в налете на сарацинское селение, там еще богатый еврейский лекарь жил, и ты потом сказал, что ради него и пошел тогда с нами, дабы спасти его, ведь старик многое знал и ты хотел заполучить его книги и его самого, чтоб он передал тебе свою мудрость. Еврея нам спасти не удалось. Но, признайся, тебе ведь не это нужно было! После того как наши воины обшарили весь его дом, ничего ценного найти не удалось. Это ведь ты все вынес, Эйснер? Признайся, черт тебя подери!

– Да, я, – тихо ответил лекарь. – Но совсем не из корыстных целей. То есть, конечно, из корыстных, но не для себя лично.

– А для кого же?

– Наше тайное общество «Новая жизнь» очень нуждается в деньгах, которые пойдут на благие дела.

– «Новая жизнь»? Название, если честно, не очень!

– А нам и не нужно громкое название, главное – оно отражает сущность наших целей.

– И в чем же они?

– Как вы думаете, граф фон Штернберг, окружающий нас мир большой?

– Кровь Христова! Да он огромен! Десятки народов, стран. Раньше я слышал обо всем из рассказов торговцев, миннезингеров, монахов, мне говорили об этом отец и Библия, но теперь я сам убедился: мир настолько велик, что и нескольких жизней не хватит весь его обойти.

– И самое главное, что мы знаем о нем очень мало!

– Это так.

– Но, граф, мир еще больше, чем вы себе представляете.

– Что ты имеешь в виду, Эйснер?

– За Англией и Ирландией, что севернее ее, за огромным морем на западе есть еще земля.

– Правда? Кто тебе сказал?

– Это давняя история. Несколько сотен лет назад викинги в поисках счастья и новой жизни пересекли это огромное море и пристали к берегам неведомой земли. Там они основали поселение.

– И что?

– К сожалению, через некоторое время почти все они погибли в схватке с местными дикими племенами или растворились среди них, женившись на их женщинах. Мне рассказал об этом один старый викинг. Ему эту историю передал отец, а тому – его отец.

– Да, интересно жили люди. Ну и что дальше?

– Понимаете, Штернберг, там при желании можно построить новый мир, подобный нашему, но лишенный всей гнусности и несправедливости. Мир, где не было бы господ и слуг и каждый был равен друг другу, где все решала бы не родовитость и знатность, а ум и трудолюбие.

– О странных вещах ты говоришь, Эйснер. Человек никогда не откажется от своих привилегий, чтобы жить вдали от родины, у черта на рогах, и стать равным какому-нибудь холопу. Это смешно.

– Вы правы. Людей нашего круга уже не исправить. Поэтому нужно брать людей, не имеющих ничего, чтобы они стали людьми, имеющими все. Простые крестьяне, горожане, рыбаки, торговцы, ремесленники – те, кто смел и силен духом, те, кто хочет изменить свою жизнь. Поэтому я здесь. У меня есть единомышленники в разных странах, мы – Братья Новой жизни. Мы хотим построить корабли, набрать добровольцев (а они уже есть), набрать команду моряков. Но нужны деньги. Много денег. Нужны хорошие корабли, способные выдержать плавание не в береговых водах, а далеко в море, запас провизии, материалы для строительства, предметы первой необходимости, оружие для обороны от дикарей. Естественно, что не все удастся перевезти сразу, а для новых экспедиций опять нужны деньги.

– Великое дело вы задумали, Эйснер. Только кажется мне – вы все просто мечтатели. Даже если все получится, как сможете вы жить без власти? Равенство породит хаос. Вы убьете сами себя, не поделив кружку вина.

– Не стоит сейчас посвящать вас в детали того, как мы хотим устроить новое общество, это не нужно вам, да и мне не хочется просто сотрясать воздух, скажу одно: люди, видящие зло и несправедливость вокруг себя, не захотят повторить его, изменив жизнь к лучшему.

– А если ты погибнешь, Эйснер? Ведь, несмотря на твою осторожность, все мы под Богом ходим. Твои ум, знания так нужны вашему братству и идее новой жизни! Что они без тебя? Не верю, что ты ни разу не думал, что умрешь, так и не осуществив свою мечту.

– Я стараюсь об этом не думать. Теперь вы все знаете, граф. Могу ли я надеяться, что вы никому не расскажете о том, что сейчас услышали, и что вы поможете мне доставить мою посылку в Европу?

– Конечно, ты можешь отправить Лесовика с моими людьми, как только такая возможность будет. Но почему ты не обратился с этим к Лихтендорфу, ведь он благоволит к тебе?

– Я не доверяю ему. Человек, который ставит свои амбиции превыше всего, вызывает опасения, вы же, граф, в Святой войне боретесь за идею, так же, как и я за свою. И потому вам одному я мог доверить свою тайну.

– Значит, Лихтендорф ничего не знает о вашем братстве. Думаю, ты прав, Эйснер, что ничего не говорил ему. По крайней мере, он поднял бы тебя на смех. Откуда же ты узнал про Али-Осириса?

– Кое-кто из Братьев Новой жизни был в Египте и, пытаясь раздобыть для наших дальних экспедиций средства, вошел в контакт с коптскими христианами, а они вывели его на Али-Осириса. Видите, граф, какая ирония судьбы – христиане в борьбе с мусульманами объединяются с горсткой приверженцев древних языческих культов.

– А почему ты рассказал об Али-Осирисе именно Лихтендорфу, а не мне, Лотрингену или вообще какому-нибудь другому сеньору?

– Ну, во-первых, никого другого я в этой армии так хорошо не знаю, как вас, граф, и ваших друзей, а такие важные сведения нельзя доверять абы кому. А именно Лихтендорфу я сказал потому, что он вхож к герцогу Австрийскому, второму вождю после иерусалимского короля, если вообще не первому. А значит, тайны Али-Осириса наверняка будут хорошо оплачены.

Через некоторое время Штернберг и Эйснер расстались. Граф вернулся в лагерь, а Эйснер еще долго бродил по берегу Нила, думая о своем братстве, о том, сколько денег нужно раздобыть и как долго еще придется поступаться своими принципами, добывая их. Думал он и о Штернберге, чьи честность, отвага и прямодушие были бы так необходимы в тех далеких землях за морями. Но Эйснер понимал – граф никогда не будет с ними.

Глава пятая. Штурм Косбари

Грозная цитадель Дамиетта была расположена на расстоянии двух миль от моря, на правом берегу Нила, между рекою и озером Менсал, и укреплена двойным кольцом стен со стороны реки и тройным со стороны суши. Пространство вокруг города прорезали множество каналов, и рос пальмовый лес.

Посреди реки возвышалась башня, прозванная крестоносцами Косбари, и проход для судов был загорожен железной цепью, протянувшейся от города к башне. К тому же Косбари сообщалась с Дамиеттой мостом, по которому небольшой гарнизон постоянно получал пополнение и продовольствие.

Принц Аль-Камиль, сын египетского султана Аль-Адиля и непосредственный наместник Египта, 2 июня, находясь у себя во дворце в Каире, получил голубиной почтой письмо, в котором сообщалось о высадке крестоносцев. Он незамедлительно выступил с войсками к Дамиетте и разбил свой лагерь на несколько миль южнее города. К нему регулярно стали прибывать пополнения из Южной Сирии. Местоположение лагеря мусульман препятствовало крестоносцам перебраться на правый берег Нила по суше, в обход Дамиетты, но, так как численно арабы уступали огромной армии христиан, Аль-Камиль не давал генерального сражения.

Первый свой удар крестоносцы направили на башню Косбари. Захватив ее, можно было бы свободно переправиться на правый берег по реке.

Герцог Леопольд Австрийский и госпитальеры приготовили два судна с большими лестницами для штурма башни. Фризы и немцы оборудовали еще один корабль башней, укрепленной на вершине мачты. Ими командовал недавно приплывший из Германии граф Адольф фон Берг, брат архиепископа Кельнского. Лихтендорф в отчаянии чуть ли не кусал себе локти, что у него нет корабля и не он поведет храбрецов на штурм Косбари. Видя такое рвение, герцог Австрийский предложил Лихтендорфу поучаствовать в штурме на одной из двух первых галер, правда под командованием госпитальеров, но граф, чья гордость при таком предложении была уязвлена, отказался. Корабли поплыли в День святого Иоанна Крестителя. Австрийцы и госпитальеры приставили лестницы к башне и начали по ним взбираться на ее стены. Арабы оказали ожесточенное сопротивление. Обе лестницы были разбиты, и храбрые крестоносцы в полном боевом снаряжении пали кто на палубу кораблей, а кто в воды Нила и камнем пошли на дно. Сарацины с высоты стен смеялись, воздавая хвалу Аллаху, кричали различные оскорбления христианам, били в барабан и трубили в боевые трубы.

Между тем третий корабль графа Адольфа фон Берга бросил якорь между городом и башней. Стрелки, расположившиеся на нем, метко били по арабам, занимающим мост. Их мертвые тела во множестве падали в Нил. Из Косбари и из Дамиетты открыли ответный огонь не только из луков, но и из труб с греческим огнем. Вскоре паруса, мачты и борта занялись ярким пламенем. Крестоносцы работали без устали и все-таки сумели погасить пожар. Весь обгорелый и унизанный стрелами корабль графа Адольфа вернулся к своим.

20 июня и 3 июля после многодневного обстрела из осадных орудий были предприняты новые штурмы башни, но все они закончились полным провалом. Единственной радостью было только то, что удалось разрушить мост, соединяющий башню с городом. В тот самый день скоропостижная смерть удалого графа Адольфа де Берга никого не насторожила, хотя лихорадка, подхваченная им непонятно как и где, свела его в могилу всего за два дня. И вот скоро весь лагерь крестоносцев находился в плену у непонятной болезни, и все больше песчаных холмиков росло на берегу Нила.

24 августа, в День святого Варфоломея, крестоносцы пошли на решительный штурм башни Косбари.

Два корабля – немецкий и фризский – были связаны вместе канатами, а чтобы они не качались, укреплены еще и бревнами. На вершине мачт поместили башню, обитую медью для предохранения от греческого огня. Под башней построили лестницу, которая была привязана и привешена толстенными канатами и выдавалась на тридцать локтей вперед носа. Эту плавучую крепость тянул за собой третий корабль – парусник.

Отряд избранных крестоносцев, в основном немцы и фризы, во главе с герцогом Австрийским погрузился на корабли и поплыл к башне. Герцог позвал с собой и Лихтендорфа, который очень обрадовался такому предложению, ибо под командованием столь прославленного сеньора в бой идти было очень почетно. Лихтендорф рекомендовал герцогу Штернберга и Лотрингена, которые Леопольду Австрийскому были уже знакомы по совету у горы Фавор. Вода в тот день в Ниле сильно поднялась, и корабли долго боролись с течением.

Армия христиан выстроилась на берегу и с замиранием сердца следила за кораблями, уплывающими к победе или смерти. Многие из воинов отдали бы все, только чтобы быть там, в плавучей крепости. Успех дальнейшей осады зависел от сегодняшнего штурма. Пульс войны за Египет сейчас бился в каждом порыве ветра, раздувающего паруса головного корабля. И все молились. И на кораблях, и на берегу. Тайно или явно вожди и простые воины – все обращались мыслями ко Всевышнему, прося победу.

На противоположной стороне – на стенах Косбари – сарацины с тревогой взирали на плывущую к ним смерть. Каждый понимал: не устоять – значит, отдать Дамиетту врагу для блокады, отрезать город от продовольствия. Гарнизон был небольшим, но в его распоряжении имелся главный козырь – единственное, на что уповали арабы в этот день, – «греческий огонь». На стенах Дамиетты воины и жители так же тревожно наблюдали за рекой, вознося молитвы Аллаху. А за их спинами, на городских башнях уже устанавливались камнеметные машины…

Лотринген, Штернберг и Лихтендорф еще не поднялись в крепость и стояли у кормы, как и многие другие рыцари. Они молчали и смотрели на Нил. Свежий ветер обдувал их огрубевшие, загорелые, щетинистые лица. Каждый думал о своем, и говорить не хотелось. Но как только Косбари показалась совсем близко, маркиз, странно улыбнувшись, произнес:

– У меня есть сын. Его зовут Генрих. Ему всего пять, и он почти меня не знает. Если я сегодня погибну, а кто-нибудь из вас вернется домой, разыщите в Провансе баронессу Катрин де Флок, пусть наш сын унаследует мой титул и земли. Завещание я оставил в моем замке у моего священника.

– Бог мой! – воскликнул Лотринген. – И ты ничего не говорил?! Тебя столько раз могли отправить к праотцам, а ты только сейчас рассказал о своем сыне?

– Пойдемте, господа. Башня рядом, – сказал, весело похлопав маркиза по плечу, Штернберг. – Сегодня мы победим, и ты подробно расскажешь о своем приключении в Провансе.

– Лихтендорф, ты ничего не говорил герцогу про Али-Осириса? – спросил Лотринген. – Уже столько месяцев прошло, как этот египтянин таскается к нам, и все без толку?

– Его сведения будут нужны, когда мы перейдем на другой берег и блокируем Дамиетту, а сейчас о них говорить ни к чему.

Друзья поспешили подняться по лестнице в крепость, которую уже заполнил цвет рыцарства Германии и Голландии. Одни стояли плечом к плечу на самой верхней площадке крепости, откуда перекидывался мост. Другие остались на внутренних лестницах, третьи – на нижних площадках.

Лихтендорф улыбался, хотя лица остальных крестоносцев были напряжены. Маркиз знал, что сегодня умрет.

В ночь на 25-е ему во сне явились двое – отец и дед. Ни одного из них он не помнил, но сразу понял, что это они. Дед Оттон еще безусым юнцом отправился во Второй крестовый поход под предводительством императора Конрада III и погиб под стенами Дамаска. Он так и явился Лихтендорфу с залитым кровью лицом, но почему-то с улыбкой, отчего был похож на демона. Оттон смотрел на внука долго и молча, а потом протянул ему обрубок руки. Когда дед погиб, отцу – Леопольду – был всего год. Когда он вырос, единственной его мечтой стало отправиться в Крестовый поход и отмстить за родителя. Леопольд был женат три раза, но лишь от последнего брака у него родился сын – Карл. Проведя с новорожденным не более месяца, он наконец-то дождался исполнения своей мечты и ушел отвоевывать Иерусалим с Фридрихом Барбароссой. Увы, и ему не суждено было видеть, как растет его сын. Леопольд погиб в горах Малой Азии в одной из многочисленных стычек с конницей турок. Перед Лихтендорфом он явился бледным стариком, с седыми волосами, развевающимися на ветру и готовыми вот-вот оторваться. Леопольд говорил громко, как бы стараясь перекричать ветер, но слов его Карл не понял. Наконец ветер поднял отца и развеял, как прах.

Когда маркиз проснулся, он почувствовал легкость во всем теле, а слуга сказал, что взгляд у господина тусклый и безжизненный. Лихтендорф понял, что это его последний день. Он ни о чем не жалел. Жил, как хотел, испытал и любовь женщин, и славу боя. А что еще нужно? Женщины… Сколько у него их было! Любил ли он кого-нибудь из них? Да, наверное. Много детей оставил он после себя – это Лихтендорф знал точно, но никого из них он не видел, и лишь одного волею судьбы повстречал.

С мадам де Флок – бедной молодой вдовой – он прожил всего несколько недель, повинуясь вспыхнувшей взаимной страсти, а потом ушел, как и всегда, на поиски новых приключений. Молодой маркиз не хотел связывать себя никакими обязательствами. Прошло три года, и случай вновь привел его в Прованс, и Лихтендорфу безумно захотелось навестить свою давнюю подругу – Катрин де Флок. Но баронесса, увидев маркиза, не выказала ему никаких признаков радости и лишь молча указала на малыша, теребившего ее юбку. Лихтендорф не знал, как поступить, ведь чувства к Катрин давно прошли, осталось лишь вожделение, но есть сын, пусть и незаконнорожденный… В тот день маркиз оставил все золото, что у него было с собой, и пообещал мадам де Флок вернуться, как только сможет. И не вернулся – начался Крестовый поход. И уже не вернется никогда.

Но есть завещание! Древний род Лихтендорфов не угаснет! Маркиз никогда не боялся смерти, всегда был в первых рядах атакующих, но сегодня та лихорадка, что будоражила его кровь каждый раз перед битвой, улеглась. Он был спокоен и даже безучастен к окружающему. Это Лихтендорфу не нравилось. Умирать – так с яростью и страстью, как погибали его предки! Да, давно семейный склеп Лихтендорфов не пополнялся – тела его предков оставались в чужой земле, на поле брани. Что ж, видно, ему еще долго пустовать.

Корабли наконец-то справились с течением и смогли бросить якоря у северной стены Косбари. Головной корабль очень страдал от «греческого огня», выпускаемого защитниками башни, и от камней, метаемых в него с городских стен. Воины и моряки усердно работали, туша огонь песком и уксусом. Камни падали и в корабли с крепостью, дробили канаты, связывающие их, насмерть валили людей. Поток, льющийся и падающий с неба, был ужасен!

Арабы в башне, воспользовавшись замешательством христиан, вымазали маслом верхнюю часть лестницы, покрыли ее «греческим огнем». Она мгновенно воспламенилась. Крестоносцы наверху сбились в кучу к одному месту, спасаясь от огня, и под их тяжестью подвижной мост, прилаженный впереди, опустился. Знаменосец герцога Австрийского упал с лестницы, и арабы захватили его знамя. Рев радости отозвался со стороны башни, рев ярости – со стороны христиан. Кое-как, все с помощью того же песка и уксуса, теряя людей под обстрелом арабов, огонь удалось сбить.

Лихтендорф в багряном сюрко с родовыми золотыми львами, потрясая огромным мечом и выставив перед собой щит, в горшковом шлеме с черными рогами первым устремился на сарацин. Разрубив на пути четверых, он первым взошел на стену Косбари. За ним устремился молодой фризский рыцарь, привязавший к своей правой руке цеп. Этим оружием он разбил не одну голову и добрался до своего главного трофея – знаменосца. Мозг вперемешку с кровью забрызгал желтое знамя султана, и оно оказалось в руках христиан.

Крестоносцы хлынули на башню, и началась страшная рубка, слепая и яростная. На маленьком пространстве, практически в тесноте рубили меч и топоры, крушили палицы. Штернберг бился рядом с герцогом, не раз прикрывая его своим щитом. Лотринген же прикрывал спину брата.

Лихтендорф, проделав кровавую борозду в плотных рядах защитников Косбари, вдруг понял, что он один, а вокруг только враги. Остальные крестоносцы еще только всходили на башню, преодолевая мощное сопротивление. Спокойствие покинуло графа, он вновь почувствовал упоение битвой. Это придало ему сил и дорого стоило врагу. Лихтендорф сражался, стоя на одном месте, отражая удары, сыпавшиеся на него со всех четырех сторон, и вокруг уже выросла гора из десяти трупов.

Некоторое время чаша весов колебалась. Крестоносцы никак не могли преодолеть сопротивление сарацин. Лотринген упал, споткнувшись о тело раненого араба, и придавил его насмерть своей тяжелой кольчугой. Он попытался подняться, но в толчее не смог, а тут на него самого упал разрубленный от плеча до пояса араб. Чтобы не задохнуться, граф сорвал с себя шлем.

Герцог Леопольд Австрийский, громко призывая имя Господа и Девы Марии, велел рыцарям усилить натиск.

Лихтендорф понял, как он хочет жить! Нет! К черту сны! Еще не все потеряно! Сколько еще предстоит свершить! Зарычав, подобно льву, он ринулся в самую гущу сарацин. Под ударами ятаганов кольчуга разошлась в нескольких местах, сюрко превратилось в лохмотья, изрубленный щит был отброшен, но граф, весь залитый кровью, шел напролом. Солнце било прямо в глаза через прорезь в шлеме. Оно было таким ярким и ослепительным, словно бы десятки светил слились в одно. Но отчего-то холод пробежал по всему телу. Лихтендорф, превозмогая боль, вырвал обломок копья, засаженный ему в левый бок, и, взмахнув мечом, отогнал от себя арабов.

Солнце нестерпимо жгло глаза, и маркиз почти ничего не видел. Он сделал шаг вперед и отбил наугад еще несколько ударов. На него кто-то упал, Лихтендорф отстранился и почувствовал, что стоит между зубцами башни. Он выставил перед собой меч и ждал.

Где-то рядом, в шуме боя он услышал свое имя – это шел на помощь его друг детства граф фон Штернберг. Лихтендорф улыбнулся.

В следующий миг стрела, пущенная со стен Дамиетты, вонзилась ему под правую лопатку. Он еле успел схватиться за зубец стены, чтобы не свалиться с башни в Нил. Штернберг был уже рядом и заслонил собой друга. Еще одна стрела из Дамиетты скользнула по правому бедру Лихтендорфа и неглубоко пронзила голень Штернберга.

Сарацины отступили в нижнюю часть башни, они были обречены, но не деморализованы и готовились стоять до последнего. Крестоносцы, вооружившись молотами и секирами, подступили к небольшой двери в башне. С яростью победителей, которые хотят, чтобы победа была полной, они ломали обитую железом дверь.

Была уже ночь, когда рыцари проникли внутрь башни, устроив жуткую резню в ее узких коридорах. Каждый из крестоносцев мстил за упорство, оказанное им противником, за несколько месяцев неудач, за смерть друзей и за свои раны. Казалось, что от стонов и воплей каменные стены Косбари лопнут, но они выдержали, приняли в себя всю боль и отчаяние обреченных. Многие пытались спастись, выпрыгивая из окон, но все равно гибли в воде, так и не достигнув берега.

Только сто человек после переговоров с герцогом сдались при условии сохранения жизни.

Леопольд VI поднялся наверх башни и, глядя в звездное небо, тяжело дыша и вытирая с лица сарацинскую кровь, громко возблагодарил Господа за дарованную победу.

1.Пояснения к словам, выделенным курсивом, см. в Словаре в конце книги.

Pulsuz fraqment bitdi.