Kitabı oxu: «Рокировка. Шереметевы»

Рокировка

Это единственный ход в шахматах, при котором двигаются сразу две фигуры: король и ладья. Она нужна, чтобы увести короля в безопасное место и одновременно ввести в игру сильную ладью.

Глава 1. Казанская княжна

Дебют — это начало партии, когда игроки делают первые ходы, обозначая свои намерения. Ошибка в дебюте может стоить всей игры, но ещё опаснее — недооценить соперника.

Алина

Я сидела на кровати в номере московского «Метрополя», поджав под себя ноги, и на коленях лежал раскрытый ноутбук. Рядом на смятой простыне были разбросаны распечатки: финансовые сводки, графики роста, скриншоты из социальных сетей. За окнами медленно, нехотя разгорался серый рассвет, и золотые купола вдалеке только начинали проступать из тумана, а я уже полчаса разглядывала фотографию Виктора Соколова. Он стоял на фоне своего офиса — сутулый, немного растерянный, в пиджаке, который явно был куплен ещё до того, как его стартап стал хоть что-то стоить. На другом снимке он обнимал за талию ослепительную блондинку с ногами от ушей.

Я знала о нём всё. Знала, что он пьёт кофе с миндальным молоком, что его любимая группа — «Раммштайн», что он мечтает о «Порше-911» цвета мокрого асфальта и что его мать до сих пор живёт в маленькой квартире в Подольске, хотя он уже мог бы купить ей целый этаж и даже дом. Но главое — он был гениален — его алгоритм предиктивной аналитики, который я впервые увидела три месяца назад на закрытой презентации в Казани, заставил моё сердце биться быстрее. Это был не просто код. Это была симфония. Настоящее оружие, которое могло перевернуть рынок. И я сразу поняла: это моё. Я найду способ заполучить его, не спугнув, не сломав, не дав понять, насколько он мне нужен.

Три месяца я играла в долгую. Приезжала в Москву якобы по другим делам, заходила в их офис — маленький, тесный, пропахший растворимым кофе и юношеским максимализмом, хвалила интерфейс, задавала умные вопросы, смеялась их шуткам. Я осторожно, по капле, вкладывала деньги через подставной венчурный фонд, чтобы они могли нанять ещё одного разработчика, обновить серверы, снять помещение поприличнее. Я стала для них доброй феей, которая появляется раз в месяц, оставляет чек и исчезает, не требуя отчётов. И всё это время я ждала. Ждала, когда они созреют. Когда поймут, что без меня им не выжить. Когда Соколов придёт ко мне сам и скажет: «Алина Маратовна, забирайте. Мы ваши».

И вот теперь я была в шаге от победы.

Телефон завибрировал, и я машинально сбросила звонок, даже не взглянув на экран. Это была мама. Она звонила каждое утро, и каждое утро я сбрасывала, обещая себе перезвонить позже, но никогда не перезванивала. Она хотела знать, как прошли переговоры с потенциальным женихом — да-да, я приехала в столицу не только ради бизнеса, но и ради смотрин, которые устроил мой отец. Смотрин! Будто мы в девятнадцатом веке, и меня, как породистую кобылу, выводят на ярмарку перед почтенными покупателями. Но сейчас меня интересовал только «Нейро-Линк».

Я потянулась, разминая затёкшую шею, и встала с кровати. Подошла к зеркалу во весь рост, критически оглядела себя. Бледная кожа, тёмные круги под глазами — ночь без сна никого не красит. Ничего, макияж всё исправит. Я открыла чемодан, где в идеальном порядке, присыпанные тонкой папиросной бумагой, лежали мои доспехи. Сегодня я выбрала костюм цвета королевского синего — родовой цвет Золотарёвых, глубокий, как сапфир, и такой же твёрдый. Юбка-карандаш ниже колен. Белая шёлковая блузка, застёгнутая на все пуговицы, до самого горла. Никаких декольте, никаких намёков. Волосы я собрала в низкий узел, открывая шею. Макияж — только тушь, тон и нюдовая помада. Я не собиралась никого соблазнять. Я собиралась побеждать.

Пока я закалывала узел, телефон тренькнул снова. Сообщение от Майи, моей помощницы, которая осталась в Казани. Я взглянула на экран и замерла. Она прислала фотографию: Соколов, сияющий, как начищенный самовар, садится в новенький «Порше-911». Темно-серый, блестящий, с красными тормозными суппортами — машина его мечты, вплоть до оттенка. Я сама когда-то думала подарить ему такую, но решила, что это слишком рано. Слишком явно. А кто-то другой так не решил.

— Кто? — коротко написала я Майе, хотя уже знала ответ. Чувствовала его, как хищник чует другого хищника за километр.

— Шереметев, — пришёл ответ. — Доставили машину сегодня утром. Подарок. Без условий.

Разумеется, без условий. Никакого давления. Я отложила телефон и несколько секунд просто стояла, глядя в стену. Шереметев в игре. Стоило этого ожидать. Очевидно, такой актив не мог остаться незамеченным. Я уважала его как бизнесмена — невозможно было не уважать человека, который в тридцать пять лет управлял крупнейшим банком страны, имел два высших образования и репутацию ледяного стратега, который просчитывает всё на десять ходов вперёд. Я читала о нём в «Форбс», я изучала его сделки, я даже восхищалась — на расстоянии, разумеется. Из безопасного далёка. Но сейчас он вторгся на мою территорию, нацелился на то, что я растила месяцами, и это меняло дело. «Нейро-Линк» был моим. И только моим.

Я взяла планшет и быстро, привычными движениями пробежалась по перекрёстным ссылкам, которые собрала для меня Майя. Соцсети Соколова, соцсети его сотрудников, соцсети его девушки. Карина, двадцать три, модель, в запрещенной соцсети — сплошь пляжи, спа-салоны и селфи в зеркальных лифтах. Она была красива той откровенной, глянцевой красотой, которая не требует ума, и, кажется, полностью осознавала это. На каждом втором снимке она держала в руках новую сумку, и подпись гласила что-то вроде «Лучший мужчина — тот, кто знает, о чём мечтает его девочка». И ни одного кадра с её «лучшим мужчиной». Интересно. Очень интересно.

— Что ж, — пробормотала я, откладывая планшет. — Война так война.

Я набрала номер Майи. Она ответила сразу — моя идеальная, незаменимая Майя, которая никогда не спала, когда я работала.

— Мне нужна сумка «Биркин», — сказала я без предисловий. — Розовый крокодил. Лимитированный выпуск. Найди. Через час она должна быть у Карины, любовницы Соколова. С запиской: «Это аванс. Убедите Виктора подписать договор с фондом, и таких сумок у вас будет три». Деньги возьми с резервного счёта.

— Алина Маратовна, — в голосе Майи мелькнула тень сомнения. — Это очень дорогая сумка, её так просто не достать.

— Я в курсе, — отрезала я. — И ещё, Майя. Шереметев назначил Соколову встречу наверняка. Узнай, где именно, и выясни, в каком номере живёт Соколов. Я хочу знать всё: когда он выходит, куда ходит, с кем встречается.

— Будет сделано.

Я приехала в отель в три часа дня, за четыре часа до встречи, которую Шереметев назначил Соколову. Заказала кофе в лобби, села в глубокое кресло и стала ждать. Я знала расписание Соколова, как своё собственное. Знала, что в четыре он выйдет из номера. Знала, что Карина будет с ним — после моей сумки она точно не отпустит его одного, будет висеть на локте и щебетать о том, как ей идёт розовый.

Он вышел из лифта ровно в четыре. Высокий, чуть сутулый, и я вдруг подумала, что он, наверное, даже не заметил, что пиджак помят. Такие люди, как Соколов, живут в мире кода, а не в нашем материальном мире. Он был гением и ребёнком одновременно. Карина висела у него на руке ослепительная, сияющая, с той самой сумкой. Она заметила меня первой и чуть не споткнулась на своих невероятных шпильках.

— Виктор! — я поднялась из кресла, изображая приятное удивление. — Какая неожиданность! Вы тоже остановились в этом отеле? Я и не знала.

— Алина Маратовна? — он замер, явно смущённый. — Я думал, Вы в Казани.

— Я приехала по делам, — я улыбнулась и пожала ему руку крепко, но не агрессивно. — И, кажется, удачно. Вы же не против, если мы немного поговорим? Всего несколько минут. Я как раз хотела обсудить с Вами кое-что важное. То, что может быть интересно Вам и Вашей очаровательной спутнице.

Он замялся, покосился на Карину, но та уже смотрела на меня с откровенным любопытством, прижимая сумку к груди так сильно, как будто я могла её отобрать.

— Это ненадолго, — добавила я мягко. — И, поверьте, Вы не пожалеете. Я взяла на себя смелость заказать нам кофе. И для вашей девушки — бокал просекко. Вы же не откажетесь, Карина?

Та заулыбалась и кивнула, явно польщённая тем, что я обратилась к ней по имени. Я провела их в тихий угол лобби, где уже стоял столик с кофе и бутылкой просекко в серебряном ведёрке. Я села напротив, положила ногу на ногу и начала. Карина сразу стала щелкать кадры с сумкой и бутылкой в ведерке.

— Виктор, — я наклонилась чуть вперёд и понизила голос. — Буду с вами откровенна. Я знаю, что Андрей Шереметев сделал Вам предложение. Машина — это великолепный жест. Но я хочу, чтобы Вы понимали: он покупает Вас. Покупает быстро, чисто, без сантиментов. А я предлагаю вам другое. Я предлагаю вам партнёрство. Вы остаётесь во главе компании. Ваша команда — все, кто сидел с Вами ночами и писал этот код, — остаются на своих местах. Я не сокращу ни одного человека. И ваша очаровательная Карина, — я бросила взгляд на девушку, и та чуть не подпрыгнула от радости. — Тоже не останется внакладе. Подумайте, Виктор. Сумма, которую я предлагаю, позволит Вам путешествовать по миру ближайшие лет двадцать. Мальдивы, Куршавель, Сейшелы — всё, что угодно. Будьте любезны, посмотрите на цифры. Они перед Вами.

Я пододвинула к нему папку с контрактом и откинулась в кресле. Он открыл её, и я увидела, как его глаза расширяются, как пальцы начинают дрожать. Карина уже заглядывала ему через плечо, и её лицо озарялось всё более и более широкой улыбкой.

— Алина Маратовна, это… — он запнулся. — Это очень щедрое предложение.

— Да, — спокойно согласилась я. — Очень щедрое. Потому что Вы и Ваша команда этого заслуживаете. И, честно говоря, я не хочу, чтобы всё, что вы создали, попало в руки человека, который не ценит людей. Шереметев уволит ваших программистов в первый же месяц. Вы это понимаете? Я — нет. Я их сохраню. Давайте проясним: Вы хотите, чтобы ваша компания жила и развивалась, или чтобы она стала просто строчкой в чужом балансе?

Он молчал, и я видела, как в нём борются сомнения. Но Карина уже приняла решение за них обоих. Она схватила его за рукав и зашептала что-то на ухо, слишком громко, чтобы я не услышала: «Витя, это же Мальдивы! Витя, ну пожалуйста!» Я едва сдержала улыбку. Очевидно, розовый крокодил своё дело делал исправно.

— Я подумаю, — сказал он наконец, но я уже знала, что он согласен.

Я встала, поправила юбку и улыбнулась.

— Конечно. Думайте. Но не слишком долго. Моё предложение действительно до завтра. После этого я уеду в Казань, и второго шанса, боюсь, не будет.

Я развернулась и пошла к выходу из отеля, чувствуя, как внутри разливается знакомое, пьянящее чувство. Я переиграла Шереметева. Я чувствовала победу каждой клеточкой своего тела. Таким людям как Виктор важно, чтобы его людей не уволили при оптимизации.

Я уже подходила к стеклянной вертушке, когда увидела его. Высоченный, широкоплечий, в тёмно-сером пальто, с идеально зачёсанными назад волосами. Очки в тонкой золотой оправе. Холодные серо-голубые глаза. Он двигался, как хищник — плавно, уверенно, и люди вокруг него расступались, хотя он не делал для этого ничего. Просто их пугала его аура. Аура власти.

Наши глаза встретились. Он узнал меня — я видела это по тому, как чуть сузились его глаза, как напряглась челюсть. Он знал, кто я. И наверняка уже знал о сумке, знал о моём визите, знал, что я только что увела у него сделку прямо из-под носа. Я не отвела глаз. Очевидно, не в моих правилах было отступать.

Вместо этого я улыбнулась. Той самой улыбкой, которой меня научила мать. Вежливой. Холодной. Торжествующей.

Он не улыбнулся в ответ. Только чуть дёрнулся уголок его губ. Не улыбка — оскал.

Я прошла мимо него, почти касаясь плечом его пальто. Вертушка повернулась, выпуская меня на улицу. В лицо ударил холодный московский ветер, но я не замёрзла. Я глубоко вдохнула и позволила себе улыбнуться ещё раз — на этот раз искренне.

Добро пожаловать в игру, Андрей Константинович. Вас только что обыграла Алина Золотарёва.

Глава 2. Мой герой

Связка — это приём, при котором фигура не может отойти, потому что прикрывает собой более ценную. Иногда самая сильная защита — это грамотная связка, а самая неожиданная помощь приходит от врага.

Я вышла из отеля и на мгновение замерла на ступенях, подставляя лицо холодному ветру. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле — вероятно, от адреналина после нашей безмолвной дуэли с Шереметевым. Я обернулась и посмотрела сквозь стеклянные двери. Он стоял в лобби, разговаривая с кем-то из своих людей, и я вдруг поймала себя на мысли, что он красив. По-настоящему красив — той редкой, опасной красотой, которая не бросается в глаза, а проникает под кожу медленно, как яд.

Высокий, широкоплечий, с идеальной осанкой человека, который привык повелевать. Очки в тонкой золотой оправе придавали ему вид профессора — но профессора, который, очевидно, мог бы голыми руками разорвать любого, кто осмелится спорить с его теорией. Я не видела его несколько лет, и за это время он стал ещё более привлекательным. В нём появилась какая-то взрослая, уверенная тяжесть, которой не было раньше. Андрей Шереметев больше не был просто перспективным наследником. Он стал мужчиной, который точно знает, чего хочет.

Я заставила себя отвернуться, одёрнула лацканы жакета и зашагала прочь от отеля. У меня впереди был ещё один бой, и на этот раз поле сражения было куда менее приятным. Мама устроила мне смотрины. Смотрины! В двадцать первом веке! Словно я какая-то беспомощная тургеневская барышня, которую нужно пристроить в хорошие руки, пока не засиделась в девках. Я фыркнула, вспомнив, как матушка, величественная Гульнара Рашидовна, раскладывает передо мной фотографии потенциальных женихов, словно карты Таро: «Вот этот — владелец сети портовых терминалов, но у него усы. А этот — нефтяной магнат, но он коротковат. А этот...»

Ладно, признаю, сегодняшний кандидат был не так уж плох. По крайней мере, на бумаге. Тимур Рашидович Ахметов, двадцать два года, наследник нефтяной империи, молодой, амбициозный, с состоянием, которое могло бы обеспечить безбедное будущее трём поколениям Золотарёвых. Отец называл его «перспективным». Мать — «очаровательным мальчиком». Я ещё не видела его вживую, но досье, которое я изучила, рисовало портрет избалованного, самоуверенного парня, который привык, что мир вертится вокруг него. Он учился в Лондоне, играл в поло. Коллекционировал часы. И, очевидно, считал, что любая женщина, которой он оказывает честь своим вниманием, должна немедленно упасть к его ногам. Что ж, посмотрим, насколько он хорош в реальности.

Я села в машину и уже через двадцать минут входила в ресторан «Сахалин» — один из тех пафосных московских ресторанов с панорамным видом, где цены в меню не указаны, потому что если вам нужно их знать, значит, вы не можете себе этого позволить. Желудок предательски заурчал — с самого утра у меня во рту не было ни крошки, только две чашки кофе, которые я выпила в пять утра, и ещё одна — в отеле. Я была зверски голодна, и это раздражало.

Его я заметила сразу. Он сидел за столиком у окна, развалясь в кресле с таким видом, будто весь ресторан принадлежал ему. Костюм от Brioni, часы «Патек Филипп» на запястье, наглая улыбка, которая, кажется, никогда не сходила с его лица. Он не поднялся, когда я подошла, просто кивнул, как будто делал мне одолжение, и указал на стул напротив. Как галантно.

— Алина, наконец-то! Я уж думал, ты опоздаешь. Девушки вечно опаздывают, да? Ничего, я привык. Садись, я уже заказал тебе поесть.

Я замерла на полпути к стулу.

— Вы заказали мне еду?

— Ну да, — он пожал плечами, словно это было само собой разумеющимся. — Салат с рукколой и креветками, и вода с лимоном. Ты же следишь за фигурой? Все девушки следят за фигурой.

Я медленно опустилась на стул и положила салфетку на колени, стараясь, чтобы движения оставались плавными, а лицо — бесстрастным. Внутри у меня закипала ярость, смешанная с голодом, и это было гремучее сочетание. Он заказал мне салат. Салат! Как будто я кролик, а не взрослая женщина, которая способна самостоятельно выбрать себе еду. И воду с лимоном — этот классический напиток для тех, кто считает, что женщина не должна позволять себе ничего вкусного.

— Я не хочу салат, — сказала я, откладывая меню. — Я хочу стейк.

— Стейк? — он прищурился. — Ну, может, когда-нибудь потом. А пока — салат. И вода. Давай не будем спорить, милая.

«Милая». Он назвал меня «милой». Я представила, как вмазываю ему по самоуверенному лицу. Представила, как разбиваю его идеальный нос, как брызгает кровь на его безупречную рубашку. Жаль, нельзя. Папочка разозлится.

Я положила руки на стол и попыталась перевести разговор в деловое русло.

— Тимур Рашидович, расскажите мне о ваших активах. Я слышала, у вас есть портовые терминалы на Каспии?

— Есть, — он кивнул, но тут же отвёл глаза. — Но давай не сегодня, ладно? У нас романтический ужин, а ты о бизнесе. Скучно.

— Романтический ужин обычно предполагает, что оба участника хотят одного и того же, — заметила я.

— А ты не хочешь? — он подался вперёд, и его рука легла на мою ладонь. Сжала. Собственнически. — Ты не понимаешь, Алина. Ты красивая, умная, с тобой не стыдно показаться в обществе. Я сделаю тебя счастливой. Дом, дети, гардеробная размером с футбольное поле. Что тебе ещё надо? Да ладно, — он отмахнулся и отпил из своего бокала что-то, судя по цвету, виски. — Я же знаю, что Вам, девушкам, нравится, когда о вас заботятся. Ты же у нас умница, Алина, я наслышан. Криптовалюты, блокчейн, всё такое. Очень мило. Но, знаешь, когда мы поженимся, тебе не придётся больше этим забивать себе голову. У тебя будет всё, что захочешь: дом, дети, можешь хоть каждый день в спа ходить. Я не против.

Я улыбнулась улыбкой Джоконды. Вежливая, отстранённая, ничего не обещающая.

— Давайте проясним, Тимур Рашидович, — мой голос звучал мягко, но в нём звенела сталь. — Вы ведь ещё не знаете, соглашусь ли я.

— А чего тут не соглашаться? — он искренне удивился. — Я молод, богат, у меня отличная родословная. Твой отец уже дал предварительное согласие. Ты красивая, я красивый. Дети у нас будут — загляденье. Всё решено, по сути.

«По сути». Я чуть не рассмеялась ему в лицо. Он уже решил. За меня. За моего отца. За всех. Я смотрела на него, пока он говорил, и невольно — совершенно, абсолютно невольно — сравнивала его с тем мужчиной, которого видела полчаса назад в лобби отеля. Шереметев тоже был властным, но его власть была другого рода — спокойная, уверенная, не нуждающаяся в показной браваде. А этот мальчик смотрел на меня как на красивую вещь, которую он почти купил.

Почему я вообще сравниваю? Это абсурд. Шереметев — мой конкурент, он только что пытался украсть у меня компанию, он холодный, расчётливый, и я не должна думать о нём, тем более — о том, как свет падал на его скулы, когда он повернулся вполоборота. Не должна. И всё же я вспоминала.

— Олег Викторович, — сказала я, откладывая вилку. — Скажите, а вы не боитесь, что такая женщина, как я, заскучает дома? Что я начну искать развлечений на стороне?

Он поперхнулся вином.

— Простите?

— Я просто пытаюсь понять, — я наклонила голову, изображая невинность. — Вы действительно думаете, что я соглашусь запереть себя в четырёх стенах после того, как управляла крипто-фондом? Вы правда верите, что женщина, которая проворачивает многомиллионные сделки, будет счастлива, выбирая цвет штор в детской?

Он побагровел. Кадык дёрнулся. Я попала в точку.

— Алина Маратовна, — он понизил голос. — Я не хотел Вас обидеть. Я просто…

— Нет-нет, — я подняла руку, останавливая его. — Вы меня не обидели. Вы меня просветили. Я Вам очень благодарна.

Тимур между тем продолжал болтать. Он рассказывал о своём новом «Феррари», о том, как он обыграл кого-то в поло, о своих планах купить яхту — «не слишком большую, метров сорок, чтобы можно было заходить в небольшие бухты». Я кивала, вставляла вежливые междометия и думала о том, что если он ещё раз назовёт меня «девушкой», я, возможно, запущу в него солонкой. Тяжёлой, стеклянной. Очевидно, это будет не лучшим дипломатическим ходом, но, боже мой, как же он меня раздражал.

— Кстати, — он вдруг наклонился вперёд и положил свою ладонь поверх моей, — я уже присмотрел нам дом. На Рублёвке, конечно. Шесть спален, бассейн, конюшня. Ты ведь любишь лошадей? Все девушки любят лошадей.

Я посмотрела на его руку, накрывавшую мою. Она была горячей и немного влажной. Мне стало неприятно — не физически, а глубже, на каком-то инстинктивном уровне. Как будто моё тело отторгало его прикосновение ещё до того, как мозг успевал сформулировать причину. Я попыталась высвободить пальцы, но он сжал их сильнее, и его улыбка стала шире. Он явно принимал моё сопротивление за кокетство.

— Тимур Рашидович, — начала я осторожно, — будьте любезны, отпустите мою руку.

— Да ладно тебе, — он подмигнул. — Мы же почти семья. Надо привыкать друг к другу.

Я уже собиралась сказать что-то резкое — что-то, что заставило бы его отдёрнуть руку, как от огня, но тут, словно по волшебству, над нашим столиком нависла тень.

— Алина?

Этот голос. Низкий, спокойный. Я подняла глаза, и сердце замерло. Андрей Шереметев стоял рядом с нашим столиком, и выражение его лица было таким, будто он только что обнаружил нечто глубоко его забавляющее. Он был в том же сером пальто, в котором я видела его в отеле, но теперь оно было расстёгнуто, и под ним виднелся идеально сидящий тёмно-синий костюм. Он смотрел не на меня — на руку Тимура, всё ещё сжимавшую мои пальцы. И в этом взгляде было что-то такое, от чего даже мой самоуверенный жених, очевидно, почувствовал себя неуютно, потому что он вдруг ослабил хватку.

— Андрей Константинович, — выдохнула я, надеюсь, что облегчение в моём голосе было не слишком заметным. — Какой приятный сюрприз.

— Я рад, что встретил Вас, — он кивнул, игнорируя моего спутника. — Нам нужно обсудить «Нейро-Линк». Я как раз искал повод поговорить.

— Эй, — Тимур подал голос, и в нём зазвенели обиженные нотки. — Вообще-то мы заняты. У нас свидание.

Шереметев медленно перевёл взгляд на него. Очень медленно.

— Вы, — произнёс он ледяным тоном. — Кажется, не совсем понимаете ситуацию. Алина Маратовна и я должны обсудить сделку стоимостью в несколько миллионов долларов. Ваше свидание может подождать.

— Но она моя невеста! Ну, почти.

— «Почти» — не считается. — Он даже не повысил голоса, но Тимур сдулся, как проколотый шарик. — А теперь, будьте любезны, отпустите руку дамы. У вас есть пять секунд.

Тимур отдёрнул ладонь так быстро, словно обжёгся. Я посмотрела на Шереметева, и в моей груди расцвело странное, незнакомое чувство. Благодарность? Восхищение? Или что-то более опасное? Он спас меня. И он сделал это не ради выгоды — очевидно, он ничего не выигрывал, вмешиваясь в мои личные дела.

Андрей повернулся ко мне.

— Простите за вторжение. Но я видел, как вы пытались освободить руку. И решил, что Вам нужна помощь.

— Благодарю, — сказала я, всё ещё пытаясь прийти в себя. — Хотя я могла бы справиться сама.

— Не сомневаюсь, — он чуть улыбнулся.

— Вы мой герой, — сказала я, и мой голос прозвучал мягче, чем я хотела.

— Я не герой, — он чуть усмехнулся, и в его глазах мелькнуло что-то тёплое, почти человеческое. — Просто терпеть не могу, когда женщине мешают обедать. Особенно когда её заставляют есть салат.

Он отодвинул стул, на котором только что сидел Тимур, и сел напротив меня.

— Я сидел через два столика от вас. И, признаюсь, ваш разговор был увлекательным. Особенно та часть, где он обещал Вам конюшню, потому что «все девушки любят лошадей».

Я не выдержала и рассмеялась. Андрей смотрел на меня с лёгкой улыбкой, и от его взгляда по моей спине пробегали мурашки.

— Он ужасен, — призналась я.

— Он кошмарен. И он не стоит Вашего времени. Давайте проясним: Вы заслуживаете гораздо большего.

— Например?

Он помолчал секунду, и в его глазах мелькнуло что-то, что я не успела расшифровать.

— Например, хорошего обеда. Что ж, заказывайте всё, что хотите. Я плачу. И пожалуйста, закажите стейк. А то мне будет неловко есть свой в одиночестве.

Я заказала стейк. Огромный, с кровью, с печёным картофелем и грибным соусом. И бокал красного вина. Андрей заказал то же самое и попросил принести всю бутылку. Когда вино принесли, он сам разлил его по бокалам — интересно.

— Итак, — сказала я, делая глоток, — давайте проясним одну вещь. То, что Вы меня спасли, не побудит меня уступить вам «Нейро-Линк».

— Я и не надеялся, — он покачал головой, и его глаза блеснули. — Я предпочитаю честную борьбу.

— Честную? — я приподняла бровь. — Вы подарили ему «Порш».

— А Вы подкупили любовницу.

— Я не подкупала. Я просто сделала ей подарок.

— Конечно-конечно, — он усмехнулся. — В любом случае, Вы достойный соперник, Алина Маратовна.

Я чуть не поперхнулась вином. «Достойный соперник». Он сказал это так, будто это был высший комплимент в его устах. И, возможно, так и было.

И мы сидели в этом роскошном ресторане, пили бордо, которое пахло вишней и дубом, ели стейки сочные, невероятные, тающие на языке, и разговаривали. О чём угодно, только не о делах. Он рассказывал о Лондоне, о том, как учился там, как ненавидел туманы и обожал библиотеки. Я рассказывала о Казани. Мы смеялись над тупыми смотринами, которые устраивали нам родители — у него, оказывается, тоже была целая галерея претенденток, одна другой краше и глупее. Мы спорили о кино, о книгах, о том, какой сыр лучше сочетается с бордо. И где-то между вторым бокалом и последним куском стейка я вдруг осознала, что не хочу, чтобы этот обед заканчивался.

— Знаете, — сказала я, откладывая нож. — Я растила «Нейро-Линк» три месяца. Я первая поверила в этот продукт. Я сама вела переговоры, сама убеждала Соколова. А Вы просто пришли и попытались купить всё готовое.

— Да, — он кивнул. — И я Вам благодарен. Отличная работа. И хороший ход с сотрудниками.

Улыбка сползла с лица, как я не пыталась ее удержать.

— Соколов после вашего разговора заявил, что не будет продавать компанию тому, кто уволит его команду. Он даже сначала говорить со мной не хотел.

— И что же Вы ему предложили? — я подалась вперёд, не в силах скрыть любопытство.

Андрей отпил вина, и его глаза снова блеснули тем самым холодным огоньком.

— То, от чего он не смог отказаться. Скажем так.

Я смотрела на него и понимала: этот человек — не просто финансист. Он — игрок. Настоящий. И он играет на том же поле, что и я.

Он был умён. Он был смешон — его сухие, саркастичные шутки попадали точно в цель. Он был галантен — подливал мне вино, не перебивал, слушал так, будто каждое моё слово имело значение. И он смотрел на меня. Так смотрел, что у меня перехватывало дыхание.

— О чём Вы думаете? — спросил он вдруг, и я поняла, что, наверное, слишком долго молчу.

— О том, — медленно произнесла я. — Что этот день получился совсем не таким, как я планировала.

— Каким же?

— Гораздо лучше.

Он чуть наклонил голову, и в его глазах блеснул хирый огонёк.

— Согласен, — сказал он. — Этот день определённо удался.

Глава 3. Победитель

Андрей

Мы с Алиной вышли из ресторана «Сахалин» в промозглый московский вечер. Она поёжилась — едва заметно, но я уловил это движение и машинально потянулся к пуговице своего пальто. Остановил себя. Не время, не место. Мы конкуренты. По факту — враги.

Я поднял руку, подзывая Богдана, и в этот момент увидел его. Белый «Бентли» у обочины. Ахметов стоял, привалившись к капоту, и его наглая улыбка поблекла, когда он заметил нас вместе. Он явно ждал её. И явно не ожидал, что она будет не одна.

— Алина! — Ахмедов шагнул вперёд. — Я тебя жду. Садись, я отвезу тебя в отель.

Я перехватил локоть Алины мягко, но уверенно. Она не сопротивлялась. Умница. Её кожа была тёплой даже сквозь рукав жакета, и я подавил желание задержать ладонь чуть дольше.

— Прошу прощения, Тимур Рашидович, — сказал я ровно. — Но Алина Маратовна поедет со мной. У нас ещё остались незаконченные дела.

— Какие дела? — он нахмурился.

Я повёл Алину к своему «Мерседесу». Богдан, уже стоявший у машины, открыл заднюю дверь. Я усадил Алину на сиденье, закрыл дверь и только потом позволил себе бросить взгляд на её незадачливого жениха.

Тот стоял, сжимая кулаки, но подойти не решался. Правильно. Со мной лучше не связываться.

— В аэропорт, — сказал я Богдану, садясь рядом с Алиной.

— В аэропорт? — она повернулась ко мне. — Я не собиралась улетать сегодня.

— Теперь собираетесь, — я достал телефон, набрал короткое сообщение своему пилоту. — Мой самолёт в Домодедово. Он доставит Вас в Казань. Ваши вещи привезут из отеля прямо к борту.

— О, какая забота, — она склонила голову набок, и в её глазах мелькнула та самая искорка, которую я видел в отеле. — Вы за всеми так ухаживаете, Андрей Константинович?

— Нет, — ответил я, не отводя взгляда. — Только за конкурентами. Которых я уважаю.

— Значит, всё ещё считаете меня конкурентом?

— Считаю. Но это не значит, что я позволю какому-то мальчишке портить Вам вечер. Он не уважает границы. Не люблю такое.

— Так зачем же меня спешно выпроваживать?

— Я подписал Соколова. «Нейро-Линк» мой. Вам больше нечего делать в Москве.

Она замолчала. Я видел, как в её глазах мелькнуло разочарование, но она быстро справилась с собой. Уголки губ дёрнулись, и через секунду на меня смотрела всё та же холодная, уверенная в себе женщина, которая переиграла меня сегодня утром.

— Поздравляю, — сказала она. — Это был хороший бой.

— Взаимно.

— Но война ещё не окончена.

— Я и не надеялся.

Мы ехали молча. Я смотрел в окно, но краем глаза наблюдал за ней. Как она поправляет волосы. Как её пальцы касаются подбородка. Как свет фар скользит по её лицу. Мне хотелось прикоснуться к ней. Протянуть руку и провести по щеке. Почувствовать, какая у неё кожа. Тёплая? Гладкая? Я запретил себе думать об этом.

До аэропорта мы почти не разговаривали. Но молчание было не неловким — оно было наполненным, как воздух перед грозой. Я чувствовал её присутствие рядом — запах её духов, едва уловимый, что-то восточное, мускусное. Смотрел на её руки, сложенные на коленях. Тонкие пальцы, аккуратный маникюр, никаких кричащих украшений. Она была красива. Не просто внешне — эта красота не бросалась в глаза, она проникала глубже, заставляла думать о ней спустя минуты и часы после того, как она уходила. Именно это заставило меня поехать в тот ресторан.

У трапа она обернулась и улыбнулась мне. Не знаю, зачем, но я сказал:

— Только не говорите, что правда выйдете за Ахметова.

— Да ни за что! Отец уважает мое мнение. Я сама решу, за кого мне выходить.

Я кивнул ей. Сухо. Сдержанно. Хотя внутри у меня всё сжималось от желания шагнуть вперёд, коснуться её руки, задержать хоть на минуту. Но я не шагнул. Просто стоял и смотрел, как она исчезает в салоне. Дверь закрылась. Трап отъехал.

Я развернулся и пошёл к машине. Богдан уже ждал.

— В офис.

— Так точно.

Передо мной лежал подписанный договор с Соколовым. Три миллиона долларов. Я заплатил ему больше, чем планировал, но оно того стоило. «Нейро-Линк» был моим. Я выиграл.

Но счастлив я не был.

В офисе я первым делом прошёл в туалетную комнату, запер дверь и плеснул в лицо ледяной водой. Упёрся ладонями в раковину и уставился в зеркало. Оттуда смотрел мужчина тридцати пяти лет — худощавый, бледный, с тёмными волосами, зачёсанными назад. Очки в тонкой золотой оправе сидели на носу чуть криво. Я поправил их, провёл ладонью по щетине. Бриться не стал — лень. Да и не перед кем красоваться. И всё же я стоял и думал о ней. О том, как она смеялась над моими шутками. Как хмурилась, когда я говорил о Голицыне. Как её глаза блеснули, когда она сказала: «Это ещё не конец». Красивая. Умная. Опасная. И я ничего не мог с этим поделать.

В кабинете меня уже ждал кофе. Верочка постаралась — она всегда знала, когда я прихожу, даже если я сам этого не планировал. Кофе был горячим, чёрным, без сахара, и приятно пах жареными зернами и шоколадом. Я сделал глоток и сел за стол. Телефон завибрировал. Сообщение от Миши.

«Ты спишь вообще? У тебя лицо вчера было как у статуи с острова Пасхи. Поешь».

«Я ем».

«Кофе не еда».

«Отвали».

«Мать зовёт в воскресенье на ужин. Не свали в офис».

«Посмотрим».

«Посмотрим на языке Шереметевых значит пошёл на хер, братишка. Ладно, будь мужиком, приходи».

Я хмыкнул и отложил телефон. Миша был единственным, кто ещё мог пробиться сквозь мою броню. Младший брат, балагур и, как ни странно, самый человечный из нас троих. Он не лез в тёмные дела, не участвовал в кровавых разборках, но умудрялся быть своим. Я завидовал ему.

Через час я уже сидел в кабинете аналитика. Тимур, окружённый экранами, напоминал паука в центре паутины. Он поднял голову и заморгал — его обычное приветствие.

— Я взломал их. Все офшоры Голицына. Кипр, Люксембург, даже этот дурацкий фонд в Лихтенштейне, который они открыли на имя покойного дяди. Это было сложно, но я справился.

— Показывай.

Он развернул экран. Схема была красивой, как карта звёздного неба. Трёхслойная структура, транзитные счета, конечный получатель. Я изучал её, пока Тимур не замолчал.

— Отлично. Теперь слушай задачу. Мы не блокируем счета. Мы вбрасываем дезинформацию. Слух о том, что Интерпол готовит ордер на арест активов. Пусть паникует. Пусть начнёт выводить деньги.

— И куда он их выведет?

— На счета-ловушки. Четыре счета в трёх банках, все подставные, все связанные с нами. Твоя задача — сделать так, чтобы эти счета выглядели как единственное безопасное убежище.

— А когда он переведёт всё до копейки?

— Заморозим. Не сразу. Пусть думает, что спасся. А потом — хлоп.

Тимур восхищённо покачал головой.

— Это жёстко.

— Это бизнес.

Он кивнул, погружаясь в свои матрицы. Я оставил его и прошёл в кабинет. Не успел зайти в дверь, как позвонил отец.

— Зайди.

Кабинет Константина Игоревича Шереметева находился этажом выше. Дубовые панели, золочёные светильники, портрет деда в казачьем башлыке. Пахло табаком и коньяком — запах въелся в стены и мебель за десятилетия.

Он сидел за массивным столом, коренастый, с широкими плечами и румяным лицом, на котором выделялись усы щёточкой. Глаза — маленькие, хитрые, цепкие. Он был человеком старой формации: импульсивным, горячим, но с гениальным чутьём на деньги.

Младшая Машка уже сидела за столом — прямая, как струна, со сложенными на коленях руками. Русые волосы заплетены в тугую косу, огромные серые глаза, бледная кожа. Красавица. Какая же она маленькая ещё. По факту, я сразу понял: ничего хорошего нам не скажут.

— Садись. Как там Голицын?

— Уже не жилец. Тимур вскрыл его офшоры. Через неделю будет умолять о пощаде.

— Умолять? — отец хмыкнул. — Слабо. Я хочу, чтобы он сдох.

— Я этого хочу еще больше. Но всему своё время. Сначала деньги. Потом — он сам.

Он кивнул, закурил сигару. Плевал на запреты врачей.

— Есть ещё дело. Маша.

Я напрягся.

Отец стоял у окна, заложив руки за спину, и смотрел на город.

— Слушайте оба, — начал он без предисловий. — У нас проблема. Полковник ФСБ Арсений Карпов копает под банк. У него есть связи, есть улики, есть мотив — он меня ненавидит уже тридцать лет. Если мы не остановим его сейчас, через полгода все будем сидеть. Либо на нарах, либо в могиле.

Маша чуть вздрогнула, но промолчала. Я сжал челюсти и продолжил слушать. Отец повернулся к дочери, и его голос стал мягче — настолько, насколько это вообще было возможно для Константина Шереметева.

— У него есть сын. Митя. Студент юрфака МГУ, идеалист, отличник, уже стажируется в прокуратуре у папочки. Он верит в справедливость, в закон, в то, что мир можно изменить к лучшему. — Отец сделал паузу. — Ты познакомишься с ним, Мария. Влюбишь в себя. Создашь эмоциональную зависимость. Когда он будет готов ради тебя на всё, его отец не посмеет нас тронуть.

Маша молчала. Только пальцы чуть сильнее сжали край юбки. Я смотрел на неё и видел, как она переваривает услышанное. Она была умна — она сразу всё поняла. И всё равно не спорила. Потому что не умела спорить с отцом. Никто из нас на самом деле не умел.

— Ты справишься, — сказал отец, и это был не вопрос, не просьба — приказ. — Я в тебя верю. А теперь иди, мне нужно поговорить с Андреем.

Она встала, кивнула и вышла. Её каблуки простучали по коридору и затихли. Я проводил её взглядом и повернулся к отцу.

— Объясни, — сказал я, и мой голос прозвучал ровно, но внутри уже закипала ярость.

— Что объяснять? Ты всё слышал.

— Зачем ты впутываешь её? Маша — не боец. Она ребёнок. Она не готова к таким играм.

— Она готова, — отрезал он. — Она выросла в этом мире. Она знает правила лучше тебя. И она — мой ресурс, как и ты, как и Миша. Я использую то, что у меня есть, чтобы защитить семью.

— Ресурс, — повторил я, и это слово прозвучало горько. — Ты говоришь о своей дочери как об активе.

Отец хлопнул ладонью по столу, и его глаза вспыхнули.

— А ты думаешь, мне это нравится? Ты думаешь, я не понимаю, чем рискую? Но если Карпов доведёт дело до суда, у нас не будет ни активов, ни семьи, ни будущего! Всё, что я строил тридцать лет, пойдёт прахом. И Маша, и ты, и Миша — все вы окажетесь на улице. Или за решёткой. Так что да, я использую её.

Я смотрел на него. Коренастый, раскрасневшийся, злой, он выглядел как человек, который привык побеждать. Но сейчас в его глазах я видел не триумф. Видел страх. Настоящий, глубокий страх за семью. И от этого было ещё тяжелее.

— Хорошо, — сказал я, наконец. — Я присмотрю. Но если с ней что-то случится, я приду к тебе. И разговор будет другим.

Я сжал зубы. Спорить — как с танком. Кивнул.

— Хорошо. Я присмотрю. Но если с ней что-то случится...

— Ничего не случится. Карпов-младший — идеалист, мухи не обидит. Машка умная. Справится.

Я встал, одёрнул пиджак.

— Это всё?

— Пока всё. — Он вдруг посмотрел почти по-человечески. — Ты хороший старший брат, Андрей. Но иногда мне кажется, что ты забыл, кто ты. Мы — Шереметевы. Не ноем, не рефлексируем, не сомневаемся. Мы делаем. Понял?

— Понял.

Вернувшись в кабинет, я сел за стол и уставился в одну точку. Мысли путались. Маша, Карпов, Голицын — всё смешалось в один тугой узел, который я должен был распутать. И где-то на периферии сознания, как назойливая муха, жужжала мысль об Алине. О том, как она улыбнулась мне в ресторане. Как сказала: «Это ещё не конец».

Я достал из ворота рубашки цепочку. На ней висело кольцо. Простое платиновое кольцо с крошечным бриллиантом, которое Настя выбрала сама. Я сжал его в кулаке, почувствовал холод металла и сунул обратно. Я всё ещё ношу его, выкинуть — кишка тонка. Ну, хватит. Чувства — для слабаков. Я не слабак. Я Шереметев. Я справлюсь.

Телефон пиликнул. Тимур сообщал, что счета-ловушки готовы, и он ждёт команды. Я ответил коротко: «Завтра в девять». Потом открыл следующий файл. Работа началась.

Вышел. В коридоре прижался лбом к прохладной стене. Сделал глубокий вдох. Делаем. Ладно.

Вечером офис опустел. Тимур уполз в свою нору, Верочка ушла, сунув мне в кабинет сэндвич. Я сидел и смотрел на закат над Москвой. Город горел огнями. Красиво. Но пусто.

На столе — отчёт по Голицыну и фото Насти. Я взял снимок. Она смеялась. Тот смех, от которого у меня когда-то сердце сжималось. Мы должны были пожениться. Она должна была быть здесь. Голицын убил её. Не сам — чужими руками. Приказал. Заплатил. Подписал приговор.

Я убрал фото в ящик. Хватит. Чувства — для слабаков. Я не слабак. Я Шереметев.

Телефон пиликнул. Тимур.

«Счета-ловушки готовы. Выглядят так правдоподобно, что я бы сам купился. Жду команды».

«Завтра в девять. Начинаем».

Я отложил телефон. Где-то там, внизу, сидел человек, который думал, что он в безопасности. Что его офшоры надёжны, связи неразрывны, власть незыблема. Он ошибался.

Я поправил очки и открыл следующий файл.

Глава 4. Подготовка к роли

Мария

Утро после разговора с отцом я встретила без сна. Всю ночь ворочалась, прокручивая в голове его слова, и к рассвету чувствовала себя так, будто меня переехал грузовик. Глаза опухли, в горле першило, а на душе было гадко, как после предательства. Хотя какое предательство? Мне просто приказали сделать то, что в нашем мире называется «долгом перед семьёй». И я согласилась. Потому что я Шереметева. Потому что меня с детства учили, что мои желания ничего не значат. Потому что бунт — это роскошь, которую я не могу себе позволить.

Но где-то глубоко внутри, под слоями послушания, зрела злость. Тихая, почти незаметная, как тлеющий уголёк. Я не давала ей разгореться — боялась, что если дам волю, то натворю глупостей. Но пока — я просто лежала, смотрела в потолок и ждала утра.

Когда будильник зазвонил, я встала, умылась ледяной водой и подошла к зеркалу. Бледная, с красными глазами. Ну и видок, такой только детей пугать. Ладно, у меня есть время привести себя в порядок.

После завтрака я заперлась в комнате и открыла ноутбук. Пора приниматься за работу. Если уж играть роль, то профессионально. В этом я была на сто процентов Шереметевой.

Первым делом — досье. Митя Карпов, студент юрфака МГУ. Отличник, активист, подрабатывает репетитором. Играет в шахматы. Вредных привычек нет. Окрыла профиль в вк. Фотографий мало, даже отметок. Митя на лекции, Митя с друзьями в кафе. У него была открытая, искренняя улыбка. От которой у меня внутри всё сжималось. Я уже чувствовала себя виноватой, а мы ещё даже не встретились. Вот фото с девушками не было. Ни одной. Кто сейчас не выставляет всю жизнь в соцсети? Ну, кроме меня, конечно.

Теперь — легенда. Я не могла быть Марией Шереметевой. Я порылась в архивах и нашла девичью фамилию бабушки — Молчанова. Стану Марией Молчановой, студенткой-искусствоведом из Ставрополя. Родители — скромные интеллигенты. Никаких связей с криминалом. Я даже придумала детали: любимый писатель Тургенев, хобби — живопись, мечта — открыть галерею. Скучно и до жути правдоподобно.

Оставалась одежда. Я открыла шкаф и критически осмотрела его. Дорогие шмотки, брендовые сумки. Всё это кричало о деньгах. Для Марии Молчановой не годилось. Мне нужно было что-то простое, студенческое.

Вызвала машину и поехала в торговый центр на окраине Москвы. Огромный, шумный, с эскалаторами и фудкортом.

Я решила не просить горничную. Хватит с меня секретов. Поеду сама.

Машина остановилась у огромного торгового центра на окраине. Я вышла и на мгновение замерла. В бутиках, куда меня водила мать, было иначе: там пахло дорогим парфюмом, тебе предлагали шампанское, а консультант скользил рядом, как тень, предугадывая желания. Здесь же — стеклянные двери, за которыми гудела толпа. Никакого шампанского. Никаких консультантов. Я шагнула внутрь, и меня сразу оглушило: музыка из колонок, детский плач, объявления по громкой связи, писк касс. Всё смешалось в один сплошной гул, и я на секунду растерялась. Куда идти? Что делать?

Я пошла по первому этажу, разглядывая витрины. На манекенах висели вещи, которые выглядели… обычно. Никаких изысканных тканей, никаких сложных фасонов. Просто джинсы. Просто свитера. Просто футболки. Я зашла в один из магазинов и сразу заметила разницу: вещи здесь не висели на плечиках в идеальном порядке, а были сложены стопками на полках, и чтобы найти свой размер, нужно было рыться. Я неловко копалась в куче джинсов, пока не выудила подходящую пару. Ткань была грубой, не то что мягкий итальянский деним, к которому я привыкла. Но это именно то, что нужно. Ничего яркого. Ничего обтягивающего. Одежда, в которой я стану невидимкой.

Я взяла несколько худи, пару футболок и отправилась в примерочную. Кабинка была тесной, а шторка не до конца задёргивалась. Я переоделась и посмотрела на себя в зеркало. Джинсы висели мешком. Худи с капюшоном популярный оверсайз скрывал всё, что можно было скрыть. Я собрала волосы в хвост и критически оглядела результат. Из зеркала глядела серая мышь. Но весьма симпатичная мышка. Идеально.

Я заплатила наличными, сложила покупки в бумажный пакет и вышла. В машине ещё раз оглядела себя в зеркало заднего вида. Да. Сойдёт.

Дома сразу поднялась в комнаты Андрея. Он сидел за столом, просматривая какие-то бумаги. Когда я вошла, он поднял голову, снял очки и потёр переносицу.

— Ну, — сказала я, разводя руками и крутясь вокруг своей оси. — Что думаешь?

Он оглядел меня с ног до головы. Молча. Потом встал, подошёл ближе и поправил ворот моего свитера.

— Сойдёт. Ты похожа на студентку.

— Это комплимент?

— Констатация факта.

Я помялась у стола.

— Что ещё?

— Андрей… — я запнулась. — Ты же тоже был студентом, тебе тоже было двадцать три

— И что?

— Что хотят парни?

Уголки его губ дрогнули.

— Чего хотят молодые парни? — переспросил он. — По факту, в основном секса.

Я вспыхнула и почувствовала, как краска заливает щёки.

— Андрей!

— А что? Ты спросила — я ответил. По факту.

— Ну, этого я не могу ему этого дать, — пробормотала я, отводя глаза. — Ты же знаешь.

— Знаю, — он перестал улыбаться. — Поэтому дам тебе другой совет. Будь собой, Маш.

— Что?

— Ты умная и красивая. Ты обаятельна, когда не пытаешься изображать из себя невесть что. Ты можешь поддержать разговор о живописи, о книгах, да о чём угодно. Если этот парень не оценит тебя настоящую — он дурак. А если оценит — тебе не придётся притворяться.

Я смотрела на него и не могла поверить. Андрей, сухарь, который видел во всём цифры, говорил мне, что я красива и умна. Не про то, что я актив. Не смотрел на меня, как на пешку. Он видел во мне человека.

— Ты правда так считаешь? — тихо спросила я.

— Я не говорю того, чего не считаю. По факту.

— Спасибо.

— Не за что. — Он вернулся к документам. — Иди и сделай так, чтобы нас всех не посадили. И помни: если он тебя обидит — я его убью.

Я кивнула и вышла. Но на душе стало теплее. Андрей не считал меня пешкой. Он видел во мне человека. И это, пожалуй, было лучшим, что я слышала за последние дни.

Глава 5. Библиотека МГУ

Мария

Ровно в три я переступила порог читального зала на третьем этаже, где, согласно расписанию, Митя Карпов проводил каждый вторник с двух до пяти. Запах старых книг, пыли и воска для паркета ударил в ноздри, смешиваясь с едва уловимым ароматом чьего-то дешёвого кофе, который здесь пить запрещалось, но все пили. Я замерла на секунду, прижимая к груди учебник по римскому праву, такой же потрёпанный, как и все мои сегодняшние аксессуары, и огляделась.

Огромные окна выходили во внутренний двор, и сквозь них лился бледный октябрьский свет. Высокие стеллажи уходили к потолку, и на их фоне столы с зелёными лампами казались крошечными островками в море книг. Студентов было немного: кто-то усердно строчил в ноутбуке, кто-то спал, уронив голову на раскрытый том. Идеальное место для случайной встречи.

Я нацепила на лицо самое безобидное выражение, какое только могла изобразить. Рассеянная провинциалка, которая заблудилась в столичном университете. Волосы я сегодня не стала заплетать в косу, а собрала в хвост. Мешковатое худи, джинсы, потертые кеды. Никакой косметики. Я выглядела так, будто меня только что вытащили из архива после трёх суток без сна. Идеально.

Митю я заметила сразу. Он сидел за дальним столом, спиной ко мне, склонившись над толстой книгой. Его светлые волосы были чуть растрёпаны, на носу сидели очки. Он что-то сосредоточенно записывал в тетрадь, время от времени почёсывая затылок ручкой. Я видела, как его плечи чуть шевелятся в такт мыслям. Обычный парень.

Сердце забилось быстрее. Я сделала глубокий вдох и двинулась в его сторону. По пути нарочно задела локтем стопку книг на одном из столов, и они с глухим стуком рассыпались по полу. Несколько голов поднялись, раздался смешок, и я, краснея, бросилась их подбирать. Этот спектакль был нужен, чтобы он меня заметил. И он заметил. Когда я, наконец, выпрямилась, прижимая к груди спасённые фолианты, Митя уже смотрел на меня из-за своего стола. Его глаза за очками были голубыми и удивлёнными.

Я выдавила смущённую улыбку и двинулась дальше. Проходя мимо его стола, я снова споткнулась — на этот раз о ножку стула, — и мой учебник с грохотом приземлился прямо у его ног.

— Ой! — вырвалось у меня. Я наклонилась поднять, но он уже опередил.

— Позвольте, — сказал он, протягивая мне книгу. Его голос был мягким и тёплым, совсем не таким, как я ожидала от будущего прокурора.

— Спасибо, — пробормотала я, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Я такая неуклюжая. Извините, что побеспокоила.

— Ничего страшного, — он чуть улыбнулся, и в его улыбке не было ни капли насмешки. — Вы на право?

— Что? — я растерянно моргнула.

— Учебник, — он кивнул на книгу в моих руках. — Римское частное право. Вы юрист?

— А, да. То есть нет. Я искусствовед. Но нам нужно сдать курс по основам права, и... — я тяжело вздохнула, изображая полную безнадёжность. — Я ничего не понимаю в этих институциях.

Митя бросил взгляд на мою книгу, потом на меня, и в его глазах мелькнул интерес.

— Институции Гая? Вы серьёзно? Это же классика. Очень увлекательно, если разобраться.

— Увлекательно? — я недоверчиво приподняла бровь. — По-моему, это написано на языке, который умер две тысячи лет назад.

— Ну, он не умер, — Митя чуть смутился, поправил очки. — Он просто эволюционировал. Если хотите, я могу помочь. Я на юридическом. Меня, кстати, Дмитрий зовут. Можно просто Митя.

Я на мгновение замерла, будто в нерешительности, хотя внутри всё ликовало. Клюнул. Сам предложил. Именно так, как я и планировала.

— Мария, — сказала я тихо и чуть поклонилась, по-провинциальному. — Маша. Можно Маша. Очень приятно.

— Взаимно, Маша, — он отодвинул стул рядом с собой. — Присаживайтесь, если хотите. У меня как раз окно до пяти.

Я села, стараясь двигаться неуклюже, и положила учебник на стол. Мои пальцы слегка дрожали — и это не было игрой. Я действительно волновалась. Только не из-за римского права.

— Спасибо, Митя. Вы меня спасаете. Я уже три дня бьюсь над этим параграфом, и такое ощущение, что Гай специально писал так, чтобы никто не понял.

Он засмеялся негромко, но искренне.

— На самом деле у Гая очень логичная структура. Просто нужно привыкнуть к его языку. Вот, смотрите. — Он придвинул ко мне раскрытую книгу. — В первой книге он говорит о лицах, во второй — о вещах, в третьей — об обязательствах. Это как три кита, на которых стоит всё частное право. Если понять эту схему, дальше всё становится на свои места.

Я слушала его, кивая, и вдруг почувствовала, что мне действительно интересно. Не из-за права — из-за него. Он рассказывал с таким воодушевлением, с такой страстью, что я на мгновение забыла, зачем я здесь. Он любил то, что изучал. И это было здорово.

— А вот здесь, — продолжал он, указывая на абзац, — Гай пишет о сервитутах. Знаете, что это такое?

— Право пользования чужой вещью, — вырвалось у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

Митя замер и уставился на меня.

— Вы знаете?

Я мысленно обругала себя последними словами. Идиотка. Расслабилась. Но отступать уже некуда.

— Ну, — я смущённо улыбнулась , — мне повезло. У нас в Ставрополе был очень хороший преподаватель. Он так увлекательно преподавал обществознание, что я запомнила кое-что. Но это всё поверхностно, честное слово.

— Поверхностно? — Митя недоверчиво покачал головой. — Вы только что процитировали определение сервитута почти дословно. Это не поверхностно. Это впечатляет.

— Ну, может, я просто начиталась перед экзаменом, — я пожала плечами, стараясь выглядеть как можно более невинно. — У меня хорошая память на тексты. Но я всё равно ничего не понимаю в этих юридических тонкостях.

— А хотите разобраться? — Он смотрел на меня с таким искренним желанием помочь, что у меня внутри что-то перевернулось. — Я мог бы позаниматься с Вами. Ну, если Вам нужно. Бесплатно, конечно, — он смутился и поправил очки. — То есть я хотел сказать, что мне самому интересно. Редко встречаешь человека, который хоть что-то знает о римском праве, да ещё и цитирует Гая.

— Правда? — я захлопала ресницами. — Вы бы мне очень помогли, Митя. А то я чувствую себя полной дурой на этих лекциях.

— Вы не дура, — сказал он серьёзно. — Вы просто не в своей тарелке. Но это поправимо. Если хотите, можем встретиться здесь же в четверг. Я как раз разбираю тему об обязательствах.

Я согласилась, и мы обменялись номерами телефонов. Его пальцы, когда он вбивал мой номер, слегка дрожали — или мне показалось? Я записала его контакт как «Митя право», и моё сердце пропустило удар. Всё шло по плану. И от этого было тошно.

Потом мы ещё немного поболтали о пустяках: о погоде, о Москве, о том, как трудно привыкнуть к столичному ритму. Он рассказал, что его отец — военный (я сделала вид, что впечатлена), а мать — учительница, но умерла очень давно. Я рассказала свою легенду: Ставрополь, родители-интеллигенты, мечта о галерее. Врать было легко. Слишком легко.

Когда я наконец попрощалась и вышла из библиотеки, на улице уже смеркалось. Я остановилась на ступеньках, глубоко вдохнула холодный октябрьский воздух и вдруг почувствовала, как к горлу подкатывает ком. Он был именно таким, как на фотографиях. Добрым. Искренним. Настоящим. И я уже начала его обманывать.

Искра бунта, которая тлела во мне, вдруг вспыхнула ярче. Я не знала, что буду делать дальше. Но я знала одно: я больше не хочу быть пешкой в игре отца. И, возможно, этот парень, сам того не зная, даст мне шанс вырваться. Только как? И какой ценой?

А потом я вспомнила, что в четверг мы встретимся снова. И моё сердце, предательское глупое сердце забилось быстрее. От предвкушения. И это был первый шаг к катастрофе. Или к свободе. Я ещё не знала.

Утро началось с того, что я опрокинула чашку с чаем на скатерть, и Марья Степановна, наша домработница с повадками отставного сержанта, укоризненно покачала головой. Я извинилась, промокнула лужу салфеткой и постаралась сделать вид, что мои руки не дрожат. Сегодня была суббота, и у меня была запланирована экскурсия в Третьяковскую галерею. С Митей. И я понятия не имела, как себя вести после того, что случилось в библиотеке.

Нет, ничего особенного не случилось. Мы просто уже пару недель сидели рядом, изучали Гая, и он смотрел на меня так, будто я была самой удивительной девушкой на свете. Он говорил комплименты. И это было так просто, так искренне, что у меня до сих пор щемило в груди при воспоминаний. Я не привыкла к искренности. В нашем доме каждое слово было просчитано, каждый жест отрепетирован. А этот парень, сын нашего врага, оказался честнее всех, кого я знала.

Я надела джинсы, свитер. Волосы решила заплести в косу. Перед выходом я заглянула в кабинет старшего брата. Он, как всегда, сидел за столом, уткнувшись в монитор. Андрей был единственным человеком, с которым я могла поговорить откровенно, не считая Мишки. Но младший был слишком эмоционален, а Андрей — холоден и расчётлив. Иногда мне нужна была именно его холодность.

— Можно?

Он поднял голову и кивнул на стул. Я вошла и села. Он снял очки и протёр их.

— У меня сегодня свидание, — сказала я без предисловий. — Ну, то есть не свидание. Встреча. С Митей. Мы идём в Третьяковку.

— Ты молодец, что выбрала галерею. Это твоя территория. Ты там как рыба в воде.

— Это папина территория, — поправила я. — Он главный меценат. Третьяковка — часть его имиджа.

— Это территория семьи, — Андрей надел очки и посмотрел на меня своим фирменным взглядом, от которого у подчинённых дрожали колени. — А ты — часть семьи. Так что не принижай себя. Ты знаешь об искусстве больше, чем любой экскурсовод. Используй это.

— А что, если я перенервничаю и всё испорчу? — спросила я, и мой голос дрогнул.

— Ты не испортишь, — он чуть усмехнулся. — Ты Шереметева.

— Ты всегда так говоришь.

— Потому что это правда, — он помолчал. — Но если тебе станет легче — просто будь собой.

Я моргнула.

— Собой? Андрей, я сейчас играю роль. Я не могу быть собой. Я — Мария Молчанова, провинциальная студентка.

— Мария Молчанова — это часть тебя, — сказал он. — Ты действительно любишь искусство. Ты действительно умна. Ты действительно умеешь слушать. Не придумывай лишнего. Просто будь той Марией, которую ты показываешь миру. Когда женщина говорит о том, что любит, она становится неотразимой.

— Откуда ты знаешь? — я прищурилась. — Когда ты последний раз ходил на свидание?

Он снова снял очки и протёр их. На этот раз медленнее.

— Не важно.

— Андрей!

— Ладно, — он вздохнул. — Есть одна женщина. И да, она умна, и да, она иногда меня подавляет. И да, мне это нравится. Теперь ты довольна?

Я уставилась на него. Андрей, мой ледяной брат, который после смерти Насти не смотрел ни на одну женщину, признался, что ему кто-то нравится. Это было сродни чуду.

— Ты мне потом расскажешь подробности? — спросила я.

— Нет, — он чуть улыбнулся. — Иди на своё свидание.

— Это не свидание!

— Иди уже!

Я встала и поцеловала его в щёку.

Митя уже ждал у входа в Третьяковку. Он стоял, прислонившись к колонне, в своём обычном клетчатом шарфе и куртке, залипал в телефоне. Увидев меня, он улыбнулся и помахал рукой. Моё сердце пропустило удар. Блин.

— Привет! — сказал он, подходя. — Ты сегодня ещё более... — он запнулся, подбирая слово. — Загадочная, что ли.

— Загадочная? — я удивлённо моргнула. — Это потому, что я не спотыкаюсь?

— Нет, — он засмеялся. — Просто у тебя взгляд другой. Более уверенный. Или мне кажется?

— Это потому, что я на своей территории, — сказала я и тут же прикусила язык. Чёрт, я только что повторила слова Андрея.

— Территория? — он оглянулся на здание галереи. — Ты здесь часто бываешь?

— С детства, — я чуть улыбнулась. — Моя... моя бабушка водила меня сюда, когда мы приехали однажды. Она говорила, что Третьяковка — это сердце русского искусства. И что каждый, кто хочет понять русскую душу, должен прийти сюда.

— Красиво сказано, — Митя посмотрел на меня с интересом. — Твоя бабушка была искусствоведом?

— Нет. Просто очень мудрой женщиной.

Мы вошли. Внутри было тепло и тихо, пахло воском и старым деревом. Народу было немного — субботнее утро, не сезон, и это было идеально. Я взяла его за руку, почти не задумываясь, и потянула в сторону залов Врубеля.

— Я хочу тебе кое-что показать, — сказала я.

— Я весь во внимании.

Мы прошли мимо нескольких залов, и я на ходу рассказывала ему о художниках. О Репине, о Сурикове, о том, как они спорили о судьбе искусства. Митя слушал, задавал вопросы, и я чувствовала, как внутри разгорается азарт. Здесь, в этих стенах, я действительно была как рыба в воде. Я знала каждую картину, каждую историю. И я любила это. Искренне, без притворства.

Мы остановились у «Демона поверженного». Огромное полотно занимало почти всю стену, и Митя замер перед ним, не в силах отвести взгляд.

— Это Врубель, — сказала я тихо. — «Демон поверженный». Он писал его, когда уже почти ослеп. Представляешь? Человек, который теряет зрение, создаёт такое. Он знал, что умирает, и всё равно продолжал.

Митя молчал. Потом повернулся ко мне, и я увидела, что он смотрит не на картину. На меня.

— Ты так говоришь о красоте, будто сама её боишься, — сказал он негромко.

Я замерла. Эти слова ударили меня сильнее, чем любое признание. Я открыла рот, чтобы ответить, но не смогла. Потому что он был прав. Я боялась красоты. Боялась её хрупкости, её уязвимости. Боялась того, что, если позволю себе быть красивой, меня сломают.

— Почему ты так думаешь? — прошептала я.

— Потому что ты прячешься, — он шагнул ближе. — В этой мешковатой одежде. Ты как будто пытаешься стать невидимой. Но у тебя не получается.

— Не получается? — мой голос дрогнул.

— Не-а, я тебя вижу, — он провёл пальцем по моей щеке, убирая выбившуюся прядь. — Настоящую.

И поцеловал меня. Он наклонился так быстро, что я не успела даже среагировать. Это было не так, как я представляла. Я думала, что поцелуй — это всегда натиск, требование, борьба. Но Митя целовал меня так, будто спрашивал разрешения. Его губы были мягкими и тёплыми, и он не спешил, просто прижался к моим, давая мне время решить. Я замерла на долю секунды, ведь это был мой первый поцелуй в жизни. И мне отчаянно захотелось ему ответить. Поэтому я подалась ближе и раскрыла губы.

Его руки легли на мою талию, и я почувствовала, как подкашиваются колени. Это было так странно, так ново. Я забыла, где мы. Забыла, кто я. Забыла о задании, об отце, о Карпове. Был только он — его запах, его тепло, его губы на моих.

— Кхе-кхе, — раздалось рядом.

Мы резко отпрянули друг от друга. Рядом стояла пожилая смотрительница с возмущённым лицом.

— Молодые люди, здесь музей, а не ЗАГС. Ведите себя прилично.

Я почувствовала, как краска заливает щёки. Митя посмотрел на меня, потом на смотрительницу, и вдруг расхохотался. Я не выдержала и тоже засмеялась. Мы смеялись, как дураки, пока смотрительница не погрозила нам пальцем и не ушла, бормоча что-то про «нынешнюю молодёжь».

— Бежим отсюда, — прошептал Митя, хватая меня за руку.

— Бежим!

Мы выскочили из зала, пробежали мимо ещё одного возмущённого охранника и вылетели на улицу. Осенний воздух обжёг лицо холодом, и я глубоко вдохнула, всё ещё смеясь. Митя остановился, переводя дух, и посмотрел на меня.

— Это было... — начал он.

— Безумно? — подсказала я.

— Чудесно, — он улыбнулся. — Ты чудесная, Маша.

— Я просто...

Он не дал мне договорить. Снова поцеловал, но на этот раз иначе. Глубже, трепетнее, без той осторожной нежности, что была в музее. Его руки обхватили моё лицо, пальцы зарылись в волосы. Я попыталась ответить, повторяя его движения языка, и мой мир сузился до этого мгновения. Мы стояли на ступенях Третьяковки, под серым октябрьским небом, и целовались так, будто завтра не наступит.

Когда мы наконец оторвались друг от друга, я тяжело дышала. Его глаза сияли, губы растянулись в улыбке. Вот и всё. Я пропала. Зачем отец дал мне это задание? Я же маленькая, неопытная. Эта грязная игра прямо сейчас превращается во что-то настоящее. Что делать? Стало как-то совсем паршиво. Ведь я поняла, что мне будет очень, очень больно, когда всё закончится. Но сейчас, под этим серым небом, я позволила себе просто быть счастливой. Хотя бы на мгновение. И сама потянулась к его губам.

Глава 6. Смотрины

Миттельшпиль — середина партии, когда фигуры уже развиты и начинается активная борьба. Здесь проверяется истинная сила игрока, и здесь же часто решается судьба всей партии.

Алина

Я стояла у окна своей спальни в родовом особняке Золотарёвых и смотрела, как солнце поднимается над куполами мечети Кул-Шариф и православного собора, стоящих почти рядом — как символ нашего города, где Восток и Запад перемешаны так же причудливо, как кровь в моих жилах. Татарская кровь от матери, русская — от отца. Выносливость степняков и хватка купцов. Идеальный коктейль для наследницы криптоимперии.

Утро встретило меня колокольным звоном и запахом свежей выпечки из пекарни на соседней улице — тёплым, ванильным, таким родным. Всё было как всегда за исключением того, что внутри что-то скручивалось в тугой, горячий узел, и я не могла понять, что это. Нервозность? Глупо. Я не нервничаю. Я Алина Золотарёва, и я хладнокровна, как змея, всегда была такой и гордилась этим. Но сегодня, за час до его появления, моё тело предавало меня: сердце билось быстрее, ладони потели, и я ловила себя на том, что снова и снова прокручиваю в голове нашу последнюю встречу в Москве — как он вошёл в отель, как посмотрел на меня, как спас от того ужасного мальчишки.

Я одёрнула себя. Эмоции — для слабаков. Эмоции хороши с теми, с кем не строишь серьёзный союз. С любовниками, с мимолётными увлечениями, с теми, кто не имеет значения. Но не с будущим мужем. Муж — это партнёр. Деловой союз. С ним нужно быть на равных, а не таять, как девчонка от первого поцелуя. Я не таяла ни разу в жизни, и начинать не собиралась. И всё же что-то во мне сдвинулось, что-то неуловимое, что я не могла контролировать, как ни пыталась. Предчувствие? Возможно. Или просто память о том, как его серо-голубые глаза задержались на моём лице чуть дольше положенного, когда мы прощались у трапа.

Сегодня приезжал Андрей Шереметев. Финансовый гений со стальным сердцем и репутацией человека, который просчитывает всё на десять ходов вперёд. Я изучила его досье вдоль и поперёк ещё до нашей первой встречи, а после Москвы перечитала с особым, почти болезненным вниманием. Тридцать пять лет, старший сын Константина Шереметева, окончил Лондонскую школу экономики с отличием, управляет банком «Шереметьев-Капитал». Жена погибла пять лет назад — автокатастрофа, в которой, по слухам, был замешан кто-то из конкурентов. С тех пор о нём не слышали ни одной романтической истории. Холодный вдовец. Ледяной стратег. Идеальный муж. Нет, я не иронизирую. Я действительно так считала. Мне не нужны были страстные признания, цветы, серенады под окном. Мне нужен был партнёр. Равный. Тот, кто не будет воспринимать меня как красивую куклу для продолжения рода, а увидит во мне союзника. Андрей Шереметев, судя по всему, был именно таким. И то, что он уже пытался переиграть меня в бизнесе, только добавляло ему очков. Он был достойным соперником. А я уважала достойных.

— Алина Маратовна, — в дверь постучала горничная, и я вздрогнула, хотя ждала этого стука. — Ваш отец просит спуститься. Гости скоро будут.

— Скажи, что я сейчас, — ответила я, не оборачиваясь, и услышала, как зашуршало платье удаляющейся девушки.

Я подошла к гардеробной и распахнула дверцы. Передо мной висели ряды нарядов — от кутюр, от лучших модельеров, каждый был частью моего арсенала. Мать всегда говорила: «Одежда — это оружие. Выбирай с умом». И сегодня мне нужно было особенное оружие — такое, что сразит наповал.

Я выбрала платье глубокого королевского синего — длинное, до щиколоток, с открытой спиной. Спереди — строгий высокий ворот, а сзади — вызов. Надела жемчужные серьги в три нити — фамильную драгоценность, доставшуюся от бабушки, и собрала волосы в низкий узел, открывая шею. Никакого яркого макияжа — только нюдовая помада и лёгкий акцент на глаза. Посмотрела в зеркало и осталась довольна. Оттуда смотрела молодая женщина, которая знает себе цену, и ни один мускул на её лице не выдавал того, что творилось внутри.

— Ну что, Золотарёва, — сказала я своему отражению, и в моём голосе прозвучала сталь. — Покажи этому москвичу, что такое настоящая казанская княжна.

Я спустилась в гостиную ровно за пятнадцать минут до назначенного времени. Отец, Марат Рустамович, уже сидел в своём любимом кресле у камина — высокий, седовласый, с острыми скулами и проницательными тёмными глазами. При виде меня он чуть приподнял бровь.

— Ты выглядишь как императрица, — заметил он. — Думаешь он нам подойдет?

— Узнаем, — я села напротив, тщательно расправив юбку. — Если нет — он узнает об этом первым.

Отец хмыкнул. Он знал мой характер. Знал, что я не из тех, кто будет терпеть пренебрежение или глупость. Когда кланы начали переговоры о возможном союзе, я поставила условие: я сама решу, стоит ли этот брак того. Отец согласился. Он доверял моему суждению, как и доверял моему уму. У него не было сына, после того как мама родила меня, она не смогла больше иметь детей. Поэтому с детства меня воспитывали не как кисейную барышню, а как наследницу клана. И я не подвела, развив и укрепив позиции клана.

Мать, Гульнара Рашидовна, вошла следом — всё ещё красивая, с благородной сединой в волосах, в строгом костюме от Armani. Она обняла меня за плечи, от неё пахло ландышами, как всегда.

— Ты волнуешься? — тихо спросила она.

— Нет, — я чуть улыбнулась. — Я готова.

— Ты всегда была готова, — она поцеловала меня в висок и села рядом с отцом.

— Уверен, он не разочарует, — отец хмыкнул. — Шереметевы — серьёзные люди. Но ты, по обыкновению, будешь судить по делам, а не по словам. Это правильно.

— Я рада, что ты понимаешь, — я взяла чашку со свежим кофе и сделала глоток. — Папа, ты ведь не ждёшь, что я влюблюсь в него с первого взгляда?

— Жду, что ты примешь взвешенное решение. Ты всегда так делаешь. Любовь — дело наживное.

— Мама говорит иначе, — я бросила взгляд на мать.

— Мама говорит, что любовь приходит, когда её не ждёшь, — Гульнара Рашидовна улыбнулась. — Но и расчёт — не помеха. Мы с твоим отцом начинали как деловые партнёры. А теперь — посмотри на нас.

Я посмотрела. Отец сжал её руку. Между ними действительно было тепло, и я всегда подозревала, что их случай — исключение. Мне не нужна любовь. Мне нужен союз, который усилит наш клан и даст мне равного партнёра. Но где-то глубоко, в той части души, которую я не показывала никому, я завидовала им. Совсем чуть-чуть.

В этот момент снаружи послышался шум подъезжающих машин. Я перевела дыхание. Сердце билось ровно. Никакого трепета. Только холодное, ясное ожидание.

Дворецкий объявил:

— Андрей Константинович Шереметев прибыл.

Он вошёл. Высокий, в безупречном тёмно-сером костюме. Серо-голубые глаза скользнули по комнате, оценивая обстановку, задержались на отце, на матери — и на мне. На мне его взгляд задержался чуть дольше, и я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Это еще что за новости?

— Добрый день, Марат Рустамович, Гульнара Рашидовна, — его голос был низким, хорошо поставленным. — Благодарю за приглашение.

— Добрый день, Андрей Константинович, — отец поднялся и пожал ему руку. — Наша дочь, Алина, как я понимаю, вы знакомы.

Я встала и протянула руку — ладонью вниз, как учила мать. Он взял её, легко коснулся губами и отпустил. Никакого замирания сердца. Никаких бабочек в животе. Но что-то было. Какое-то странное ощущение, будто в комнате стало чуть прохладнее, будто сам воздух сгустился вокруг нас двоих.

— Рада видеть Вас снова, Андрей Константинович, — сказала я ровно. — Наслышана о Ваших успехах.

— Взаимно, Алина Маратовна, — его губы чуть дрогнули. — Казань, говорят, теперь столица криптовалют. Ваша заслуга?

— Скорее, заслуга моей команды. Я только задаю направление.

— Скромно.

— Реалистично.

Он чуть наклонил голову, признавая выпад. Он умел играть, но первый раунд остался за мной.

Нас пригласили в столовую. Стол ломился от фарфора, серебра и хрусталя, но я едва замечала еду. Я смотрела на него — на то, как он держит приборы, как слушает, как говорит, и с каждым словом он оказывался умнее, чем я ожидала. Он не пытался пустить пыль в глаза, не хвастался сделками. Он задавал вопросы и слушал ответы. Это было непривычно. Обычно мужчины, с которыми меня знакомили, либо пытались меня подавить, либо откровенно скучали. Этот — нет. Он был внимателен. И каждый раз, когда он поворачивал голову в мою сторону, я ловила себя на том, что смотрю на его губы. Чёрт. Чёрт, чёрт, чёрт. Я сжала вилку и приказала себе прекратить.

— Блокчейн — это не только криптовалюта. — Сказал он, отпивая вино, и его голос звучал так уверенно, что я невольно заслушалась. — Если встроить его в логистику, можно отслеживать каждый контейнер без взяток, без серых схем.

— Вы говорите как идеалист, — заметила я. — А я думала, Шереметевы — прагматики.

— Прагматизм и идеализм не исключают друг друга. Просто идеализм стоит дороже.

Я усмехнулась. Он отвечал быстро, остроумно, и это заводило.

— Молодые люди, — вмешался отец. — Может, оставите бизнес на потом? Прогуляйтесь по саду. Погода чудесная.

Я метнула на отца быстрый взгляд, он улыбался в усы. Мы давно закончили обед, и теперь просто разговаривали, все еще сидя за столом.

— С удовольствием, — сказал Андрей, поднимаясь, и я встала следом, накинула шаль, вышла с ним на террасу.

Сад Золотарёвых был гордостью матери. Английские розы, татарские ирисы, фонтаны, увитые плющом беседки. В воздухе пахло жасмином и скошенной травой. Мы шли по гравийной дорожке, и я чувствовала его плечо в опасной близости от моего. От него пахло чем-то древесным, с ноткой табака — не куревом, а хорошим парфюмом, в который добавлена капля дыма. Запах обволакивал, и я поймала себя на том, что вдыхаю глубже, чем нужно.

Глава 7. Сад

Андрей

Мы вышли на террасу после плотного ужина, и я сразу пожалел, что не захватил сигареты. Бросил три года назад, но иногда, в минуты особого напряжения, пальцы сами тянулись к пустоте в кармане. Сейчас был именно такой момент. Рядом шла женщина, которая выбила меня из колеи, и это бесило. Я — Андрей Шереметев, мать его, и моя колея проложена по бетону и стали. Но эта Алина Золотарёва умудрилась за час общения проделать в титановой броне трещину, и я понятия не имел, как это исправить.

Сад у них был — закачаешься. Много цветов, фонтаны с каменными чашами. Всё ухоженное, вылизанное, но не вычурное. Со вкусом. Как и сама Алина. Я шёл чуть позади, позволяя ей вести, и смотрел на её спину. Вернее, на вырез на спине. До поясницы, мать его, до самой поясницы. Кожа гладкая, без единого изъяна, лопатки двигаются плавно, как у пловчихи. Под платьем явно ничего не было — ни бретелек, ни застёжек. Я сглотнул. У неё была осиная талия и бёдра, которые покачивались при ходьбе ровно настолько, чтобы свести мужчину с ума, но недостаточно, чтобы это выглядело вульгарно. Она двигалась как львица. И от этого у меня пересыхало во рту.

Чёрт. Я отвёл взгляд, уставился на розы. Розы как розы. Красные. Пахнут. Ничего особенного.

— У вас красивый сад, — сказал я, чтобы прервать молчание. — Английские розы?

— Мать увлекается, — она полуобернулась через плечо, и я снова увидел этот профиль — острый, точеный, с высокими скулами и тёмными глазами, в которых плясали чёртики. — Она говорит, что сад должен цвести, даже когда вокруг рушится мир. Это её стратегия.

— Мудрая женщина.

— О, да. Она тоже считает, что эмоции — помеха в делах.

Я хмыкнул. Она не просто так это говорит. Проверяет. Прощупывает. Хочет понять, как я отношусь к тому, что она — холодная стерва? Окей. Я тоже не подарок.

— Эмоции — не помеха, — сказал я. — Просто их нужно держать в узде. Как хорошего пса: не спускать с поводка, но и не запирать в клетке. Иначе загрызёт хозяина.

Она остановилась и повернулась ко мне. Солнце било ей в спину, и волосы, собранные на затылке, отливали медью. Она смотрела на меня оценивающе, без улыбки, и я вдруг почувствовал себя экспонатом под микроскопом. Непривычно. Обычно я на всех так смотрю.

— Вы интересно говорите, Андрей Константинович, — произнесла она. — Не ожидала.

— А чего Вы ожидали? Сухаря в очках, который бубнит про EBITDA и дисконтированные потоки?

— Честно? Да.

— Ну, — я поправил очки, — про EBITDA я тоже могу. Хотите?

— Увольте, — она чуть улыбнулась, и улыбка заставила сердце биться чаще. Еще пара таких улыбок, и начнется тахикардия.

— Вы не задали ни одного вопроса о моих чувствах, — сказала она, когда мы отошли достаточно далеко.

— А Вы — о моих, — парировал я. — Это освежает.

— Я не верю в чувства как основу для брака. Чувства приходят и уходят. Бизнес остаётся.

— Вы так говорите, будто Вам сто лет. А на вид — не больше двадцати пяти.

— Мне двадцать девять. И я знаю правила.

— Я тоже, — я снял очки и протёр их. — Я не предлагаю Вам любовь. Я предлагаю партнёрство. Союз на равных.

— Мне также важна верность, отсутствие измен. Это отвлекает и может привести к нежелательным потерям.

— Согласен. Что ещё?

— Дети. Когда мы оба будем готовы.

— Вы жёсткий переговорщик, Алина. Это мне нравится. Вы женщина, которая знает, чего хочет, и не боится об этом говорить. Это сегодня редкость.

— Таких обычно называют стервами.

— Я называю это достоинством.

У фонтана она остановилась. Вода журчала, переливаясь в лучах заката. Я встал рядом, глядя не на воду, а на её отражение. Она смотрела в фонтан, и на её лице была задумчивость. Не наигранная — настоящая. Я вдруг поймал себя на мысли, что хочу узнать, о чём она думает. Хочу залезть в её голову и посмотреть, что там за шестерёнки крутятся. Это было странное желание. Обычно меня не интересует, что творится в головах у женщин. Но эта — другое дело.

— Алина Маратовна, — сказал я, и мой голос прозвучал ниже, чем обычно.

Она повернулась. Её глаза встретились с моими, и между нами пробежала искра. Буквально — воздух стал плотнее, тяжелее. Я видел, как расширились её зрачки, как чуть приоткрылись губы. Она тоже это чувствовала. Чёрт. Я сжал челюсти.

— Я не умею танцевать вальс, — сказал я вдруг.

— Что? — она моргнула.

— На случай, если на свадьбе придётся. Я не танцую. Предупреждаю сразу.

Она расхохоталась. Не сдержанно, не светски — а по-настоящему, запрокинув голову. И этот смех — низкий, грудной ударил по мне сильнее, чем любой бизнес-план.

— Я тоже не танцую, — сказала она, отсмеявшись. — Так что будем стоять, как два истукана, и делать вид, что нам весело.

— Идёт.

Мы снова замолчали. Ветер шевелил листву, пахло жасмином и водой. Я смотрел на неё и думал о том, что она красива. Не так, как модели на обложках, — другой красотой. Острой, умной, опасной. И её спина Я снова перевёл взгляд на вырез. Позвонки выступали под кожей, как бусины чёток. Мне вдруг захотелось провести по ним пальцем. Один раз. Легко. Просто чтобы почувствовать, какая она на ощупь.

— Андрей Константинович, — она повернулась, поймав мой взгляд. — Вы смотрите на меня так, будто прикидываете, сколько я стою.

— Простите, — я не отвёл глаз. — Засмотрелся. Вы красивая женщина.

— Я знаю, — она склонила голову. — Вы не первый, кто это говорит.

— Я и не претендую на оригинальность. Я претендую на честность.

— Честность, — повторила она.

Мы стояли друг напротив друга, и расстояние между нами сокращалось — я не двигался, она не двигалась, но воздух становился горячее. Я чувствовал запах её духов — что-то восточное, мускусное, с ноткой ванили. И под этим — её собственный запах, тёплый, женский. У меня пересохло во рту.

— Нам пора возвращаться, — сказала она, но не двинулась с места.

— Да. Пора.

Я не двинулся.

Она подняла руку — поправила выбившуюся прядь у виска, — и я заметил, как дрожат её пальцы. Она была не так спокойна, как хотела казаться. Это открытие почему-то принесло мне удовлетворение. Значит, не только я тут схожу с ума.

— Я провожу Вас, — я предложил локоть, и она, помедлив, оперлась. Её пальцы легли на рукав моего пиджака, лёгкие, но я чувствовал их тепло сквозь ткань. Мы пошли обратно к дому, и я старался дышать ровно. Считать шаги. Раз, два, три. Не думать о её спине. Не думать о том, как она смеялась. Не думать.

У дверей особняка она остановилась и повернулась ко мне. Закат золотил её лицо, и она выглядела как эльфийская королева из фэнтези — прекрасная и опасная.

— Спасибо за прогулку, — сказала она. — Я получила удовольствие.

— Я тоже, — я чуть наклонил голову. — Может, повторим? Могу я пригласить Вас на ужин? Завтра.

Она задумалась. Потом ответила:

— Завтра я занята. Совет директоров. Но послезавтра — возможно.

— Окей. Я позвоню.

— Позвоните, — она протянула руку, и я снова коснулся губами её запястья. Она задержала руку на секунду. Потом развернулась и скрылась за дверью.

Я стоял на крыльце и смотрел ей вслед. Потом глубоко выдохнул, поправил очки и пошёл к машине. Открыл дверь, сел, откинулся на подголовник и прикрыл глаза.

— В гостиницу, — бросил я.

— Так точно.

Машина тронулась. За окном поплыли улицы Казани — вечерние, подсвеченные огнями, красивые. Я не видел их. Я видел её. Её глаза, её спину, её пальцы, дрожащие у виска. Её смех.

Я опустил взгляд и осознал, что у меня стояк. Серьёзный, мать его, стояк. Как у подростка, который впервые увидел женскую грудь. Я сжал челюсти и поправил брюки.

Что за херня? Я не реагировал так на женщин уже сто лет. С тех пор, как... нет, даже тогда. С Настей всё было иначе. С Настей было тепло, спокойно, правильно. А здесь — пожар. Дикий, неконтролируемый, бесячий. Я не просил этого. Я приехал на деловые смотрины, я собирался заключить договорной брак, холодный и рациональный. А вместо этого сижу с каменным членом и не могу выкинуть из головы её вырез на спине.

Я провёл рукой по лицу. Надо взять себя в руки. Она — потенциальный партнёр, не более. Я не позволю гормонам вмешиваться в дела. Мы заключим союз, родим наследника и будем жить, уважая друг друга. Без этой дурацкой страсти, которая всё усложняет.

Но когда я закрывал глаза, я снова видел её. И моё тело отказывалось слушать доводы рассудка.

В гостинице я принял ледяной душ. Долго стоял под струями, пока желание не отступило. Потом вышел, обмотал бёдра полотенцем и сел на кровать. Достал телефон. Открыл переписку с Тимуром — он уже прислал отчёт по Голицыну. Всё шло по плану. Потом открыл фотографию Насти. Она улыбалась мне с экрана. Я смотрел на неё и ждал, что придёт чувство вины. Не пришло. Только лёгкая грусть.

— Прости, — прошептал я. — Я, кажется, начинаю жить дальше.

Я убрал телефон и лёг. Сон не шёл. В голове крутилась Алина.

И это пугало до чёртиков.

Но я решил: я позвоню ей. И посмотрим, куда это приведёт.

А пока — спать. И надеяться, что она не будет мне сниться. Хотя, блядь, кого я обманываю. Конечно, будет.