Kitabı oxu: «Дым над Биркенау. Страшная правда об Освенциме»

© ООО «Яуза-пресс», 2025
Вступление
В крематориях Освенцима и Биркенау по 18 января 1945 года сгорело около пяти миллионов человек. То были поляки, арестованные гестапо либо привезенные из Варшавы повстанцы; то были русские, югославы, чехи, англичане, голландцы, французы, бельгийцы, итальянцы, украинцы, эстонцы, немцы-уголовники, дети разных национальностей, привезенные в концентрационный лагерь или уже родившиеся там; то были цыгане, с которыми расправлялись так же, как с евреями, уничтожив в газовых камерах весь их лагерь – мужчин, женщин и детей. Данные эти взяты мною у заключенных, работавших в политическом отделе Освенцима в период ликвидации лагеря.
Долгое пребывание в Биркенау (1942–1945) и то, что я была на самых различных работах, дали мне возможность постигнуть многие тайны лагерной жизни. Ведь даже самые секретные дела осуществлялись там узниками. Через них, добросовестно выполнявших все, что им было приказано, проходил весь учет живых, а также регистрация идущих на смерть прямо с поезда: без учета, без татуировки.
Татуировку в лагере ввели из-за невероятной путаницы в учете и невозможности установить личность тысяч живых и умерших узников. Это была крупная ошибка лагерной комендатуры. Сегодня можно воочию убедиться, сколь ничтожный процент узников Освенцима остался в живых. И хотя документы были уничтожены (нам привелось вывозить для сожжения целые возы извещений о смерти), нетрудно подсчитать, зная последние номера, сколько человек погибло в Освенциме. В лагерь вошли миллионы людей. Покинули его лишь несколько десятков тысяч. Немцы не предполагали, что каждый наколотый на руке узника номер станет документом. Татуировкой как бы ставились пограничные столбы между тысячами, десятками и сотнями тысяч заключенных. Так созовем же узников Освенцима и Биркенау еще на одну всеобщую поверку. Выстроим их пятерками и попробуем подсчитать, сколько уцелело из каждой тысячи. Я знаю, результат будет ошеломляющий. Мы стояли бы как живой, трагический документ, как разрозненные, по прихоти судьбы уцелевшие звенья гигантской цепи людей, у которых отняли жизнь.
Сегодня в Освенциме и Биркенау пустые бараки. Приближение фронта прервало поспешную ликвидацию лагеря. Планом ликвидации предусматривалось замести все следы преступления в самой страшной части освенцимского лагеря, в Биркенау. Если бы на месте бараков и крематориев выросла трава, легче было бы оправдаться перед Европой и всем миром. Но случилось иначе. Лавина наступления Красной Армии застигла лагерь врасплох.
Сегодня можно с точностью указать, где кровь лилась особенно обильно. Впрочем, кровью пропитана там каждая пядь земли. И хотя в 1944 году в лагере разбивали газоны, сеяли цветы и устраивали концерты, все это не стерло в нашей памяти чудовищного зрелища нагих трупов, сложенных штабелями возле бараков. Не стерло и воспоминаний о селекции, после которой старых, больных, беспомощных людей волокли в двадцать пятый барак – барак смерти. Слишком долго видели мы агонию лежащих в липкой грязи больных тифом и дизентерией, чтобы это когда-либо можно было забыть. Слишком явственно гласили общие поверки, какой ничтожный процент остается в живых. Умирали художники, артисты, таланты, гении, умирали люди с великим будущим. Эти несчетные смерти, эти чудовищные человеческие гекатомбы, каждая пара угасающих глаз взывали с немой мольбой – и в той мольбе была последняя воля умирающих. Эта воля запала в память уцелевших, она разрывала сердце; казалось, она разорвет и колючую проволоку, распахнет ворота, огласит криком весь мир, и крик этот донесется до свободных стран, до свободолюбивых народов.
Из Освенцима нас вернулось немного. Когда в памятные январские дни 1945 года широко распахнулись ворота лагеря и оттуда под усиленным конвоем поспешно вывели тысячи людей, когда на трассе Освенцим – Гросс-Розен протянулось на многие километры шествие сгорбленных от непосильного труда обездоленных рабов и потекло нескончаемым потоком по силезским дорогам, то тут, то там оставляя на снегу темную фигуру добитого эсэсовцами узника, жители близлежащих городов и деревень застывали в изумлении. Издали, с порогов домов, боясь приблизиться к зловещей дороге, они осеняли заключенных крестом.
– Не может быть, – говорили они, – да разве в Освенциме могло быть столько людей? Это невероятно.
Идущие по дороге не могли промолвить ни слова, не могли остановиться и крикнуть силезцам:
– Нет, неправда! В Освенциме было в сотни раз больше людей, здесь идет лишь жалкая часть уцелевших. Большинство живых еще раньше вывезли в глубь Германии, их вывозили весь последний год.
Сегодня, когда я пишу эти строки, по неведомым дорогам Германии непрерывно шагают опухшие ноги моих возвращающихся товарищей. И в шуме жизни, и в тишине одиночества слышится их тяжелая, усталая поступь.
Мой рассказ – это только фрагмент эпопеи о гигантской машине смерти, какой был Освенцим. Я буду говорить лишь о том, что видела или пережила сама. События, описанные мною, происходили в Биркенау (Освенцим II). Во избежание недоразумений хочу подчеркнуть, что не намерена ни преувеличивать события, ни извращать их в угоду чего бы то ни было. Есть вещи, которые в преувеличении не нуждаются. Все, что я рассказываю здесь, могу подтвердить перед любым трибуналом.
Эта книга – переживания и наблюдения одного человека. Всего лишь капля в громадном, безбрежном океане.
Несомненно, заговорят и другие, пережившие Биркенау. Заговорят и те, кто вернулся из других многочисленных лагерей.
Но большинство никогда не вернется и никогда не заговорит.
Часть первая
1942 год
Глава первая
Arbeit… Arbeit… Arbeit…1
Темная ночь. В бараке, где нет ни комнат, ни даже перегородок, на странного вида многоярусных сооружениях спит почти тысяча женщин. Густая тьма насыщена дыханием спящих и зловонием. Одеяла, которых заключенные никогда не видят при дневном свете, тоже кажутся темными. В них закутываются как можно плотнее, испытывая и благодарность за малую толику тепла для уставшего тела, и брезгливость при невольной мысли о том, кому они служили раньше… Скрюченные тела немеют на жестких подстилках. Короткое пробуждение, и сразу мучительно сознаешь: это же Освенцим. Плотнее прижимаешься к спящему соседу – с радостью, если он близок тебе, и с тоской, если это чужой, а то и враждебный тебе человек. Сон, верный союзник, быстро обрушивается на смертельно усталых людей, заглушая чувства. Кто может уснуть, спит крепким, будто сгущенным сном, впивая отдых всей своей нервной системой. Ночи в лагере коротки. И надо успеть, неподвижно лежа в черном логове, сбросить с себя всю усталость минувшего дня и набраться сил для дня наступающего.
В тишине барака непрерывно, многоголосо бьет кашель. Порой кто-нибудь вскрикивает во сне, с ужасом произнося немецкие слова, которых так боится днем.
Никто из спящих не слышит подъема – продолжительных свистков с разных концов лагеря. Но полиция из заключенных, днем и ночью ревностно несущая службу, уже напоминает о себе. Мрачное, надрывное «Aufstehen!»2, подкрепленное ударами палки о доски нар, несется по всему бараку, повисая над спящими. Еще совсем темно. Откуда-то из глубины нар слышится приглушенный стон. Кто-то проснулся и впервые за эту ночь пытается распрямить онемевшее тело. Пробуждение – самая трудная минута, все равно, первые ли это, полные отчаяния лагерные твои дни, когда каждое утро заново переживаешь тяжелое потрясение, или ты в лагере давно, очень давно и каждое утро напоминает тебе, что нет уже сил начать новый день, точь-в-точь такой же, как все предыдущие. Подхлестывающее «Aufstehen!» звучит непрерывно; но вот наконец раздраженный ночной охранник оставляет в покое это единственное, известное ему и трудно дающееся немецкое слово и переходит на польский: тут он – как рыба в воде!
– А ну поднимайся, требуха вонючая, интеллигенция паршивая, вставай! Looos! Aufstehen!
Теперь палка начинает гулять по ногам, плечам и головам спящих женщин. Нары оживают. Разбуженные послушно поднимаются, нашаривают в темноте обувь, спрятанную под сенником, ощупью натягивают одежонку. Из проемов вдоль стен, напоминающих катакомбы, все выбираются в узкий проход, где уже тесно. Барак может вместить такое множество народу, только когда все лежат на многоярусных нарах. Когда женщины спускаются вниз, стоять им негде. Ведь барак – лишь место ночлега. Заключенные покидают его сразу же после подъема, чтобы вернуться только вечером.
В 1942 году Биркенау (так называемый Освенцим II) – это заболоченное поле, огражденное колючей проволокой под высоким напряжением. Никаких дорог, никаких тропинок между бараками, весь лагерь без воды, без каких бы то ни было сточных канав (впрочем, их не было и позже). Всевозможные отбросы, отходы валяются повсюду, разлагаясь, источая зловоние. Никому не доводилось видеть, чтобы хоть одна птица пролетела низко над Биркенау, а ведь, простаивая часами на поверках, заключенные подолгу высматривают их в небе. Какое-то чутье или инстинкт заставляют птиц избегать этого места. Биркенау официально не существует. В адресах не значится. Лагерные постройки здесь временные. Это – своего рода зал ожидания, преддверие крематория, рассчитанный на двадцать-тридцать тысяч человек. Вот как он возник.
Зимой 1941/42 года на Огороженном колючей проволокой лугу построили два одинаковых комплекса по пятнадцать каменных и пятнадцать деревянных бараков в каждом. Ни полов, ни потолков в бараках делать не стали, лишь прикрыли их крышами, сквозь которые свободно проникает снег. На воротах были подвешены жестяные таблички с надписью: «Pferdestelle»3 – и с предписаниями на случай, если лошади заболеют сапом. Такие таблички сохранились на многих бараках до последнего дня. Сохранились и железные кольца, укрепленные на уровне лошадиной головы.
В этой части лагеря смерть поселилась раньше людей: многие из заключенных Освенцима, попавшие на эту стройку, не выдержали непосильной работы, скончались в топкой грязи Биркенау.
Первое время деревянный барак был недоступен полякам, и наши воспоминания 1942 года связаны с каменными бараками. Первоначальный вид такого барака нетрудно восстановить по внутреннему его устройству: четыре ряда лошадиных стойл, довольно тесных, без потолка. Между ними – тонкие перегородки высотой в два метра. Скудный свет просачивается в стойла сквозь четыре слуховых оконца и крохотные окошки в наружных стенах. Два средних ряда стойл примыкают друг к другу, а два наружных – к стенам барака. Таким образом, между стойлами образуются два узких прохода для конюха. Стойл в каждом каменном бараке больше пятидесяти.
А вот каким простым способом конюшни эти были переделаны под жилье для людей. В каждый станок вмуровали два деревянных настила: один на высоте двух метров, другой – метром ниже. Настилы соорудили из скрепленных балками дверей, раздобытых в ближних домах. Таким образом, в каждом стойле помещалось три ряда мест для cпанья – один на земле, другой на метр от земли, третий на высоте двух метров, – стало быть, таких мест для спанья в бараке более полутора сотен. На каждый настил кладется по два тюфяка, набитых (когда они новые) четырьмя килограммами стружек или камыша из окрестных прудов. На такой подстилке спит от шести до десяти человек, следовательно, на месте, предназначенном для одной лошади, ютится восемнадцать-тридцать человек. Во время большого наплыва в одном бараке иногда помещается больше тысячи двухсот человек. Барак напоминает не то громадный курятник, не то крольчатник. Хуже всего – нижние ряды. Там сыро и тянет холодом от земли, в ненастье превращающейся в такое месиво, что вязнут ботинки. Там всегда темно – десятки пар ног закрывают свет, и никогда не сядешь прямо – нары слишком низкие. По ночам нижние места атакуют стаи крыс.
На средних нарах так же тесно, но немного светлее. Правда, грязные ботинки тех, что взбираются наверх, часто задевают в темноте головы спящих пониже, зато тюфяки тут сухие. На верхних же нарах светло. Здесь достаточно воздуха, здесь можно не только сидеть или стоять на коленях, но даже выпрямиться во весь рост. Правда, в дождливые дни на верхних нарах несладко, ведь крыша течет, и все же они считаются самыми лучшими.
В каменных бараках нет света, поэтому, возвращаясь вечером с работы, заключенные в темноте забираются в свои логова, в темноте ищут одеяла, в темноте снимают с себя одежду. До чего же трудно, если ты не получаешь продовольственных посылок, наскрести на покупку свечи у кладовщиков. Не день и не два отказываешь себе в хлебе или в маргарине, и вот наконец вечером ты при свете свечи, сняв с себя рубаху, принимаешься бить вшей. Многие пытаются делать это на ощупь в темноте, но разве так выловишь вшей помельче и гниды?
В глубине темных нор, точно в многоэтажных клетках, при тусклом освещении кое-где горящих свечей, голые, исхудалые фигуры, сгорбленные, посиневшие от холода, с вобранной в плечи бритой головой, склоненные над кучкой грязных лохмотьев, ловят костлявыми пальцами насекомых и осторожно убивают их на краю нар – вот картина барака 1942 года. Белье грязное. Воды нет, и белье не стирают, только очищают от насекомых.
Женщины ведут борьбу с грязью, перенимают друг у друга различные способы, совершенствуют их. Но борьба эта бесполезна. Как я уже упоминала, на каждой подстилке спят вповалку несколько женщин. Пусть даже все они невероятными усилиями очистят одеяла, одежду и подстилки – весь их труд идет насмарку, как только в барак прибывает Zugang4. Новенькие обычно приносят с собой вшей и распространенную в лагере чесотку: несколько ночей под общими одеялами, и всех постигает это бедствие. Борьба начинается заново.
Сейчас ночная охрана вместе с блоковой5 и штубовыми6 руками и палками подталкивают людей к двери. Плотная толпа движется нехотя, мешкает выходить на промозглый ночной холод. Люди идут сонные, в полузабытьи, голова к голове, плечо к плечу. Не видно, кто там рядом, под темными лохмотьями. Уже от порога слышно, как хлюпает жидкая грязь под множеством ног. Свет звезд и луны, затмеваемый светом прожекторов со стороны колючей проволоки, освещает сгорбленные фигуры женщин, с усилием вытаскивающих из грязи обмотанные тряпьем ноги.
Лица на мгновение выплывают из темноты и тут же растворяются в ночном сумраке. На некоторых запечатлелась тишина и отрешенность; эти женщины будто уже умерли, и черты их застыли в немом горе. Их не забудешь. Лица других искажены яростью, злобой, гневом. Об этих хочется забыть поскорее.
У кого еще хватает сил, у кого ноги еще не распухли, тот перед утренней поверкой отправляется на поиски воды. С водой в Биркенау очень трудно. В кухню и в дезинфекционный барак, где всегда полным-полно новеньких, лучше не входить – палка эсэсовца может переломать все кости. Несколько десятков тысяч людей пользуются водой из одного-единственного крана за уборной, который открывают чаще всего под утро, перед свистком к поверке. (Иногда кран бывает открыт и днем, но вода все равно недоступна тем, кто работает вне лагеря.) Если встанешь пораньше, если, по счастливой случайности, именно в этот день откроют воду, если сумеешь пробраться сквозь тысячную толпу женщин, если удастся избежать палки капо, даже здесь раздающей удары из врожденной любви к порядку, то в лучшем случае наберешь в миску немного воды. И уж теперь, если только не расплещешь ее в толпе, ты волен распоряжаться водой, как тебе угодно: пей, стирай, умывайся, делай что хочешь.
Увязая по щиколотки в грязи, бредут в уборную и обратно фигуры, освещенные белесым светом ламп на бетонных столбах. То и дело кто-нибудь падает и безуспешно силится встать. Падая и поднимаясь, человек окончательно теряет силы, пока наконец приступ боли не пригвоздит его к месту. Кошмарные призраки лежат повсюду. Кто-то стонет. В тусклом свете не разберешь, кто уже мертвый, а кто просит помощи.
Тем временем блоковая и штубовые начинают выстраивать людей на поверку. Чаще всего они не имеют никакого понятия о строе, а порой и считать-то не умеют, так что поверка длится бесконечно долго. За это время уже раздали кофе – вся еда перед целым рабочим днем. Онемевшие от холода руки торопливо хватают жестяную миску, на дне которой плещется немного черной жидкости. Кофе уже остыл, но дрожащие губы ищут хоть немного тепла, руки пытаются согреться о миску.
Звезды бледнеют, но заря на востоке еще не занялась. Пересчитав людей перед своим бараком, штубовые выводят больных с температурой и ослабленных дизентерией и сажают их на табуретки или на землю. Затем выносят умирающих и укладывают перед бараком для подсчета. Женщины, недавно прибывшие в лагерь, не могут оторвать глаз от этих безжизненных, вытянувшихся на мокрой земле тел, кое-как прикрытых одеялами. Кто-то тихо говорит: «Вон несут Леткевич, жену капитана из Равы Мазовецкой. Уже совсем плоха. А там вон Захорская, писательница. А сидит, видите, Гарлицкая, врач-гинеколог из Варшавы, рядом с ней – Грохольская из Польского радио».
Глаза как прикованы: перед каждым бараком та же картина. Лучше уж себя не обманывать. Ясно, такого никому не избежать. Кто-то произносит шепотом, будто про себя:
– Все-таки хорошо, что Освенцим окружен тайной, по крайней мере дети не знают, как гибнут их матери.
Из ночного мрака исподволь проступают очертания бараков и выстроенные перед ними шеренги женщин. Туман с окрестных болот затянул, поглотил и скрыл от глаз все, что можно бы увидеть за проволокой; окутанный пеленой лагерь кажется сейчас одиноким островом. Перед бараками тысячи людей, а по ту сторону колючей проволоки на много километров вокруг – ни души. Вверху по временам вспыхивает алое пламя из крематория. Вместе с утренним туманом, который, сражаясь со светом, подползает к самой проволоке, медленно подступает ощущение пустоты и безысходности. На проволоке то тут, то там горит кроваво-красная лампа, напоминая о смертоносной силе тока. Она как сигнал, как приманка. Глядя на нее, испытываешь беспокойство. Вот от темных бараков отделилась маленькая точка и медленно движется на этот свет. Издали едва можно различить, что это человек. Как будто загипнотизированная чужой волей, всецело ей подчиняясь, фигурка тихо движется вперед, не оглядываясь, не останавливаясь ни на минуту. Залитая электрическим светом колючая проволока, ровно натянутая на бетонных столбах, кажется покрытой инеем.
Между проволочными заграждениями и рвом, окружающим всю территорию, пролегла узкая, шириной в полметра, не больше, полоса, которой не касается ничья нога.
Лагерная земля спеклась и задубела под тысячами беспрерывно топчущих ее ног, а здесь, на этой узкой полосе, летом буйная трава покрывается по утрам росой, а зимой лежит девственно-белый снег. Эта полоса земли дожидается тех, кто разуверился в освобождении, тех, кто хочет уйти этой узкой чистой тропой. Темная женская фигура уже близко. Вот она минует земляную насыпь и останавливается под пылающей красной лампой. Она уже слышит, наверное, как поет проволока, как что-то беспрестанно шумит в ней, звенит, дребезжит. Женщина поднимает руки кверху – и падает. Выстрел из караульной будки раздается в тот самый момент, когда тело ее повисает на проволоке. Вокруг тишина. Утренняя поверка еще не окончена. Никто не кинулся спасти человека, помешать самоубийству. Любой, ступивший на полосу смерти без приказа эсэсовца, был бы немедленно сражен пулей. В разных концах лагеря слышатся выстрелы, оповещая о новых самоубийствах. Начинает пробирать утренний холод. Стоящие в тумане вдоль всего лагеря фигуры ежатся, топчутся на месте, подпрыгивают, чтобы согреться. Тем временем блоковая сообщает самое худшее:
– Счет не сходится. – (В 1942 году счет почти никогда не сходился.)
Она начинает пересчитывать, эсэсовцы проверяют, а затем обходят заграждения, чтобы прибавить число мертвых. Одновременно группа ревностных капо и обер-капо во главе со старостой лагеря разыскивают не явившихся на поверку. За час примерно удается извлечь из всевозможных укрытий, из закутков позади бараков, из уборных, из канав и ям все те существа, которые хотели лишь спокойно умереть и, напрягая угасающие силы, искали укромного места, чтобы испустить последний вздох. Их нашли, выволокли из укрытий и заставили еще раз стать на поверку. Побоями и бранью загнали в шеренги.
Вот ведут несчастную, которая не в состоянии вспомнить, в каком из пятнадцати каменных бараков она живет и где должна стоять. Тяжелая болезнь помутила ее сознание, и женщина не может назвать ни своего номера, ни фамилии. (В 1942 году еще не татуировали номера на руке.)
Весь лагерь продолжает стоять на поверке, окоченевшие от холода женщины молят бога, чтобы кто-нибудь наконец распознал больную. В голове нет ни единой мысли, руки растирают озябшее тело.
Гул, доносящийся из мужского лагеря, свидетельствует о том, что мужчины уже отправляются на работу. Так и есть – на дороге, между двумя заграждениями из колючей проволоки под высоким напряжением, появляется группа заключенных. В густом тумане звучит тихая музыка. Исхудалые фигуры в полосатой одежде как бы сливаются с серой мглой, печально контрастируя с веселой мелодией. Они похожи скорее на туманные видения, чем на живых людей, когда стоят так, тесной кучкой, на холоде и играют в предрассветной мгле. В этот момент напротив распахиваются ворота мужского лагеря, и на дорогу выходят плотные колонны. У обочины дороги, возле небольшого домика стоят, дожидаясь, эсэсовцы. Мужчины идут мерным шагом, в такт оркестру. Ревностный капо с желтой повязкой громко кричит:
– Links! Links! Links – und links!7
Они идут, тихие и спокойные, как безвольные призраки, ничего не желая и ничему не противясь. Первые шеренги уже почти поравнялись с эсэсовцами, а из ворот выходят все новые и новые. Капо срывает шапку с головы, кричит в сторону марширующей колонны: «Mützen ab!»8 – и бегом бросается к эсэсовцам. Унизительное это зрелище – бритоголовые, беззащитные мужчины, четко вышагивающие перед несколькими вооруженными немцами; мерзкий вид у капо, когда, вытянувшись по стойке «смирно», прижав шапку к полосатым брюкам, он рапортует начальству. Распахиваются вторые ворота, и колонна выходит, освобождая место следующей. Опять капо, опять пятерки, опять links – все то же самое. Так же худы и черны люди, так же неподвижно торчат их головы, так же прижаты к брюкам ладони. Автоматизм их движений вызывает ужас. Они идут, словно огромная армия мертвецов на параде, идут все новые и новые, сосчитать их легко, по пятеркам. Прошла тысяча, две, десять тысяч, а они все идут. Если бы даже там шел твой отец, брат или сын – тебе их не узнать: старик исхудалой своей фигурой напоминает издали молодого человека, а лицо юноши изборождено старческими морщинами. Все как будто окоченелые и мертвые. И все идут, идут мимо играющего оркестра, мимо эсэсовцев, мимо караульной будки, за ворота, за проволоку, в поле.
Уже давно поблекли звезды, посерело небо, и на востоке расцветает розовая заря, пробуждая горькое воспоминание, что именно там, на северо-восток отсюда, – Варшава, дом, близкие. Проникнут ли они когда-нибудь в тайны Освенцима?
Кругом светлеет, уже отчетливо вырисовывается каждый предмет, туман отступил, открывая вид на ширь лугов. Розовый отблеск зари упал на недвижную фигуру повисшей на проволоке мертвой женщины. Ее правая рука зацепилась за колючую проволоку и осталась так протянутой к небу. Может, просьбу выражает этот жест, а может, клятву. Безжизненно запрокинутая назад голова, девичье лицо, посиневшее от тока.
Тишину женского лагеря, замершего на поверке, нарушает наконец долгожданный свисток, и сразу же оглушительно взрывается многоязыкий говор. Наступило время выходить за ворота, время, когда поднимается неописуемый шум. Мечутся охрипшие капо, анвайзерки9, собирая людей на работу. Над людским гомоном взвивается пронзительный собачий лай. Это эсэсовцы с овчарками дожидаются у ворот, чтобы вывести колонны.
Есть в лагере группа, не больше двух десятков женщин, которая никогда не выходит за ворота и, стало быть, не знает трудностей работы в поле. Ей поручена уборка Lagerslrasse10. Главная в этой группе Моника Галицина, единственная, кажется, в то время полька, выполняющая функции анвайзерки. Красная повязка на ее руке – символ власти. «К Монике» идут те, кто уже совсем не способен на тяжелую работу. Каждое утро по окончании поверки Моника уходит со своей группой на оклад. По пути к ним постоянно кто-нибудь присоединяется, глазами испрашивая у Моники разрешения. Моника никому не отказывает, группа ее всегда слишком многочисленна. Женщины идут на оклад, довольно долго сидят там, греются с разрешения Моники. А она посматривает в окно и, лишь завидя эсэсовца, командует:
– Пошли!
Вооруженные лопатами, метлами, тачками, они идут убирать лагерь. До двух десятков больных скрывается ежедневно в этой группе, пользуясь тем, что Моника не только не бьет узниц, но и не заставляет их работать. Ее занятие состоит в том, что она неотрывно смотрит в сторону Blockführerstube11 и, время от времени подходя к спрятавшимся от дождя женщинам, спокойно говорит им:
– Двигайтесь, пожалуйста, хоть немного, идет Oberaufseherin12.
Своим поведением Моника доказала, что, будучи «властью», можно облегчить жизнь товарок, помогать им. К сожалению, очень скоро Монику заменили какой-то энергичной краковской проституткой, которая с необычайным удовольствием и знанием дела избивала подчиненных ей женщин.
Внутри лагеря оставляют лишь небольшую группу женщин. Большинство же направляется на так называемую Aussenarbeit13.
Через ворота идут шеренги жалких изгоев. Идут навытяжку, четко вышагивая мимо старшей надзирательницы Мандель, грозной блондинки, которая, не моргнув глазом, выносит смертный приговор, мимо рапорт-фюрера Таубе, знаменитого тем, что от его умело рассчитанного удара кулаком в лицо падают даже самые крепкие. Мимо надзирательницы Дрекслер – на ее обтянутом кожей лице с дегенеративно выпирающими зубами так и застыло выражение ненависти. Мимо надзирательницы Хассе, предпочитающей сперва влепить затрещину, а потом уж разговаривать. Мимо старосты лагеря Буби. Это закоренелая немецкая уголовница, выродившаяся до такой степени, что по ее жестам, голосу, лицу, поведению никак не определишь, женщина это или мужчина.
Каждая узница старается избежать их взглядов, не привлечь к себе их внимания, быть лишь частичкой этой движущейся гусеницы, и ничем больше. В такой момент лучше оказаться посередине пятерки; палки эсэсовцев, поднятые для подсчета рядов, очень часто обрушиваются по любому поводу на головы идущих с краю.
По обе стороны ворот, будто у врат мифического подземного царства, воют, исходя слюной от ярости, и рвутся со сворок громадные псы, специально обученные бросаться на людей. Каждую колонну, в зависимости от ее численности, сопровождают от ворот несколько эсэсовцев с ручными пулеметами и собаками.
Рассветает. Солнца еще нет. Розовые полосы зари на небе. На деревьях и на траве серебрится иней. В дверях караульной будки у дороги стоит немецкий часовой, утопая в широченном тулупе. Он поднял меховой воротник, греет в нем уши, замерзшие в шапке-ушанке, бьет себя по бокам руками в больших рукавицах, резво притопывает громадными сапогами. Да, холодно в это октябрьское утро.
У женщин, шагающих без чулок, синеют ноги, коченеют ступни, с трудом волокущие деревянные колодки, дрожь пробирает сгорбленные спины, прикрытые в лучшем случае одним свитером. А ведь у многих и свитера нет, и они идут в тонких платьях с короткими рукавами, ощущая каждое дуновение ветра. Холодно и головам, остриженным наголо, ветер поднимает уголки платков, на немецкий манер завязанных под подбородком.
Восход солнца застает всех на марше к месту работы: с территории, прилежащей к самому городу и от него получившей название Освенцим, из всех ворот законспирированного Биркенау, что в трех километрах от Освенцима, выходят длинные колонны голодных и замерзших людей и направляются на работу – одни ближе, другие дальше, иные даже за несколько километров. Если дорога не слишком мучительна из-за дождя, жидкой или смерзшейся грязи, то пользуйся случаем – думай, пока можно.
Кто из идущих не начинал тогда дня с вопроса: «Сколько еще таких дней?» Время шло, не принося перемен, потом уже спрашивали: «Сколько недель?», «Сколько месяцев?». Однако миновали годы, и все так же восходящее солнце встречало колонны серо-полосатых фигур, шагавших по дороге на работу. Но у сердца не хватало уже отваги спрашивать: «Когда?»
Большая колонна полек направляется влево и останавливается у дальнего угла мужского лагеря, где позже был оборудован карантин для вновь прибывших. Там три начальника набирают нужное количество женщин – рабочей силы. Первая группа остается на месте у небольших вагонеток, другая идет дальше, к новым баракам, третья сворачивает влево по дороге и исчезает в лесу. Это еще то счастливое время, когда тебя не заставляют идти ежедневно в одной и той же колонне, и можно еще, освоившись с обстановкой, самому выбирать себе работу.
Работа на вагонетках имеет много преимуществ, прежде всего то, что время до вечера измеряется количеством нагруженных и перевезенных вагонеток. Кроме того, так как работать приходится на куче песка, под ногами нет грязи, пусть даже идет дождь со снегом и кругом растекаются лужи. Зато работающим здесь некуда скрыться от шквалистых порывов осеннего ветpa – с места работы ни под каким предлогом отлучаться нельзя. Даже если вконец онемели и побагровели руки, держащие лопату, насквозь промокли платье и белье и вода струйками стекает по спине. Можно не работать, потому что сами-то надзиратели укрылись от дождя, но уйти нельзя. Хорошо, когда дождевой шквал быстро проходит, а ветер продувает и сушит одежду на разгоряченных от работы телах. Куда хуже, если дождь не унимается до самого вечера – тогда приходится ночью спать на мокрой одежде, чтобы хоть немного просушить ее собственным телом.
В ненастные дни нужно суметь как-то отвлечься, чтобы быстрее шли часы от восхода солнца до вечера. Недалеко от вагонеток, через дорогу, стоит маленький домик. Глаза то и дело невольно останавливаются на нем – это ведь единственный здесь след человеческого существования. На многие километры вокруг лагеря выселили всех жителей, оставив пустынное безлюдье, утыканное таблицами с надписью: «Вход запрещен». И вот совсем рядом – дом. В мечтах, в химерах маленький домик обретает особое значение, становится первым укрытием на случай бегства. Присесть бы там на корточки, чтобы издали не заметили в окно, скинуть с себя полосатую одежду, уничтожить свой номер, пришитый на груди… Глаза безотчетно изучают местность вокруг домика, прикидывают расстояние от лагеря и дороги.
Потом домик снесли. На его месте возник добротный барак с окнами, где разместилась строительная контора. Не стало пристанища, где можно было бы укрыться на случай побега, но в то время никто уже и не помышлял о побеге…
Вторая группа занимается укладкой рельсов в новом лагере для эсэсовцев. Бараки, где сейчас идут отделочные работы, разгорожены на маленькие комнатки. В них есть полы и, главное, большие окна. К тому же туда проведена канализация. Однако заключенные недолго тешили себя надеждой, что смогут сносно жить в этих бараках. Увы, бараки предназначены под жилье для эсэсовцев, под конторы, лазарет, в них будут отдыхать возвращающиеся с фронта.
Начальник, руководитель работ, решил приспособить вагонетки для перевозки тяжестей на территории строительства. Значит, надо перетащить сюда рельсы, а это – тяжелейший труд. Уже соединенные шпалами, они лежат где-то около леса, поросшие мхом и травой, вдавленные в рыхлую почву.
– Ich brauch zwanzig Stück, zwanzig junge kräftig Weiber14.
Нужно отвернуть гайки, соединяющие рельсы, стать между рельсами, приблизительно через две или три шпалы (в зависимости от длины отрезка, который надо нести), затем ухватить обе рельсины – и «Hoch!»15. Позвоночник изгибается дугой, руки напрягаются, будто натянутые струны, все невыносимей боль в них. Особенно тяжело высоким, но никому не приходит в голову подбирать для этой работы женщин одинакового роста. Свалится замертво одна из них – что ж, тысячи, десятки тысяч придут ей на смену, а потом многие из них так же вот надорвутся.
Высокая чешка, идущая посередине, вдруг отпускает рельсы и, подняв руки, кричит:
– Nemohu, nemohu!16
Рывок – и дополнительная нагрузка еще больше оттягивают руки узниц, напрягают спину.
Кaпo, закоренелая уголовница, которой поручен надзор за политзаключенными, разражается бранью на грубом силезском диалекте и бьет увесистой палкой все еще идущую между рельсами чешку. В суматохе рельсы раскачиваются и, кажется, вот-вот оторвут руки. Дальше идти невозможно. Шествие останавливается. Тогда на помощь капо приходит молодой эсэсовец. Громадная серая овчарка бросается на чешку, опрокидывает на землю, рвет зубами ее тело. Начальник, отвернувшись, невозмутимо пережидает непредвиденную заминку. Женщины из последних сил держат рельс, вот уже несколько рук отпускают ношу – ржавое железо утыкается в песок. Однако капо ни на миг не забывает свою роль погонщицы. Подобно тупому кучеру, который стегает кнутом коренного в упряжке, пока тот рывком не сдвинется с места, она так бьет первую в ряду женщину, что сломанная палка со свистом падает на землю. Шествие снова медленно движется вперед. Взбунтовавшуюся чешку заставили нести рельсы вместе с остальными, хотя вся она избита, искусана собакой. Платье ее разодрано в клочья, тело обнажено, из ран струится по ногам кровь.
Второй группе вообще не везет. Работа здесь очень срочная, от нее зависит окончание строительства эсэсовского лагеря. Постоянная спешка и понукания нередко завершаются побоями. Поэтому женщины стараются сделать как можно больше, лучше и быстрее, лишь бы только избежать унизительных и угнетающих скандалов. Вот пять женщин толкают вагонетку, до краев нагруженную щебнем. Вагонетку полагается втолкнуть на поворотный круг, вывести на новую колею, а затем толкать уже в другом направлении. Но рельсы здесь уложены весьма примитивно, так как укладывали их сами узницы в спешке и без помощи специалистов. Сейчас кругом мокро, скользко, пути облеплены щебенкой. Должно быть, какой-то крупный камень попал под колеса, потому что на поворотном круге вагонетка, подталкиваемая плечами женщин, со скрежетом сходит с рельсов и, проехав немного по инерции, застревает в песке. Женщины растеряны. Хорошо еще, поблизости нет начальника. Все попытки втащить груз обратно напрасны, полную щебенки вагонетку невозможно даже сдвинуть, а ведь в любую минуту может подойти капо. Женщины тихонько зовут на помощь. Крадучись, пробираются к ним узницы, работающие на песчаном холме. Пугливо озираясь, подходят те, кто разравнивает щебень, и те, что уже отнесли рельсы и теперь возвращаются на свое место. Общее усилие плеч, спин, а также лопат, поддевших зарытые в песок колеса, – и груз стронулся с места. Страх придает женщинам силу. Еще толчок, одно колесо на рельсах. Издали бежит капо, она заметила отсутствие людей сразу на нескольких участках. Скорей! Еще рывок – и вагонетка со щебнем снова катит по рельсам. Эва Недзельская из Кракова вместе со всеми толкала вагонетку. Она бледная как смерть, на лбу проступили капельки пота, руки дрожат. Возможно, уже тогда у молоденькой Эвы начиналась чахотка, погубившая ее. Непосильный труд, хроническая простуда, голод способствовали развитию туберкулеза. Тогда, однако, никто об этом не знал. Бледное лицо Эвы, обрамленное красной в белый горошек косынкой, всегда приветливо улыбалось людям. Такой она и осталась в нашей памяти.
Группа, работающая в лесу, вызывает всеобщую зависть. Не так-то просто оказаться в ней. Лес! Тоска по его тишине, такой целительной после немолкнущего лагерного шума, тоска по минуте одиночества – ведь в лагере человек никогда не остается один, ни днем, ни ночью; тоска по скрипу гнущихся на ветру веток, по тихому свисту иволги – птицы лесных чащоб. Ради всего этого многие женщины постигли секрет особого построения в пятерки, такого, чтобы наверняка, безошибочно очутиться в «лесной» группе. Работа здесь легче, в лесу мостят дорогу. Мастер, силезец, не считает женщин полноценными работниками и не требует от них слишком многого. Кроме того, лес скрывает от суровых глаз эсэсовцев, и, стало быть, можно избежать понуканий и побоев. Здесь укладывают тяжелые камни, подбирая их по форме, засыпают щели щебнем и утрамбовывают готовую дорогу тяжелыми трамбовками.
Дорога! Куда она может вести? Иногда хорошо знать, куда ведет дорога в лесу. Но никто из узниц этого не знает, спрашивать же мастера небезопасно. Дорога идет с востока на запад, теряется в лесу, и никто не знает, где ее конец.
Вдруг в тиши, среди шума деревьев слышится надсадный гул автомобилей, проезжающих где-то в глубине леса, и сразу же многоголосый, полный отчаяния людской вопль, глохнущий вдали. Это крик протеста, предостережение тем, кто еще жив. Так кричат обреченные на смерть, и на этот раз ни у кого нет сомнений, что означает этот крик. Следом за первой – вторая машина, за ней – третья, и снова над лесом пронесся и замер крик. Женский крик. Все продумано до тонкостей. Кругом лес, и никто не видит, никто никогда не узнает и никогда не расскажет миру. Работающие на строительстве дороги женщины – это тени, если они и увидят что-нибудь сквозь чащу деревьев, все равно им отсюда не выйти. Часто эсэсовцы, глядя на них сузившимися в улыбке глазами, бесстрастно цедят сквозь зубы:
– So wie so Brzezinka, so wie so Krematorium17.
(Этот лес называется Бжезинка, от него получила название та часть лагеря, где размещены крематории.)
Позже в Бжезинке возникли высокие крематории, по последнему слову техники оборудованные газовые камеры для массового уничтожения людей. Именно эта лесная дорога стала позже дорогой в крематорий. Пока что, однако, все делается на скорую руку. В гуще леса стоит дом с заделанными щелями, он до поры до времени служит газовой камерой.
Вправо от строящейся дороги открывается необычное зрелище. Языки пламени выбиваются из глубокой ямы, вокруг которой снуют заключенные. Сквозь ветви деревьев, особенно если подойти поближе, можно увидеть, как мужчины длинными шестами сталкивают с тележек обнаженные человеческие тела и бросают их в пламя. В клубах дыма мелькают фигуры мужчин и падающие с высоты, освещенные пламенем обнаженные трупы. Вскоре дым становится густым, темным и непрозрачным, он тяжело вползает под ветви деревьев, приближается и медленно обволакивает работающих на дороге женщин, вызывая отвращение и ужас. Чад сожженного человеческого тела, до самого конца сопутствующий всем лагерным дням и ночам, страшный, специфический запах забирается в рот, нос, горло.
В обеденный перерыв все три группы большой колонны полек собираются на лесной опушке, где раздают обед. В эти тяжелые времена хорошо хоть то, что котлы закрываются герметически и отвратительная похлебка из брюквы, приправленная селитрой, – будто манна небесная для окоченевших от холода людей – она горячая. Со временем это единственное ее достоинство исчезло, так как котлы пришли в негодность. Пока что, однако, ближе к полудню головы все чаще поворачиваются в ту сторону, откуда обычно появляется телега с котлами, люди считают минуты до того момента, когда наконец можно будет согреться. К сожалению, телега останавливается в полукилометре от места работы, и пятидесятилитровые котлы приходится тащить на себе по размякшей дороге. Обычно капо, не раздумывая, назначает нужное число работниц, и те покорно бредут по жидкой грязи.
Но не у всех узниц хватает сил на это. Вот выбор пал на щуплую, бледную женщину, только что вернувшуюся из больницы после тяжелого воспаления легких. Капо родом из Силезии, она прекрасно понимает по-польски и говорит на отвратительном жаргоне. Одна из заключенных, тоже назначенная нести котлы, просит капо заменить ту женщину здоровой.
Но в лагере существует странное смешение понятий: все слабое, хрупкое, беспомощное, больное преследуется, забивается, затаптывается. Это идет от предкрематорной селекции – там лишь физическая сила порой, правда временно, спасает от неминуемой смерти.
И вот капо одним толчком опрокидывает в грязь выздоравливающую и, окинув ее презрительным взглядом, несколько раз пинает ногой. Затем поворачивается к той, что осмелилась заступиться за слабую. Несколько ударов палкой по голове – и оглушенная женщина валится ничком между стоящими рядом товарками.
Обеденный перерыв длится час, по меньшей мере половину этого времени приходится стоять в очереди за супом. Суп считается отменным, если выловишь в нем несколько кусков картофеля или обрезок мясных консервов, нo это перепадает только тем, кому посчастливилось получить порцию со дна котла. Остальное время можно отдыхать. Можно умыться из узенькой канавки водой, такой чистой, что иные даже пьют ее. Можно улечься на желтеющей траве, но жалко терять время. Согретое похлебкой тело и ясный полуденный свет – такая удача выпадает не часто; надо поскорее сбросить часть одежды и заняться истреблением вшей. Этому занятию здесь отдают каждую секунду свободного времени.
Вместе с колонной полек обед на лесной опушке получает и колонна евреек из Бельгии и Франции. Еврейки ведут себя как обреченные. Полек смерть подстерегает на каждом шагу, но у них есть хоть какая-то надежда избежать ее, поэтому польки любой ценой пытаются выдержать, не сломаться. Еврейкам же известно, что впереди у них неотвратимая гибель, и они готовы приблизить свой конец, лишь бы миновать смерти в газовой камере.
В тот день, когда до самого полудня, не унимаясь, сек ледяной дождь со снегом, раздача обеда началась вовремя. Но миски мгновенно наполнились снегом, снег слепил глаза раздающей обед капо, ветер расплескивал похлебку. Тогда и случилось необычайное: всем разрешили перейти границу строящегося лагеря и укрыться под крышей деревянного барака. Это лагерь БII в. Тут закончилась раздача остывшего обеда. В оставшееся время женщины выжимают одежду, с которой струями течет вода, растирают друг другу спины. В глазах у многих тоска и страх. На этот раз никого не согрел суп, посиневшие тела дрожат от холода. У одной из бельгийских евреек, пятнадцатилетней девочки, вдруг начинается приступ лихорадки. Она лежит, вся промокшая, на земле, губы ее стиснуты, тело бьется в ознобе. На ней только платье и туфли. Если бы она съела хоть немного супа и не лежала вот так, почти час на мокрой земле, если бы она двигалась, растиралась, чтоб согреться, возможно, ее удалось бы спасти. Но в ней угасло уже всякое желание жить. Превозмогая приступ озноба, девочка почерневшими губами шепчет по-французски:
– Мама, смерть идет.
А смерть действительно приближалась – она была уже совсем рядом, но ей предшествовало страдание. Свисток, возвестивший окончание обеда, не заставил девочку сдвинуться с места. Не подействовала и палка капо. Лежащих принято считать в лагере саботажниками, и палка – единственное средство увещевания этих, подчас уже умирающих людей. Когда же наконец до сознания капо дошло, что это все-таки не саботаж, не упрямство и не лень, она приказала двум еврейкам бросить девочку на кучу мокрого гравия. Там ее кое-как усадили, подсыпав гравий под запрокинутую голову. Тело девочки, нежное и холеное, уже стало приобретать серый оттенок и безжизненно поникло, когда капо снова попыталась заставить девочку подняться. К вечеру на теле проступили сизые подтеки от ударов, и, прежде чем начальник оповестил свистком об окончании работы, девочка скончалась.
Если кто желает осмотреть лагерь в самом городе Освенциме, то ему – если у него здоровые ноги – лучше всего пристроиться с утра к колонне, которой велено таскать доски. Это смешанная польско-еврейская колонна. Причудливой погребальной процессией, длинная, печальная и однообразно серая, движется она между лагерями, перенося доски из склада в Освенциме ко вновь выстроенным баракам в Биркенау. Мимо будки часового на перекрестке, через короткий тоннель, прорезающий каменное здание (впоследствии там проложили рельсовый путь), оставляя слева женский лагерь и справа тогда еще не заселенные лагеря, движется по дороге шествие с досками. Возле обсаженной цветами Blockführerstube колонна сворачивает вправо и шагает по серо-белой аллее – по обе стороны ее через равные промежутки стоят бетонные столбы, ровные, одинаковые, густо усеянные белыми изоляторами. Не везде еще протянута колючая проволока и подключен ток, нагнувшись, можно вместе с досками проскользнуть под проволокой на территорию строящегося лагеря БIIд.
Когда взгляд твой повсюду натыкается на бараки, проволочные заграждения, строящиеся лагеря, мечта о бегстве перестает быть реальной, превращается в фикцию, способную вызвать лишь горькую улыбку сожаления. Портится осенняя погода, и иные мечты все чаще зарождаются во время работы в сердце окоченевшего от холода узника: он мечтает о теплом чистом одеяле, в которое можно было бы закутать продрогшее тело, возвратившись в лагерь, о работе на каком-нибудь складе, где крыша и стены защищают от дождя, мечтает о смене белья, о сухой обуви, о кружке горячего чая.
Капли воды еще дрожат на листьях, но ветер уже разогнал тучи и расчистил небо. Колонна возвращается с работы. После целого дня, проведенного под открытым небом, в нос ударяет зловоние лагеря. Отравленный воздух ощущается иногда уже за несколько километров, напоминая об открытых ямах-уборных, о смраде у больничных бараков, о специфическом дыхании крематориев. Ветер внезапными порывами нагоняет зловонные испарения и разносит их далеко вокруг. Со всех сторон, насколько хватает глаз, стекаются колонны, серыми змеями ползут по полевым дорогам, по зеленым тропинкам cреди лугов, по насыпям среди трясин. Это возвращаются с работы заключенные Освенцима. В объявшей землю предвечерней тишине идут они, неся на плечах умерших товарищей. Мужчин на работе гибнет значительно больше, чем женщин, – с ними здесь обращаются еще безжалостнее. Едва ли не каждую мужскую колонну замыкает печальное шествие – те же самые короткие носилки, на которых таскают гравий или камень, используются часто для переноса умерших. Иногда трупы везут на тачках. Часто видишь: скрипит и вязнет в мокром гравии тачка, ее с трудом толкает узник – верный товарищ умершего. С одного борта тачки безжизненно свисает голова убитого, с другой стороны раскачиваются от толчков его ноги. Когда нет носилок и тачек, заключенные несут умершего товарища вдвоем: один забрасывает себе на плечи его ноги, другой руки – и так они тащат изогнутое, безжизненное тело. В воротах оркестр громко играет немецкие марши, мелодии навсегда западают в сердце, неизменно вызывая в памяти картину шествия смерти.
К вечеру, когда узницы возвращаются с работы, женский лагерь выглядит совсем иначе, чем утром. Как будто днем здесь происходило нечто страшное и непонятное. На земле между бараками в разных позах лежат молодые женщины. Их тела посинели, лица искажены гримасой смерти, за почерневшими, раскрытыми губами – стиснутые зубы. Чтобы добраться до своего барака, нужно их обходить, перешагивать, перепрыгивать через них – такое множество тел лежит повсюду, преграждая дорогу. На заголенных, раздвинутых в предсмертной судороге ногах еще виден загар летних месяцев, проведенных на солнце, вдали от концентрационного лагеря.
На вечерней поверке опять бесконечно долго перегоняют тяжелобольных из барака в барак, выстраивают их, складывают умерших. Считают тех, кто еще жив, и тех, кому сегодняшний день принес освобождение. Вечерняя поверка начинается при заходящем солнце, а кончается в полной темноте. Миновал день – на один шаг стал короче неведомый путь, который еще предстоит пройти. В темных бараках, полных шума и говора, царит лихорадочное возбуждение, здесь идет борьба – за кружку теплого кофе, за сухой угол постели, за лоскут одеяла – борьба за существование.
На проволочных заграждениях всех лагерей зажигаются огни, очерчивая причудливую карту смерти. Где-то вдали, в цыганском, а может, в чешском лагере громко звенит гонг к отбою. Но тишина никогда не опускается на этот гудящий улей. Тысячи людей, тысячи будничных дел, преследующих одну цель: спасение жизни, – клубятся в темных бараках и вокруг них.
А в вышине, над гулом лагерной жизни, над линиями колючей проволоки, которая тихим звоном неустанно напоминает о смерти, взвивается в небо столбами алого пламени огонь из труб крематория и зыбким пятном полыхает в темноте, словно факел, зажженный от человеческих тел.
Глава вторая
Это всего лишь грипп
Кто уходит на работу, проводя весь день по ту сторону проволоки и возвращаясь поздно вечером на короткие часы отдыха, тот, конечно, испытывает сполна невзгоды лагерной жизни, но все же ему неведомы еще все круги этого ада.
Мысль твоя, спеша по своему пути, проносится мимо чего-то очень важного, точно так же как ноги, устремляясь к своей цели, перешагивают через лежащих на земле больных. Нужно во что бы то ни стало позаботиться о множестве вещей, чтобы как-то облегчить себе завтрашний день в поле. Уже в воротах лагеря на закате солнца ты мысленно планируешь во всех подробностях, чем следует заняться сегодня вечером, и мысль твоя перекидывает мост над действительностью. В лагере живут одним днем. В этом странствии к неведомой цели идешь, как слепой, ощупью, от предмета к предмету, от утра до вечера, всю энергию свою вкладывая в то, чтоб суметь прожить день. Раздобыть котелок для воды, заполучить собственную миску и ложку, кусок брюквы к хлебу на завтра, обмылок – вот проблемы, от решения которых зависит не только самочувствие заключенного, но и жизнь его. Проблемы эти целиком поглощают те считаные минуты, которые заключенный проводит в лагере (не считая сна и поверки).
Все остальное – судьбы больных, больница, крематорий – стремительно проносится мимо, словно второпях прокручиваемая кинохроника. Нет времени остановить свой бег, пережить, задуматься над всем этим. Откладываешь это на неопределенное «после». У тех, кто работает, нет времени для себя. Работа отнимает почти все время, и так устаешь после нее, что теряешь всякую способность о чем-то думать. Физический труд и неожиданное открытие, что ты, оказывается, можешь противостоять и голоду и холоду, порождают во многих женщинах сознание своей силы. Они ежедневно идут на работу, как на опасный поединок, откуда могут вернуться побежденными на носилках, оттягивающих руки товарок, или еще на этот раз победительницами, способными на новые состязания. Жизнь здоровых – это непрекращающаяся азартная игра человека с опасностью. Жизнь больных – человека со смертью. Здоровый в лагере подобен человеку, едущему на подножке переполненного трамвая: он словно бы висит на ней, уцепившись одной рукой за поручень. Больной же – это тот, кто срывается на полном ходу. Здоровые, заметив это, успевают лишь крикнуть, спасти же – трудно.
Принудительные работы – причина того, что душевная болезнь не была распространена в лагере.
Но вот приходит день, когда то, о чем ты избегал думать, подступает к тебе вплотную. Тот, кто еще вчера был здоров и вместе с другими шагал в колонне на работу, сегодня падает без сознания на поверке. Высокая температура настолько ослабила сердце, что женщина не может стоять. Ее укладывают возле барака. Из круга здоровых она перешла в другой, более страшный круг: она больна.
Совсем по-другому выглядит лагерь, если смотреть на него снизу, лежа у стены барака. По дороге мелькают ноги уходящих на работу. Это победившие. В лагере, приникнув к стенам бараков, остаются больные. Это побежденные.
Идет дождь, снег, медленно тянутся часы, а больные все на дворе. Вход в барак сторожит охранница с увесистой дубиной. Лежать в бараке днем запрещено. Кто посильнее, ходит, скорчившись, ослабевшие ложатся на землю. При виде эсэсовца больные пытаются спрятаться, но в лагере спрятаться негде. Натянутая кругом проволока надвигается на тебя, пугает зеленоватым светом, словно непрерывно нашептывая о смерти, словно напоминая, что выхода отсюда нет.
Сознание того, что спастись невозможно, вызывает страх. Отсутствие сил к борьбе означает гибель. Только теперь доходят до тебя услышанные раньше слова эсэсовца:
– Hier ist ein Vernichtungslager18.
В больнице осмотр больных ведет врач-эсэсовец. При малейшем подозрении на инфекционную болезнь больную приканчивают уколом. Поэтому женщины стараются избежать осмотра. Существует общее мнение: «Лучше лежать в грязи под дождем, чем идти в больницу на верную смерть».
И вот заболевшая женщина принимает мужественное решение «продержаться». Если у нее нет больше сил ходить на работу, она остается в лагере и прячется: по утрам выходит на поверку, а после поверки пытается, чаще всего безуспешно, проникнуть в барак. Блоковые по отношению к больным неумолимы, грозят им селекцией, двадцать пятым бараком, крематорием, если те не пойдут добровольно на rewir – в больницу. Однако добровольно не идет никто. Тощие фигурки группками прячутся на задворках чужих бараков, в дождь скрываются в уборных, а завидев приближающегося эсэсовца, делают вид, будто заняты уборкой лагеря. Эсэсовцев они избегают всячески, ведь если привлечешь их внимание, селекции не миновать, а ее заключенные боятся пуще всего. В обмен на хлеб, который больная не может есть, она покупает немного кофе и носит его с собой, подкрепляясь в течение дня. Так она и существует, покуда высокая температура окончательно не свалит ее с ног и чьи-нибудь руки не унесут бесчувственную в больницу. Обычно состояние ее уже настолько тяжелое, что она умирает по дороге или в приемной амбулатории.
Перед амбулаторией собралась группа тяжелобольных – их привезли или привели сюда в беспамятстве. Иные еще в сознании, но спастись они уже не надеются и поэтому идут в больницу – смерти навстречу.
Вот исхудалая девушка, ноги у нее распухли так, что кожа натянулась и лоснится, лицо расплылось. Белые, нездоровые отеки, как лезущее из квашни тесто, наползают на глаза. Больная поднимает брови, морщит лоб, пытается смотреть. Ничего не выражающая маска кривится, сползает набок. Такие белые, как бумага, чудовищно одутловатые лица в сочетании с исхудалым телом часто встречаются в лагере. Этого надо опасаться, это обычно предвещает смерть.
Еще женщина. Она сводит колени, сжимает ноги – кости, обтянутые серой кожей. При каждом, даже малейшем ее движении от нее исходит ужасное зловоние. На грязной, прилипшей к телу одежде видны следы, не вызывающие сомнения в том, что эта больная потеряла сознание у открытой ямы уборной и провалилась туда. Такое довольно часто случается с больными дизентерией. А вот красивая русская девушка корчится в судорогах: руки и ноги ее трясутся, всю ее бьет неуемная дрожь. Темное лицо, дикие от страха глаза, почерневшие губы исторгают вопль, лай, хохот или рыдание. Возможно, это малярия или еще какая-нибудь другая болезнь. Врачам некогда поставить диагноз, не говоря уже о лечении.
Поодаль спокойно и терпеливо стоит беременная. Черты ее выражают тупую боль. На лице – кажущееся спокойствие, а в глазах – отчаяние. Она произведет на свет живое существо, но для того лишь, чтобы потерять. Маленького отнимут и увезут из Освенцима. Куда – неизвестно. Ни мать, ни семья никогда не отыщут ребенка.
Еще одна больная дизентерией – молодая девушка. Зеленоватое лицо, расширенные от боли глаза растерянно смотрят на окружающих, словно жалуясь и извиняясь одновременно. По ее худым ногам стекает струйка черной спекшейся крови вперемешку со зловонными выделениями.
Одна из женщин то и дело засовывает руку под свои лохмотья и, болезненно морщась, чешет, чешет, чешет… Все руки у нее, особенно между пальцев, покрыты мелкими гнойничками с крохотным пузырьком на верхушке. Кое-где видны нарывы покрупнее, местами содрана вся кожа, Ноги, так же как и руки, сплошь усеяны чесоточной сыпью.
А эта женщина уже не в силах стоять. Две соседки пытаются поддержать ее беспомощное, сникшее тело. Багрово-синее лицо женщины распухло. Глаза смотрят, ничего не видя. Сонный взгляд и отрывистое дыхание говорят о высокой температуре…
Руки, ноги и голова одной из женщин обмотаны грязными тряпками, сквозь них сочится кровь. На голове проступает большое красное пятно. Во время работы ее повалила и сильно искусала собака.
Громадные прекрасные глаза другой больной горят лихорадочным блеском, освещая исхудалое безжизненное лицо. Заострившиеся черты, выступающий подбородок, удлиненный нос, почти прозрачная кожа, голубые тени под глазами явно свидетельствуют об открытой форме чахотки. Тонкие бескровные губы со свистом ловят воздух. Руки – уже только косточки скелета, обтянутые дряблой кожей. Это Геня Петрашевская. Таская тяжелейшие котлы из жаркой кухни на ветер и мороз, она заболела воспалением суставов, затем воспалением легких и в конце концов – чахоткой. Гимназистку Геню арестовали и привезли в лагерь как заложницу.
От калитки приближаются четыре штубовые, неся что-то завернутое в одеяло. Они идут быстро. В такт их шагам ноша раскачивается, то и дело ударяясь о выступающие камни. Штубовые опускают одеяло на землю. Показывается прижатая к коленям голова, обтянутые кожей кости, грязные лохмотья. Кругом разносится зловоние. Больная. Видно, что в ней нет уже крови, нет жизни. Вот-вот испустит она последний вздох. Кто часто видит смерть, без труда узнает признаки агонии. Эта женщина мертва, хотя она еще дышит. Вернуть ей жизнь уже невозможно. Блоковая обращается к больничным сестрам:
– Выпишите на нее Todesmeldung19.
– Фамилия?
Никто не знает.
– Номер?
Над женщиной склоняются, поднимают ее безжизненное тело и ищут номер. Но на платье нет положенного белого лоскута.
– Кто-нибудь ее знает?
Нет, никто не знает ни ее фамилии, ни ее номера. Известно только, что она из первого барака, – стало быть, полька. Блоковая находит выход:
– Сбегай в барак и принеси полосатую куртку этой бабы, на ней должен быть номер. Знаешь, где она спала?
– Примерно. Впрочем, поищу.
Вскоре приносят арестантскую куртку. Чья она? Этой ли больной? Или какой-нибудь умершей? Или же оставлена здоровой? Неизвестно.
– Где ты нашла? Это наверняка ее куртка?
Наверняка никто не знает, но проверить все равно нельзя, и Todesmeldung выписывается. Так возникает путаница, и в результате семьи получают сообщения о смерти живых, а на фамилии умерших долгие месяцы поступают письма.
Осенью эпидемия тифа охватила в основном узниц с пятизначными номерами. Это партии, поступившие в лагерь в конце лета и в начале осени. Весной 1942 года политический отдел Биркенау регистрирует 7000 женщин, в последние дни июля их число достигает 13 000, в сентябре – 18 000, а одиннадцатого ноября 1942 года превышает 24 000. Весенние партии уже переболели тифом и значительно поредели. Нечасто увидишь женщину с четырехзначным номером на платье. Теперь лагерь переполнен узницами с пятизначным номером, и они чаще других заболевают сыпным тифом. Болезни этой не избежать. Бывают исключения, одно на тысячу, и то лишь в том случае, если женщина недавно переболела тифом. Однако эпидемия настолько сильна, что нередки повторные случаи. Никаких мер против эпидемии в лагере не принимается (впрочем, официально здесь никакой эпидемии и нет). Зато условия здешней жизни очень способствуют развитию всякого рода болезней. Прежде всего это вши и скученность.
Люди, поступившие в лагерь раньше, рассказывают, что зимой 1941/42 года в каменных бараках Биркенау погибло около тридцати тысяч советских пленных: одни от голода, другие от эпидемий, а многие от мороза. Каменные бараки опустели. Однако по лагерному распорядку, существовавшему до самого конца, до января 1945 года, ни одеяла, ни тюфяки после умерших не менялись. На нарах остались кишащие насекомыми подстилки. Сыпной тиф поджидает новых жертв. Ранней весной 1942 года из перенаселенного женского лагеря в городе Освенциме были переведены в Биркенау тысячи словацких евреек. Несколько месяцев спустя сюда привезли полек. Зараза, притаившаяся в одеялах, вспыхивает с новой силой. Болезнь называют не тифом, а «русской горячкой», так как от нее в каменных бараках зимой вымерли все русские.
Невыносимая жажда, обычно сопутствующая сыпному тифу, лишает женщин рассудка. Иные решаются даже пить воду из сточных канав, из дождевых луж, из окружающего лагерь рва. Тогда к тифу присоединяется дизентерия. Сочетание этих двух болезней чаще всего приводит к смерти.
Одновременно ширится малярия.
Те немногие из врачей, которые пытаются оказывать помощь в этих чудовищных условиях, слишком часто бывают обмануты побочными симптомами. Кашель и температуру иные объясняют сильной простудой, в то время как это тиф в соединении с простудой. Тифозные пятна очень трудно отличить от следов укусов и расчесов. Вот врач Гарлицкая, сама тогда уже больная, тайком выбирается из картофелехранилища, чтобы осмотреть больную, запрятанную товарками в темном закуте барака. Кругом полумрак, больная лежит в самом низу, в тени. Гарлицкая осматривает ее живот. Слишком темно. Кто-то приносит огарок свечи. Врач склонилась над больной, ища на ее теле признаки тифа. Вдруг дверь с шумом распахивается, и чей-то шепот: «Надзирательница Хассе» – вспугивает всех. Кто-то успел накинуть на больную одеяло, кто-то, заметив полные мусорные ящики, шепнул:
– Давайте вынесем.
Неизвестно, когда еще выдастся случай ускользнуть с работы и навестить эту больную.
Распространению дизентерии способствуют уборные – бараки с громадными цементными ямами, расположенные у самой проволоки. Длина ям около десяти метров, ширина два метра. Ямы эти с ослизлыми краями всегда полны и всегда открыты. В часы, когда у уборных больше всего народу – перед утренней и после вечерней поверки, – там совершенно темно. Тогда-то со многими больными и случаются неприятности.
Возможно ли в этих условиях остановить эпидемию дизентерии? Можно ли побороть сыпной тиф? К этому прибавьте, что еврейки – а они составляют большинство узниц Биркенау – не имеют права пользоваться больницей. Это тоже способствует эпидемии. Еврейкам доступны два барака: барак живых и барак мертвых – двадцать пятый. Часто видишь, как еврейки несут через весь лагерь своих умирающих товарок. Тащат их в покрытых заскорузлыми пятнами одеялах. Остановятся, опустят свою ношу в грязь и, передохнув, идут дальше. На одеялах и одежде кровь и выделения перемешиваются с грязью.
Барак двадцать пять огражден стеной, ворота в ней всегда заперты. За этими воротами исчезают больные. Им уже не выйти оттуда, лишь их останки вывезут темной ночью. Зато одеяла, белье и одежда умирающих без промедления поступают обратно и вскоре распределяются среди здоровых. Белье окунают в воду и просушивают, одеяла положено пропустить через газовую камеру, но чаще всего обходятся без этого, ими будет укрываться очередная партия прибывших в Биркенау узниц.
Умирающим безразлично, несут ли их в барак двадцать пять, официальный барак смерти, или в амбулаторию, откуда направляют в барак двадцать четыре – там смерть собирает урожай не менее обильный, чем в двадцать пятом.
«Осмотр» в амбулатории упрощен до предела. Торопливо меряют температуру. У кого высокая – оставляют в больнице. Больные без температуры (дизентерия) услышат неизменное: «Аb! In den Block!»20 – и неизвестно еще, кому удастся избежать смерти: тем, кто перешагнул порог больницы, или тем, кто, «увиливая» от поверки, часами лежит на земле перед бараком.
Вереница тяжелобольных расходится в двух направлениях. И те и другие еле волокут ноги. И тем и другим безразлично, куда идти, лишь бы поскорее приклонить голову, дать отдых измученному телу. Оставленные в больнице идут за женщиной в белом халате. Сестра вводит больных в ближний барак, велит им раздеться, а сама уходит. Опадают лохмотья, обнажая тела, грязные и почище, испещренные точечками укусов, расчесанные, разодранные ногтями до крови. Есть и такие – их немного, – у которых на коже живота и рук проступают красные тифозные пятна. Кругом тихо и пусто – такое в лагере редкость. Правда, сквозь щели в деревянных стенах барака врывается ледяными дуновениями ноябрьский ветер, но холод в лагере настолько привычен, что на это никто не обращает внимания, хотя бледные тела больных постепенно синеют. Голые фигуры склоняются над одеждой и, пользуясь свободной минутой, поспешно осматривают все швы и складки. Время идет. Самая что ни на есть завшивевшая женщина успела уже просмотреть все белье, платье, даже свитер. Осеннее солнце теперь высоко в небе и чуть прогревает южную стену барака. Больные, скорчившись, сели на землю. Что-то из одежды подстелили под себя, остальным кое-как прикрыли спины и ждут. Наконец снаружи раздаются громкие шаги:
– Alles raus!21
Начинается осмотр. Нужно подойти голой к двери барака. Там стоит эсэсовец в зеленой форме (якобы врач) и издали разглядывает каждую больную. Все они уже больны сыпным тифом, но не знают об этом, так как не у всех еще появились типичные признаки. Женщинам без пятен на теле эсэсовец ставит скоропалительный диагноз: Grippe. Сестра заносит диагноз в карточку больной. Этих женщин отправят в барак двадцать четыре.
А куда отправят тех, у кого на теле уже выступили тифозные пятна? Получат ли они «укрепляющую инъекцию», после которой любое человеческое сердце перестает биться, или же поедут на машинах прямо в газовую камеру? Неизвестно. Покрыто тайной. Как прикажет эсэсовец, проводящий в этот день осмотр, так и будет. Как бы то ни было, единственный метод, применяемый лагерной комендатурой в Освенциме для борьбы с сыпным тифом, – это умерщвление людей, у которых обнаружены симптомы этой болезни.
Барак двадцать четыре перенаселен. Нужно исключительное везение, чтобы получить место на двоих. Иные лежат даже по четверо. В больничном бараке холодно, дует. Печки еще нет, ветер, проникающий сквозь щели, гуляет по бараку, но воздух здесь спертый. Под потолком вдоль всего барака тянется щель, шириной в две ладони, оттуда несет холодом. В бараке можно встретить давно уже попавших сюда женщин, о которых неизвестно было, живы ли они; можно здесь разузнать и об умерших. Вон там, вместе с тифозной больной, у которой наступил кризис, лежит доктор Гарлицкая. Она раньше переболела тифом и теперь надеется, когда у нее пройдет грипп, не подвергаясь опасности, оказывать помощь другим. Откуда ей знать, что три недели спустя ее, вместе с другими умершими, вынесут на носилках из барака. Умрет она от возвратного тифа.
Рядом с доктором Гарлицкой помощь больным оказывает доктор Костюшко. Эту маленькую женщину с седыми волосами и худым, осунувшимся лицом можно видеть среди тяжелобольных. При ее появлении глаза больных теплеют, светятся доверием, надеждой. Все движения ее, манера держаться, выражение лица говорят о том, что здесь она выполняет свою священную миссию. Она велела будить ее, когда это необходимо, в любое время ночи.
Больные знают это. И чувствуют себя в безопасности, окруженные ее сердечной заботой. Услышав в ночи крик, доктор Костюшко немедленно спешит на помощь. Несмотря на свой возраст, она взбирается на высокие нары под потолком и, упираясь в них ногами и животом, принимается за свое дело.
Доктор Костюшко знает, как раздобыть лекарства. У нее всегда припасено что-нибудь на всякий случай. И помогает она не только добрым советом, но и лекарством. Насколько легче болеть, насколько легче умирать, когда к тебе прикасаются заботливые руки такого врача. Наступает, однако, день, когда лавина смерти уносит и доктора Костюшко, оставляя сотни, тысячи напрасно ожидающих ее больных.
Тому, кто знает, что такое сыпной тиф, хорошо известно, какой невероятной жаждой сопровождается эта болезнь. Верные ее признаки – сухость во рту и язык до того окостеневший, что порой теряется дар речи. Часто видишь во сне полные кружки горячего или холодного молока, миски с освежающим компотом, шипучую газированную воду и фрукты – сочные, вожделенные, живительные фрукты! И каким горьким бывает пробуждение после такой ночи! В то время не разрешалось отправлять в Освенцим посылки, и не скоро еще удастся утолить болезненную жажду. Ночью хочется заснуть как можно крепче, чтобы побыстрее прошло время до утра. Утром, когда по бараку расходится наконец приторный запах отвара из трав, со всех постелей протягиваются руки с кружками. Грязная штубовая, только что выносившая ночные сосуды, протирает ладонью кружку и погружает ее в желанную жидкость. По ее давно не мытым рукам отвар стекает обратно в котел. Нет, на это лучше не смотреть. Зачем портить себе вкус напитка, который кажется вкуснейшим в мире чаем. Каждая больная получает не больше четверти, в особо счастливых случаях – одной трети стакана жидкости. Собирая всю силу воли, ты лишь смачиваешь губы отваром, а затем благоразумно ставишь кружку в изголовье – порции отвара должно хватить до вечера. Однако бывают дни, когда рассудок глохнет, умолкают любые доводы, и все внутренности надрываются в крике: пить, пить, пить!
Тогда дрожащие руки хватают кружку и как безумные выливают ее содержимое в рот. Хоть раз смочить весь рот, хоть раз глотнуть всем горлом! Один, два, самое большее три неполных глотка – и конец. Начинается день без капли жидкости. Рядом лежит немка-уголовница, она уже не так мучается жаждой, и ее можно уговорить продать несколько глотков из своей порции. Ты готова отдать все на свете за каплю воды и охотно соглашаешься, когда немка, у которой после тифа разыгрался аппетит, предлагает:
– Gib mir dein Brot und Wurst22.
Полькам, работающим на кухне, иногда удается прошмыгнуть мимо охранниц, стерегущих вход в больницу, и принести несколько кувшинов черного кофе. Такие случаи редки, но удивительно поднимают настроение. Ханя Левандович – одна из таких тайных санитарок. Она появляется в больнице каждый вечер, подвергаясь риску быть избитой, если в картофелехранилище заметят ее отсутствие. В последний раз Ханя приходит раздать кофе накануне своей смерти.
Ночью будит ощущение сухости во рту. Губы и язык пересохли и с трудом шевелятся. Помутненная мысль, тусклый взгляд лихорадочно ищут поблизости хоть какое-нибудь питье. Темно. Кто-то стонет, кто-то хрипит в агонии, кто-то ровно дышит. Из тьмы выступают очертания балок, поддерживающих крышу, контуры соседних нар и удлиненный предмет на одной из них. Бутылка! Там спит немка-полицайка, каждый вечер она получает от штубовой полную миску кофе и разливает ее в три бутылки. Искушение борется со страхом. Немка спит крепко, слышно ее громкое ровное дыхание. В мыслях возникает звук: бульканье обильной водяной струи. И тут же – отчаяние и ужас – я хочу украсть! Но это ощущение сразу исчезает. Воды! Кофе! Пить! Тело медленно поднимается, тяжело опираясь на согнутые в локтях руки. Дрожит. Буду красть, буду красть. Прости! Прости! Нет сил. Бутылка стоит на расстоянии метра. Насколько же слаб организм, если даже при таком ничтожном усилии никак не уймешь дрожь в руках и во всем теле. В груди прокатилась волна иссушающего жара, на лбу выступают капли пота, голова кружится, кружится, – приходится плашмя лечь на нары, чтобы не упасть. И вдруг рука натыкается на предмет, втиснутый между досок. Кружка! Кружка с какой-то жидкостью, совсем рядом, у самого изголовья, в щели койки. Отдает вином. На вкус совсем как холодное вино. Ее очень мало на дне. Хватит. Один глоток – и ночь видит радостную улыбку больной. «Теперь засну», – заключенная натягивает на себя одеяло все еще дрожащими руками и засыпает, зная, что сможет напиться, когда захочет. Снова пробуждение. Глядя в темноту барака, больная шепчет:
– Разреши мне напиться еще раз, только один глоточек.
– Пей, – отвечает ночь, – это принесли специально для тебя.
Заключенная осторожно смачивает губы. Холодная, кисловатая жидкость приносит ощущение счастья. Женщина осторожно ставит кружку на место, заботливые руки ночи помогают ей. Потом эти руки ласково прикрывают веки больной. И так до самого утра. Малая толика жидкости спасает больную; просыпаясь с пересохшим ртом, она выпивает по нескольку капель.
Вместе с утренним светом возвращается сознание, рука нащупывает в щели лагерную кружку с остатком давно прокисшего кофе. Несколько дней назад ее запрятала сюда та, что раньше лежала на этой постели. Она отпивала глоток за глотком, пока смерть не отняла у нее кружку от рта.
Вот уже три дня подряд идет первый снег. Это настоящая благодать. Пусть от сильных порывов ветра белая пороша сыплется через щели прямо на головы больным на верхних нарах, пусть приходится стряхивать снег с нар и придерживать одеяло, чтобы ветер не сдул его, зато можно упросить выздоравливающих собрать за порогом горстку снега и подать тебе. Такой снежный комочек, хранимый в кружке, – запас на целый день. Используй его как тебе угодно! Когда пересыхают и трескаются губы, можно смочить их снегом. Можно, растопив его, сделать компресс, можно ополоснуть водою рот или даже умыть лицо.
Представьте себе больницу без воды. Барак с трехъярусными нарами, расположенными в шахматном порядке. На каждом месте не меньше двух больных. Все они были приняты в больницу почти с сорокаградусной температурой. На койке тюфяк и темные от грязи ветхие одеяла. При малейшем движении с одеял сыплется пыль, слоями оседая на давно не мытом теле. Некоторые больные с величайшим трудом добывают воду на кухне, рискуя подвергнуться самым разнообразным издевкам со стороны эсэсовцев. Персонал больничного барака предпочитает не ходить за водой. Порой, однако, можно увидеть, как привилегированные немки, занимающие высокие должности в лагере, получают тазик воды, моются в нем по нескольку раз, вызывая у остальных больных отвращение, смешанное с завистью.
Бывает, что совсем еще слабая больная поднимается вечером с нар, медленно отдыхая после каждого движения, одевается и встает на пол, притворяясь, будто учится ходить. Все ближе, ближе подходит она к двери и наконец выскальзывает из барака в поисках воды (в то время у больных еще не отнимали одежду, и потому легче было отлучаться из барака). Прижавшись в темноте к стене барака, она дожидается тех, с кем договорилась заранее. Одной не одолеть тяжелую дорогу по растекшейся грязи, по лужам, когда всюду подстерегает опасность. Вот уже целая группа пробирается к кухне за водой. От притаившихся в тени больных отделилась одна – ей невмоготу терпеть жажду. В ярко освещенной кухне на полу лежит резиновый шланг, прикрепленный к водопроводному крану. Струя чистой свежей воды из него заливает цементный пол. Взад и вперед снуют разгоряченные поварихи, дежурного эсэсовца не видно, он зашел в склад. Больной удалось добежать до шланга и, опустившись на колени, наполнить миску водой. Но в этот самый момент ее заметил эсэсовец. Своими зоркими глазами он тотчас же отличил тощую грязную фигуру от работающих на кухне поварих. Одним прыжком он оказывается рядом, хватает с полу шланг, бросается к крану и, открыв его до отказа, направляет струю прямо в лицо больной. Женщина поднимается с колен. В первый момент она теряет дыхание, захлебывается, но тут же выпрямляется и, открыв рот, жадно ловит губами вожделенную воду. Кажется, будто она всем телом с наслаждением впитывает в себя стремительный душ, которого так долго была лишена. Озверевший эсэсовец поливает женщину сверху донизу, а она все пьет, пьет, словно в беспамятстве. И хотя заморозки этой ночью не очень сильные, вся одежда больной, пока она тащилась обратно в больничный барак, покрылась ледяной коркой.
Особенно трудно ходить вечерами в дождь и слякоть, когда звезды и луна закрыты тучами. Издалека, от проволочных заграждений, льется тусклый свет электрических лампочек, не столько освещая темноту, сколько слепя глаза. В одну из таких дождливых ночей принесли больную, подобранную в немецкой уборной. Она оказалась полькой. Пробираясь к кухне, женщина провалилась в ров с нечистотами. Выбравшись оттуда по осклизлой стене, она дотащилась до немецкой уборной, где из черной трубы непрерывно льется вода, смывая сточный канал. Женщина ополоснула руки и одежду, но, ощутив водяную струю, напрочь забыла, что у нее жар, что ей грозит опасность. Зачерпнув обеими руками воду, она уже не могла оторваться от нее, только жадно пила, покуда не свалилась без сил на землю. Спустя несколько дней она заболела воспалением легких и дизентерией.
Часто те, кто отправляется за водой, по пути теряют рассудок. Иной раз больная в горячечном бреду блуждает по лагерю, зовет кого-то, рвется к кому-то за ворота, убеждает немцев-часовых, что ей необходимо туда выйти. Если она знает номер своего больничного барака, ее отведут обратно и жестоко изобьют, иногда даже насмерть. Но случается, забредет такая больная в чужой барак, где как раз распределяют места между вновь прибывшими. Смешавшись с толпой незнакомых друг с другом женщин, она покорно плетется вместе с ними на поверку, и тогда блоковая напрасно гадает, почему не сходится счет, напрасно ищет ошибку. В таких случаях весь женский лагерь часами простаивает на поверке, дожидаясь, пока не найдут несчастную, пока не приволокут ее, обезумевшую или лишившуюся чувств, нещадно избивая при этом. Такого рода «преступниц» обвиняют в том, что они пытались скрыться от поверки, и немедленно отправляют в двадцать пятый барак.
Нe у всех больных хватает сил выйти из барака или хотя бы спуститься с нар. Это возможно лишь на третьей или на четвертой неделе болезни, то есть перед самой выпиской. Большинство лежит неподвижно, тихо и безучастно перенося самый сильный жар. Больные эти совершенно беспомощны. Ими никто не интересуется, никто их не посещает и не ухаживает за ними. Их день окутан туманом, ночь полна видений. Исподволь тают силы в истощенном теле. Отрешиться, забыться, уйти – что может быть желаннее, когда кругом одни страдания и унижения?
Медленно склоняется смерть над женщиной, не спеша тянется к еле бьющемуся сердцу. Ее умиротворяющая рука застывает над живым еще человеческим сердцем, не знающим, не угадывающим даже, что через мгновение от одного легкого прикосновения этой руки оно и весь организм, благодаря ему живущий, замрут навсегда. Тень от руки смерти уже легла на человеческое сердце, а тем временем над головой умирающей с лучезарной улыбкой склоняется жизнь, чтобы запечатлеть поцелуй на ее устах. Одним своим присутствием она превращает грязное логово в белую постель отчего дома. Затем беззаботно усаживается в изголовье и, закинув за голову свои прекрасные руки, начинает рассказывать прощальную сказку. Порой это только музыка, тихая, нежная, затерявшаяся в памяти мелодия – ее когда-то в далекие времена напевало самое близкое существо – мать; старость пригнула ее к земле, убелила сединой, и вот она опять тихо поет своему ребенку.
Иногда это только зов. Сквозь гомон в переполненном бараке, сквозь его деревянные стены, минуя лагеря, непроходимые заграждения, опустелые окрестности, преодолев сотни километров и сотни неведомых событий, доносится до ушей умирающей знакомый голос, называет над самым ухом ее имя, выводя из оцепенения.
Иногда это бывают картины – взору являются пахнущие сеном луга, залитые солнцем косогоры, песок на морском берегу, оживленном веселым говором. Возвращается воспоминание о былом, чтобы оживить стынущее сердце. Иногда жизнь разрешает, будто в волшебный калейдоскоп, заглянуть в будущее. День за днем, шаг за шагом открывается все, что могло быть, что будет, ради чего непременно нужно хотеть жить. Если больная устало отворачивает лицо от всех этих картин, если не хочет их видеть, желая только одного – погрузиться в небытие, тогда смерть тихо опускает руку на слабеющее сердце и останавливает его бег. Потом проводит пальцами по лицу умирающей, придавая его чертам неподвижность.
Иногда, однако, рассказ, который ведет жизнь, вызывает у страдающей такую боль, смятение, протест, настолько переполняет ее сердце слезами отчаяния и скорби по самому дорогому, что заставляет ее протянуть руки в неудержимой тоске и воскликнуть:
– Хочу жить!
Заставляет ее потрескавшимися от жажды губами шептать единственную просьбу:
– Хочу жить! Хочу жить!
Заставляет собрать всю волю, напрячь все силы, заставляет ухватиться за жизнь и удержать ее нечеловеческим напряжением. Смерть в это время не убирает невидимую руку, но и не приближает ее. А жизнь исподволь наполняет угасающее человеческое сердце своим собственным теплом. Первое, что начинает осознавать больная, – это страдание. Она еще не очнулась от изнурительных лихорадочных видений, но уже чувствует боль, – здесь, глубоко, у самого сердца. Как будто чья-то добрая, любящая рука нежно сжимала бедное сердце, позабыв, что может этим причинить боль.
Когда тело стало легким и маленьким, как у ребенка, когда руки и ноги превратились в палки, когда рот пересох от тифозного жара, а каждый кусок еды снова вызывает дизентерию, когда мутит от одного запаха лагерной похлебки, когда нет ни помощи, ни ухода, ни лекарств, – откуда берется, где зарождается, в каком уголке организма пускает ростки и расцветает волшебное желание жить, способное победить многоликую смерть? Откуда берется эта неистребимая сила воли, мобилизующая все средства самозащиты?
Ноябрьский день. Ни одна из соседок еще не настолько здорова, чтобы думать, знать, помнить, какое сегодня число. Невероятно трудно сосредоточиться на чем-либо, все снова и снова превращается в хаос. Думать нельзя – голову сковывает болью, темнота застилает глаза, мысли, поглощает все. И голова – тяжелая, громадная, чужая – медленно падает, упирается в подушку – сверток из башмаков на деревянной подошве и одежды. И сразу под черепом пульсирует боль, начинает подступать тошнота. Напрасно руки бессознательно комкают одеяло в огромный клубок и засовывают под голову. Это не помогает и не освобождает от галлюцинаций: пылающая голова по-прежнему как бы на полметра ниже всего тела, а ноги, должно быть, где-то очень высоко, недаром так отчетливо чувствуешь, как вся кровь приливает к мозгу. С каждым ударом пульса голова наливается все больше, уже нельзя ни думать, ни говорить, ни смотреть, кровь стучит в висках. Странное темное облако окутывает мысли, принося облегчение и в то же время причиняя сердцу боль. Неизвестно, как долго это будет длиться. Спустя некоторое время веки вздрагивают от резкого света. Последним усилием воли раскрываются потревоженные глаза. Свет проникает в щель между стеной и потолком, шириной почти с человеческое лицо. Сквозь эту щель, если сесть на постели, можно увидеть часть лагеря с соседними бараками. Но теперь там только залитая солнцем лазурь зимнего неба. Глаза щурятся, не в состоянии вместить это изобилие света, изобилие радости, расточаемой солнечным утром. Тонкие ниточки зарождающихся мыслей тотчас же рвутся. Вот на краю крыши, хорошо видная в просвет, сверкает на солнце ледяная сосулька. Солнце делает ее прекрасной, а для глаз она желанная, и они не в силах оторваться от нее. Течет, уходит время, а здесь разыгрывается странная борьба. Немощь сковала руки и ноги, запрокинула назад голову так, что ее никак не поднять. И все же какая-то неодолимая сила велит глазам смотреть на сверкающую в солнечной синеве прозрачную сосульку, велит смотреть так долго, покуда рука соберется с силами, приподнимется и высунется в щель наружу. Холодное прикосновение живительным током пронзает раскаленное тело, рука бережно подносит свою добычу ко лбу, глазам, вискам. Снова сжалось сердце, снова боль, а затем полностью возвращается сознание. Воспаленные от жара глаза замечают красноватые пятнышки на плечах. Понимающая улыбка: «грипп» все-таки оказался сыпным тифом.
Приходит доктор Збожень – заключенный поляк. Он ежедневно приходит сюда из лагеря в Освенциме и должен прежде всего заниматься немками, но доктор Збожень – человек разумный и не формалист.
– Да, конечно, у вас грипп, грипп.
– Доктор, скажите мне, пожалуйста, правду.
– Для чего вам это нужно?
– Чтобы не попасть в крематорий. Я хочу жить.
Врач перелистывает записную книжку.
– Видите? Что тут написано?
– Grippe и рядом моя фамилия.
– Правильно. У меня записано, что вы больны гриппом. А этого, – он прикрывает испещренные пятнами плечи больной, – этого никто не должен видеть. Может быть, вам повезет и в ближайшее время не будет селекции. Но долго лежать не советую. Как только чуть окрепнете, советую убираться отсюда.
…Окрепнете. Сознание, что сыпной тиф миновал, вызывает радость, весьма, впрочем, обманчивую и преждевременную, так как нередко период выздоравливания переносится труднее, чем сама болезнь. Бывает, что сердце, выдержав тифозный жар, перестает биться от незначительной простуды. Но теперь все существо переполнено радостью.
Тело исподволь обретает способность ощущать: чешутся ноги, живот, спина. Неуклюжие пальцы доискиваются причины зуда. Нащупывают крохотные корочки на месте расчесов. Внезапно грудь будто обжигает что-то, зуд сосредотачивается в одном месте. Рука быстро приподнимает рубашку, и перед глазами – вошь в странной позе. Впившись в тело, она стоит с задранным кверху брюшком. Ее нужно немедленно поймать – платяные вши настоящие бегуны-скоростники. Вошь светлая, сквозь ее кожу просвечивает пищевод, наполненный человеческой кровью. Момент – и придавленная ногтем вошь гибнет, брызнув капелькой крови.
Больная поднимает глаза, полные смущения. Но вокруг, особенно если день выдался солнечный, повсюду видны исхудалые руки, подносящие к свету над обессиленной головой части одежды или грязные одеяла. Истребление вшей – единственное занятие выздоравливающих. Они берутся за дело на рассвете, в сероватых сумерках, когда еще плохо видно. Но вши кусаются с таким остервенением, что медлить нельзя. Лучше всего снять с себя все, плотно обернуться одеялом и по очереди, одна за другой, осматривать вещи. Правда, так очень холодно – из щели под потолком дует ледяной ветер, одеяло от любого движения сползает, тем более что ослабевшему телу трудно пребывать в неподвижности. И все-таки любой согласился бы сбросить с себя все и сидеть голым много часов подряд, лишь бы избавиться от этого нашествия кровопийц. Голод и холод ничто в сравнении со вшами.
Изо дня в день повторяется одно и то же. Вечером на рубашке не было ни единой вши. И откуда только взялись эти крупные толстые твари, быстро убегающие от твоих пальцев или сидящие по две среди свежих гнид и экскрементов. До чего же быстро они размножаются! Вчера не оставалось ни одной гниды, а сегодня на рубахе уже копошится великое множество микроскопических красных точечек. Этакие крохи, а уже наполнены кровью. Они-то и кусают сильнее всех. Потому рубашка так жгла тело, что в ней завелось множество маленьких вшей. Обычно вши любят держаться поближе к телу, и требуется немало терпения, чтобы уничтожить их на белье. От напряжения начинают болеть глаза, а если их на миг закрыть, под веками мелькают вши, блохи, гниды. В результате – головокружение и тошнота, усиливающиеся от того, что сидеть еще очень утомительно. Большие пальцы, особенно ногти, покрыты кровью и присохшими к ним оболочками – а ведь обработана всего лишь одна рубашка. Хуже всего поддается очистке свитер, в его шерстяных ячейках вши находят себе великолепное убежище. Только в те дни, когда яркий солнечный свет проникает сквозь щели в барак, удается относительно хорошо очистить свитер, растягивая его и разглядывая на свет, не мелькнет ли в шерстяной пушистости чужеродное тело. Осмотреть нужно все, даже лежащие под головой чулки, обирать которые столь же сложно, как и свитер.
Звон металлических котлов с супом застигает обычно женщин за осмотром последних частей одежды. Разумеется, после этого занятия вымыть руки не удается, лишь вытираешь окровавленные ногти и, достав ложку из щели в крыше над головой, берешься за очистку своих пяти картофелин. После обеда очень приятно надеть только что просмотренную и очищенную от вшей одежду. Истощенный тифом и голодом организм требует сна. Но вши не спят. Из грязных одеял, из потайных щелей в нарах выползают новые тысячи. После двухчасового отдыха одежда оказывается снова усеянной вшами точно так же, как была утром, и теперь, если хочешь обеспечить себе несколько спокойных часов ночью, нужно начинать все сначала. Тщетность усилий приводит в отчаяние, к которому еще прибавляется боль в пояснице, резь в глазах и отвращение. Глубокий сон выздоравливающего – единственное его спасение от вшей и единственный перерыв в охоте на них. Но даже во сне, раздраженные укусами, нервно блуждают руки. Иногда кто-то сонно бормочет:
– Надо бы убить ту, большую, кусается, проклятая.
Немки, которым разрешается оставаться в больнице до полного выздоровления, уже совсем окрепли. Они целыми вечерами играют на губной гармошке и громко распевают сентиментальные вальсы. Измученная голова разламывается от хоровых песен, гул наполняет барак, утомляя больных.
Ежедневно в больницу поступают все новые женщины, и независимо от заболевания, вызвавшего температуру, их помещают к тифозным. Каждый вечер штубовая раздает всем одинаковые порции хлеба, большинство больных не в состоянии их съесть. Начальство экономит на больных. Хлеб в Освенциме бывал всякий, но, пожалуй, хуже, чем в ноябре 1942 года, не было. И действительно, можно еще заставить себя съесть густой, обжигающий внутренности суп или картофелину в мундире, но как бы ты ни хотел съесть хлеб – грызешь его, жуешь, – все равно проглотить не в силах. Хлеб лежит и сохнет, дожидаясь, когда к больным, которые пока что голодают, вернется аппетит. В ту пору в больнице выбрасывают груды надкусанных заплесневелых кусков хлеба.
Мужчины, приходящие иногда на разные строительные работы, как правило, голодны. Хлебного пайка, слишком скудного даже для женщин, тем более не хватает занятым физическим трудом мужчинам. Улучив момент, когда эсэсовец не смотрит, мужчины подкрадываются к носилкам и выхватывают оттуда менее заплесневелые куски.
Каждый вечер на краю нар появляется новая пайка хлеба, и каждый вечер больная засыпает голодная или корчится от болей после нескольких насильно проглоченных кусков.
Гигиенические условия в больнице хуже, чем в остальном лагере, питание более скудное. Единственное преимущество больницы: здесь можно лежать и нет поверки. Когда по всему лагерю свистки и окрики созывают на поверку, больные вздрагивают и сжимаются под одеялами. Пока это к ним не относится. Еще несколько дней, может быть несколько недель, поверка минует их.
В те времена, когда барак, переполненный людьми, ценится меньше мешка с мусором (ведь из мусора можно выбрать ворох тряпья и отправить на бумажную фабрику), разговоры о том, будто бы вскоре семьи заключенных смогут высылать в Освенцим продовольственные посылки, кажутся фантастическими сказками. Письмо и независимо от присланной суммы – боны на сорок марок в месяц – это все, что разрешается пока получить. Каково высылать деньги из генерал-губернаторства, хорошо знают те, кому доводилось это делать. Получивший боны может купить на них в лавке: рейнскую минеральную воду, искусственный сироп, бланки для писем, почтовые марки, туалетную бумагу, карандаши, самоучители немецкого языка – иногда улиток, реже овощной салат или суп. Однако большинство не получает бон, и письмо – единственное, что поступает с «воли».
Воля – это некая удивительно прекрасная страна или планета, где каждый из заключенных жил когда-то. Они рассказывают друг другу про нее, вспоминают. Лежа долгие часы без сна, они вызывают прошлое и, заново переживая его, ведут воображаемые разговоры с людьми, которые остались там; просят дождаться их возвращения. Каждый носит в своем сердце эту утерянную страну. Каждый в своей светлой лаборатории мысли перебирает некогда пережитые им события. И они, эти события, овеянные сиянием, кажутся более прекрасными, чем были когда-то, и настолько непохожими на все окружающее, что при одной мысли о возвращении на волю замирает сердце. Нет, трудно поверить, что сбудется когда-либо мечта-тоска по далекой планете. Когда ночью над бараками склоняются Орион, Большая Медведица, Полярная звезда и другие звезды, когда тишину спящего лагеря прорезает свисток паровоза – долгий, протяжный, убегающий вдаль, – глаза ищут среди звезд ту, утерянную планету. И, пожалуй, можно бы поверить, что это всего лишь человеческая фантазия создала сказку о том, что где-то цветут деревья, звенят трамваи, смеются дети и люди плачут от боли. Можно бы поверить, но… время от времени с далекой планеты пocтyпaeт сигнал. Приходит письмо. Маленький клочок бумаги – весть оттуда. Кто-то пишет, что существует тот самый дом, та самая улица, тот же пол в комнате… Читая письмо (даже если по нескольку раз), ты словно держишь телефонную трубку возле уха и слышишь голос далекой воли. Поэтому так охотно читаешь его и про себя, и вслух, и в одиночестве, и вместе со всеми. Поверх этих слов сердце возводит свои сооружения, перекидывает арки домыслов и догадок. И ты впитываешь удивительный витамин, исходящий от этих листков.
А затем наступает день ответов на письма. Это большой праздник, от которого не отказываются даже самые тяжелые больные. Вот больная тифом. В день ответов на письма она впервые решилась спуститься со своих высоких нар. Два метра отделяют ее от земли. По ее испуганным глазам, по рукам, судорожно ухватившимся за край нар, по дрожи в ногах видно, что она еще не окрепла. Женщина спускается. Вот уже пол близко, ступни касаются глины. Но сестра не любит, когда кто-то мельтешит у нее перед глазами, тем более здесь, в коридоре, где лежит окруженная заботой полицайка. Сестра подбегает к спускающейся с нар женщине и бьет ее кулаком по голове.
За хлеб с маргарином можно купить бланк для письма с почтовой маркой. Тот, кому семья высылает боны, имеет право пользоваться услугами лавки. Остальные могут выменять бланк за хлеб.
На всех ярусах видны сгорбленные фигуры. Все пишут письма домой. На колени ставят перевернутые вверх дном миски, на них кладут бланки и принимаются старательно выписывать буквы, сдерживая дрожь в руках. Вот совсем еще слабая больная пишет, улегшись на бок. Она положила письмо на донышко опрокинутой кружки и медленно выводит буквы ослабевшей рукой. По временам в изнеможении откидывается назад, отдыхает и снова возвращается к своему занятию. Больная, лежащая на высоких нарах, под самым потолком, пишет, заткнув одеялом дыру в стене. Ветер то и дело выталкивает одеяло и сдувает бланк. Женщина снова затыкает отверстие, сует в щель, кроме одеяла, еще свой сверток с хлебом. Снаружи к бараку прислонены лестницы – мужчины чинят крышу. В отверстии под потолком появляется чья-то исхудалая рука, хватает сверток и мгновенно исчезает. У одной из женщин непосильное напряжение вызывает непрерывную тошноту. Когда приступ рвоты проходит, больная продолжает письмо.
Пишут они о здоровье.
«Ich bin gesund und fühle mich gut».
«Und, Gott sei Dank, fühle ich mich sehr wohl».
«Mamo! Ich habe gute Arbeit und bin immer lustig»23.
Иногда вдруг начинаешь гадать, что пришлют тебе в первой продовольственной посылке, если слухи о разрешении посылок окажутся правдой. Подстрекаемая голодом, фантазируешь, составляешь воображаемое меню. Но призрак голода и страх лишиться последних сил отнимают подчас всякую надежду. Наступают часы бессонницы, долгие ночные часы, когда оглашаемый стонами барак преображается. В темноте притаился страх.
С тех пор как увели Дануту Терликовскую, приговоренную к смерти политическим отделом, в остальных зародилось сомнение – стоит ли бороться с собственной немощью? Данута осилила болезнь, но еще была очень слаба. Сыпной тиф приводит к полной атрофии мышц ног, и нужно постепенно, как маленькому ребенку, учиться ходить. Когда в тот вечер выкликнули ее фамилию и имя, добавив, что вызывает политический отдел, она все поняла. За ее внешним спокойствием скрывалась душевная буря, какую переживает всякий в момент столкновения со смертью. У нее хватило сил овладеть собой, хотя она еще не могла двигаться без посторонней помощи. Лицо Дануты Терликовской осталось в памяти больных. Они не слышали ни выстрела, ни предсмертного крика приговоренной. Но знали – Данка больше не вернется. И еще знали: женщины, арестованные «за политику», в любой момент могут ожидать подобного вызова. Сознание этого стало еще одним ночным страхом.
Страх вызывают снующие повсюду крысы, которые с наступлением темноты вылезают из всевозможных щелей и канав. Они громадные и жирные, раскормленные разной едой, которую дает им лагерь. Известно, что в двадцать пятом бараке крысы отгрызают пальцы у мертвых, выедают у них нос, глаза и даже набрасываются на умирающих. Обнаглев от сознания собственной силы, они все ближе подбираются к больным. Иногда с нижних нар вдруг доносится крик: «Крыса! Крыса!» И крысы, жирные, раздобревшие, тотчас же кидаются прочь, волоча за собой длинную тень. Их так много, что измученному лихорадкой мозгу они представляются невероятно крупными бактериями одной из свирепствующих в лагере болезней. Всю ночь слышится крысиная возня, прыжки и громкий писк.
Около девяти часов вечера крысиную возню заглушает другой шум, доносящийся со стороны будки за бараком двадцать пять. Отдаленный зловещий гул перегруженного автомобиля. Это машина с покойниками. Бывает, она проедет лишь единожды, а бывает, без конца курсирует от лагерей к крематорию и обратно, лишая людей сна и наводя ужас. Женщины стремятся проспать это время, чаще всего, однако, они, не смыкая глаз, вслушиваются в темноту, где, словно злой дух, принявший личину милосердия, проносится карета «Скорой помощи» с нарисованным на ней красным крестом. Мучительный вопрос: когда же придет их черед, черед тех, кто борется здесь с тяжелым недугом, – не дает покоя, гонит сон. Ни для кого из женщин, более всего нуждающихся сейчас в помощи красного креста, не является тайной, что это за автомобиль. Ни у кого нет желания попасть в него – известно, что это было бы последнее в жизни путешествие. Когда наконец стихает гул «Скорой помощи» и от усталости клонит в сон, где-то в глубине барака начинает свой монолог безумная. Ее слова, и бормотанье, и крики громко разносятся в тишине, не давая заснуть.
Иногда среди ночи вой сирен вокруг лагеря возвещает воздушную тревогу. Тревогу встречают радостно – ведь это значит, что война не прекращается, что кто-то борется против немцев, не дает им покоя. Когда эскадрильи самолетов снижаются над вражеской территорией, сердца заключенных бьются, охваченные надеждой. Ночь светла, отблеск снега проникает сквозь крохотные слуховые оконца. Лунным светом залиты нары и деревянные стропила, поддерживающие крышу.
В голубоватом свете осенней ночи с нар поднимается исхудалая фигура. В движениях этой женщины, почерневшей и грязной, как и все тут, есть что-то необычное, отличающее ее от других. Обхватив тощими руками столб, она становится на край нар под самой крышей и, откинувшись назад, отодвигает оконную задвижку. В приоткрытом окне мерцает звездный простор, на его фоне четко вырисовывается бритая голова больной. Женщины застывают в неподвижности и молча, боясь привлечь внимание немок, наблюдают за ней. В приоткрытое окно вместе с дуновением морозного воздуха, всколыхнувшего тяжкое зловоние барака, врывается далекое пение сирен. Это Силезия предупреждает о воздушном налете. Темная фигура поднимается по стропилам, выходит на крышу. И снова тишина. И далекие вибрирующие в воздухе голоса сирен. Но вот слышится сдавленный внезапный крик больной, крик то ли торжества, то ли ужаса. В темном прямоугольнике окна, среди сияющих недвижно звезд, будто новое созвездие, появились огоньки, медленно плывущие по небу. Они плывут, минуя облака, словно летающие звезды. Это самолеты наших друзей. Все взгляды устремлены на них. Неужели пришел наконец великий день, несущий освобождение?.. Может, будет сильная бомбежка или лагерь засыплют листовками, которые вселяют бодрость и облегчают смерть? Может, на помощь нам спешат соотечественники из не оккупированных немцами государств или какой-нибудь воюющий с немцами народ?
Тем временем женщина на крыше барака движется в направлении самолетных огней и зовет громким голосом, разносящимся далеко в тишине:
– Америка! Спаси детей! Американцы! Спасите детей! Американские матери! Спасите маленьких детей, спасите польских детей!!!
Ее крик долго звучит в разных местах крыши. Тишина в бараке стала еще напряженнее, словно женщины под влиянием магической силы этого голоса ждут, не ответит ли ей вселенная. Зенитная пальба, а затем далекие взрывы бомб заглушают голос больной и отвлекают от нее внимание. Только после отбоя снова становится слышен ее громкий зов:
– Америка, спаси детей!
После отбоя наступает некоторая разрядка, то тут, то там в темноте барака раздаются приглушенные голоса:
– Америка все равно не услышит.
– Америке никогда не узнать правду.
И чей-то голос, бесконечно усталый и печальный, сдавленный хрипотой:
– А если и узнает, все равно не поверит.
Глухая ко всему, забыв об опасности, больная снова зовет на помощь. Полыхающее пламя ближайшего крематория освещает красным заревом ее фигуру. Но она ничего больше не видит, не понимает, не сознает. Безумие помутило ее сознание, отняв все, кроме веры в государство, к которому она взывает:
– Америка, спаси детей! Америка, спаси детей! Америка, спаси детей!
Каждое утро, когда раздают кофе, приходит колонна евреек, постоянно занятых уборкой трупов. В конце барака складывают на землю голые тела, и ранним утрам еврейки уносят их на носилках. Эти маленькие похоронные шествия двигаются в сторону сарая за двадцать пятым бараком.
Вши, страх селекции и боязнь новых эпидемий побуждают больных как можно скорее покинуть больницу. Иные еще очень слабы. Едва держась на ногах, они выстраиваются на выход. Многие три недели проболели сыпным тифом и еще температурят, многие не в силах стоять из-за ослабления сердечной мышцы, иные страдают дизентерией. Большинство, попав сюда в беспамятстве, потеряло свои жалкие полосатые платья, и теперь они выходят в каких-то лохмотьях.
Ослепительная белизна снега режет глаза. У барачных стен лежат умершие. Группка выздоравливающих проходит совсем рядом.
Покинувшие больницу оказываются такими же бездомными, как в первый день своего пребывания в лагере. Входя в больницу, безвозвратно теряешь свое прежнее место в бараке здоровых, свое одеяло, даже миску. Выходя, получаешь новое направление в барак. За это время полек из первого барака перевели в соседний, седьмой барак. Все, что у тебя было, что с таким трудом ты обрел до болезни – угол на нарах, заменяющий дом, ближайшие соседи – твоя единственная семья, – все смело вихрем событий. Снова придется искать место среди здоровых, вызывая их неприязнь, придется добывать одеяла и прежде всего заняться их очисткой. Условия требуют от выздоравливающих несравненно больше энергии, чем от здоровых. Неуверенной походкой, пошатываясь, бледные, все еще в каком-то полузабытьи, они идут от больничных бараков. Выходят за больничные ворота. Впервые за долгое время становятся на поверку. Осматриваются кругом. Иными глазами смотрят на мир. Они гораздо слабее и менее выносливы, чем были до тифа. Все окружающее кажется им более страшным, чем раньше.
Перед бараками стоят пятерками колонны. Напрасно глаза ищут среди них знакомые лица. Нет ни одной из тех, кто стоял тут месяц назад. Напрасно искать номера летних и осенних партий. Их не видно. Номера большинства стоящих здесь узниц уже перевалили за тридцать тысяч. Сердце щемит при виде этих ровно построенных пятерок. Кого-то здесь не хватает. Кажется, вот-вот они появятся, придут от лагерных ворот, как возвращались месяц назад, с обветренными лицами, усталые после целого дня работы. Кажется, что они должны вернуться из больничных бараков, куда загнала их эпидемия. Вот сейчас распахнутся ворота, и все они выйдут оттуда: и тридцатитысячные номера (партия из Радома, Ченстоховы, Петркова, Кельц), и восемнадцатитысячные (партия из тюрьмы Павяк), и двадцатитысячные (партия из Кракова). Вернутся, чтобы продолжать борьбу со смертью.
Ворота распахиваются. Но кто это? Медленно выступает женщина, ухватив руками палки носилок, которые поддерживает сзади другая. На носилках труп. Из ворот больницы выходят вереницей еврейки, несущие умерших. Непрерывно плывут носилки с неподвижными женскими телами. Их подсчитают в двадцать пятом бараке. Это будет последняя их поверка, последний их день в лагере.
Глава третья
Первая большая дезинсекция
Бедствие Освенцима в разнородности его заключенных. Наряду с арестованными «за политику», – а среди них и мальчишка, который шел по улице, насвистывая польский государственный гимн, и те, кто обвинялся в применении оружия, и участницы антивоенной манифестации, и подозреваемые в коммунизме женщины, противницы гитлеровского режима, – в Освенцим поступают также заключенные и вовсе другого рода. Рецидивисты-уголовники, матерые преступники, иногда с тридцатью судимостями за кражи, фальшивомонетчики, опытные воры, орудующие в отелях, бандиты, гомосексуалисты, женщины легкого поведения, владельцы публичных домов – все они приезжают вместе с политическими, вместе с ними живут в одинаковых условиях, вместе идут на работу, вместе укладываются спать.
С момента поступления в лагерь уничтожаются все внешние отличия людей. Бритые головы, одинаковая одежда, серые, невыразительные лица под слоем грязи. Люди стоят бок о бок молча – согласно приказу во время работы разговаривать нельзя – и не знают, друг рядом или враг. Они одинаково устают, одинакова их тяжкая судьба. Подобно каторжникам на галерах, они всегда должны быть рядом. Но стоит отойти надсмотрщику, как кто-нибудь вдруг грязно выругается и засмеется, заметив удивление на лице соседа. Или внезапно ударит соседа по лицу. Или презрительно плюнет ему в миску. Или вытащит ночью ботинки соседа и продаст другому заключенному, а потом скажет со смехом: да, это он сделал, жалуйтесь на здоровье! Только он тоже кое-что знает про вас и уж не упустит случая воспользоваться этим.
Грустно сознавать, что люди, весь день работающие плечом к плечу и спящие рядом ночью, разговаривают как существа с разных планет, тщетно пытаясь понять друг друга.
Внешне они схожи. Отличие составляет только «винкель» – треугольник на груди возле номера: у политических – красный, у воров, аферистов, фальшивомонетчиков – зеленый, у бандитов и женщин легкого поведения – черный.
Но преступники быстро узнают друг друга по неуловимым для окружающих признакам. Прежде чем остальные успевают опомниться, им уже противостоит сплоченная группа, где все действуют заодно. Существуют жаргонные словечки, названия, определения, заменяющие визитные карточки. Существуют и более определенные приметы.
Однажды кто-то обратил мое внимание на голубое пятнышко – кружочек диаметром миллиметра в три на лице одной женщины. Пятнышко будто только что было нанесено химическим карандашом. Однако через несколько дней стало ясно, что точка не смывается водой и мылом, не исчезает со временем. К тому же в толпе попадались еще лица, отмеченные голубыми пятнышками. Мне объяснили, что это татуировка рецидивистов, по ней воры узнают друг друга и помогают собратьям по ремеслу. Это якобы международный знак, позволяющий профессиональному вору успешно орудовать в новых для него городах, в крупных портах, среди совсем чужих людей. Лагерь для них – это новое поле деятельности. Честный человек в борьбе с преступником неизменно терпит поражение. В политическом отделе, где устанавливают цвет треугольника, многим уголовникам дали красный «винкель». Тем труднее различить их в незнакомой толпе. Но сами они узнают друг друга и сколачивают свой клан. Они быстрее других в лагере выплыли на поверхность, завладели положением, неукоснительно выполняют любые, даже самые зверские приказы эсэсовцев. В муравейнике преследуемых они стали преследователями.
Сотрудничество уголовников с эсэсовцами оказалось роковым для жизни лагеря. Они установили свою мораль и свое общественное мнение, а тот, кто не подчинялся, как правило, погибал. Они извратили знаменитое освенцимское понятие «организовать». На языке политзаключенного «организовать» значит: раздобыть нужную вещь, не нанося этим никому ущерба. Например, взять рубашку с заваленного бельем склада, где белье это грызут крысы и где оно тлеет, но из-за жадности капо, заведующей складом, заключенным не выдается, – означает «организовать». Взять же рубашку, кем-то выстиранную и сохнущую на траве, – это значит просто украсть. Когда заключенный, работающий на хлебном складе, выдает товарищам сверх нормы несколько буханок плесневеющего на складе хлеба – он «организовывает». Когда блоковая выдает заключенным в награду за оказанные ей услуги несколько буханок хлеба из пайка, предназначенного для всего барака, – это воровство. В лагере очень много складов-бараков, забитых всевозможным добром. Их содержимое время от времени отправляют в глубь Германии. Суметь незаметно урвать как можно больше этого добра и распределить его среди заключенных, облегчить жизнь товарищей, наделив их мелкими предметами первой необходимости, – это означает в Освенциме «организовать».
Увы, для многих вытащить ночью из-под головы спящего пару башмаков, украсть что-нибудь из посылки, выудить маргарин из котла с супом – тоже означает «организовать». Образ мышления рецидивистов, авантюристов, убийц не позволяет им видеть разницу между «украсть» и «организовать». Эта каста долгое время держала лагерь в своей власти и осталась непобедимой почти до самого конца, так как не колеблясь применяла самые зверские методы. Сознаться в ту пору, что ты «интеллигент», означало погибнуть. Каста узаконенных тиранов тщательно выполняет любое приказание, благодаря своему рвению удерживаясь у власти. И эсэсовцы, видя, с какой беспощадностью проводятся в жизнь их приказания, вскоре перестают вникать во многие дела. Власть эсэсовцев мало-помалу переходит к Funktionshäftlinge – полицейским из заключенных. Немка Мария Имёля из Силезии, еще за несколько лет до войны арестованная за убийство полицейского, пользуется большим доверием у эсэсовцев и безупречно исполняет все их поручения. Долгое время она была суровой блоковой и давала поблажку лишь тем, кто одаривал ее, затем получила повышение и стала ревностной старостой лагеря. В своем черном фартуке, с черной повязкой и белыми буквами LĂ (Lager-Ălteste) на рукаве, с неизменной палкой, Мария, отощавшая от множества забот, неутомимо снует между бараками, наводя страх на всех. Эсэсовцам нет надобности особенно часто наведываться в лагерь, раз у них есть такие помощницы, как Мария. Все, чего не приметит глаз эсэсовца, наверняка выследит она. В охране великолепно осведомлены обо всем происходящем в лагере. Эти снедаемые скукой пьяницы знают даже больше, чем им хотелось бы знать.
Внутренняя полиция, как это ни горько сознавать, причинила заключенным Освенцима по меньшей мере столько же зла, сколько все эсэсовцы, вместе взятые; именно она была тем слепым мечом, который наносил любой, едва лишь задуманный эсэсовцами удар. У каждого полицейского на рукаве повязка с надписью – красная, желтая, черная, смотря по выполняемой функции.
Всякому более или менее важному событию в лагере предшествует тайное совещание эсэсовцев с полицаями. Последние под угрозой сурового наказания и потери должности не имеют права сообщать своим товарищам – заключенным, что решили на этом совещании. И не сообщат, так как слишком дорожат своими преимуществами. Поздним вечером накануне дезинсекции Läuferin24 созывает полицаек на совещание. На этом совещании эсэсовцы узнают о многом таком, что заключенные любой ценой хотели бы утаить. Темная ночь свидетель тому, как заключенный полицай предает рядового заключенного. Сыплются рапорты. О том, что даже в мыле, даже в хлебе заключенные ухитряются прятать всякие запрещенные вещи. О том, что надо отнять у них все их имущество. Полицайки нашептывают про больных, напоминают о делах, про которые пьяные эсэсовцы могли бы и забыть. Намечается план работы на следующий день. Когда темной ночью полицайки возвращаются к себе, лагерь спит. Бывает, что кто-нибудь, проснувшись и выйдя в уборную, случайно встретит там прислугу такой полицайки. Если к тому же они знакомы и если заключенная отважится заговорить с этой особой, стоящей неизмеримо выше ее в здешнем обществе, то она может узнать о предстоящих завтра событиях. Прислуга полицаек, как правило, болтлива, уборная же является местом встреч всех женщин: тут возникают всевозможные сплетни, тут происходит деловое и дружеское общение. В этом нет ничего удивительного: уборная – единственное место в лагере, где можно на минуту присесть и свободно поговорить; притом в ней помещается почти двести женщин одновременно. Осенним ветром сорвало крышу уборной для заключенных полек, с тех пор им часто доводится мокнуть под дождем, тем не менее в уборной всегда тесно и известие о дезинсекции, полученное здесь, еще до утра разойдется по всем баракам.
На предрассветном холоде все забылись крепким сном. За ночь никто не выходил, следы еще с вечера засыпало снегом. В тишине осторожно приоткрываются скрипучие ворота барака, темная фигура, осмотревшись, на цыпочках идет к груде кирпича за бараком. Вот женщина опускается на колени, достает из-под платья маленький сверток, разворачивает. Там все ее богатство: потрепанная фотография с загнутыми углами, несколько писем… все, что удалось сохранить. Прибыв в лагерь, она в дезинфекционном бараке передала эти мелочи незнакомой женщине, с просьбой подержать их у себя. А когда уже стояла в лагерной одежде, сдав свои вещи «на хранение», незнакомка подошла к ней, улыбаясь, и протянула сверток. С тех пор при всех обысках ей как-то удавалось утаить эти сокровища.
Теперь женщина снова заворачивает все в тряпицу, крепко завязывает узлом и наклоняется над грудой кирпичей. Осторожно, чтобы не стряхнуть с них снег, снимает кирпичи, прячет в щель сверток и прикрывает кирпичами. Едва она успела отойти от своего тайника, как опять скрипнули двери барака. С напускным безразличием, оправляя платье, проходит она мимо идущей навстречу женщины, но, войдя в барак и притаившись за дверью, следит за той в щель: только бы не подошла к кирпичам.
Та, другая, несет узелок и лопату. Остановившись возле кирпичей, она с усилием начинает рыть яму. Затем укладывает на дно свой узелок, засыпает все глиной и возвращается. От работающих на вещевом складе ей удалось получить смену белья, и она боится потерять ее во время дезинсекции.
По другую сторону барака мелькнула бегущая фигура, остановилась у стены, прячет в щель между досками ложку, нож и зубную щетку.
Вот уже все зашевелились. Кто не успел встать раньше, вскакивает теперь и прячет наиболее ценные вещи куда попало – за балку, в щель между нарами, в угол за дверью. Во дворе уже ничего не спрячешь, там эсэсовцы; поторапливая заключенных к выходу, они громко кричат:
– Raus! Alles wegschmeissen!25
Положено, чтобы руки были пустые. В бараке остаются одеяла, остается все имущество заключенных.
Сегодняшнее событие пострашнее обычных лагерных происшествий. Оно таит в себе неведомую беду, тогда как в рабочие дни возможную опасность нетрудно предугадать. Правда, женщины стараются закалить себя, выработать в себе сопротивляемость, крепкую, как живая ткань, что защищает от любого удара и вновь возрождается. Но в толпе, схожей с муравейником, даже самые мужественные сердца внезапно охватывает чувство одиночества. И даже если сербка поддерживает польку, а старушка обнимает молоденькую девушку, радуясь, что ее называют бабушкой, – это не заглушает чувства одиночества, а, напротив, еще только усиливает его. Человек одинок.
Оставив в бараке одеяла, женщины взяли с собой вечерний паек хлеба и добавочную порцию колбасы, выданную вчера. Хотя предусмотреть что-либо трудно – это ведь первая дезинсекция и заключенным невдомек, как она пройдет, – одно известно наверняка: придется долго стоять. Потому-то и ели вчера очень мало, чтобы сделать запас на сегодня. И миски прихватили с собой, спрягать-то их некуда.
Но тут к шеренгам заключенных подлетает врач Кёниг в эсэсовской форме. Он выхватывает у них из рук все, что они держат, и швыряет в канаву. Со звоном покатились миски и ложки, полетел хлеб, порции маргарина и колбасы. Обернуться к канаве нельзя. Врач большой, толстый, рука у него тяжелая.
Из-за каменных бараков крадутся грязные цыганки. Сегодня дезинсекция их не касается. Проворно подбегают они к канаве, хватают то, что высмотрели, и мгновенно удирают. Врач бьет крепко, но ловкие цыганки изворачиваются. Канава опустела. То, что было собственностью стоящих пятерками женщин, стало собственностью женщин, шныряющих между бараков.
Дезинсекция будет проводиться в мужском лагере, так как дезинфекционный барак в женском лагере не приспособлен к быстрому обслуживанию такой уймы людей. К тому же в нем нет душа. Когда поступающие в лагерь новенькие проходят через этот барак, их заставляют мыться в маленькой общей ванночке. Те же, кто работает в отделе учета (так называемая Schreibstube), «купаются» еженедельно. Каждой выдают по ведру горячей воды – в нем они моют голову и тело.
Работающим вне лагеря эта привилегия недоступна.
Работницы кухни – об их гигиене заботятся особо – время от времени купаются в цементных бассейнах, где обычно моют брюкву и картофель.
Пока большинство женщин стоит, дожидаясь, когда их поведут в мужской лагерь, остальные убирают бараки. Женщинам, построенным пятерками, хорошо известно, кто занят этой уборкой. Почти уверенные в том, что все, оставленное в бараках, пропадет, они с затаенной радостью поглядывают в сторону своих тайников под кирпичами, между бетонных труб или просто в земле. Возможно, хоть это минует руки «черных и зеленых треугольников».
Усердствующие «черные треугольники» энергично приступают к делу. Груды вещей выброшены из бараков. Перетряхивая тюфяки, они вытаскивают из них все, что попадет под руку: пузырек с лекарством, обувную щетку, кусок потрепанной книги.
После инцидента с мисками лагерный врач, в сопровождении свиты полицаев, покидает лагерь. А вскоре появляются котлы с супом, и кто-то из полицаев громко объявляет: «Mittag!»26 (Еще утро, но раз суп сварился, его сразу же раздают.) Ни у кого нет ни миски, ни ложки. Лишь нескольким ловкачам удалось припрятать маленькие кружки, которые они одалживают всем по очереди. Но раздача обеда длится недолго. Котлы закрывают. Содержимое, вероятно, выльют в уборную. Главное, кухня выдала положенное количество котлов. А поели люди или нет, до этого никому нет дела. Расстроенные, голодные женщины стоят пятерками между бараков, дожидаясь начала дезинсекции. Над баней в мужском лагере поднимаются струйки дыма и медленно ползут на фоне туч. Идут непонятные приготовления.
Сегодня шестое декабря, день святого Миколая. Какие-то смешные и ненужные воспоминания теснятся в голове. Тем временем эсэсовец пересчитал пятерки, стоящие далеко впереди, у самых ворот мужского лагеря. Отворилась железная решетка дверей, и первая партия женщин вошла туда. Вот они приблизились к бане, исчезли внутри. Проходит час, два, а их все нет. Из бани непрерывно валит дым. А пятерки в женском лагере разбрелись в ожидании своей очереди. Наконец около полудня появляется первая группа прошедших дезинсекцию женщин. Белые косынки на головах, съежившиеся фигуры; даже издали видно, как они озябли. На них лишь полосатые платья с длинными рукавами, и все. Эсэсовец выводит женщин на дорогу между мужским и женским лагерями и выстраивает их там. По-видимому, чтобы не соприкасались с «грязными». Сегодняшней ночью был установлен такой распорядок: партии «чистых» дожидаются, пока все не пройдут через баню и дезинсекцию, и тогда лишь женщин, всех вместе, вводят в очищенный от вшей лагерь. По этому плану вся процедура должна уложиться в один день. Но к вечеру оказывается, что дезинсекцию прошла лишь незначительная часть женщин: те, что стоят, дрожа от холода, на дороге между лагерями. Остальные все еще дожидаются своей очереди у ворот женского лагеря. В полной тьме снова, уже в который раз, отпирается железная решетчатая дверь. Капо – приземистый, с желтой повязкой на рукаве – ассистирует эсэсовцу. Предупредительный, услужливый, он не сводит с немца глаз. Не выпускает его из поля зрения, настороженный, как зверь, наблюдающий за своим укротителем. Но вот эсэсовец отвернулся, и капо ловит момент. Не поворачивая головы, взглянул он на испуганных, серых от холода женщин и быстро произнес по-польски:
– Ничего не бойтесь. Все будет хорошо.
После многочасового стояния холод особенно донимает. С наступлением сумерек он становится невыносимым. Сияющий электричеством, окутанный паром барак кажется избавлением. Что там, за его порогом, безразлично, сейчас главное – поскорее войти туда. Открывают ворота. В полосе света показывается эсэсовец:
– Zurück! 1st schon zu spät heute!27
Ox, как жалко! Так бы хотелось, чтобы все это было уже позади. Но нет. Завтра снова ждать. В темноте мелькают белые косынки прошедших дезинсекцию женщин. По дороге, вдоль проволочных заграждений, они направляются к другим воротам. Их впускают в лагерь. Этой ночью они уже будут спать в обработанных газом бараках и, по слухам, прямо на дощатых нарах – без тюфяков и одеял. «Грязных» же уводят в дезинфекционный барак женского лагеря. Толпой снуют они по бараку с цементным полом и множеством отверстий для стока воды. На цемент не сядешь, холодно. Повторяется фарс раздачи кофе. Так же как и утром, ни у кого нет миски. Усталость и желание спать побеждают холод и голод. То и дело кто-нибудь в изнеможении падает на пол, поджимает ноги, головой прислоняется к стене. Мать известного актера Захаревича баюкает на коленях молодую, лишившуюся чувств женщину. Медленно течет время. И вдруг среди ночи крик:
– Raus, raus, aber schon!28
Толпа бежит по темному лагерю. Куда – неизвестно. Незнакомые ворота, незнакомый барак. Даже в темноте ощущается: здесь можно будет спать. Руки ощупью находят место. Вот оно. Множество пустых деревянных нар. И тюфяки, и даже одеяла. Не все ли равно, кто спал здесь вчера. Только бы лечь и заснуть. Гора одеял. И все мягкие, словно мох, пушистые, легкие. Теперь поплотнее закутаться, чтобы ниоткуда не поддувало, и заснуть. Кто-то обнаружил в темноте котел, полный супа, и стопку мисок. Котел ставят перед бараком и при свете, струящемся от проволочных заграждений, делят холодное варево, в котором попадаются даже макароны. Суп замечательный! Женщины уговаривают друг друга поесть его. Подносят полные миски тем, кто не в силах встать. А вскоре все забываются крепким тяжелым сном. Пробуждение мучительно. В тепле усталость особенно дает себя знать. Утренний свет выхватывает из темноты часть барака. Как же отличается этот деревянный, недоступный нам «зеленый барак» от нашего каменного. Он, правда, тоже предназначался под конюшню, но здесь кое-что достроили. Посередине сложена низкая плоская печь в несколько метров длиной. Щели в крыше не протекают, так как есть потолок. Пол вымощен красным кирпичом. Тут и там поперек печки стоят столы. Нары довольно далеко друг от друга.
Этот барак принадлежит немкам обер-капо и капо. С сожалением покидают его узницы, выходя на холод декабрьского утра, – снова ждать своей очереди у ворот мужского лагеря.
На этот раз, однако, ждать приходится недолго. Первую партию впускают в баню. Сырой коридор с бетонным полом изрезан водосточными канавами. Стоят охранницы, эсэсовцы и несколько работающих здесь мужчин. Надо раздеться при них и отдать свою одежду в дезинсекцию. Женщины быстро раздеваются. Только бы не отстать, не быть последней, чтоб не привлечь к себе внимания. Каждая пытается спрятать свою наготу в толпе обнаженных. Мужчины тем временем приносят куски проволоки и раздают их женщинам, объясняя, как нужно связать одежду. Зоркие глаза эсэсовок ощупывают каждую входящую в баню голую фигуру, палка пресекает любую попытку пронести полотенце или мыло. У голого человека и руки должны быть пустые.
«Слава богу, я чувствую себя очень хорошо».
«Мама, у меня хорошая работа, и я всегда веселая» (нем.).
Pulsuz fraqment bitdi.