Kitabı oxu: «Мистериум»

И восходит солнце…

Хемингуэй

Было невыносимо тяжело. И потому я пришёл в храм.

Человек редко заходит в храм и думает о Боге. В моменты больших церковных праздников мы как-то естественно, и даже неожиданно для себя, оказываемся в особой атмосфере общего торжества и затем приближаемся к храму. А в повседневной жизни, вроде не задумываешься. Живёшь и живёшь, своими простыми мыслями и смыслами, иногда проблемами, и само собой получается так, каким образом нужно жить. Если возникают сложности, человек их преодолевает, или ищет выход из сложившейся ситуации, и чем сложнее ситуация, тем больших усилий требуется для преодоления нахлынувшего чёрного облака. Человек черпает силы в себе, напрягается, борется, и всё это происходит до тех пор, пока силы не покинут его, пока он не почувствует навалившуюся пустоту, и что более страшно – бессилие. Где взять силы, к кому идти? Никакие друзья и покровители не смогут что-либо изменить, потому что не в их силах. Только глупцы могут радоваться чужой помощи и временному облегчению от их содействия в разрешении чёрных обстоятельств. Только у глупцов, решившихся воспользоваться чужой помощью, постепенно, а затем навсегда, останется ощущение вкуса своей невозможности разрешить сложную проблему – привкус бессилия останется, как навсегда остаётся в памяти вкус от противной сукровицы во рту после первого в жизни пропущенного удара. У глупцов навсегда останется подобие страха перед новой, обязательно вновь когда-то в будущем подоспевшей проблемой, или беде, от которой уже не отвернуться, холодный страх останется навсегда осадком, неотвязной ночной тенью, покидающей человека только, когда появляется солнце. Глупцов много. Но есть те, кто не пользуется чужой помощью и всё делает сам. Пока хватает сил. А потом наступает усталость и становится невыносимо тяжело, до безразличия и отупения. И тогда мы вспоминаем о Боге. Что мы знаем о Боге? Что Он и Кто Он? Всё в дымке неизвестности, кроме неких смутных воспоминаний о виденном и слышанном. И тогда мы идём в храм. Сильные, серьёзные мужчины в своей слабости подобны детям. Как ребёнок бежит к матери, ища спасения и защиты, так и сильные мужчины с трудом, с каким-то напряжением и одеревенелостью идут к Матери, ищут в храме её образ, несут к нему слабенький огонь свечи, останавливаются перед образом, и стоят. Все мы оказываемся со времён перед Её образом, и президент, которого показывают по телевидению с зажжённой свечой, и матёрый бандит, и отец большого семейства или просто заблудшая душа. Так и я, вспоминая что-то важное о себе, стою перед Ней со своим рассказом.

1

Всё это случилось из-за голода.

Утро в офисе сложилось неожиданно напряжённым, и предстояло ещё достаточно серьёзно поработать во второй половине дня, хотелось не просто перекусить, а сытно пообедать. Недалеко от офиса находилось неплохое кафе с бизнес-ланчами, и иногда сотрудники фирмы позволяли себе в него заходить, потому я долго не думал о том, где можно было бы пообедать.

На удивление в кафе находилось много посетителей. Казалось, люди заполонили своими телами не только кафе. Мимо меня по улице проходили жующие что-то прохожие, отдельные из них со стаканчиками напитков, откупоренными бутылками, с какой-то снедью в руках, словно, весь город оголодал, и его жители стремились насытить свои желудки. В помещении заведения слышалось позвякивание столовых прибор, жевали и негромко переговаривались сидящие за столиками посетители, или они молчали, глядя мимо себя, в том числе, и мимо опустевших перед ними столовых приборов. Запахи еды, печать следов табачного дыма, ароматов духов и одеколонов, напитков, тёплого сытного помещения – всё вместе, перемешанные и настоянные на пока жарком южном солнце, накрывали собой кафе, создавая ту особую атмосферу, которая присуща только таким заведениям, которая уютна и любима. Хотелось мяса, овощей, но не первых блюд. Хотелось почувствовать сочность пищи, чтобы её нужно было жевать, набивая рот, и ощущать во рту жар, нежность прожаренного мяса и особый его вкус с соусом. Я сделал заказ, и вскоре принесли жаркое, запечённые овощи, летний овощной салат и прочую мелкоту, и не капли спиртного. Искушение соблазняло, но ни капли вина перед ожидаемой работой. Быстрота обслуживания выглядела так, словно еду заранее приготовили и только ждали меня, чтобы смог сразу же приступить к трапезе. Я так увлёкся пищей, что не заметил, когда она подошла к столику.

– За ваш столик можно присесть? – услышал женский голос.

– Да, конечно, – по привычке вежливо ответил я, мельком взглянув на молодую женщину. Затем взгляд вернулся. Её светло-русые волосы на фоне белизны одежды смотрелись мягким сиянием, а золотистый цвет волос шёл к нежному овалу лица. Мои глаза, не отвлекаясь на одежду, непроизвольно тянулись к мерцавшими на ней украшениям, возможно, из-за обилия исходящего от них света. Золото на фоне белизны в ясный день обладает матовым отливом. Вспыхивал не металлический блеск, что случается под прямыми лучами солнца или сильным искусственным освещением, а возникало лёгкое свечение благородного металла. Золотая цепочка на шее привлекала к себе внимание, и оставалось не понятно, что притягивало к себе взгляд – то ли цепочка, то ли красота шеи, а может матовость кожи. Только алмазы, а может стекло бижутерии, я и сейчас не знаю, какие украшения тогда на ней были, играли бликами в ушах, а на груди вспышки света посылала небольшая брошь, можно было даже не смотреть на руки, чтобы догадаться, что на пальцах играют огнём камни. Ясную голубизну глаз её тоже можно было отнести к отблескам драгоценных камней. Молодя женщина выглядела необычайно красивой.

Не следовало столь неприлично долго на неё смотреть, и я, сделав усилие, опустил глаза к своей тарелке и стал накалывать на вилку несчастный овощ. Как-то всё невпопад, подумал я тогда. Помню, что не сразу, но отчётливо, вроде далёкого, слабо различимого унылого голоса появилась досадная мысль, что такая встреча в обычный обеденный перерыв совсем не к месту. И лёгкой тенью тут же возник вопрос-ответ: и почему такая встреча не произошла вечером, пусть и вчера, возможно, она могла произойти не в этой харчевни, а в куда лучшем месте. И пускай с такой красавицей не удалось бы завязать знакомство, но парами слов обязательно перекинулся бы, и мы бы расстались, как часто бывает в большом городе со случайными встречными, и я хранил бы какое-то время приятное воспоминание о необычной мимолётной женщине. Вот и всё, но приятно и тепло. Я стал быстро доедать остатки обеда, настраиваясь мыслями на работу, продумывая, что необходимо сделать в первую очередь, что отложить на потом, и уже собирался отодвигать приборы, вытирать руки, намеривался сделать последний приятный глоток холодной минералки и с довольной сытостью отправиться на фирму, сразу позабыв о неземной красавице, подобно лёгкому сну. И тут из моего внутреннего мира меня снова вывел её голос, и мне пришлось снова на неё посмотреть.

– А знаете, мы немного знакомы, – сказала она, я удивлённо на неё взглянул. – Не то, чтобы совсем знакомы, а встречались в офисе.

Ещё большее удивление охватило меня. Видимо, мои приподнятые брови её позабавили, и она улыбнулась.

– Вы работаете на фирме моего отца, – произнесла она. – Я иногда к нему захожу, и пару раз видела вас.

После небольшой паузы я ответил.

– Не знал, что у Виктора Степановича такая красивая дочь.

– А-а, вы догадались, что я его дочь?

– Ну, после ваших слов – естественно догадаться, с кем я сидел за одним столиком… Может вам заказать кофе?

Уже как бы по привычке я попытался продлить встречу и мягко завязать знакомство, но она ответила:

– Кофе мы сможем выпить и в офисе. Перерыв, видимо, закончился и вам уже пора быть на рабочем месте?

– Да, пора. Как говориться, труба зовёт, – выдал я, и почувствовал, как складка от произнесённой банальности, непроизвольно легка у меня между бровями.

– Тогда нам пора на рабочее место, – произнесла она мягко с улыбкой, и продолжила, – пить кофе.

И за чем она улыбается, подумалось тогда под звуки отодвигаемых стульев, у меня появилось внутреннее ощущение, что словно вглядываюсь в воду. Она первая направилась к дверям выхода, за ней я в тишине сосредоточенности, недоставало лишь крика, чтобы сорвались камни и полетели по уступам, так хрупка была тишина внутри меня. Вот так произошла наша первая встреча.

Прошло время, но меня никогда не покидала мысль, чувство чего-то смутного внутри себя, что не только наше знакомство, а сама встреча – не случайны, что она явилась предопределённостью, наступающей так же, как жизнь и смерть – неизбежно. Такое особое странное чувство, подобное нашей вере в то, что к нам придёт любовь, или мысли юности о долгой, чуть ли вечной, счастливой жизни.

Мы действительно пили в офисе кофе. Сначала я предложил ей зайти в наш отдел, она не сразу согласилась и говорила, что в приёмной у её отца отличный кофе и там можно попить. Мы народ попроще, отвечал я, и пьём на работе растворимый кофе, но очень даже неплохой, можно попробовать, если не понравится, всегда можно вернуться к натуральному, и вообще, надо признаться откровенно, пить кофе в близости от начальства, да ещё в рабочее время – согласитесь, не самое лучшее решение. Она улыбалась. Работа оказалась немного скомкана, но всё прошло замечательно, и ребята от такой женщины пребывали в восторге, я тоже.

Однажды она появилась в офисе, и невзначай мы снова увиделись. Потом ещё, и её улыбка легко перевела наши отношения в дружеские встречи.

Меня смущали её глаза. И завораживали. Бездна голубизны отсвечивала такой чистотой, что трудно поверить в реальность подобных глаз, своим цветом зависших, казалось, между небом и океаном. Стоило только на миг отдаться их красоте, и сердце тут же мягко растворялось в груди, и разум заволакивало, лицо растягивалось в улыбке, а потом и время, казалось, останавливалось для меня. Но стоило пройти наваждению, остаться наедине с собой, вспоминались в том числе и редкий холод её глаз, и тогда внутри возникало непонятное прикосновение. Пояс её колдовства от встречи к встрече с ней затягивал меня сильнее и сильнее, но ещё полностью не завязал в узел бездыханности, и разумность оставалась пока со мной, чтобы думать и мыслить.

Роман, если ему суждено было состояться, не успевал развиться. Мысли сами по себе, в какой-то отстранённости от меня, двигались, замедлялись от напряжённости, жили, чего-то искали, потом исчезали и снова появлялись, а вот без них я уже заполнялся внутренней радостью от того, что нахожусь рядом с такой безумно красивой и необычной женщиной. Но мысли снова возвращались – сказывался мой опыт отношений с малознакомыми людьми, когда разумность слов и действий нас неизбежно сопровождают. А ещё я не перешёл очень тонкую грань, ту грань, которая не позволяла бы смотреть на вещи со стороны и оценивать происходившее отстранённо, не наступил момент, когда полностью отдался чувствам. Её большие, сумасшедше восхитительные глаза смотрели на меня прямо, но без растущего от новых встреч доверия или нарастающей преданности, или просто обыкновенной теплоты, что бывает у увлечённых женщин, и мне мерещилось, что слова о неразрывности любви и боли, а может и крови, не достояние прошлого, не тема шлягеров, а вот сидящая передо мной реальность. Трезвость ума и даже лёгкий цинизм, приличные для мужчины, не всем приятно видеть у женщин. Однажды я не выдержал и пошутил:

– Ты подобна морю, пропаханному мечом!

Она будто слегка вздрогнула, или мне показалось, а затем в её взгляде появилось столько внимания, что мне стало на миг нехорошо. Была какая-то странность во всём произошедшем. Желание блеснуть эрудицией из древности греков обернулись тенями, пробежавшими по лицам.

С этого момента я следил за её глазами, постоянно, иногда прямо всматривался в них, иногда со стороны косился из далека, хотя, что можно увидеть на расстоянии? У меня начинало постепенно возникать внутреннее напряжение при встрече с ней, ничего доброго не предвещавшего в отношениях между мужчиной и женщиной. Она же оставалась мила, улыбчива, хороша. Сразу, в одну из первых встреч, мне стало ясно как белый день, что она доминирует в наших отношениях, соблазняя меня, причём, для меня неприятно. У неё была не лёгкость кокетства, либо проявление природной женственности, и тем более не жеманство. Это трудно объяснить, но многие мужчины знают, о чём идёт речь. «Она бесстыдна!» – неожиданно произнёс я себе. Простая и очевидная в своей простоте мысль о её непристойности поразила меня и начинала внутренне отталкивать от неё. Меня тогда пронзила догадка, что именно вот такое её отношение ко мне и не позволяло сделать последний шаг ей навстречу.

Затянувшуюся паузу в отношениях чувствовала и она. И вот однажды, при очередной встречи, когда мы сидели в ресторане, она мягко сказала.

– Ты не принёс мне цветы, и в тот раз тоже, а девушки любят, когда им преподносят цветы.

– Извини, в следующий раз принесу, – моё глупое «извини» и особенно «принесу» прозвучало первым аккордом.

– Если для тебя такой мелкий знак внимания не очевиден, что можно ожидать потом, – прозвучал её голос вопросом.

И вдруг, у меня не оказалось сил отшутиться или что-то сказать подобающее такой минуте. Опустилась тягостная, как для меня, тишина. Она отвела взгляд, рассматривая всякие безделицы вокруг, оставляя меня наедине со своим молчанием. Она владела ситуацией и «вела партию», так мы говорили на своём сленге относительно переговоров с партнёрами. Подобное меня начинало злить – нить наших отношений постоянно оставалась у неё.

– Давай выпьем, – бархатно произнёс я, разливая красное вино по бокалам. Она ответила улыбкой. – Знаешь, сколько я с тобой знаком, не перестаю удивляться. Как ты можешь так хорошо выглядеть!

– Хорошо? – лёгкая улыбка светилась у неё на лице. – Просто хорошо? И не больше?

– Ты красива, спору нет!

– Свет мой, зеркальце, скажи, – продолжила она пушкинскую строфу, и произнесла далее. – Так я красива?

– Да.

– А я думала, что ты меня не считаешь красивой.

– Как ты такое могла подумать, только слепец не может видеть …

– А почему ты тогда ко мне холоден, подобно снежинке, – помимо улыбки какие-то сфинги у неё запрыгали в глазах.

– Почему холоден, – стал оправдываться я, – как все.

– Как все?

– Не смущай меня, – я натягивал на лицо подобие улыбки.

– У тебя никогда не было женщины, что ты так смущаешься? – мои расширившиеся глаза стали ей ответом. – Тогда откуда такая неуверенность и холодность?

Хотелось что-то такое невразумительное промычать, точно мальчишка, и отдаться этой женщине, её пьянящей красоте, о всём позабыв, и пропасть в волнах счастья, пусть лишь на миг, но вышло иначе.

– Почему неуверенность, наоборот, уверенность, – начинала ко мне приходить жёсткость, – мне хочется, чтобы было всё хорошо.

Так впервые наступило охлаждение в наших отношениях, если быть более точным, начало моего постоянно нарастающей прохлады к ней, прерываемой лишь на миг её волшебством, в котором временами тонул при встречах. Но ведь потом выныривал, с всё более трезвой и холодной головой. Напряжение в отношениях нарастало, чувствовалось, что и она делалась другой, всё суше, молчаливее.

Прошло некоторое время после памятного разговора, и в один из обычных дней Главный неожиданно вызвал меня в свой кабинет. Я не знал, в чём заключалась причина вызова, только проходя в его кабинет, мельком заметил неподвижно устремлённый на меня взгляд секретарши, – что-то случилось нехорошее, может и для меня, мелькнула тогда быстрая мысль.

Шеф сидел за столом, изображая из себя мрачную тучу. И внезапно.

– Я тебе ноги переломаю, гнида! – с ярость выплюнул он мне навстречу слова, и затем закричал на всю силу своих лёгких. – Чтобы не подходил к моей дочери! Я сделаю так, что тебя не возьмут не в одну порядочную организацию! Ни один порядочный человек не захочет иметь с тобой дело. Ты будешь продавать рыбу на рынке вшивого городишки!

Туча оказалась реальностью. Выслушивать оскорбление – не для меня. Я развернулся, и сдерживая эмоции, с некоторой медлительностью направился к двери.

– Уволен! – кричал он мне в спину, – сегодня же уволю. Сейчас же… Пошёл вон!

Краем глаза увидел бросок Виктор Степанович всем телом к внутреннему телефону. Когда я закрывал за собой вторую дверь, услышал его далёкий крик: «По какой статье? По статье – сучий сын». «Дочь твоя, сучка» – почему-то хотелось мне ему ответить пронёсшейся в голове неожиданной вспышкой

Всё происходящее оказалось для меня полной внезапностью, мрак заволок меня и воцарился в душе. «Как так? – только и крутилась в голове мысль, – что случилось?». Сходя по лестнице, погружённый в свои думы и не придя ещё в сознание от удара, не так поставил ступню на ступеньку и подвернул ногу, чуть не упав. Хромая, поплёлся вон через двери офиса, в отдел идти не хотелось совершенно…

А улица жила своей будничной жизнью. Народ шагал по пешеходным дорожкам, машины катили по проезжей части, светило солнце в ясном небе и ничего не говорило о неприятностях, даже наоборот, в таком мире хотелось жить, плескаться в пока тёплых солнечных лучах города перед неизбежными в недалёком будущем холодами и слякотью, но только не мне. Произошедшее в кабинете шефа озадачило, до состояния внутренней немоты, я брёл по улице и не понимал, что за муха его укусила, и муха ли, по эмоциям выходило, что целый рой оводов искусал Главного, и зараза чумы бешенства приникла ему в кровь. Сорок уколов в живот, лишь сорок уколов могли его спасти, нашего царька! Но мне становилось с каждой минутой всё больше не до смеха. Из всего случившегося вытекало, что произошло нечто нетривиальное, и для меня, видимо, наступил конец, полный, как тот северный зверёк. И внутри заныло.

Я шёл, собираясь с мыслями. Необходимо выяснить причину гнева, напрягал я свой мозг, а для этого потребуется время, наконец сложилась в завершённую форму подобие суждения. Известие о неожиданном скандале, который произошёл со мной, должно разнестись по фирме, обрасти слухами, быть пережёвано и растолковано офисным планктоном, и только потом можно всё узнать. У меня появилось время. Что с ним делать? Становилось всё тяжелее идти по городу чернея тени, и потому опустился на лавочку бульвара, и сразу сделалось легче, такое бывает у стариков после затянувшейся прогулки, когда они приседают после пеших нагрузок, и тело у них вместе с приливом воздуха начинает постепенно оттаивать. Обыденная жизнь текла мимо меня, только её не замечалось. Грусть и печать обняли меня за плечи, положив свои головы на них с обеих сторон. Удручённость поселилась внутри, и вот уже лёгкая апатия обуяло тело и мысли – это меланхолия пришла ко мне, печально вздохнув за спиной. Плечи обмякли, спина согнулась и глаза увидели, вот, в кои времена, носки моих собственных туфель.

Это был удар, сильный удар. Так просто и неожиданно, словно машиной переехали на светофоре – никто здесь не ожидает наезда, а затем следует удар, он приходится всегда вдруг, и ломает хребет. И всё. Жизнь как таковая закончилась.

Я сидел на лавочке бульвара. Тени от листвы шевелись возле скамейки – это лёгкий ветерок играл вверху с кроной деревьев, а внизу водились за руки свет и покой, мои же руки безвольно лежали на коленях. Где-то там наверху скрывалось солнце затухающей ранней осени, и на листьях нежились первые её робкие поцелуи, время страсти которых ещё не пришло. Я был раздавлен, повержен и не мог действовать.

На работу в холдинг я устроился после завершения учёбы в университете. Тогда ещё о холдинге никто знать не знал, а существовала небольшая фирма, аффилированная с нашим заводом сельхозтехники, в итоге фирма и подмяла его под себя, начав свой взлёт. Из-за ограниченности штата фирме требовался не просто механистический переводчик с немецкого, а нечто большее – парень, умевший поддерживать общий разговор с клиентами, коммуникабельный и приятный в общении, способный заниматься не только переводами текстов, но и текущим сопровождением разного рода бумаг вместе с ответственными за них, или просто присутствовать в составе группы специалистов в качестве переводчика. Историческое образование с высокой степенью эрудиции являлось находкой для фирмы, правда, никто об этом тогда мне не говорил, как обычно бывает на собеседовании, когда традиционно умалчивается самое важное. Подобное понимание пришло со временем. Мне поставили условие подтянуть язык до обыденно-беглого, что достигалось практикой и временем, дополнительным бонусом для них оказалось моё слабенькое знание английского. Важнейшее условие состояло в том, что немецкий следовало освоить до беглого за полгода, благо, поездки в Германию обещали, а также сказали, чтобы занялся изучением английского. Условия выглядели вполне приемлемыми и справедливыми, от меня требовались всего-навсего прилежание и труд, и труд сделал своё дело.

Частые поездки в качестве переводчика с главой фирмы Виктором Степановичем, которого за глаза все звали Главным, к моему удивлению, чаще требовали использование английского, чем немецкого, но к счастью, на самом простом бытовом уровне. Поездки позволили ближе познакомиться с Виктором Степановичем, проявить себя, и уже через год мне стали поручать более серьёзные дела, чем просто исполнять функции переводчика на встречах и заниматься документами служебно-технического характера. Фирма стремительно развивалась. По мере обретения ею устойчивости, образовали отдельную группу переводчиков, и что важно, в неё включили юриста-международника. Вполне логично вскорости нас преобразовали в самостоятельный отдел, вот я его и возглавил, вслед за чем моё положение резко упрочилось в иерархии фирмы. Стремительная карьера, подогретая дефолтом 1998 г., а мне не было и тридцати лет! Виктор Степанович, что со временем выяснялось, оказался не просто предпринимателем, а воротилой. Уход под него нескольких бывших советских машиностроительных заводов свидетельствовал о серьёзности самой фирмы и его главы, за которым стояли нешуточные силы и очень влиятельные люди. Московские каналы позволяли получать кредиты и поддержку с самого верха, превращая компанию в мощный промышленный холдинг с неограниченными возможностями на внутреннем рынке. Сельскохозяйственное машиностроение не просто сохранили, пусть и в урезанном виде, но рассчитывали вывести на мировой рынок, сначала на европейский, где Германии отдавался приоритет. Пока выход на внешние рынки ещё казался многим фантастикой, но тенденция наметилась, вроде неумолимо восходящего тренда.

Виктор Степанович выделял меня среди многих, даже не потому, что ценил за профессионализм и аккуратность – таковых всегда достаточно по мере развития бизнеса и начисляемых высоких бонусов, – я вошёл в его круг подчинённых, на которых он опирался и мог довериться по тому или иному вопросу. То, что традиционно называется «вхождение в свой круг», пусть и не ближний, но всё же в ограниченное количество доверенных лиц. С учётом амбициозных планов фирмы по созданию крупного холдинга, мои перспективы на будущее выглядели невероятными. Дух захватывало, когда я начинал думать о возможности превратиться в крупного менеджера. Такое осознание возможностей карьеры подстёгивало, заставляло напрягаться и проявлять рвение, работать без устали и контролировать себя во всём, особенно того, что касалось личных отношений с боссом. И вот, сегодняшний ужас! Что могло случиться? Навязчивая мысль меня точила и не уходила.

Взгляд скользнул по окружающему. Стояли дома, высились деревья, виднелись припаркованные машины, прогуливающиеся по бульвару люди. Рядом делали гули-гули голуби, но они не купались в лужах, что остались местами на бульварных дорожках после обильного утреннего полива.

2

Ломалась жизнь. Тот трудный выбор после окончания университета, когда передо мной встал вопрос о будущности, дался болью. Придя на истфак по призванию, мечтая о том, чтобы стать историком, занимаясь научной работой с первых курсов, я видел свою будущность в науке. Пришлось приложить внутренние усилия, чтобы заставить себя бросить любимое дело и изменить свою жизнь. К новой работе в фирме сначала не просматривалось никакой любви, она просто затянула в себя. Уже в процессе работы появился интерес, затем азарт, и пребывание в фирме с её динамизмом и размахом пришлось по вкусу и со временем мыслилась вполне собой разумеющейся для меня формой существования, а я просто хорошо делал своё дело. Постепенна увлечённость от всего происходящего, несомненно, интересная и творческая по своему духу работа, привели к тому, что мне начинало нравиться в фирме, и незаметно для себя начал получать удовольствие от работы. И вот итог.

Вспоминалась моя первая археологическая экспедиция на истфаке, сначала не впечатлившая меня. После первого курса всех студентов исторического факультета в обязательном порядке направляли на археологическую практику. Мы попали на раскопки поселения раннего металла. Нарезанные квадраты земли два на два метра по всей площади поселения, жгучее солнце и невыносимая южная жара, когда уже после десяти утра становится почти невозможно махать лопатой на раскопе, невыразительные находки в виде обломков сосудов, кремня, фрагменты костей животных – всё это детям асфальта давалось тяжело и выглядело малоинтересным. Куда больше пришлась по душе и надолго запомнилась наше житьё-бытьё в экспедиции после раскопа.

Тебе буквально неполных восемнадцать лет, ты впервые оказался вдали от условий города, твои дни и недели проходили на природе, жизнь в палатке, еда, состоящая из простых каш и супов, и в виде небольшого праздника живота порой появлялся борщ, дежурство на кухне с первым опытом готовки пищи на живом огне, о чём раньше мы не имели представления. И свобода от контроля взрослых. И, конечно, знаменитая лошадь по клике Дружок! Мы тогда, думаю, почти все без исключения, впервые в своей жизни соприкоснулись так близко с лошадью. Из-за безденежья и нищеты начала 90-х руководители экспедиции организовали через сельсовет завоз воды на бричке, запряжённой лошадью. Появление лошади в лагере в первые дни экспедиции вызывало фурор. Все, кто находился в лагере, собирались возле невиданного, так близко стоявшего зверя, с его запахом, роем мух, мелким поддрагивание крупа от укусов насекомых, тёплой кожей, всей непонятной сбруей, косящими глазами на наши прикосновения и поглаживания. Девчонки подсовывали Дружку конфеты-леденцы, которые тот сначала обнюхивал, а затем с удовольствие хрумал, вызывая наш восторг от хруста конфет и от мягких лошадиных губ, касавшихся раскрытых ладоней, с которых забирались сладости. И, конечно же, привезённая свежая вода из колодца, холодная, вкусная, лучше всяких магазинных минералок.

Впервые, если признаться, мы жили по-взрослому – предоставленные сами себе, не считая общие наставления наших руководителей экспедиции. Всё происходившее с нами не просто вызывало у нас восторг и кучу новых эмоций и ощущений, нами овладело состояние, сравнимое с лёгким опьянением, всегда пребывавшее с нами, как тот Париж с его вечным праздником. Юность, попавшая в новый фантастический мир! Посиделки возле костра, лёгкий флирт с девушками, и что приносило огромный кайф – возвращение с работы, когда впереди после раскопа у тебя почти целый день свободы. Ты идёшь с раскопок к лагерю усталый и пылающий от зноя, и вот бросок в реку, когда вода смыкается над головой, и ты физически чувствуешь, как совершенно нестерпимый жар во всём теле покидает тебя, и ты вновь возрождаешься к жизни. После раскопа пробежаться прыгучим подскоком и прыгнуть в речку, в полёте рассекая воздушный поток – чем не счастье. Тогда я ещё не знал, что такое настоящая жара, сопоставимая с пеклом, пока не побывал на раскопках кургана в глухой степи, без лужи хоть какого-то водоёма, но это было потом.

Некоторые моменты тогдашней первой экспедиции сейчас вспоминаются с улыбкой. Хотя бы выгрузка с автобуса и постановка лагеря.

Впервые студенты ставили палатки, раньше ими в жизни не виданные. Повсеместно над местом будущего лагеря растекалась детская беспомощность с развёрнутым брезентом в руках, только в отдалённости взрослые устраивали хозяйственные палатки и занимались продуктами, оборудованием. До моего приезда в экспедицию, я где-то читал о том, каким образом герои повествования, – не то повести, не то рассказа, – устанавливали палатки. В своём подростковом возрасте мы просто поглощали огромное количество книг. Мир познавался через книги. Из некоторых запоминались бытовые подробности, например, способ распалить в заснеженной тайге костёр и устроить место ночлега, чтобы не замёрзнуть. Для ребёнка, выросшего в огромном городе, тем более на юге страны, такая тяга к неожиданным вещам оставалась непонятна взрослым, но для детей, мечтающих о путешествиях, приключениях, вызывало обратное непонимание – почему взрослые не хотят знать такие важные вещи, которые обязательно пригодятся в жизни. Жюль Верн был тому подтверждением. А «Затерянный мир» Конан Дойла. Вот так у меня отложилась в уголках памяти сценка установка литературными героями палатки. Первое что сделал, разматывая брезентовый куль, с серьёзным видом задал своим новыми друзьям, с которым буду потом жить почти месяц бок о бок, вопрос, где здесь альпеля. Новое для них слово повергло их в уныние. С деловым видом, молча, разобрал трубки, оказавшиеся в середине свёрнутого брезента, вставил их друг в друга, и вот появились две стойки. Стало понятно, что всё делаю верно. Нужно завести альпеля вовнутрь палатки, уже почти командовал я. Расстелив палатку на земле, одному из «балбесов» показал, куда вставлять альпель, и послал его вовнутрь брезентовой духоты для установки будущей стойки, второй же сам поставил у входа. Далее растянули центральные растяжки, забили колышки обухом топора – какие там молотки!, – и привязали к ним растяжки, потом наступил черёд боковых верёвок. И, невероятно, платка встала. Я находился в приподнятом настроение, довольный собой, но не показывал вида, остальные были слегка подавлены моим авторитетом. «Почему не прибили дно?», раздался у меня за спиной голос Владимира Петровича, нашего любимого преподавателя. Мне оставалось быстро сориентироваться и ответить, что сейчас сделаем. «Сначала прибивается дно, потом ставится палатка», бросил он на ходу, направляясь к соседней беспомощной группе юношей без горящего взора. Я утвердительно кивнул головой с понимающим видом, мол, всё же очевидно, быстро взял топор и по периметру забил колышки, насадив на них петли. Вот и всё. По праву строителя, первым проник в наш будущий дом и выбрал себе место, бросив туда свои вещи. Потом взял топор и уже с полным знанием правил установки палатки, отправился к девчонкам, которые возились с брезентом. И вот палатка для девочек идеально стояла на своём месте. И в качестве последней, самой-самой высокой ноты наших отношений, я нашёл лопату и вокруг палатки прорыл канавки куда бы стекала дождевая вода, не заливая её из-под дна, вдруг, ливанёт ливень. Не знаю, как у кого, а у меня выдался прекрасный день, девчонки смотрели на меня с восхищением, пусть у некоторых и слегка скрытым, были и те, кто напускал на себя равнодушие и серьёзность, а имелись и вправду равнодушные. «То-то, басота», – ухмылялся я, посматривая на пацанов.