Kitabı oxu: «Проект Происхождение Выживание»
Пролог. Последний разворот
Сайра Веллан знала ровно три вещи, которые нельзя было написать.
Первое: что шаттл над сектором Гамма-4 не падал. Его уронили.
Второе: что учёный, погибший в том шаттле, вёз не оборудование, как значилось в сводке, а что-то такое, за чем потом ещё долго охотились по джунглям люди без лиц и без имён.
Третье — и это Сайра знала лучше всего, потому что это касалось лично её, — что всякий, кто подходил к первым двум слишком близко, рано или поздно переставал подходить к чему бы то ни было вообще.
Она сидела в своей капсуле-каюте на борту орбитального лифта, уносившего её прочь от столицы, вверх, к луне Хорус, и в сотый раз прокручивала на голопланшете одну и ту же строку официального отчёта. «Техническая неисправность маршевого контура. Экипаж и пассажиры погибли мгновенно. Виновных нет».
Виновных нет. Её любимая формула. За двенадцать лет в «Ясности» Сайра научилась читать эти два слова, как врач читает плохой анализ: там, где написано «виновных нет», всегда есть ровно один виновный, и он достаточно высоко, чтобы вычеркнуть себя из любого списка.
* * *
«Ясность» — так называлось издание, на которое она работала. Главный официальный вестник Совета Равновесия. Ирония, которую Сайра распробовала ещё в юности, когда пришла сюда наивной выпускницей с горящими глазами: орган, чьё имя обещает свет, существует ровно для того, чтобы свет гасить.
Она помнила тот первый день до сих пор. Огромный, сияющий зал редакции в самом высоком шпиле столицы — выше забирались только члены Высшего Совета да облака. Ряды столов, за которыми сидели красивые, спокойные, уверенные люди и ровными голосами раскладывали мир по полочкам. Ей, девчонке с окраинного яруса, которую сюда взяли за один-единственный материал — острый, честный, за который её чуть не исключили из училища, — тогда казалось, что она попала в храм правды. Что отсюда, с этой высоты, видно дальше и честнее, чем снизу.
Прошло двенадцать лет, прежде чем она поняла, что высота и честность — разные вещи. Что с этой высоты видно дальше, да, — но говорить разрешается только то, что не царапает. «Ясность» не лгала напрямую — это было бы грубо и опасно. Она просто раскладывала правду так ровно, так гладко, так успокаивающе, что из-под её полос не торчало ни единого острого угла, о который читатель мог бы оцарапаться и задуматься. Волнения в нижних секторах становились «временными неудобствами». Разогнанные становились «успокоившимися». Погибшие — «выбывшими». А виновные всегда, при любой погоде, отсутствовали.
Сайра двенадцать лет умела раскладывать ровно. Она была одной из лучших — ей доставались самые сложные темы, те, где острых углов было больше всего, и она заглаживала их так искусно, что начальство ставило её в пример. И всё эти двенадцать лет где-то под рёбрами у неё жила та самая первая выпускница с горящими глазами — живучая, стервозная, не пожелавшая умирать. Она молчала, но не спала. Она ждала.
* * *
Полгода назад выпускница подняла голову.
Сайра наткнулась на крушение Гамма-4 случайно. Ей дали скучнейшее задание — обзор страховых выплат за квартал, цифры, ведомости, тоска, — и среди этих цифр её намётанный глаз зацепился за одну несуразность. Выплата по крушению в Гамма-4 была оформлена не так, как оформляют несчастные случаи. Слишком быстро. Слишком тихо. Без комиссии, без тяжбы, без обычной бюрократической возни, которая сопровождает любую гибель с материальным ущербом. Будто кто-то очень хотел, чтобы это дело закрылось само собой и не оставило следа.
Она потянула за нитку. За ней — вторую. Третью.
И нитки повели не туда, куда ведут несчастные случаи. Они повели вглубь, в темноту, где у историй нет концов, а есть только обрывы. Экипаж, который «погиб мгновенно», — а один из бортовых техников, оказывается, выжил и был тихо переведён «в другой сектор», и больше о нём никто не слышал. Груз, который значился как «оборудование», — а по одной полустёртой ведомости проходил под отдельным кодом, с отдельным сопровождением, как возят не приборы, а секреты. Расследование, которое должно было тянуться месяцами, — закрытое за три дня с печатью «виновных нет».
Сайра смотрела на это полгода. И впервые за двенадцать лет чувствовала себя живой.
* * *
Её сняли с темы вежливо.
Редактор Орн вызвал её к себе под вечер, когда зал почти опустел. Немолодой, усталый, с лицом человека, который когда-то тоже горел, а потом научился не гореть, потому что гореть в «Ясности» вредно для здоровья. Он не кричал. Он никогда не кричал. Он просто положил ей на стол новое задание и долго смотрел в окно, на огни столицы внизу, прежде чем заговорить.
— Сайра, — сказал он наконец. — Съезди на Хорус.
— На Хорус? — Она не поняла. — Это же курорт.
— Курорт. — Он всё смотрел в окно. — Отдохнёшь заодно, тебе давно пора. Возьмёшь там интервью у этих крылатых деток из Академии — знаешь, молодые Аэрии, первый выпуск, романтика, надежды, будущее мира. Тёплый, человечный материал. Людям нравится тёплое.
Она смотрела на его затылок и понимала всё.
— Орн, — сказала она тихо. — Я почти дошла. Ещё немного — и я пойму, кто уронил этот шаттл и зачем.
Тогда он обернулся. И в его усталых глазах она увидела то, чего не видела за все двенадцать лет, — страх. Настоящий, застарелый, въевшийся, как копоть.
— Вот поэтому, — сказал он так тихо, что она едва расслышала, — и съезди на Хорус, девочка. Пока можешь куда-нибудь ездить.
Людям нравится тёплое. Ещё одна формула, под которой Сайра привычно прочла настоящий текст: перестань копать, пока цела. И за этой — ещё одну, которую Орн не сказал, но которая была в его испуганных глазах яснее всяких слов: я уже потерял того, кто не перестал. Не хочу потерять ещё и тебя.
* * *
Она и притворилась, что перестала.
Это было нетрудно. У Сайры было лицо, которое верило, что ему верят, — и фигура, которую собеседники разглядывали прежде, чем успевали подумать, что говорят. Она давно и спокойно пользовалась и тем, и другим. В её ремесле это был такой же инструмент, как планшет или записывающая игла: мужчина, засмотревшийся в вырез, выбалтывает на три вопроса больше, чем собирался, и потом ещё гордится, какой он был интересный собеседник. Сайра не стыдилась этого и не кокетничала этим — она этим работала, холодно и точно, как работают скальпелем. Её учили в училище, что у журналиста есть только два инструмента — голос, которым спрашиваешь, и слух, которым слышишь. Сайра добавила к ним третий и за годы отточила его острее первых двух.
Так что да. Она взяла задание. Улыбнулась Орну так, чтобы он выдохнул и поверил, что всё обошлось, что девочка послушалась и едет греться на солнышко. Собрала чемодан с лёгкими платьями. И тихо, под слоем курортной командировки, продолжила копать Гамма-4 — потому что на Хорус, как выяснилось, летела та самая группа молодых Аэрии, которых ей поручили мило поспрашивать про надежды и будущее.
А в той группе была девочка по имени Аэлара.
Та самая, что выжила в крушении, которого «не было». Единственная выжившая, с которой официально никто не говорил. Четверо молодых Аэрии и двое учёных сели в тот шаттл; учёный Илиан погиб, его жена Селия выжила искалеченной, а из молодых уцелели все четверо — и о троих писали, разводили руками, сочувствовали, а о четвёртой, об этой Аэларе, не было почти ничего. Будто её вынесли за скобки. Будто именно про неё было велено молчать.
Сайра двенадцать лет заглаживала чужие острые углы. Она умела с одного взгляда на текст сказать, где из него что-то вынули. Из истории Аэлары вынули слишком много, чтобы это было случайностью.
* * *
Лифт мягко вздрогнул — сцепка со станцией. За выгнутым окном каюты развернулся Хорус: белый, текучий, невозможный.
Курорт при луне, рай для тех, кому по карману рай. Каскады воды падали внутри прозрачных сводов и не долетали до пола, рассыпаясь в туман; сады висели в воздухе на решётчатых ярусах; гигантские самоцветы росли прямо из стен, как иней, пойманный в момент цветения. Под всем этим, заняв половину неба, медленно поворачивалась планета в кольцах — тот самый мир, ради тёплых материалов о будущем которого её сюда и послали. Кольца отбрасывали на облака тонкую карандашную тень, и от этой тени почему-то делалось не торжественно, а тревожно, будто кто-то провёл по готовому миру линейкой: вот досюда — можно, а дальше — нельзя.
Сайра смотрела на этот рай и думала о том, что рай всегда кому-то не достаётся.
Она не знала тогда — не могла знать, — насколько окажется права. Что все эти прекрасные существа за стеклом, голубокожие девы с жемчугом в волосах, певучие, смеющиеся, уверенные в завтрашнем дне, — что их завтрашнего дня не будет. Что однажды мир в кольцах погибнет, рай осыплется, а от них самих останутся только сказки на другой, далёкой планете, где дети будут рисовать русалок, не зная, что рисуют с натуры.
Сайра этого не знала. Она знала только своё крушение. Но у неё было чутьё — то самое чутьё мастера, что умеет из трёх обрывков собрать целую картину, — и сейчас оно, глядя на весь этот свет, отчего-то ныло, как ноет к непогоде старый перелом.
* * *
Она прошла регистрацию под своим настоящим именем — скрываться было глупо, аккредитация «Ясности» открывала двери лучше любой маски. Получила покои с окном в полпланеты — такие, каких в жизни не снимала; номер стоил, наверное, её годового жалованья, и это само по себе говорило, как важно кому-то наверху, чтобы «Ясность» написала про Хорус тёпло. Распаковала лёгкие платья. И, не теряя ни часа, пошла работать.
Первые два дня всё шло ровно.
Она записала милые интервью с крылатыми детками — и они действительно были милы, эти молодые Аэрии, звонкие, дерзкие, насквозь живые. Был мальчик по имени Дариэль, за внешней лёгкостью которого пряталось что-то надломленное, свежее горе, — Сайра, мастер читать лица, сразу увидела, что мальчик недавно кого-то потерял и ещё не выплакал. Была колючая девочка Мирабель, которая следила за всеми чуть пристальнее, чем следят от скуки, — и за своей подругой Аэларой пристальнее всего, с каким-то странным, неприязненным вниманием, которое Сайра отметила и отложила, как откладывают деталь, которой пока не нашла места. Был аналитичный, сухой Элиан.
И была Аэлара.
Сайра поговорила с ней всего раз, коротко, при всех — и вышла с этого разговора с ощущением, которое не умела объяснить даже себе. Девочка отвечала правильно. Улыбалась правильно. Говорила положенные слова про честь учиться, про надежды, про будущее. И всё это — неправильно. Как человек, играющий роль по чужому сценарию и делающий это слишком хорошо для своих лет. В её глазах было что-то старше её лица. Что-то, чему двадцати лет не бывает. Сайра знала такие глаза — так смотрят люди, которые один раз уже всё потеряли и теперь живут как бы начисто, не веря, что начисто бывает надолго.
«Я бы о тебе написала настоящее, девочка, — думала Сайра, глядя ей вслед. — Не про надежды. Про то, что ты прячешь. Только мне бы доползти сперва до своего крушения».
Она не доползла.
* * *
Ночами, в покоях с окном в полпланеты, она раскладывала своё крушение заново — в сотый раз, как раскладывают пасьянс, который не сходится.
Всё началось с ведомости. С обычной страховочной ведомости, какие «Ясность» получала пачками и какие никто никогда не читал. Сайре её переслали по ошибке — вместе с цифрами для скучной заметки о надёжности орбитальных перевозок. Она пробежала столбцы глазами, уже собираясь закрыть, и споткнулась об одну строку.
Груз погибшего шаттла был застрахован дважды.
Один раз — как положено, по обычной описи: приборы, лабораторное оборудование, сумма скромная. И второй раз — отдельной строкой, без описи вовсе, на сумму, за которую можно было купить пол-яруса в столице. Страховали не шаттл. Страховали что-то одно, маленькое, ехавшее внутри. И выплату по этой второй строке никто не запросил. Ни один наследник, ни одна контора. Будто тот, кто застраховал, заранее знал, что получать будет нечего и не с кого, — или что запрос привлечёт внимание, которого лучше избежать.
Двенадцать лет Сайра учила молодых корреспондентов простой вещи: деньги не умеют врать. Люди врут, документы врут, а деньги всегда идут туда, где правда. И если кто-то застраховал безымянную вещь на безумную сумму и потом тихо отказался от выплаты — значит, эта вещь важнее денег. А важнее денег в мире Сайры Веллан бывало только одно: власть.
* * *
Она потянула за нитку.
Нашла пилота, который летал тем же маршрутом за сутки до крушения и который, выпив, клялся, что видел в секторе Гамма-4 чужой борт без опознавательных огней. Наутро пилот от своих слов отказался, а через неделю его перевели на дальние линии, и связь с ним оборвалась.
Нашла имя учёного. Илиан. В сводке — «специалист». В старых, недочищенных реестрах — руководитель закрытой группы, о работе которой не полагалось знать даже «Ясности». Нашла, что у него остался сын — мальчик по имени Дариэль, крылатый, как все Аэрии, зачисленный в Академию в тот самый год.
Нашла, что в шаттле, кроме учёных, летели четверо молодых Аэрии. Что все четверо выжили — чудом, в джунглях, которые не прощают. И что ни одного из них никто ни о чём не спросил. Ни комиссия, которой не было. Ни следствие, которого не начали. Четверо живых свидетелей — и ни одного протокола.
Вот тогда Сайра и пошла к Орну.
Она помнила тот разговор до последнего слова. Как положила перед ним ведомость. Как он читал — долго, не поднимая глаз, и как у него на виске, под старой кибернетической пластиной, билась жилка. Как он наконец сказал, очень тихо:
— Ты это никому не показывала?
— Только тебе.
— Хорошо. — Он подвинул планшет обратно к ней, одним пальцем, как отодвигают горячее. — Теперь послушай меня, девочка. Я тридцать лет в этом здании. Я видел, как отсюда уходили на повышение, на покой и в никуда. В никуда уходили те, кто приносил мне вот такие листки. Я не знаю, что упало в Гамма-4. И не хочу знать. И ты не хочешь.
— Хочу, — сказала Сайра.
Орн посмотрел на неё — и она увидела в его усталых глазах то, чего боялась больше, чем гнева. Жалость.
— Знаю, что хочешь, — сказал он. — Я тоже когда-то хотел. Потому и говорю.
А через три дня на её столе лежало задание на Хорус. Тёплый человечный материал. Крылатые детки. И только в лифте, уже отрываясь от столицы, Сайра сообразила, что Орн, может быть, не убирал её с дороги, — а, как умел, прятал. Отсылал подальше от тех, кто уже начал интересоваться, кто именно в «Ясности» читает страховочные ведомости.
Он не знал, что отсылает её прямо к единственной живой свидетельнице.
Или знал?
Этого Сайра так и не успела понять.
* * *
На третий вечер к ней в покои пришли.
Не люди без лиц — это было бы слишком грубо для Хоруса, здесь всё делалось изящно. Пришёл обаятельный распорядитель станции, в белом, с бокалом чего-то искрящегося, якобы уточнить, всем ли довольна гостья из столицы. Высокий, гладкий, с той ровной, ничего не значащей улыбкой, какая бывает у людей, для которых вежливость — не чувство, а профессия. Он говорил тёплым голосом — таким же ровным, каким «Ясность» раскладывала правду, — хвалил её материалы, которых ещё не читал, сетовал, как редко к ним залетают настоящие мастера слова, а не борзописцы.
А между двумя любезностями, глядя ей прямо в глаза, он обронил, что воздух на орбите коварен, что у гостей, случается, кружится голова, особенно у тех, кто переутомляется и бродит где не надо в неурочный час, и что он от души советует дорогой Сайре не перетруждаться, беречь себя и держаться освещённых галерей.
Сайра улыбнулась ему своей верящей улыбкой и сказала, что непременно будет беречься.
А когда он ушёл, унеся свой искрящийся бокал и свою ровную улыбку, она села на край роскошной постели, в теле, которое знало себе цену, под чужими звёздами, и поняла совершенно отчётливо, спокойно, по-репортёрски: она подошла слишком близко. Снова. И на этот раз её не снимут с темы вежливой запиской Орна. На этот раз ей просто закружится голова в неосвещённой галерее.
«Вот как это делается, — подумала она почти с профессиональным уважением. — Не угроза. Не нож. Совет беречь себя — и предупреждение, которое не пришьёшь к делу. Изящно. Я бы, пожалуй, оценила, будь это чужой материал».
* * *
Выпускница с горящими глазами внутри неё подняла голову и сказала: ну и пусть. Допиши. Хоть строчку, но допиши.
И Сайра встала.
Она давно решила, что сделает, если дойдёт до такого. Правду, которую она собрала, нельзя было нести в «Ясность» — «Ясность» проглотит и не поморщится, да ещё выдаст её, Сайру, тем, от кого эта правда. Значит — дальше. В сеть, в тень, в руки тех немногих, кто ещё читает между строк. Разослать. Разнести. Чтобы, если с ней что-то случится, правда не исчезла вместе с ней, а осталась — где-то, у кого-то, зерном.
Она взяла пишущую иглу. Открыла спрятанную папку — ту, что не для редактора, ту, что она собирала полгода. Гамма-4. Страховочная несуразность, выживший техник, опечатанный груз, закрытое за три дня дело, вынесенная за скобки девочка. Всё, что успела. Немного. Обрывки. Но из обрывков, если ты мастер, складывается картина, а картина — это уже не обрывки, картину не спишешь на домыслы.
Она села писать — последний свой материал, который хотела успеть вытолкнуть в мир этой же ночью, пока голова ещё не закружилась.
Она дошла до первой строки.
* * *
Дальше было странно.
Воздух вдруг стал густым, как вода. Свет в окне — планета в кольцах, золотая луна — поплыл, растёкся, потерял края. Пишущая игла сделалась неподъёмной, как будто кто-то незаметно налил в неё свинца. Сайра успела подумать совершенно отстранённо, своим репортёрским голосом, что распорядитель, пожалуй, не шутил про головокружение и что изящество, с которым это сделано, она бы оценила, будь это чужой материал, а не её собственная смерть. Что ни комиссии, ни тяжбы, ни следа. Головокружение, падение, остановка сердца. Естественные причины. Виновных нет.
Пол ушёл из-под ног мягко, почти ласково.
Она ещё держалась за одну-единственную мысль — не за страх, не за боль, а за ту первую строку, которую не успела дописать, — держалась так, как держатся за край обрыва: пока держишься, ты ещё есть.
«Виновных нет», — подумала Сайра Веллан в последний раз, с той самой стервозной усмешкой выпускницы, не пожелавшей умирать, — и это была очень точная, очень горькая и очень её шутка.
А потом был свет.
Не тёплый золотой свет Хоруса. Другой — белый, резкий, всепоглощающий, пришедший не из окна, а словно изнутри, из самого затылка, будто кто-то за краем всего разом включил слишком яркую лампу.
Он залил всё.
И в этом свете, на одно невозможное мгновение, в гаснущем сознании Сайры Веллан мелькнуло то, что ей уж точно не принадлежало: подземный зал под чужим, северным городом. Старик, говорящий о гибели своего мира. Шесть лиц за одним столом. И женский голос — молодой, дерзкий, совсем не её, — который где-то очень далеко, падая в ту же белизну, успел подумать одно короткое, злое, живое слово:
«Нет».
Свет сомкнулся.
И Сайры Веллан не стало.
А тело — яркое, рыжее, в чужих звёздах, с недописанной строкой и пишущей иглой, выпавшей из разжавшихся пальцев, — тело осталось лежать на мягком полу роскошных покоев, тёплое, живое и уже не вполне своё.
Оно ещё не знало, что в нём кто-то есть.
И тот, кто в нём теперь был, ещё не знал, что унаследовал вместе с этим телом недописанную строку — и чужую, стервозную, не пожелавшую умирать выпускницу с горящими глазами, которая и в смерти не согласилась замолчать.
Глава 1. Чужие звёзды
Первым был свет.
Я много раз потом пыталась записать это ощущение точно — профессиональная привычка, никуда не денешься, — и каждый раз выходило бледно. Потому что словами передаётся «я проснулась». А было не «я проснулась». Было — меня включили. Будто кто-то щёлкнул тумблером в темноте, которой до того не было, потому что не было и меня, чтобы заметить темноту, — и вот уже есть свет, тёплый, золотисто-оранжевый, льющийся сверху, и есть я, чтобы на него жмуриться.
Я открыла глаза и не узнала потолок.
Это был высокий свод — гладкий, белый, с мягкой подсветкой изнутри, как у жемчужины, если бы жемчужину можно было растянуть на всю комнату. Свет шёл отовсюду и ниоткуда, ровный, без единой тени, без единого источника, который можно было бы ткнуть пальцем, — и я, ещё ничего не понимая, уже отметила про себя, что такой свет стоит дорого. Дешёвый свет всегда откуда-то бьёт и куда-то отбрасывает тень. А этот просто был, как воздух.
Где-то негромко играла музыка: струны и вода, незнакомая, без мелодии, которую можно было бы напеть, — она не начиналась и не кончалась, просто текла, как те же струи воды. Пахло цветами и ещё чем-то — свежим, прохладным, дорогим. Таким дорогим, что я, двадцать три года прожившая на съёмных квартирах с запахом чужого супа в подъезде, опознала этот запах мгновенно и безошибочно: так пахнут деньги. Большие, спокойные, не мои.
Я лежала на широкой постели, и это точно была не моя постель, не моя квартира и, как выяснилось через секунду, вообще не мой мир.
Потому что сквозь выгнутое во всю стену окно я видела не небо.
Я видела звёзды. И планету. Огромную, в кольцах, занявшую полокна, медленно и беззвучно вращавшуюся где-то внизу, под мягким светом близкой золотой луны. Кольца отбрасывали на её облака тонкую тень, как карандашная линейка, забытая поперёк листа. Планета была так велика и так близко, что от одного взгляда на неё кружилась голова и хотелось вцепиться в постель, чтобы не упасть туда, вниз, в этот медленный кольчатый водоворот.
Я не на земле. Я высоко. На орбите.
* * *
Хорошая журналистка, когда перед ней встаёт факт, в который невозможно поверить, не тратит время на «этого не может быть». Она берёт факт и смотрит, что из него следует. Я всегда считала себя хорошей журналисткой — несмотря на то, а может, и благодаря тому, что меня за это выгнали. Так что я лежала, смотрела на планету в кольцах и деловито соображала, что из неё следует.
Из неё следовало, что я очень далеко от дома. Дальше, чем бывает «далеко».
И только где-то на третьей секунде я сообразила, что есть факт поближе и пострашнее.
Тело было не моё.
Я подняла руки к лицу — и это были чужие руки. Тонкие, ухоженные, с длинными пальцами, с аккуратными ногтями, покрытыми чем-то перламутровым, что тускло переливалось в ровном свете. Мои руки были другие — короткопалые, с обкусанными заусенцами, с чернильным пятном на среднем пальце, которое не сходило, сколько я себя помнила, потому что я всю жизнь что-нибудь записывала. Эти руки никогда ничего не обкусывали и, кажется, не знали, что такое чернильное пятно.
У запястий, под кожей, тлели тонкие светящиеся линии — будто внутрь вживили что-то, что тихо горело своим светом, золотистым, как закатное окно вдалеке. Я нажала на одну — не больно, тепло, и линия под нажимом чуть притухла и разгорелась снова, как будто я тронула что-то живое. Я коснулась виска — пальцы нащупали гладкую металлическую пластину, холодную, вросшую в кожу, как влитую, без шва, без рубца, будто она там росла.
Волосы, упавшие мне на лицо, когда я приподнялась, были не мои: яркие, медно-рыжие, с жёлтым отливом, волнистые, тяжёлые. У меня никогда таких не было. У меня были нормальные тёмно-русые, которые я всю жизнь собирала в пучок, чтобы не мешали работать, и которые мама всё уговаривала «распустить и стать девочкой».
Мама.
Вот тут меня и накрыло — не фактом, а человеческим. Мама осталась там. На земле. В мире, до которого отсюда не докричишься никаким маяком. И папа. И подруги. И редакция, из которой меня выгнали, и даже та самая редакция вдруг показалась мне невыносимо родной и близкой, как всё, что безвозвратно далеко.
* * *
Я села. Медленно — тело слушалось плохо, с запозданием, как чужая машина, к которой не привык: нажимаешь педаль, а она откликается через полвздоха. Меня замутило. От этого запоздания, от света, от планеты в кольцах — и от одной очень простой, очень холодной мысли, которая накрыла меня разом, целиком, едва я осознала её до конца.
Я помнила всё.
Петербург. Подземный город под Петербургом, найденный проходчиками метро. Анонимная СМС с фотографией плиты, исписанной иероглифами, пришедшая мне в три часа ночи с номера, которого не существовало. Пятьсот тысяч на моём счёте от какой-то фирмы-прокладки, за которой никого не нашлось, сколько я ни копала. Моё расследование — то самое, из-за которого меня выгнали с работы, обвинив в том, что я «порчу отношения редакции с серьёзными людьми». Серьёзные люди. Я всю жизнь ссорила редакции с серьёзными людьми. Это, в сущности, и была моя профессия.
Бригадир Иван Петрович, которого я поила коньяком в привокзальной рюмочной, чтобы пролезть на закрытую стройку. Консул — тихий, вежливый, страшноватый, крутивший в пальцах монету, когда думал, — тот, кто собрал нас всех под землёй. Лиза с её сарказмом и чёрным котом по имени Ваучер. Светлана, военный хирург с короткой стрижкой. Громадный Викинг, от которого веяло спокойной силой. И Нео — Артём, мальчишка с ноутбуком и языком без костей, который заявился ко мне ночью под дурацким предлогом переписать мои записи, да так и остался до утра, и у нас только-только начиналось что-то, чему я ещё боялась подобрать слово.
Я помнила самое последнее. Зал света в закрытом секторе под землёй. Старого, полубезумного Зодчего — Мульцибера, — рассказывающего историю своего гибнущего мира: двойная звезда, надвигающаяся катастрофа, Ковчег, на который спасут только избранных. И в конце — вспышку. Белую, всепоглощающую, пришедшую, как мне тогда показалось, прямо из затылка. Его голос: «Надеюсь, всё это будет не зря».
А потом — провал. И вот это: чужой потолок, чужое тело, чужие звёзды.
Он нас куда-то забросил, этот старик. Всех. Не спросив. Я помнила его последние слова и теперь, сидя в чужом теле под чужой планетой, отчётливо понимала: это было не прощание. Это была отправка. Он не умирал перед нами — он нас отсылал, и своё «надеюсь, не зря» сказал не себе, а нам, вслед, как говорят вслед уходящему поезду.
* * *
Я сидела на краю чужой постели, в теле рыжей женщины с металлом в виске, и честно, если по-человечески, мне хотелось выть. Или звать маму. Или и то, и другое сразу.
Где остальные? Где Лиза, где Иван Петрович, где Светлана? Жив ли вообще кто-нибудь, или нас раскидало по разным телам, по разным углам этой кольчатой планеты, по разным, может быть, годам — и я теперь одна, навсегда, в чужой коже, дальше от всех, кого знала, чем вообще бывает «далеко»?
Где Артём?
Вот на этом имени у меня перехватило горло, и я поняла, что сейчас действительно разревусь — красиво, в голос, с чужими слезами из чужих глаз. Я почти уже начала. Я даже успела подумать, что имею полное право: очнуться в чужом теле на краю вселенной, потеряв всех разом, — да за это полагается рыдать сутки без перерыва, и никакой суд меня не осудит.
И тут во мне проснулась она.
Не я-которой-страшно. Другая я. Та, что всю жизнь, сколько себя помню, при виде большой, страшной, неподъёмной истории делала одно и то же. Не паниковала. Разбиралась.
«Так, Настя, — сказала эта вторая я голосом сухим и деловитым, каким я обычно разговаривала с источниками, которые вот-вот сорвутся. — Реветь будешь потом. Запишешь в график: рыдания — вечер, после фактов. А сейчас — факты. Где ты. Кто ты теперь. Что это за место. И что у этого тела в карманах».
Странно, но это помогло. Это всегда помогало. Пока ты задаёшь вопросы, ты не тонешь — вопрос держит на плаву, как доска. Я вытерла чужие глаза тыльной стороной чужой ладони. Выдохнула — медленно, считая до пяти, как учила меня одна старая военкорша, у которой я когда-то ходила в стажёрках. «Паника, деточка, — говорила она, — это просто вопросы, заданные все разом. Задавай их по одному, и паники не будет».
И я пошла собирать факты. По одному.
* * *
Факт первый лежал рядом, на низком столике у постели.
Вещи. Чужие вещи этого тела — я потянулась к ним осторожно, как лезут в чужую сумку, потому что это и была, по сути, чужая сумка, только размером с целую жизнь.
Тонкий прозрачный планшет — голопланшет, рука сама его узнала, пальцы легли привычно, будто делали это тысячу раз. Служебный значок на тонкой цепочке: незнакомый герб — круг, рассечённый лучом, — и подпись под ним, которую я, холодея, прочла с лёту, хотя никогда в жизни не учила этот язык и даже букв таких не видела. «Ясность». И ниже, мельче: «специальный корреспондент».
И имя.
«Сайра Веллан».
Я держала чужой значок в чужих пальцах и смотрела на чужое имя, и во мне медленно, как проявляется снимок в ванночке, — я любила это сравнение ещё с тех пор, как бегала стажёркой и мне показали старую плёночную фотолабораторию, — проступало понимание.
У этого тела была профессия.
Моя профессия.
* * *
Я нашла ещё одну вещь — маленький вытянутый прибор, гладкий, тёплый на ощупь, лёгший в ладонь так уютно, будто был отлит по чужой, а теперь моей руке. Сжала, не думая, — и большой палец сам собой лёг на нужное место, и прибор тихо отозвался готовностью, и я поняла, для чего он, прежде чем успела спросить себя, откуда я это знаю. Диктофон. Пишущая игла. Как ни назови — штука, которой ловят чужие слова, чтобы потом разложить их на полосе.
Рука знала его наизусть. Эта женщина, Сайра Веллан, держала его в руке так же часто, как я когда-то держала свой старый цифровой диктофон с треснувшей крышкой, который я таскала с собой даже в душ, потому что лучшие признания люди делают, когда думают, что ты уже выключила запись.
Репортёр. Я попала в тело репортёра.
Я, Анастасия Сергеевна Морозова, двадцати трёх лет, выпускница журфака с красным дипломом, выгнанная из профессии за то, что копала не там, где разрешили, — я очнулась в чужом мире, в чужом роскошном теле, с чужим именем, с металлом в виске и светом под кожей, — и единственное, за что мне тут было уцепиться, оказалось ровно тем, что я умела лучше всего на свете.
Я сидела, вертела в чужих пальцах пишущую иглу и — странное дело — впервые с момента пробуждения почувствовала под ногами что-то вроде почвы. Потому что это я понимала. Чужой мир, чужое тело, чужие звёзды — всё это было непостижимо и страшно. А пишущая игла в руке — это было понятно. Это было по-моему.
Если бы я тогда уже освоила местные крепкие словечки — а я их ещё не знала, я нахваталась их позже, — я бы, наверное, сказала что-нибудь вроде «тушь и чернила». Потому что ситуация была смешная и страшная одновременно, и обе половинки были про меня.
* * *
Планшет открылся от прикосновения, узнав чужой — теперь мой — палец.
И вот тут я, которой было страшно, окончательно уступила место мне, которая разбиралась, — потому что то, что лежало в планшете Сайры Веллан, я узнала с первого взгляда, как узнаёшь родственника в толпе. Это была рабочая жизнь журналиста. Чужая, на незнакомом языке, который я почему-то читала, — но устроенная до буквы так же, как моя собственная.
Папка с заданием — свежая, официальная, с печатью той самой «Ясности». Командировка на орбитальную станцию Хорус. Цель — серия тёплых, человечных материалов: интервью с группой молодых Аэрии, студентов первого года какой-то Академии, присланных сюда на практику. Будущее мира, надежды, крылатая юность. Я проглядела список имён — Дариэль, Мирабель, Элиан — и один зацепил меня так, что я перестала дышать.
В списке была Аэлара.
Я не знала тогда, кто это. Просто имя, одно из нескольких. Но я его запомнила — потому что хорошая журналистка запоминает имена, а эта женщина, в чьей голове я теперь сидела, была, судя по всему, очень хорошей журналисткой. Что-то в том, как это имя стояло в списке — последним, чуть особняком, — заставило меня его отметить. Как отмечаешь в чужом тексте слово, вокруг которого автор ходил на цыпочках.
А под официальной папкой, спрятанная глубже, зашифрованная, прикрытая невинным именем, лежала вторая. Личная. Та, которую не показывают редактору. У меня была такая же — я называла её «настоящая работа». У Сайры Веллан она называлась иначе, но по сути это было то же самое: папка с тем, за что увольняют. Или, как выяснилось, хуже.
В ней было одно слово, вынесенное наверх, как заголовок, как рана: Гамма-4.
И ниже — обрывки. Страховочная ведомость с подчёркнутой строкой. Фото обломков в джунглях — я вгляделась: искорёженный корпус среди исполинских светящихся деревьев, чужой, страшный, красивый. Имя погибшего учёного — Илиан. И поперёк всего, её рукой, одна приписка, от которой у меня — у нас обеих, у меня и у мёртвой Сайры, — одинаково сжалось что-то под рёбрами:
«Это не было крушением».
* * *
Я листала дальше — и нашла ещё две вещи, от которых мне стало по-настоящему холодно.
Первая была медицинской отметкой. Свежей, вчерашней. Станционная служба здоровья сухо сообщала гостье Веллан, что она была обнаружена персоналом без сознания на пороге собственных покоев, что ей оказана помощь, что причиной названо «резкое падение давления на фоне переутомления» и что ей рекомендован покой, обильное питьё и отказ от работы на ближайшие дни. Внизу стояла приписка — вежливая, как всё здесь: «Служба позволила себе перенести Вас на постель и не тревожить до пробуждения».
Я перечитала это трижды.
Обнаружена без сознания. На пороге. Перенесли на постель.
Значит, вот как я оказалась под жемчужным сводом. Эта женщина упала у двери — и её подняли, уложили, записали в журнал «переутомление» и ушли. Никто не удивился. Никто не забил тревогу. Гостья столичного издания рухнула замертво, и станция отнеслась к этому как к пролитому бокалу: вытереть, извиниться, забыть.
А ведь она не просто упала. Я это знала — не умом, телом. Тело помнило. Где-то глубоко, под моей собственной памятью, как синяк под одеждой, сидело её последнее ощущение: воздух, ставший густым, как вода, поплывший свет и очень спокойная, очень ясная мысль — это не случайно.
Она умерла у той двери. По-настоящему. На несколько секунд или минут — я не знала, сколько это длится, — тела Сайры Веллан не стало среди живых. А потом в него швырнули меня. И оно задышало снова.
Служба здоровья, выходит, спасала уже не её.
* * *
Вторую вещь я нашла не в планшете. Я нашла её в пишущей игле.
Я крутила её в пальцах, привыкая, — и нечаянно задела что-то, и игла тихо, почти неслышно заговорила. Женским голосом. Низким, с хрипотцой. Тем самым голосом, которым я полчаса спустя буду здороваться с собственным отражением.
Последняя запись. Не стёртая — недописанная.
«…если это кто-то слушает, значит, я не успела. Тогда коротко. Меня зовут Сайра Веллан, я корреспондент „Ясности“, и я в здравом уме, что бы потом ни написали. Шаттл в секторе Гамма-4 не разбился. Его посадили в землю намеренно, из-за груза, который шёл отдельной страховой строкой. Груз не нашли. Его до сих пор ищут. Ко мне сегодня приходил распорядитель станции и очень заботливо советовал беречь голову. Я знаю, что это значит. Я собираюсь сейчас выйти и передать всё, что у меня есть, одному человеку внизу, которому…»
Шорох. Шаги — её собственные, к двери. Пауза.
И всё.
Запись шла ещё минуту — пустую, с далёким пением воды за стеной. Потом обрывалась.
Я сидела на краю чужой постели, сжимая в чужой руке чужой голос, и у меня тряслись колени.
Она знала. Она шла к двери, зная, что, скорее всего, не дойдёт, — и всё равно говорила в иглу ровно, по-деловому, расставляя слова так, чтобы тот, кто услышит, понял с первого раза. Без жалоб. Без «помогите». Одни факты. «Тогда коротко».
Я знала эту интонацию. Я сама так диктовала, когда боялась. Чем страшнее — тем суше.
— Я слушаю, — сказала я вслух, в пустую комнату. Чужим голосом — её голосом, и от этого вышло так, будто она ответила сама себе. — Ты не успела. Зато успела я. Договаривай через меня.
Игла молчала. Вода пела за стеной.
Я аккуратно, как убирают в футляр что-то хрупкое, остановила запись и не стала её стирать. Она до сих пор у меня. Я прослушала её потом раз сто — не ради фактов, факты я выучила с первого раза. Ради голоса. Чтобы помнить, чьё это дело, чьё тело и чей долг.
* * *
Потом я заставила себя встать и сделать то, что надо было сделать с самого начала: проверить, на что способно то, во что меня поселили.
Ходить оказалось труднее, чем сидеть. Сайра была выше меня — на полголовы, не меньше, — и центр тяжести у этого тела сидел совсем не там, где я привыкла. Первые шаги я сделала, держась за стену, как после долгой болезни. Пол слегка пружинил. Колени слушались с опозданием. Я дошла до окна, вернулась, дошла снова — и на третьем круге поймала ритм: это тело умело ходить красиво, надо было только ему не мешать. Стоило перестать командовать каждым шагом — и оно пошло само, плавно, от бедра, походкой женщины, которая привыкла, что на неё смотрят.
«Ну да, — подумала я с нервным смешком. — Я-то всю жизнь ходила, как человек, опаздывающий на маршрутку».
Потом — слова. Я попробовала сказать что-нибудь по-русски. «Мама». «Петербург». «Чёрт возьми». Вышло — но странно, с усилием, будто язык во рту был отлит под другие звуки. А когда я просто думала, что хочу сказать, не выбирая слов, — губы сами складывали чужую речь, певучую, с долгими гласными, и я её понимала, как понимают во сне. Она жила в этом теле, как умение плавать: не в голове, а где-то в мышцах.
И ещё было то, что у виска.
Когда я сосредотачивалась на чём-нибудь — на планшете, на двери, на светильнике у изголовья, — на самом краю зрения появлялись тонкие полупрозрачные строчки. Названия. Подсказки. «Светильник. Яркость: средняя». «Дверь. Заперта изнутри». Я моргнула — строчки исчезли. Сосредоточилась — вернулись. Я подумала «темнее» — и светильник послушно померк.
Я села обратно на постель и минуты три просто включала и выключала свет силой мысли, как ребёнок, которому дали фонарик.
Дома за такую штуку я бы отдала почку. Дома у меня был треснувший диктофон и ноутбук, который грелся, как утюг. А тут — пожалуйста: мир, подписанный, как музейная витрина. Смотри и читай.
«Только не привыкай, Морозова, — сказала я себе. — Всё, что подписано, подписал кто-то. И подписал так, как ему удобно».
Это было первое правило, которое я вывела в новом мире. Оно меня ни разу не подвело.
* * *
Я подняла глаза от планшета и долго смотрела в окно, на планету в кольцах.
Я ещё не знала почти ничего. Я не знала, что эта женщина за три дня до того, как я заняла её тело, подошла к своей правде так близко, что её за это убили — тихо, изящно, «естественными причинами». Я не знала, что крушение, которое она копала, — то самое, которое пережила девочка по имени Аэлара из списка на интервью, и что эта девочка окажется моей. Я не знала про маяк, про узлы, про то, что Артём за целый мир отсюда уже зажёг в темноте огонь и ищет нас всех, одного за другим.
Я знала ровно то, что знала всегда, в любой истории, с которой начинала: что есть большая, страшная, тщательно заровненная ложь — и что кто-то очень не хочет, чтобы её разложили на полосе.
И, как ни дико это звучит — в чужом теле, под чужими звёздами, оторванной от всех, кого я любила, — именно это меня успокоило. Потому что это я умела. Что бы ни случилось с миром, с телом, с именем — репортёр остаётся репортёром. Это как язык: его не отнять, даже если отнять всё остальное. Паника подождёт. Я записала её в график: вечер, после фактов.
А сначала — факты.
* * *
Я поднялась на чужие ноги — шатко, держась за гладкую прохладную стену, — и впервые за всё это время увидела себя целиком.
В стене напротив была зеркальная панель, и из неё на меня смотрела незнакомка. Высокая — выше, чем была я, на целую голову, — яркая, рыжая, с тяжёлым волнистым хвостом, с дымчатой, чуть смазанной сном подводкой вокруг чужих глаз и красным, ещё не стёртым следом помады на полных губах. На ней — на мне — был обтягивающий комбинезон из янтарно-оранжевой чешуи-мозаики, с чёрными геометрическими вырезами на плече, на боку, вдоль рёбер; дорогой, продуманный, из тех нарядов, которые не надевают, а надевают на себя как заявление.
И фигура.
Я оглядела эту фигуру с тем же деловитым, инвентаризирующим прищуром, с каким только что разбирала содержимое планшета, — и чуть не рассмеялась. Фигура была, прямо скажем, такая, что мужчина, разговаривая с её обладательницей, половину слов говорил бы куда-то в район её ключиц, а вторую половину забывал вовсе. Пышная, яркая, вызывающая. Полная противоположность мне, маленькой, незаметной, вечно в мешковатом свитере, — мне, которая всю жизнь брала не внешностью, а тем, что меня недооценивали.
И вот тут-то я и поняла первое важное про своё новое тело. Не ужаснулась, не застеснялась — поняла, по-рабочему.
— Ну здравствуй, — сказала я вслух, чужим голосом, на чужом языке, которого не учила. Голос оказался низким, с лёгкой хрипотцой. Красивый голос. Рабочий. — Сайра Веллан, значит.
Женщина в зеркале невесело усмехнулась мне в ответ, и в этой усмешке — чужой, незнакомой — вдруг мелькнуло что-то до боли моё. Будто за красивым рыжим лицом, за дымчатыми глазами и красными губами пряталась та же упрямая, невезучая, не умеющая вовремя замолчать девчонка, что и во мне. Будто мы с этой мёртвой женщиной были, в сущности, одной породы — просто ей досталась роскошная оболочка, а мне свитер.
— Знаешь, — сказала я ей, — у меня было правило. Всё, что людям в тебе мешает принимать тебя всерьёз, — пускай. Пусть смотрят не туда. Пока они смотрят не туда, ты смотришь куда надо. Меня всю жизнь недооценивали из-за того, что я мелкая и в свитере. Тебя, я уж вижу, недооценивали из-за обратного. А инструмент-то один и тот же. Пусть пялятся в декольте и болтают лишнее. А мы с тобой послушаем.
Женщина в зеркале кивнула. Мне показалось — одобрительно.
Я поправила чужой рыжий хвост. Подняла со столика пишущую иглу и привычным — чужим, но уже почти своим — движением сжала её в пальцах.
— Ладно, — сказала я своему отражению, и это было первое обещание, которое я дала в новом мире, и, как выяснилось, единственное, которого я ни разу не нарушила. — Разберёмся. Ты начала — я допишу. Что бы это ни было.
* * *
И только когда я уже повернулась к двери, я заметила ещё одно.
Оно было тихое — такое тихое, что я сперва списала его на звон в ушах после долгого, ненормального сна. Что-то на самом краю. Не звук. Не мысль. Какое-то… направление. Будто где-то очень далеко, невозможно далеко, внизу, под станцией, под облаками планеты в кольцах, чуть заметно теплело — и это тепло звало, тихо, настойчиво, без слов, как зовёт из тёмной комнаты оставленная кем-то гореть свеча: ты её не видишь, но знаешь, в какой она стороне.
Я замерла, прислушиваясь к этому чужому новому чувству, которого у меня, у Насти, никогда не было, а у этого тела — с его светящимися линиями и металлом в виске — похоже, было.
Не разобрала ничего. Слишком слабо, слишком далеко. Я повертела головой, пытаясь понять, откуда оно, — и оно не отстало, не сместилось от поворота головы, осталось там же, внизу и вдаль, будто было привязано не к станции, а к самой планете. Это меня озадачило, но ненадолго. Я решила, что чужое тело просто подаёт какие-то свои незнакомые сигналы, к которым я ещё не привыкла, — мало ли что у него тут светится и тлеет под кожей, мало ли какие у здешних людей чувства, которых нет у нас. Отложила в тот же ящик, что и всё непонятное: «разберёмся позже».
Я ошибалась. Это было не тело.
Это кто-то очень далеко зажёг в темноте огонь и светил им на весь мир, надеясь, что кто-нибудь откликнется. Это Артём, сам того не зная, уже держал меня за руку через целый мир — я просто ещё не умела узнать его прикосновение.
Но тогда я этого не знала. Я поправила рыжий хвост, спрятала пишущую иглу поближе к сердцу — в потайной, как я скоро выясню, карман, будто Сайра шила этот наряд с расчётом на то, что иглу придётся прятать, — и пошла искать разговорчивых.
Я повернулась к двери, за которой ждал целый неизвестный мир.
И пошла узнавать, кто я теперь — и зачем меня сюда послали.
Глава 2. Ясность
Выйдя из своих покоев, я первым делом чуть не ослепла.
Коридор станции был залит светом — не резким, не больничным, а тем ровным, рассеянным, отовсюду идущим светом, который стоит безумных денег именно потому, что его не замечаешь. Стены текли. Я не нахожу другого слова: белые, гладкие, они изгибались и перетекали друг в друга, как застывшее молоко, без единого прямого угла, без единого шва. Пол под ногами был тёплым и слегка пружинил, будто шёл тебе навстречу. По левую руку, за прозрачной перегородкой, падал водопад — настоящий, живой, он срывался откуда-то сверху и, не долетая до пола, рассыпался в светящийся туман, и туман этот медленно всплывал обратно, чтобы упасть снова, в бесконечном, бессмысленном, завораживающем круговороте.
Красиво было так, что становилось нехорошо.
Я постояла, привыкая к чужим глазам, которые видели резче и дальше моих, различали оттенки, которых я, Настя, не знала и не умела назвать. И пока я стояла, во мне, как всегда, параллельно шли два человека.
Один — Настя-человек — задирал голову на водопад, ахал на текучие стены и тихо паниковал от того, как всё это огромно, богато и чуждо.
Другая — Настя-репортёр — холодно переписывала обстановку в блокнот, которого не было, но который всегда есть у меня в голове, сколько себя помню. Где камеры. (Вон, в узлах сводов — матовые полусферы, частые, слишком частые для курорта; на курорте не следят так плотно за теми, кто приехал отдыхать и тратить деньги.) Кто здесь главный. (Пока неясно, но главный точно есть: такой порядок сам не заводится, за такой тишиной и гладкостью всегда стоит чья-то очень твёрдая рука.) Кто обслуга. (Девушки в белом, с одинаковыми мягкими улыбками, скользят вдоль стен, и улыбки эти надеты так же ровно, как форма; живого лица под ними не разглядеть.) И кто тут разговорчивый. (А вот это мне и предстояло выяснить — и это, я уже знала, самое важное.)
«Запоминай всё, — сказала себе я, идя по текучему коридору и стараясь не слишком пялиться по сторонам, чтобы не выглядеть деревенщиной, хотя деревенщиной я себя и чувствовала. — Ты не знаешь, что из этого окажется важным. Важным всегда оказывается то, на что ты не обратила внимания. Так что обращай внимание на всё».
* * *
За первый час я узнала о себе — о Сайре Веллан — больше, чем иной человек знает о соседе за десять лет.
Я узнала это не из планшета. Я узнала это из того, как со мной разговаривали. Люди ведь не описывают тебе, кто ты, — они это показывают, самим способом, которым к тебе обращаются. Надо только уметь читать.
Мимо шёл холёный господин в летах, из тех гостей, у кого деньги давно перестали быть вопросом и превратились в воздух, — и, поравнявшись со мной, он притормозил, скользнул взглядом сверху вниз, задержался ровно там, где и задерживаются такие взгляды, и отвесил мне комплимент, гладкий и пустой, как здешние стены. Что-то про то, что даже среди здешних чудес встречаются чудеса, затмевающие прочие. Пошло, заученно, но с той спокойной уверенностью, с какой говорят люди, привыкшие, что их пошлости принимают за любезности.
Я ответила ему улыбкой — и с удивлением почувствовала, как чужое лицо само собой сложило эту улыбку: чуть снизу вверх, чуть лениво, чуть обещающе. Улыбка, которой я, Настя, в жизни не умела, сколько ни репетировала перед зеркалом в юности. Улыбка, которой отлично умела Сайра. Тело помнило её, как помнило пишущую иглу, — эта женщина улыбалась так тысячи раз, и мышцы заучили движение намертво.
Господин приосанился, сказал ещё что-то, уже глупее, задержался на полшага дольше приличного — и уплыл дальше, страшно довольный собой, явно уверенный, что произвёл неизгладимое впечатление.
Я проводила его взглядом и подумала: ага.
Вот, значит, как ты работала, Сайра Веллан.
* * *
Я не ханжа. Никогда не была. У меня на земле было правило, простое и честное, которое меня не раз выручало: всё, что мешает людям принимать тебя всерьёз, — твой союзник, если ты умеешь этим пользоваться.
Я была молодая, и меня не принимали всерьёз из-за возраста — «деточка, иди поучись сперва». Я была женщина, и меня не принимали всерьёз из-за этого — «что эта пигалица может накопать». Я была маленькая, неприметная, вечно в мешковатом свитере — и меня не замечали, проходили мимо, не считали за человека, способного быть угрозой. И вместо того чтобы биться об это лбом, обижаться и доказывать, я давным-давно научилась превращать это в инструмент. Пусть собеседник думает, что перед ним хорошенькая глупышка, которая ничего не понимает и ничем не опасна, — и расскажет хорошенькой глупышке, которая ничего не понимает, втрое больше, чем рассказал бы серьёзному коллеге-мужчине в хорошем костюме. А потом хорошенькая глупышка идёт домой и раскладывает его болтовню на полосе, и серьёзный мужчина в хорошем костюме, читая утром газету, давится кофе.
Сайра Веллан довела этот же приём до совершенства — просто у неё в руках оказался инструмент помощнее моего. Я оглядела себя ещё раз, уже без паники, деловито, как осматривают выданную на задании технику. Да. С таким, прямо скажем, оснащением мужчины в этом мире будут выбалтывать мне нужное, глядя куда угодно, только не мне в глаза, и ещё гордиться, какие они были интересные собеседники.
Что ж. Неловко было только первые полчаса. Мне, Насте, в теле с таким декольте, под такими взглядами, поначалу хотелось закрыться руками и убежать. А потом я вспомнила, зачем я здесь и что поставлено на кон, и решила, что ханжество — непозволительная роскошь для человека, которого, возможно, скоро попытаются убить. А в том, что попытаются, я уже почти не сомневалась — слишком плотно висели камеры, слишком ровно улыбалась обслуга, слишком отчётливо пахло теми самыми спокойными деньгами, которые всегда кого-то не пускают в рай.
Тело — инструмент. Любое. И это, доставшееся мне, — тоже. Грех не пользоваться тем, что есть.
* * *
Первое настоящее испытание случилось раньше, чем я рассчитывала, — за завтраком.
Я нашла ресторан по запаху и по строчкам-подсказкам: «Утренняя терраса. Открыто для гостей первой категории». Гостьей первой категории, как выяснилось, была я — аккредитация «Ясности» приравнивала меня к людям, которым не задают вопросов. Меня усадили у прозрачной стены, за которой падала вода, и принесли то, что, судя по всему, Сайра заказывала всегда: что-то воздушное, сладкое, цветочное, и к нему — горячий тёмный напиток, пахнущий дымом. Я попробовала. Напиток был горький и прекрасный. Хоть в чём-то мы с ней совпали.
— Госпожа Веллан! Какая радость видеть вас на ногах!
Я подняла глаза.
У моего столика стоял человек в белом. Немолодой, гладкий, с лицом, на котором улыбка лежала так ровно, будто её нанесли кистью. В руке у него был бокал с чем-то искрящимся — с утра. За его плечом маячили две девушки из обслуги.
Я его не знала. Но тело — знало.
Это было самое странное ощущение за всё утро: я ещё не успела ничего подумать, а у меня уже похолодели ладони, подобрался живот и где-то под рёбрами сжалось то самое, что сидело там, как синяк. Тело помнило этот голос. Помнило этот бокал. И боялось.
— Вы нас так напугали, — продолжал он, и голос у него был тёплый, заботливый, как у врача из рекламы. — Мне доложили — обморок, прямо на пороге. Я немедленно распорядился: лучший уход, полный покой. Как вы себя чувствуете?
Он смотрел на меня очень внимательно.
Слишком внимательно для человека, который просто рад. Он смотрел так, как смотрят на вещь, которая должна была сломаться и почему-то работает. Искал — я видела, как бегают его зрачки, — искал во мне что-то. Страх. Память. Понимание.
И я, ещё не зная ни его имени, ни того, что он приходил к Сайре с этим самым бокалом за час до её смерти, — я сделала единственное, что подсказало мне чутьё.
Я стала дурой.
— Ох, — сказала я и прижала пальцы к виску, чуть поморщившись. — Вы так добры. Представляете — ничего не помню! Совсем. Последнее — как распаковывала платья. А потом уже утро, и мне говорят: обморок. — Я засмеялась, легко, глуповато. — Наверное, перелёт. Я ужасно переношу перелёты, а тут ещё эта ваша планета в окне — на неё посмотришь, и голова кругом.
Что-то в его лице едва заметно разжалось.
— Совсем ничего? — переспросил он мягко.
— Совсем! Даже обидно. Говорят, меня несли на руках, — а я и не узнаю, кто был тот герой.
Он рассмеялся. Девушки за его плечом рассмеялись следом, на полтакта позже.
— Берегите себя, госпожа Веллан, — сказал он. — Орбита коварна. Никакой работы хотя бы день-другой. Пишите о приятном. У нас так много приятного.
— Только о приятном, — пообещала я, глядя на него снизу вверх её верящими глазами. — Я за этим и приехала.
Он поклонился и уплыл между столиками.
А я сидела, держала обеими руками горячую чашку, чтобы не было видно, как дрожат пальцы, и медленно понимала, что сейчас произошло. Меня только что проверили. Пришли посмотреть, что осталось в голове у женщины, которая должна была не проснуться. И я — наугад, на одном инстинкте — дала единственно верный ответ: ничего. Пусто. Обморок стёр последний вечер, как стирают с доски.
Журналистка, которая всё помнит, опасна.
Журналистка, которая ничего не помнит и хочет писать о приятном, может пожить ещё.
Я допила горький напиток до дна и записала в свой невидимый блокнот: человек в белом. Бокал. Тело его боится. Выяснить, кто он.
* * *
Второе испытание пришло через час, и к нему я была готова ещё меньше.
Планшет на столике в покоях засветился и тихо запел. Строчка у края зрения подсказала: «Входящий вызов. Редакция. Орн».
Орн. Редактор. Тот, кто подписывал Сайрины задания.
У меня пересохло во рту. Одно дело — изображать дурочку перед незнакомцем. Другое — говорить с человеком, который знал Сайру двенадцать лет. Знал, как она дышит, как шутит, как молчит. Один неверный тон — и он поймёт, что в её теле сидит кто-то другой.
Я могла не отвечать. Сослаться на обморок, на покой.
Но не ответить редактору — это тоже ответ. Причём такой, после которого начинают беспокоиться и присылать кого-нибудь проверить.
Я выдохнула, поправила рыжий хвост, будто это могло помочь, и коснулась планшета.
Над столом встало лицо. Пожилое, серое, с глубокими складками у рта и старой, потемневшей пластиной на виске. Глаза — умные, усталые, из тех, что видели слишком много и давно перестали удивляться. Он посмотрел на меня — и я увидела, как у него дрогнули веки.
— Жива, — сказал он. Не «здравствуй», не «как ты». Просто — «жива». И в этом одном слове было столько, что я чуть не забыла свою роль.
— Жива, — подтвердила я. И, поймав откуда-то из глубины тела её интонацию — суховатую, с ленцой, — добавила: — Не дождётесь, Орн.
Он коротко, беззвучно усмехнулся. Попала.
— Мне сообщили про обморок.
— Мне тоже. — Я пожала плечом. — Я, говорят, эффектно упала. Жаль, не видела.
— Сайра. — Он подался ближе, и голос у него стал совсем тихим. — Ты там… отдыхаешь? Как договаривались?
Вот оно. Я услышала этот вопрос — и услышала второй, под ним, настоящий. Так спрашивают, когда нельзя спросить прямо. Когда канал могут слушать. Он спрашивал не про отдых. Он спрашивал: ты бросила то, что я велел бросить?
И я поняла про этого старого усталого человека сразу две вещи. Что он знает, чем она занималась. И что он боится — не её, а за неё.
— Отдыхаю, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Пишу про крылатых деток. Тёплое, человечное. Вы же сами говорили — людям нравится тёплое.
Он долго смотрел на меня. Я не отводила взгляда. Я понятия не имела, что он видит, — ту же Сайру или кого-то, кто очень старательно её изображает. Мне показалось — на одну секунду показалось, — что он заметил. Что-то в повороте головы, в паузе, в том, как я сложила руки. Что-то не её.
Но он только кивнул.
— Хорошо, — сказал он. — Пиши про тёплое. И, Сайра… — Он помедлил. — Что бы ты там ни увидела. Что бы тебе ни показалось. Сначала возвращайся. Потом разговаривай. Только со мной. Только лично. Ты поняла?
— Поняла.
— Нет, ты повтори.
Я повторила. Слово в слово. Как повторяют инструкцию по технике безопасности.
Он кивнул ещё раз — и лицо над столом погасло.
Я осела на постель.
«Только со мной. Только лично». Значит, у Сайры был человек. Не друг — друзей у таких, как она и я, обычно не бывает, — но кто-то, кто стоял на её стороне, насколько мог себе позволить. Кто-то, кому она, возможно, и собиралась «передать всё, что у меня есть», когда шла к двери. «Одному человеку внизу, которому…» — которому она верит?
Или которому она верила зря?
Я не знала. Двенадцати лет общей работы у меня с Орном не было. У меня была одна минута разговора и чутьё. Чутьё говорило: он не враг. Но оно же говорило: человек, который тридцать лет выживает в «Ясности», умеет выживать за чужой счёт.
Я записала и это. С вопросительным знаком.
* * *
Про «Ясность» я поняла всё за одну сцену.
В галерее, выходившей на обзорную палубу, висел большой живой экран — вещательная панель, как я потом узнала, такие были по всей станции, в каждой галерее, в каждом зале, негромкие, ненавязчивые, всегда включённые. Я встала в сторонке, облокотилась на тёплый парапет — за которым, в полуметре и в бесконечности, плыла планета в кольцах, — и стала смотреть и слушать, впитывая язык, интонацию, то, как этот мир сам себе рассказывает про себя. Это, кстати, лучший способ понять любое место: не читать, что оно про себя пишет, а слушать, каким голосом оно это пишет.
Диктор — безупречный, спокойный, с голосом, в котором хотелось жить, — рассказывал о чём-то, что в переводе на мою земную жизнь было бы «волнения в нижних секторах». Только он не говорил «волнения». Он говорил «временные неудобства в работе распределительных узлов, оперативно устраняемые заботой Совета». Он не говорил «людей разогнали». Он говорил «порядок восстановлен к общему облегчению». Он показывал картинку — чистые улицы, спокойные лица, — и ни единого намёка на то, что было до того, как улицы стали чистыми, а лица спокойными.
Потом пошло другое: про достижения, про новые свершения касты учёных, про щедрость какого-то Возвышенного, пожертвовавшего на благо нижних ярусов (камера любовно скользила по его холёному лицу). Каждое острое слово было обёрнуто в три мягких, каждый угол заглажен, каждая кровь вытерта насухо прежде, чем попасть в кадр. Мир, который показывала эта панель, был прекрасен, спокоен и справедлив. Мир, в котором виновных нет никогда.
Это была «Ясность».
Я стояла, слушала этот мёд, и во мне поднималось что-то знакомое, злое и родное. Я ведь тоже работала на такое. У нас это называлось иначе, у нас это даже ругали вслух, но суть была та же: есть правда, а есть то, что про неё можно сказать вслух, и между ними — редактор, который вычёркивает разницу, и чем выше поднимаешься, тем аккуратнее надо вычёркивать. Меня выгнали ровно за то, что я однажды отказалась вычёркивать. За один-единственный материал, который редактор велел «пригладить», а я не пригладила, и он вышел с острым углом, и об этот угол оцарапался кто-то, кому царапаться не полагалось. И меня не стало — в профессии. Красиво, без скандала: «сокращение штата».
А Сайра Веллан — я это уже чувствовала, читая её планшет, — Сайра Веллан двенадцать лет вычёркивала послушно и всё эти двенадцать лет ненавидела себя за это ровно так же, как возненавидела бы себя я. Мы были одной породы. Просто ей хватило терпения на двенадцать лет, а мне — только на три.
Издание называлось «Ясность».
Я смотрела на экран и думала: до чего же точно вы его назвали, сволочи. До чего точно. Орган, чьё имя — «ясность», существует ровно для того, чтобы её не было. Настоящую ясность в этом мире, похоже, добывают не благодаря «Ясности», а вопреки ей. Как и у нас, в сущности. Везде одно и то же. Миры разные, звёзды чужие, а механика лжи — одна на всю вселенную, будто её выдавали по единому образцу.
«Что ж, — подумала я, и это была уже не Сайра, это была чисто я, Настя, с моим фирменным упрямством, за которое меня и выгнали. — Значит, добудем вопреки. Не впервой».
* * *
Я побродила ещё по верхним ярусам, впитывая, приглядываясь, привыкая к чужому телу и чужому миру.
Я узнала — из обрывков чужих разговоров, из вещательных панелей, из того, как держались и одевались люди, — что мир этот устроен жёстко и сложно. Что правит им некий Совет Равновесия, о котором говорили с той особой ровной почтительностью, с какой говорят о том, чего боятся. Что люди здесь делятся на касты и ещё на что-то сверх каст, на каких-то Возвышенных, перед которыми заискивали даже богатые гости курорта. Что есть верх и есть низ, и верх живёт в раю вроде этого, а низ — в тех самых «нижних секторах», где случаются «временные неудобства». Знакомая конструкция. Я видела такие и дома, только дома их стеснялись, а тут, кажется, гордились.
И ещё я узнала — не словами, а тем особым чутьём, которое у меня вместо шестого чувства, — что за всем этим сияющим, гладким, медовым миром стоит страх. Тихий, ровный, въевшийся. Люди здесь улыбались слишком одинаково. Молчали слишком вовремя. Переставали говорить, едва разговор подходил к краю. Так ведут себя не счастливые — так ведут себя приученные. Я это знала. Я из такого мира приехала.
* * *
Вернувшись в покои, я сделала то, что делала всю сознательную жизнь в любой непонятной ситуации.
Я завела дневник.
У Сайры, конечно, был свой — служебный, в планшете, вылизанный, для редактора. Я его трогать не стала, только проглядела одним глазом: ровные заметки, дежурные, ничего живого; так и должно быть, живое Сайра держала в другом месте, как и я. Мне нужен был другой дневник — тайный, настоящий, мой. Тот, в который пишут не то, что можно, а то, что есть.
На земле у меня была толстая тетрадь в клеёнчатой обложке, которую я прятала за батареей в своей съёмной комнате. Я исписывала такие одну за другой с четырнадцати лет и ни одной живой душе не показала ни строчки. В дневник шло то, чему нельзя было больше никуда: имена, которые опасно произносить вслух, догадки, за которые ещё нет доказательств, страх, который нельзя показывать источникам, и злость, которую нельзя показывать никому. Дневник был моим единственным местом, где я была собой до конца. Я, пожалуй, и в профессию-то пошла из-за этой тетради — потому что в какой-то момент поняла, что не могу не записывать, что непрожитое, незаписанное событие для меня как будто и не случилось.
Здесь тетради за батареей не было. Но я нашла в планшете способ завести закрытую, запертую на мой — Сайрин — голос запись, куда не было хода ни редактору, ни, я надеялась, этим слишком частым камерам. Я повозилась с этим с полчаса, пока не убедилась, что запись и правда закрыта, что её не вытащат простым нажатием. Паранойя? Возможно. Но паранойя — это профессиональное заболевание, без которого в моём деле долго не живут. А, как я вскоре узнаю, в этом мире — не живут вообще.
И, сев на край роскошной постели, под планетой в кольцах, я начала первую запись в новом мире.
Я диктовала тихо, своим — её — низким голосом, и это было до странности похоже на молитву.
«Запись первая. Я не знаю, какое сегодня число и есть ли тут вообще числа. Я проснулась не собой.
Меня зовут… меня звали Анастасия Морозова, двадцать три года, Петербург, журналист без работы и без иллюзий. Теперь меня зовут Сайра Веллан, и у меня чужое лицо, чужие волосы, чужая, прямо скажем, выдающаяся фигура и металл в виске. Я на орбите, над планетой в кольцах, в мире, который называет сам себя так красиво, что ясно: он насквозь лжёт.
Моих здесь нет. Пока нет. Я не верю, что нет совсем, — я не разрешаю себе в это верить, это пункт „вечер, после фактов“.
Факты такие. У тела, в котором я живу, было два дела. Первое — официальное: мило поговорить с крылатыми детьми про их светлое будущее. Второе — спрятанное: крушение в месте под названием Гамма-4, которого, если верить этой женщине, не было. Кто-то уронил шаттл с учёным. Кто-то не хочет, чтобы об этом знали. И кто-то, я почти уверена, уже из-за этого приходил к Сайре — слишком уж аккуратно она замолчала навсегда, слишком роскошный номер ей дали напоследок, будто откупались.
Вывод. Меня забросило не в пустое тело. Меня забросило в середину чужого расследования — и, кажется, прямо на линию огня.
Что ж. Не впервой. Дома было то же самое, только без планеты в кольцах и без, будем честны, такого бюста.
Начинаю с того, с чего всегда. С малого. С того, кто тут разговорчивый. Потому что мир объясняют не те, кто им правит, а те, кто его убирает».
Я остановила запись. Посидела. Чужие пальцы с перламутровыми ногтями лежали на коленях спокойно, как будто это были не мои первые часы в новом мире, а обычное утро перед обычной работой.
И от этого спокойствия мне вдруг стало легче, чем за весь этот бесконечный день. Потому что дневник вернул мне меня. Пока я могу записывать — я есть. Какое бы ни было тело, какое бы ни было небо.
* * *
И только потом, уже встав, чтобы идти, я снова заметила его.
То дальнее тёплое.
Оно никуда не делось за день — просто я была слишком занята, чтобы к нему прислушиваться. А теперь, в тишине покоев, под текущую из-за стены поющую воду, оно проступило опять: тихое, настойчивое, где-то далеко внизу, под станцией, под облаками планеты в кольцах. Будто там, в неизмеримой дали, чуть заметно теплело — и это тепло звало.
Я замерла, прислушиваясь к этому чужому новому чувству.
Не звук. Не мысль. Я уже говорила, но повторю, потому что это было важно и потому что я тогда полночи пыталась подобрать этому слова и не могла: это было как узнавание. Знаете, как в толпе чужого города вдруг мелькнёт что-то неуловимо родное в чьей-то походке, и сердце ёкнет, прежде чем ты успеешь сообразить, на кого этот человек похож? Вот так. Будто среди бесконечного чужого шума этого мира — а мир, я уже чувствовала своим новым телом, был полон какого-то ровного фонового гула, которого моё земное тело не слышало, — будто среди всего этого гула пробивалась одна-единственная нота, настроенная на меня. Тёплая. Знакомая. Своя.
Кто-то звал.
Я тряхнула головой. Это было слишком — слишком непонятно, слишком не раскладывалось на полосу, а я к ночи первого дня в чужом мире была уже не в том состоянии, чтобы разбираться с необъяснимым.
— Нервы, — сказала я вслух, своим низким чужим голосом. — Это просто нервы, Морозова. Чужое тело, чужие сигналы. Спи.
Я не стала записывать это в дневник. Про дальнее тёплое — не стала. Сама не знаю почему. Наверное, потому, что это была единственная за весь день вещь, которую я не могла разложить на полосе, — а то, что не раскладывается, пугает меня больше всего на свете. Больше чужого тела. Больше чужих звёзд. Больше даже тех, кто убил Сайру.
Я ошибалась, конечно. Это были не нервы.
Это кто-то очень далеко зажёг в темноте огонь и светил им на весь мир, надеясь, что кто-нибудь откликнется. И я откликалась — всем своим новым, непонятным, пугающим меня чувством, — только пока не знала, что это отклик, и на кого.
Но тогда я этого не знала. Я поправила рыжий хвост, спрятала пишущую иглу поближе к сердцу — и легла спать, впервые в чужом теле, под чужими звёздами, не зная, что уже не одна.
Глава 3. Как дышит курорт
Чтобы понять место, надо понять, кто в нём убирает.
Это правило я вывела ещё в Петербурге, лет в девятнадцать, когда писала свой первый настоящий материал — про один дорогой ресторан, где травили клиентов просроченной икрой, а потом откупались, чтобы те молчали. Хозяин ресторана не сказал мне ни слова — вышвырнул с порога. Метрдотель лгал красиво и складно, по заученному. А вот посудомойка, тётя Зина, выйдя покурить на задний двор в своих резиновых сапогах и засаленном фартуке, рассказала мне всё — спокойно, обстоятельно, со вкусом, — потому что её за десять лет работы никто ни разу ни о чём не спросил, и за это она ненавидела их всех ровно настолько, насколько было нужно, чтобы развязать язык. Я тогда напечатала материал, ресторан закрыли, а я поняла главное про свою будущую профессию: правда всегда живёт этажом ниже, чем её ищут. Не у хозяев. У тех, кто выносит за хозяевами мусор.
С тех пор, приходя в любое новое место, я первым делом ищу свою тётю Зину.
На Хорусе их было много — девушек в белом, скользящих вдоль текучих стен с одинаковыми мягкими улыбками, юношей, бесшумно катящих тележки, работников, чинящих, протирающих, разносящих. Но улыбки, я уже заметила, были надетые, а надетую улыбку, если подойти правильно, можно снять — и под ней почти всегда обнаруживается живой, усталый, всё про всех знающий человек. Надо только дать ему то, чего ему больше всего не хватает.
* * *
Я начала с девушки, разносившей напитки на обзорной палубе.
Её звали — она сказала, когда я спросила, и это уже был маленький успех, потому что их тут, похоже, по именам не спрашивали, — её звали Лисса. Тонкая, бледная, с чуть голубоватой, почти перламутровой кожей и влажными, слишком большими глазами; позже я узнаю, что она из тех, здешних, из прекрасных обитателей курорта, но тогда я просто увидела усталую девочку, которую все вокруг держат за часть мебели, за приятное дополнение к интерьеру, за говорящий поднос с напитками.
Я не стала ни о чём выспрашивать. Это ошибка новичков — сразу лезть с вопросами, выставив диктофон, как ствол. Опытный человек сначала даёт собеседнику то, чего ему не хватает, а усталой обслуге на роскошном курорте не хватает ровно одного: чтобы её увидели. Не оценили, не похвалили даже — просто увидели как человека, а не как функцию.
Так что я увидела.
Похвалила её причёску — искренне, причёска и правда была чудесная, сложная, с вплетённым мелким жемчугом, который словно сам рос из её живых, медленно шевелящихся, как водоросли, волос. Спросила, не она ли придумала так укладывать (она, она сама, и впервые за весь наш разговор надетая улыбка чуть поехала, приоткрыв живую, смущённую, настоящую). Сказала, что у нас в столице за такую причёску модницы бы передрались (я понятия не имела, что у них тут в столице, но попала — Лисса зарделась). Пожаловалась — вполголоса, доверительно, как жалуются своей, — на то, как тут всё устроено сложно и непонятно для приезжего человека, как легко заблудиться, и как она, Лисса, наверное, тут знает каждый закоулок, не то что я, бестолковая гостья.
Через десять минут Лисса знала каждый закоулок и с удовольствием мне его показывала — не ногами, словами, но для меня слова всегда были важнее ног. Через пятнадцать — рассказывала то, о чём её, кажется, и правда никто никогда не спрашивал.
* * *
Так я и узнала, как дышит курорт.
Хорус — я уже понимала это в общих чертах из планшета, но Лисса расцветила скучную справку живыми деталями, а живые детали и есть то, ради чего мы, репортёры, живём, — Хорус был не просто местом отдыха. Он был местом отдыха для определённых людей.
Сюда прилетали выпускники Академии Техносов — те, кому предстояло войти в касты повыше, будущие хозяева мира; их Лисса называла просто «академики» и относилась к ним с опасливой почтительностью. Сюда прилетали Возвышенные — про них Лисса говорила, понизив голос и округлив влажные глаза, как говорят о чём-то, что лучше не называть громко, будто само слово могло их призвать. Сюда прилетали члены семей, чьи фамилии что-то значили в Совете, — эти, по словам Лиссы, были хуже всех: смотрели сквозь обслугу, как сквозь стекло, и требовали, требовали, требовали.
— А простые? — спросила я небрежно, разглядывая свой бокал, в котором плескалось что-то золотое и, кажется, слегка светящееся. — Ну, вот как мы с тобой. Нам сюда можно?
Лисса посмотрела на меня странно — будто я сказала глупость, но вежливую глупость, которую стыдно поправлять в лицо.
— Вам можно, — сказала она осторожно. — У вас же аккредитация. Вы пишете про хорошее. Про хорошее — это важно, это сюда пускают, это даже зовут. — Она чуть запнулась, и в её влажных глазах мелькнуло что-то взрослое, усталое, не по возрасту. — А мне… я тут не отдыхаю. Я тут при курорте. Это другое. Совсем другое.
«При курорте». Я записала это в свой несуществующий блокнот жирными буквами, в рамочку. В каждом раю есть те, кто при рае. И они-то всегда знают про рай самое интересное — потому что рай для них не праздник, а работа, а на работе человек видит изнанку, которую праздному гостю не покажут ни за какие деньги.
* * *
Я провела с Лиссой ещё четверть часа — и за эти четверть часа вытянула, не задав ни одного прямого вопроса в лоб, целое расписание.
Где будут приёмы и когда. Где — закрытые ужины, куда не пускают прессу (ага, значит, есть куда не пускают прессу; запомнила, подчеркнула — там, куда не пускают прессу, и прячут самое вкусное). Где купаются; где слушают поющую воду; и — вот оно, то, за чем я, собственно, и затевала весь этот милый разговор про причёски, — где и когда назначена встреча с группой из Академии.
— Крылатые? — Лисса оживилась, и в голосе её мелькнуло что-то совсем новое — нежность, тёплая, живая, какой не было, когда она говорила про академиков и Возвышенных. — Молоденькие Аэрии, да? Они в Жемчужных садах, на нижнем ярусе. Их сюда присылают после первого года учёбы — на практику от Академии. А уже отсюда, прямо с Хоруса, они летят домой, на свой обряд. Они славные. Не как эти. — Она едва заметно, одними глазами, повела в сторону холёных господ у парапета. — Эти смотрят сквозь тебя, будто тебя нет. А крылатые смотрят. По-настоящему. На тебя. Как на человека. — Она понизила голос. — Один мальчик мне вчера сам принёс воды. Представляете? Мне. Увидел, что я с ног валюсь к концу смены, взял и принёс. Никто из гостей за три года ни разу… а он принёс.
Она сказала это с таким тихим изумлением, с такой беззащитной благодарностью за стакан воды, что у меня защемило сердце. Я-то знала, каково это — быть тем, кого не видят. Я всю жизнь была таким человеком. И знала, как много значит, когда тебя вдруг увидят.
— Как его звали? — спросила я мягко.
— Дариэль, — ответила Лисса. И, помолчав, добавила то, что я потом не раз вспоминала и что оказалось правдивее, чем она сама могла знать: — Он грустный. Красивый и грустный. У него внутри что-то сломано, у этого мальчика. Недавно сломалось. Я такое вижу. Мы, — она опять запнулась, подбирая слово, и в этой запинке было что-то, чего я тогда не поняла, — мы, здешние, такое видим. У кого внутри что сломано. Это у нас… ну, вроде как слух. Только не ушами.
Мы, здешние. Такое видим. Не ушами.
Я пока не поняла, что она имеет в виду. Я записала и это — тем же жирным почерком несуществующего блокнота, в рамочке, со знаком вопроса, — и, тепло попрощавшись и ещё раз похвалив причёску, пошла дальше. Лисса смотрела мне вслед, и я чувствовала спиной её взгляд — не подозрительный, а благодарный. Я дала ей то, чего ей не хватало. Я её увидела. Это стоило мне десяти минут и ничего не стоило по деньгам, а она запомнит это надолго. Так и работает моё ремесло: самая твёрдая валюта в нём — внимание, а печатают его бесплатно.
* * *
Вторым моим собеседником стал техник.
Его я нашла у служебной ниши, где он ковырялся в распахнутом боку одной из тех матовых полусфер под сводом — камер, которых тут было слишком много. Немолодой, с кибернетическими вставками на пол-лица, отчего одна его половина была живой и усталой, а другая — тускло-металлической и неподвижной; с тем особым выражением вечной обречённой усталости, какое бывает у людей, всю жизнь чинящих то, что ломают другие. Техник. С техниками у меня особые, нежные отношения — они, как и уборщицы, видят самую изнанку мира, знают, как он устроен под гладкой обшивкой, и при этом уверены, что никому до них нет дела.
К технику я подошла иначе, чем к Лиссе. Техника не надо видеть — техника надо спросить о его работе так, будто она сложная, важная и непостижимая для простых смертных, потому что она и правда сложная и важная, а говорят ему об этом хорошо если раз в десять лет. Техник млеет не от внимания к себе — от внимания к своему делу.
Я спросила. Показала на распахнутую камеру, округлила глаза, сказала что-то про то, как же это всё, наверное, тонко настроено, и неужели он во всём этом разбирается. Он посветлел своей живой половиной лица. И следующие двадцать минут объяснял мне — специальному корреспонденту «Ясности», которая, конечно же, ничего не смыслит в технике, но так мило, так искренне интересуется, — объяснял, как тут всё устроено.
Большую часть я не поняла — там были слова, которых не знало даже моё новое тело с его чужой памятью. Но два факта я вычленила и спрятала поглубже, в тот самый несуществующий блокнот, в самую его серёдку, где у меня лежит то, что может оказаться важным.
* * *
Факт первый. Камер действительно было слишком много. Техник, ворча, сам на это пожаловался — не мне, а так, в пространство, как жалуются на начальство: мол, зачем столько, на курорте-то, где все и так на виду и всем всё можно.
Факт второй, и от него у меня похолодело внутри. Поставили эти лишние камеры — он обронил это между делом, продолжая ворчать, — не так давно. «Полгода как понавешали. Распоряжение сверху, без объяснений, за одну ночь всё переделали, а чинить теперь мне до скончания века». Полгода назад.
Я улыбнулась, поддакнула, посочувствовала его нелёгкой доле — и мысленно сверила эту дату с папкой «Гамма-4» в планшете Сайры.
Сайра взялась за крушение полгода назад.
И полгода назад на курорт, куда её потом так удобно сослали «отдохнуть и написать про хорошее», за одну ночь понавешали лишних глаз.
Может, совпадение. В нашем деле девяносто совпадений из ста — это совпадения, и хороший репортёр это помнит, чтобы не сойти с ума, не увидеть заговор в каждой тени. Но одно из ста — не совпадение. И отличить это одно от девяноста — и есть всё наше ремесло, вся его соль. Чутьё сказало мне: это — то самое одно. Я не стала спорить с чутьём. Оно меня редко подводило — даже когда я очень хотела, чтобы подвело.
* * *
Третьим — и самым трудным — оказался Возвышенный.
Я не искала его. Он нашёл меня сам — в галерее у обзорной палубы, где я стояла, делая вид, что любуюсь кольцами планеты, а на самом деле считала камеры. Он подошёл неслышно, как подходят люди, которым никогда в жизни не приходилось уступать дорогу, и остановился рядом. Не слишком близко — ровно на том расстоянии, которое давало понять: он может подойти ближе, если захочет, и это будет его решение, а не моё.
— «Ясность», — сказал он, глянув на значок у меня на груди. Голос у него был спокойный, глубокий, с лёгкой скукой, какая бывает у людей, видевших всё. — Я думал, Орн больше никого сюда не присылает. После прошлого раза.
Строчка у края зрения услужливо подсказала: «Тарвен Ольд. Статус: Возвышенный. Энергетический сектор». Я мысленно поблагодарила железо у виска и улыбнулась самой ленивой улыбкой Сайры.
— А что было в прошлый раз?
Он посмотрел на меня — впервые прямо — и я увидела, что глаза у него совсем не скучающие. Холодные, внимательные, быстрые. Глаза человека, который скупил половину энергомощностей сектора не потому, что ему везло.
— В прошлый раз ваш коллега написал, что на Хорусе слишком много денег и слишком мало вопросов, — сказал он. — Остроумно. Его перевели в отдел погоды. — Тарвен Ольд улыбнулся одними губами. — Вы ведь не собираетесь писать про деньги, госпожа?..
— Веллан. — Я протянула руку так, как, кажется, протягивала Сайра: ладонью вниз, будто для поцелуя, но с такой насмешкой, что целовать было неловко. — И нет, господин Ольд. Я пишу про крылатых детей. Про надежды. Про будущее. Это гораздо безопаснее денег.
— Про будущее, — повторил он, и в голосе мелькнуло что-то странное. — Про будущее сейчас пишут охотно. Все вдруг стали очень интересоваться будущим.
Он не взял мою руку. Но и не отошёл. Постоял, глядя на кольца, а потом сказал, будто между делом:
— Сегодня вечером в Лунном зале закрытый ужин. Для своих. Прессу туда не пускают. Но если вы придёте со мной, на вас никто не посмотрит. — Пауза. — Вернее, посмотрят все. Но спрашивать ни о чём не станут.
Я поняла сразу две вещи. Первое: мне только что предложили войти туда, куда «Ясность» не пускают никогда. Второе: за это придётся платить — и не деньгами.
«Мужчина, засмотревшийся в вырез, выбалтывает на три вопроса больше, — сказала мне в голове Сайра, сухо, по-деловому. — Но этот засмотрелся не в вырез. Этот смотрит в глаза. Осторожнее, девочка».
— Я подумаю, — сказала я. — У меня строгий редактор.
— Орн? — Тарвен Ольд коротко рассмеялся. — Орн очень хороший человек. Он никого никогда не спас. Но он очень старался.
И ушёл, оставив меня с этой фразой, как с занозой.
* * *
На ужин я не пошла. Не потому, что испугалась, — хотя испугалась, честно. А потому, что чутьё, которому я верю больше, чем глазам, сказало ясно: это не приглашение. Это проверка. Человек, который знает про «прошлый раз», знает и про Сайру. И хочет посмотреть, полезет ли она туда, куда её не звали. Если полезет — значит, ничего не забыла.
Забывшая всё журналистка, которая пишет про надежды, на закрытые ужины к Возвышенным не ходит.
Вместо ужина я пошла туда, где правду не прячут за дорогими дверями, — к людям, которые эти двери открывают.
* * *
Ночную смотрительницу гостевого яруса звали Нэви.
Её я выбрала не случайно. В медицинской отметке Сайры было сказано: «обнаружена персоналом». Персоналом — значит, кем-то конкретным. Кем-то, кто нашёл её на пороге. Кто, может быть, видел, как она падала. Или видел, кто был рядом.
Я отыскала её по графику дежурств — подсмотрела расписание на служебной панели, пока Лисса отвлекала дежурного болтовнёй. Нэви оказалась немолодой, крепкой, с короткими седыми волосами и руками, привыкшими к работе. Не из здешних, не из прекрасных фейри — обычная женщина из нижних секторов, приехавшая на заработки.
Я пришла к ней в конце её смены, с двумя чашками того самого горького напитка, пахнущего дымом.
— Это вы меня нашли? — спросила я прямо. Иногда прямо — лучше всего. Особенно с теми, кто всю жизнь слышит только обиняки.
Нэви взяла чашку. Посмотрела на меня долго, тяжело. И кивнула.
— Я, — сказала она. — Иду по ярусу, вижу — дверь открыта, вы лежите на пороге. Белая, как стена. Я думала — всё. Не дышите. Я, знаете, видала такое. У нас в секторе часто. — Она отпила. — Я давай вас трясти. А вы не дышите. Минуту, может две. Я уже за службой бежать хотела, и тут вы — вдох. Как утопленница. Глаза не открыли, но задышали. Я вас и оттащила на кровать.
— А служба?
— Служба пришла потом. — Нэви поставила чашку и понизила голос. — И не одна. С ним пришла. С распорядителем. В белом. Он посмотрел на вас, потом на меня. И говорит: обморок, переутомление, гостья перетрудилась. Запиши так. И ещё говорит: ты ничего такого не видела, Нэви. Она просто упала. Просто упала, поняла?
— И вы поняли.
— Я из нижних секторов, госпожа. — Нэви посмотрела мне прямо в глаза. — У нас это понимают с первого раза. Когда человек в белом говорит тебе, что ты ничего не видела, — ты ничего не видела. Иначе завтра тебя самой не видно.
Мы помолчали.
— Почему вы мне рассказываете? — спросила я тихо.
Нэви долго не отвечала. Потом сказала — без всякой сентиментальности, как говорят о погоде:
— Потому что вы не дышали. А потом задышали. Я такого не видела никогда. Мёртвые у нас не возвращаются. А вы вернулись. — Она пожала плечами. — Значит, вам зачем-то надо было вернуться. Ну и… пусть вы знаете. Чтобы не зря.
Я сжала её жёсткую рабочую руку.
— Не зря, — пообещала я.
* * *
Возвращаясь от Нэви, я задержалась у панорамного окна грузового яруса — того, откуда видны причалы.
Там, в черноте, медленно подходил к станции шаттл — неуклюжий, тяжёлый, совсем не похожий на гостевые лайнеры. Грузовой. Строчка у края зрения подсказала: «Рейс: Сурнус — Хорус. Груз: снабжение». Я смотрела, как он причаливает, как из его брюха выползают контейнеры, как их подхватывают и тащат куда-то вниз, в служебные ярусы, мимо всех гостевых галерей.
Снабжение. Курорту нужно снабжение — еда, вино, цветы, жемчуг для причёсок. Ничего странного.
Только вот контейнеры уходили не туда, где кухни и склады. Они уходили ниже. Глубже, чем я пока бывала. Туда, куда не вели ни одни гостевые лифты.
Я не знала тогда, что это значит. Но я записала номер рейса. И время. И то, куда ушли контейнеры. На всякий случай.
В нашем деле «на всякий случай» потом очень часто оказывается главным.
* * *
К вечеру — если тут был вечер; свет станции просто стал гуще, золотее, медленнее, будто сам день устал и прилёг, — я вернулась в покои, выжатая, как после трёх смен подряд, и повалилась на роскошную постель прямо в чешуйчатом комбинезоне, который за день уже начал казаться мне почти своим.
Чужое тело гудело непривычной усталостью — оно уставало иначе, чем моё, в других местах, незнакомо. Я лежала, смотрела в белый перламутровый свод и впервые с момента пробуждения позволила себе маленькую, строго отмеренную порцию того, что записала на «вечер, после фактов».
Я скучала по ним.
По всем. По саркастичной Лизе с её чёрным котом, по громадному надёжному Викингу, по ворчливому Ивану Петровичу с его присказками, по тихой Светлане, которая умела одним взглядом успокоить. Я даже по Консулу скучала, хотя Консула, честно говоря, всегда немного боялась — слишком он был гладкий, слишком всё про всех знал, слишком спокойно крутил свою монету. А больше всех — я зажмурила чужие глаза, и из-под век всё-таки выкатилось по слезинке, чужой снаружи, моей внутри, — больше всех по Артёму. По его дурацкой болтовне, которой он забалтывал собственный страх. По тому, как он грыз карандаш, залезая в чужие сети. По тому, как он пришёл ко мне тогда ночью под нелепым предлогом и остался до утра, и мы не спали, и говорили обо всём на свете, и я впервые за долгое время не чувствовала себя одинокой.
«Где ты, Тём, — подумала я в белый свод. — В чьём ты теле. Жив ли ты вообще. Помнишь ли ты меня — там, где бы ты ни был».
И — я готова поклясться — в этот самый миг то дальнее, тихое, тёплое, что я поймала утром и списала на нервы, чуть-чуть, на полмгновения, стало ближе. Будто кто-то очень далеко, услышав мою мысль, на секунду обернулся. Будто нота, настроенная на меня, зазвучала чуть громче — и смолкла.
Я распахнула глаза. Села. Прислушалась всем своим новым, непонятным чувством.
Ничего. Тишина, поющая вода за стеной, чужие звёзды в окне, медленная планета в кольцах.
— Нервы, — сказала я вслух, своим низким чужим голосом, и усмехнулась, вытирая слёзы. — Тушь и чернила, Морозова, у тебя уже нервы разыгрались. Спи. Завтра работать.
Я не стала записывать это в дневник. Опять не стала — про дальнее тёплое, которое откликается на имя Артёма. Сама не знаю почему. Наверное, всё по той же причине: это была единственная за весь день вещь, которую я не могла разложить на полосе. А может, и по другой, в которой я тогда не призналась бы себе даже в тайном дневнике: потому что, пока я не записала это, пока не назвала словом, оставалась крошечная, глупая, ненаучная надежда, что это и правда он. А надежду я боялась спугнуть больше всего на свете — я слишком хорошо знала, как больно, когда она не сбывается.
Я уснула в чужом теле, под чужими звёздами, впервые за этот бесконечный день совсем одна.
И мне впервые за этот день не было одиноко.
Я до сих пор не знаю наверняка, кого за это благодарить, — но, кажется, знаю. Кажется, уже тогда, через весь мир, меня держал за руку мальчик с ноутбуком, сам не зная, что держит. Просто светил в темноту своим упрямым огоньком — а я, за тридевять миров, грелась у этого огонька и думала, что это нервы.
Глава 4. Серый знак
На второй день тёплое перестало быть шумом в ушах.
Я проснулась — опять от света, к этому я привыкала долго, этот мир будил тебя не звоном будильника, а тем, что свод над тобой тихо разгорался, — проснулась и сразу, прежде чем вспомнила, где я и кто я, почувствовала его. Направление. Как будто кто-то оставил в комнате зажжённую свечу, и даже с закрытыми глазами ты знаешь, в какой она стороне.
Только свеча была не в комнате. Свеча была где-то далеко внизу, под станцией, под облаками планеты в кольцах, — и всё же я знала, где она, так же точно, как знаешь, где у тебя болит зуб.
Я лежала и прислушивалась к этому чувству со всей дотошностью, на какую была способна. Профессиональная привычка: не можешь объяснить явление — опиши его как можно точнее, описание само подведёт к объяснению.
Оно было не звуком. Я уже говорила, но повторю, потому что это важно: не звуком. Скорее — узнаванием. Знаете, как в толпе чужого города вдруг мелькнёт что-то неуловимо родное в чьей-то походке, и сердце ёкнет, прежде чем ты успеешь сообразить, на кого этот человек похож? Вот так. Будто среди бесконечного чужого шума этого мира — а мир, я уже чувствовала, был полон какого-то фонового гула, которого моё земное тело не слышало, а это, с металлом в виске, слышало, — будто среди всего этого гула пробивалась одна-единственная нота, настроенная на меня. Тёплая. Знакомая. Своя.
Кто-то звал.
* * *
Я, конечно, попыталась разобраться с этим по-своему. По-репортёрски.
Сначала — отсечь простые объяснения. Может, это что-то в теле? Я осторожно ощупала светящиеся линии под кожей запястий, пластину у виска. Нажала, подавила, прислушалась — тёплое не изменилось. Значит, не железо. Железо я бы почувствовала иначе; железо я за два дня уже немного изучила — оно отзывалось на мои мысли, подсказывало слова чужого языка, разворачивало перед глазами, стоило сосредоточиться, тонкие полупрозрачные строчки с названиями того, на что я смотрела. Полезная штука, я ещё к ней вернусь. Но тёплое шло не от него.
Может, это что-то здешнее, курортное? Какой-нибудь маяк, сигнал, служебная частота, которую ловит мой имплант? Я проверила и это — прошлась по галереям, поднялась, спустилась, следя, меняется ли направление. Оно менялось. Но не так, как менялся бы сигнал от станционной антенны. Оно менялось, как меняется направление на звезду, когда ты идёшь по земле: указывало всегда вниз и вдаль, за пределы Хоруса, туда, на планету.
И вот тогда я испугалась по-настоящему. Потому что поняла: это не прибор. Это не курорт. Это что-то живое — и оно не здесь, оно там, внизу, за целый мир отсюда, и оно знает про меня.
* * *
Я записала это в дневник — и впервые с начала всей истории рука у меня дрогнула.
«Запись третья. Я не одна.
Не знаю, радоваться или бояться. Кто-то меня зовёт. Тихо, издалека, снизу, с планеты. Не словами — иначе, напрямую, минуя уши. Это не прибор и не ловушка — ловушка была бы громче и ближе, ловушки не бывают такими робкими. Это что-то родное. Своё.
Я боюсь думать то, что думаю. Но запишу, иначе зачем дневник. Я думаю: а вдруг это кто-то из наших. Вдруг нас всё-таки раскидало не поодиночке, вдруг кто-то ещё здесь, в этом мире, и зовёт. Вдруг…
Нет. Стоп. „Вдруг“ — это не факт. „Вдруг“ — это надежда, а надежда — худший советчик для репортёра. Надежда заставляет видеть то, чего хочешь, а не то, что есть.
Так что: факт — меня зовут. Гипотеза — зовёт свой. Проверять гипотезу пока нечем. Отложить. Копать дальше».
Я остановила запись. Посидела, глядя в окно, на планету.
«Отложить», — написала я. Как будто это можно отложить. Как будто можно спокойно пить чай, когда где-то в соседней комнате тихонько плачет кто-то, кого ты, кажется, любишь, а дверь заперта, и ключа у тебя нет.
* * *
В тот день я попробовала ещё одно — то, на что решилась не сразу.
Я попробовала ответить.
Мысль была простая, почти детская: если кто-то зовёт, значит, можно откликнуться. Я не знала как. У меня не было ни кнопки, ни строчки-подсказки у края зрения — моё железо про тёплое молчало, будто его не существовало. Но зов шёл не через железо. Он шёл через что-то глубже, через то место, где у человека живёт слово «своё».
Я ушла на дальнюю обзорную палубу — маленькую, почти пустую, с одной скамьёй и с окном во всю стену. Села. Закрыла глаза. И стала думать в ту сторону, где теплело.
Сначала — просто «я здесь». Как стучат в стену соседу. Я здесь. Я слышу. Я живая.
Ничего.
Тогда я стала думать о доме. Не словами — картинками, запахами, тем, что нельзя подделать. Мокрый гранит набережной в октябре. Запах метро — тот особенный, тёплый, резиновый, который бьёт в лицо на эскалаторе. Мамины сырники по воскресеньям. Двор-колодец на Петроградке, где я снимала комнату и где по ночам орал один и тот же кот. Жёлтые окна в белую ночь, когда не поймёшь — вечер или уже утро.
Я вспоминала отца.
Это вышло само, я не собиралась. Сергей Викторович Морозов, альпинист, диггер, человек, который не мог пройти мимо дыры в земле, не заглянув. Он пропал, когда мне было двадцать. Ушёл в очередной свой спуск и не вернулся. Три года я искала его — из-за него, если честно, и стала той, кем стала: человеком, который не верит в «пропал без вести», пока не увидит своими глазами. А потом Консул устроил мне видеозвонок, и на экране был отец — живой, поседевший, виноватый, — и сказал: «Настюш, я не мог тебе написать. Тут такое, Настюш…»
Мы говорили одиннадцать минут. Я засекала.
Больше я его не видела. Через несколько дней был зал света, старик и вспышка.
«Пап, — подумала я в ту сторону, где теплело, хотя звал, конечно, не он. — Пап, я опять полезла в дыру. Вся в тебя».
И заплакала — тихо, без всхлипов, просто потекло.
* * *
Вот тогда оно и случилось.
Тёплое дрогнуло.
Не усилилось — именно дрогнуло, как вздрагивает человек, которого окликнули по имени. На долю секунды мне показалось, что там, внизу, под облаками, кто-то замер и прислушался. Что зов, который до сих пор шёл ровно, как свет маяка, по кругу, ни к кому, — на мгновение остановился на мне. Задержался. Нащупал.
У края зрения мигнула строчка. Первая за всё время, имеющая к этому отношение. Короткая, серая, непонятная:
[…отклик… слабый… источник не определён…]
И погасла, прежде чем я успела её дочитать.
Я сидела, вцепившись в скамью, мокрая от слёз, и боялась дышать.
Это была не моя строчка. Я это поняла сразу. Моё железо так не разговаривало — оно подписывало светильники и двери, оно говорило сухо и по делу. А это было будто эхо чужого экрана. Будто где-то очень далеко кто-то смотрел на свой прибор, видел на нём слабую точку — меня — и хмурился: «источник не определён».
Кто-то меня видел. Плохо, смутно, как видят огонёк на том берегу. Но видел.
— Я здесь, — прошептала я. — Я не знаю, кто ты. Я — Настя. Слышишь? Настя!
Тишина. Тёплое выровнялось и пошло по кругу, как прежде.
Он не услышал имени. Слишком далеко. Он видел точку — и только.
Но точка у него теперь была.
* * *
Я долго потом сидела на той палубе.
Мимо прошла семья гостей — холёная пара и девочка лет шести в платье, которое стоило, наверное, как моя земная квартира за год. Девочка остановилась у окна, прижала ладони к стеклу и спросила:
— Мама, а там, внизу, живут?
— Живут, милая.
— А им оттуда видно нас?
— Нет. Мы слишком высоко.
— А если помахать?
Мать засмеялась и увела её. А я смотрела на маленькие отпечатки ладоней на стекле, которые медленно таяли, и думала, что только что сделала ровно это. Помахала с высоты тому, кто внизу. И он, кажется, поднял голову.
В дневник я записала так:
«К записи третьей. Дополнение. Я попробовала ответить. Думала о доме — и оно дрогнуло. На секунду у меня перед глазами появилась чужая строчка: „отклик слабый, источник не определён“. Чужая. Не моя. Как будто я на мгновение подглядела в чей-то экран.
Значит, это не просто чувство. Это связь. Двусторонняя. На том конце кто-то сидит перед прибором и ищет таких, как я.
Кто у нас сидел бы перед прибором?
Я знаю кто. Я не буду писать имя. Если я напишу и окажется, что это не он, — я не переживу. Пусть пока будет „тот, кто у прибора“.
Но если это ты — а я думаю, что это ты, — то я тебя, дурака, даже через целую планету узнаю. По тому, как ты хмуришься на непонятное».
* * *
Чтобы не сойти с ума от этого «отложить», я сделала то, что делаю всегда, когда не могу действовать: пошла учиться.
На Хорусе был зал, который строчки у края зрения называли «Хранилищем памяти» — что-то вроде библиотеки, только без книг. Гости приходили туда, садились в мягкие ложа под куполом, и купол разворачивал над ними что угодно: историю, музыку, виды далёких земель. Развлечение для скучающих богачей. Для меня — единственный способ за один день узнать о мире то, что Сайра знала за всю жизнь.
Я легла в ложе, закрыла глаза и попросила купол рассказать мне всё.
Не всё, конечно. Купол рассказывал то, что ему было позволено рассказывать гостям первой категории, — и рассказывал голосом диктора «Ясности», медовым и ровным. Но я уже умела читать этот голос. Между гладкими фразами торчали углы. А по углам, как по обломкам, можно восстановить разбитую вазу.
* * *
Мир назывался Элизиум. Планета в кольцах, под двойной звездой. Это я знала ещё от старика, там, под землёй. Но там это было легендой из чужих уст. Здесь это была реальность, разворачивающаяся надо мной в сияющих картинах.
Техносы — или Технократы, как говорили официально, — правили этим миром. Народ машин и разума, металла и расчёта. Их города — шпили до облаков, сети, опутывающие землю, как нервы. Их общество — касты, каждая со своим делом, со своей ценой. Купол рассказывал о кастах с гордостью: Учёные, Военные, Техники, Медики, Киборги, Чистые. И над всеми — Совет Равновесия, мудрый, справедливый, заботливый. «Каждому — своё место. Каждому — своя польза».
Я слушала это и думала о Нэви. О её «у нас в секторе часто». О её «когда человек в белом говорит тебе, что ты ничего не видела». Каждому своё место. Каждому своя польза. А у тех, от кого пользы меньше, — своё место пониже, где мёртвые не возвращаются и никто их не ищет.
Аэрии — крылатый народ, рождённый из света и песни в Кристальных Садах. Купол рассказывал о них нежно, как рассказывают о редких цветах: прекрасные, древние, мудрые. Вошли в Совет Равновесия пятьсот лет назад — «в знак единства и примирения». Я зацепилась за это «примирения». Примиряются после войны. Значит, была война. Купол о ней молчал. Только одна обмолвка — про «давние разногласия о Кристальных Садах, мудро разрешённые» — да ещё долгая пауза после неё, как после неудачно оброненного слова.
Хорус — луна и курорт, награда для лучших. Выпускники Академии, Возвышенные, семьи Совета. И — ни слова о здешних. О Мэрре, о Лиссе, о прекрасном народе у воды. Будто их не было. Будто они — часть пейзажа, как водопады и самоцветы.
* * *
Потом я попросила купол показать мне «Ясность». Архив издания. Статьи Сайры Веллан.
И вот тут я нашла то, чего совсем не ожидала.
Двенадцать лет статей. Сотни материалов. Гладких, медовых, правильных — про успехи сектора, про мудрость Совета, про открытие новых садов и выпуск новых шаттлов. Я листала их одну за другой и чувствовала, как мне становится тоскливо. Неужели вот это — всё, что писала женщина, в чьём теле я живу? Неужели двенадцать лет она только раскладывала правду ровно?
А потом я заметила.
Сначала — просто странность. В статье про открытие нового энергоузла в одном из нижних секторов был абзац о «временных переселениях жителей, проведённых с образцовой заботой». Обычная фраза. Но первые буквы четырёх предложений этого абзаца — если читать их подряд — складывались в слово. Не на моём языке. На её. Я прочла его благодаря железу у виска — и у меня перехватило дыхание.
«Выселили».
Я не поверила. Решила — совпадение. Открыла следующую статью — про торжественное перевооружение одной из застав. Нашла там похожий абзац, с такой же гладкой, слишком гладкой формулировкой. Первые буквы.
«Расстрел».
Ещё одна. Про «плановое обновление руководства» в какой-то корпорации. Первые буквы.
«Исчезли».
Я лежала в мягком ложе под сияющим куполом, и у меня стучали зубы.
Она не раскладывала ровно. Двенадцать лет — не раскладывала. Она прятала правду внутрь лжи, как прячут записку в хлеб узнику. Каждая её гладкая статья была с двойным дном: сверху — мёд «Ясности», а внизу, в первых буквах, в ритме, в паузах, — то, что было на самом деле. Для того, кто умеет читать. Для того, кто однажды догадается.
Она писала для одного читателя, которого, может быть, никогда не будет.
А он пришёл. Только не читатель. Наследница. Та, кто проснулась в её теле и теперь лежала под куполом, читая её тайное письмо всему миру, — и плакала, впервые за этот день, от гордости за женщину, которую никогда не знала.
— Сайра, — прошептала я. — Ты же… ты всё это время…
Купол над головой мерцал, показывая мне очередной медовый текст. А я видела под ним другой. Тот, что она писала двенадцать лет, каждый день, рискуя каждым словом.
«Ясность» думала, что Сайра Веллан — её послушная журналистка.
А Сайра Веллан все эти годы была её самым опасным врагом. Просто тихим.
* * *
Я переписала всё, что успела найти, в свой дневник. Каждое спрятанное слово. «Выселили». «Расстрел». «Исчезли». «Голод». «Сожгли». Длинный, страшный столбик правды, которую она пронесла через двенадцать лет медовых статей.
А в самом конце записала:
«Я была неправа про неё. Я думала, она двенадцать лет вычёркивала послушно и ненавидела себя за это. Нет. Она двенадцать лет не вычёркивала. Она шифровала. Она нашла способ говорить правду там, где правду говорить нельзя.
Вот почему её убили. Не только за Гамма-4. За всё. Гамма-4 просто стал последней каплей — кто-то наконец научился читать её первые буквы.
Я теперь должна ей вдвойне. За тело — и за урок. Урок такой: даже там, где правду говорить нельзя, её можно говорить. Надо только придумать как».
Я не знала тогда, как скоро мне пригодится этот урок.
* * *
Но самое странное случилось позже, когда я спустилась в нижние ярусы.
Я шла в Жемчужные сады — туда, где, по словам Лиссы, обитала группа из Академии, моя официальная цель, мои крылатые детки. Шла готовить почву для интервью: присмотреться издали, понять, кто там за главного, с кого удобнее начать. Обычная предварительная разведка.
И чем ниже я спускалась, чем ближе подходила к садам, тем сильнее становилось тёплое.
Я остановилась на галерее, с которой сады были видны сверху, — висячие ярусы зелени и света, фигурки людей среди них, — остановилась, потому что меня повело. Буквально. Тёплое вдруг рванулось вперёд, стало почти нестерпимым, будто свеча, к которой я подходила в темноте с закрытыми глазами, оказалась прямо передо мной, в полушаге, и я вот-вот ткнусь в неё лицом.
Оно было здесь. Внизу. В садах. Среди этих фигурок.
Я вцепилась в тёплый парапет и стала всматриваться — жадно, отчаянно, уже забыв про всякую репортёрскую осторожность. Кто. Кто из них. Кто меня зовёт.
Я видела людей. Обычных — насколько тут вообще что-то было обычным. Видела стайку молодёжи с чем-то лёгким и трепещущим за спинами — крыльями? да, крыльями, мои крылатые детки, — они смеялись, что-то друг другу говорили. Видела среди них девушку. Светлую. Тонкую. Она стояла чуть в стороне от других и смотрела — я не могла разглядеть, куда, слишком далеко, — но смотрела так, будто и она что-то почувствовала, будто и её повело, будто и она сейчас обернётся и —
Мимо прошла группа гостей, заслонив сады. Всего на секунду.
А когда они прошли, девушка уже отвернулась. Тёплое чуть отступило — не исчезло, но перестало рвать, успокоилось, будто и там, внизу, кто-то решил: показалось.
* * *
Я стояла на галерее, держась за парапет, и у меня колотилось чужое сердце.
Я была в полушаге. Я знала это всем своим новым, непонятным чувством: та, что звала — или тот, — был вот тут, внизу, рукой подать, в этих самых садах. И что-то — толпа, случай, моя собственная трусость, не давшая мне просто сбежать вниз по лестнице и схватить первого попавшегося за плечо, — что-то нас развело. На этот раз.
«Завтра, — сказала я себе, отрывая чужие пальцы от парапета. — Завтра у меня интервью с этой самой группой. Официальное. По расписанию. Я спущусь туда не крадучись, а по праву, с аккредитацией „Ясности“, и посмотрю каждому из них в глаза. И если среди них есть свой — я узнаю. Я обязательно узнаю».
Я не знала, до чего права. Я думала, что иду брать дежурное интервью у крылатых детей про их светлое будущее.
Я шла к Ларе.
* * *
Вечером, в покоях, я долго не могла уснуть.
Тёплое не унималось. Теперь, когда я один раз подошла к нему вплотную, оно будто запомнило меня — и тихо, настойчиво тлело где-то внизу, под станцией, не давая забыть. Я лежала, смотрела в разгорающийся и гаснущий свод и думала о светлой девушке, которая стояла в стороне от других и, кажется, тоже что-то почувствовала.
«Серый, — пришло мне вдруг в голову ни с того ни с сего. — Почему-то серый».
Я не поняла тогда, откуда это слово. Оно всплыло само, чужое, непрошеное, как иногда всплывают во сне слова на языке, которого не знаешь. Серый знак. Серый, неживой, спящий значок — будто кто-то смотрит на тебя издали и видит вместо тебя серое пятно, контур без света, и не может понять, свой ты или нет.
Много позже Лара расскажет мне, что видела меня именно так. Что в те дни, пока мы ходили по одной станции и не встречались, у неё в голове, в краю зрения, где её железо рисовало ей метки живого и важного, тускло горел серый, неактивный символ — новый узел, появившийся рядом, но не включённый, не подтверждённый, спящий. Что она чувствовала чьё-то присутствие, как чувствуешь взгляд в спину, оборачивалась — и не находила. И списывала на нервы, как я списывала на звон в ушах.
Мы обе ходили по краю узнавания. Две женщины, две чужие судьбы в двух чужих телах, разделённые десятком метров и целой вселенной непонимания.
Нас разделяло совсем немного.
Говорят, узлам нужно сойтись ближе чем на пятьсот метров, чтобы вспыхнуть. Мы, наверное, не раз за эти дни проходили эти пятьсот метров. Но расстояние — это ещё не встреча. Чтобы вспыхнуть, мало сойтись. Надо посмотреть друг другу в глаза.
Это случилось назавтра.
Глава 5. Жители рая
Интервью с крылатыми детьми было назначено на следующий день, и у меня оставался вечер и целое утро. Я решила потратить их на то, что умею лучше всего, — на разговоры с теми, кого никто не слушает.
На этот раз — с самими жителями курорта.
Потому что к тому времени я уже поняла: Хорус населяют не только гости и обслуга. Есть ещё третьи. Те, кого Лисса называла «мы, здешние». Те, кто смотрит на тебя влажными слишком большими глазами и видит, что у тебя внутри сломано. Их было много — они скользили по галереям, пели у воды, грелись в кристальных садах, — и они были так красивы, что первые два дня я принимала их просто за особо роскошную часть здешнего глянца, за живое украшение рая.
Это была ошибка. Они были не украшение. Они были — народ.
* * *
Я нашла их у воды.
В нижнем ярусе Хоруса был огромный зал — не зал даже, а грот, выстроенный так, будто его не строили, а вырастили: своды из перламутра, колонны, похожие на застывшие струи, и вода, вода повсюду — в чашах, в каскадах, в широком тихом бассейне, уходившем куда-то под перламутровые арки, в темноту и свет.
В воде и у воды жили они.
Я видела женщин с кожей цвета предрассветного неба — голубоватой, перламутровой, с чешуйчатым отливом на плечах и вдоль позвоночника. Волосы у них были как водоросли, живые, медленно шевелящиеся, и в них был вплетён жемчуг — не украшением, а будто вырос там сам. Некоторые сидели на кромке бассейна, опустив ноги в воду, и ног, если приглядеться, не было — был плавный переход в хвост, мерцающий, как нефть на солнце. Другие ходили по гроту на двоих — и тогда походка у них была текучая, как здешние стены.
Русалки.
Я стояла в проёме грота и смотрела на них, и у меня по спине бежал холод — не от страха, от узнавания. Потому что я их знала. Мы все их знали. Сказки. Легенды. Мультфильмы, которые я смотрела в детстве под одеялом. Девы вод, поющие на скалах, заманивающие моряков, тоскующие по ногам и по любви. Они были в каждой человеческой культуре, на каждом берегу, — и вот они сидели передо мной, живые, настоящие, настоящее меня самой, и опускали перепончатые ступни в тёплую воду орбитального курорта.
Я ещё не понимала всего. Я поняла это позже, и когда поняла — заплакала, одна, в своих покоях. Но холодок узнавания пробежал уже тогда.
* * *
Я подошла к одной.
Выбрала немолодую — если к ним вообще применимо «немолодая»; в её лице была та спокойная завершённость, какая бывает у очень старых и очень мудрых. Она сидела чуть в стороне, перебирала в пальцах нитку жемчуга и смотрела на воду так, будто читала в ней что-то, чего я не видела.
Я представилась. Сказала — честно, насколько честно я вообще умела, — что я из «Ясности», что пишу про Хорус, про его чудеса, и что мне бы очень хотелось написать и про них, про здешних, — потому что, сказала я, они и есть самое большое чудо этого места, а про чудеса почему-то все молчат.
Она подняла на меня глаза.
Влажные, глубокие, слишком большие — и очень, очень умные.
— Из «Ясности», — повторила она, и в её певучем голосе мелькнуло что-то, что я не сразу опознала, а опознав, удивилась: ирония. Такая же сухая и усталая, как моя собственная. — Девочка, «Ясность» про нас не пишет. «Ясность» пишет про то, что полезно помнить. А мы — из того, что полезно забыть.
* * *
Её звали Мэрре. Она разрешила мне сесть рядом — на тёплый перламутровый край, у самой воды, — и говорила со мной долго, спокойно, не как с чужой, а как говорят с кем-то, кто всё равно скоро уйдёт и ничего не изменит, так отчего бы и не поговорить.
Я задавала вопросы. Хорошие, как мне казалось, вопросы — про их историю, про то, откуда они, давно ли живут при курорте, нравится ли им здесь. Мэрре отвечала. Из её ответов, из певучих обмолвок, из того, что она не договаривала, я складывала картину — и картина выходила всё страннее и печальнее.
Они жили тут всегда. Дольше, чем курорт. Курорт, по сути, выстроили вокруг них — вокруг этих гротов, этой воды, — потому что богатым гостям нравилось смотреть на красивых поющих дев, как нравится смотреть на редких птиц в золочёной клетке. Их не притесняли. Их холили. Им было хорошо.
— Нам очень хорошо, — сказала Мэрре, и вот тут я и услышала ту самую трещину в глянце, за которой пришла. — Нам хорошо, и будет хорошо всегда. Что бы ни случилось с миром — нас это не коснётся. Мы же здесь ни при чём, понимаешь? Мы не в их счётах, не в их кастах, не в их Совете. Мы просто поём и живём. Когда у них там, наверху, всё рухнет — а у таких, как они, всё всегда рано или поздно рушится, уж поверь старухе, — нас это не тронет. Мы останемся. Мы всегда остаёмся.
Она сказала это с такой спокойной, с такой безмятежной уверенностью, что у меня защемило сердце.
Потому что я-то знала.
* * *
Я знала — из рассказа Зодчего там, под землёй, в другой жизни, — чем кончится этот мир. Двойная звезда. Чёрная дыра. Небо, которое однажды вспыхнет и начнёт убивать. И Ковчег — огромный корабль, на который заберут избранных, достойных, полезных. Технократов — в первую очередь. Аэрии — немногих, как рабочую силу. А остальных —
А про таких, как Мэрре, в рассказе Зодчего не было ни слова.
И тут меня ударило — тихо, изнутри, так, что я чуть не задохнулась. Я поняла, почему я их знаю. Почему русалки есть в каждой земной сказке. Потому что их не взяли. Потому что, когда этот мир будет гибнуть и делить живых на достойных спасения и лишних, этих — поющих, красивых, «ни при чём» — не впишут ни в один список. Их оставят здесь, с гибнущим раем. И от целого народа, от Мэрре с её мудрыми глазами, от девочки Лиссы с жемчугом в волосах, не останется ничего — только смутная, тёплая, тоскливая память, которая каким-то невозможным образом долетит через миры и века до другой планеты и осядет там сказкой. Легендой. Девой вод на скале, поющей морякам.
Мэрре думала, что они останутся, потому что они ни при чём.
На самом деле они исчезнут — именно потому, что они ни при чём. Потому что в счетах тех, кто будет строить Ковчег, «ни при чём» значит «не нужен».
* * *
Пока я сидела, оглушённая этим пониманием, грот жил своей жизнью — и я, чтобы не выдать себя, заставила себя смотреть и слушать, как смотрела и слушала всегда.
Русалки были не одни.
У дальней стены, там, где перламутр сменялся живой зеленью, работали другие — высокие, тонкие, с кожей цвета молодой коры и волосами, в которых росли листья. Не украшением: именно росли, я видела, как один листок на виске у ближайшей женщины дрогнул и развернулся к свету. Они ухаживали за висячими садами — трогали стебли длинными пальцами, что-то шептали корням, и там, где они проходили, цветы поворачивали за ними головки.
— Это кто? — спросила я у Мэрре.
— Древесные, — ответила она без особой теплоты. — Садовые. Они с нами не очень. Считают, что вода — это несерьёзно. Что настоящее — только то, что пускает корни. — Она фыркнула. — А сами без нашей воды и дня не простоят. Но разве им скажешь.
Дриады. У меня опять прошёл холодок по спине. Девы деревьев, которые умирают вместе со своим дубом. Ещё одна сказка, ещё одна страница из детской книжки с золотым обрезом.
Одна из древесных заметила мой взгляд, выпрямилась и посмотрела в ответ — долго, без улыбки, зелёными, совершенно нечеловеческими глазами. Потом медленно кивнула мне, как кивают равному, и вернулась к своим стеблям.
— Гордые, — сказала Мэрре. — Но честные. Если древесная тебе кивнула — значит, ты ей не противна. Это у них высшая похвала.
* * *
А потом пришёл музыкант.
Я услышала его раньше, чем увидела: откуда-то из-за колонн потянулся звук — тонкий, дрожащий, похожий разом на флейту и на ветер в камышах. Русалки у бассейна оживились, заулыбались, одна захлопала в перепончатые ладони.
Он вышел из-за колонны, и я прикусила губу, чтобы не ахнуть.
Невысокий, жилистый, смуглый, с курчавой тёмной шапкой волос, из которой торчали два маленьких, чуть загнутых рожка. Ноги ниже колен покрывала густая бурая шерсть, а вместо ступней были аккуратные раздвоенные копытца, цокавшие по перламутру. Он играл на связке тонких трубочек разной длины, и глаза у него были весёлые, шальные, с горизонтальным зрачком.
— Пэйн! — крикнули ему от воды. — Пэйн, сыграй ту, про луну!
— Про луну — вечером, — отозвался он, отняв трубочки от губ. Голос был хрипловатый, смеющийся. — Про луну играют при луне, красавицы. А сейчас я вижу новое лицо. — Он уставился на меня, склонив рогатую голову набок. — Рыжая. Сверху. С блестящей штукой на шее. Ты из тех, кто пишет?
— Из тех, — сказала я.
— Напиши, что Пэйн играет лучше всех на этой жестянке, — потребовал он. — И что ему не доливают. Вот это напиши обязательно, это чистая правда и вопиющая несправедливость.
Русалки захохотали. Мэрре закатила мудрые глаза.
Я тоже засмеялась — и удивилась, как легко это вышло. Впервые за трое суток в чужом теле я смеялась не потому, что надо для роли, а потому, что было смешно.
Он сел на край бассейна, свесив копытца, и заиграл — что-то быстрое, плясовое, от чего сами собой притопывали ноги. Одна из молодых русалок выбралась из воды и пошла по гроту на двоих, пританцовывая, роняя капли. Древесные у стены делали вид, что не слушают, но листья в их волосах покачивались в такт.
Я смотрела на это и думала: вот так, наверное, и выглядел золотой век, про который потом тысячи лет складывали стихи. Фавн с дудочкой. Нимфы у воды. Дриады в роще. Никакой не миф — обычный вечер обычного дня, с шутками про недолив и ворчанием на молодёжь.
А потом небо вспыхнуло, и всё это стало мифом.
Вернее — станет.
* * *
Пока Пэйн играл, ко мне подсела Лисса — та самая девочка с жемчугом, моя первая «тётя Зина». Здесь, у своих, она была другая: без надетой улыбки, без формы, в чём-то лёгком и мокром, с распущенными волосами. Моложе, чем казалась наверху. Совсем девчонка.
— Вы пришли, — сказала она удивлённо и радостно. — Я думала, вы так сказали. Сверху часто так говорят: «зайду, послушаю». И никто не заходит.
— Я зашла.
— Я вижу. — Она поболтала ногой в воде. Помолчала. И вдруг спросила, быстро, как прыгают в холодное: — А вы завтра пойдёте к крылатым? Вы говорили — у вас с ними разговор.
— Пойду.
— Там будет… тот мальчик. Который воды принёс. — Она смотрела в воду, и кончики её ушей — острые, полупрозрачные — налились розовым. — Вы ему ничего не говорите. Про меня. Ладно? Он и не помнит, наверное. Он всем добрый. Я просто… просто если будете про него писать — напишите хорошо. Он хороший.
— Напишу хорошо, — пообещала я.
— И он не отсюда, — добавила Лисса совсем тихо. — Улетит. Они все улетают. А мы остаёмся. — Она подняла на меня влажные глаза и улыбнулась — храбро, по-взрослому. — Это ничего. Так всегда было. Мама говорит, у нас в роду все влюблялись в тех, кто уплывает. Наверное, поэтому мы так хорошо поём. Надо же куда-то это девать.
Я не нашлась, что ответить.
Русалочка. Господи. Маленькая русалочка, которая полюбила принца с другого берега и осталась на своём. Я читала эту сказку в семь лет и ревела в подушку. Я не знала тогда, что её написали не о выдуманной девочке.
Я положила ладонь на её мокрое плечо. Она не отстранилась.
* * *
— О чём ты так задумалась, девочка? — спросила Мэрре, глядя на меня своими влажными глазами. — У тебя лицо, будто ты услышала плохую новость.
Я открыла рот — и закрыла.
Что я могла ей сказать? Что я из будущего, которого ещё нет? Что я видела, во что превратится её «мы всегда остаёмся»? Что я знаю её внучек — не её, но таких, как она, — по детским книжкам с картинками, по фильмам, по старым морским байкам, и что это знание и есть приговор, потому что помнят сказками только тех, кого больше нет?
— Нет, — сказала я. — Просто… красиво тут у вас. До слёз.
Мэрре улыбнулась — спокойно, мудро, безмятежно.
— Красиво, — согласилась она. — Оставайся, девочка. Послушай, как мы поём вечером. Мало кто из ваших нас по-настоящему слушает. Все смотрят, а слушают мало.
Я пообещала, что останусь. И осталась — в тот вечер, и не в тот один.
Я слушала, как они поют, — и это было самое прекрасное и самое невыносимое, что я слышала в обоих моих мирах. Я записала их песню на пишущую иглу, всю, до последней ноты. Не для «Ясности». Для себя. На память. Чтобы хоть у кого-то, хоть где-то, хоть в одной спрятанной записи осталось не сказкой, а правдой: они были. Настоящие. Вот этот голос, вот этот жемчуг, вот эта вода.
* * *
Вечером, когда они пели, в грот пришли гости.
Не гости курорта — гости грота. Я сначала не поняла разницы, а потом поняла и пожалела. Их было трое: двое мужчин в дорогих одеждах и с ними женщина с холодным красивым лицом, и все трое вошли в грот так, как входят в зверинец. Громко. Уверенно. С бокалами в руках.
Песня не прервалась. Это было первое, что меня поразило: русалки продолжали петь, будто никто не вошёл. Только голоса стали чуть ровнее. Чуть осторожнее. Так поют, когда знают, что слушают не ради песни.
Один из мужчин подошёл к самой кромке бассейна, где сидела Лисса, и наклонился над ней.
— Вот эта, — сказал он своим спутникам. — Я тебе про неё говорил. Посмотри на волосы — жемчуг сам растёт, представь. Я хочу такую в свой сад. Сколько они стоят, кто-нибудь знает?
Лисса продолжала петь, глядя в воду. Её влажные, слишком большие глаза не поднялись на него ни разу.
— Их не продают, — лениво сказала женщина с холодным лицом. — Они при курорте. Совет запрещает.
— Совет много чего запрещает, — усмехнулся мужчина. — А потом разрешает. Всё зависит от того, кто спрашивает.
Он протянул руку и коснулся волос Лиссы — небрежно, как трогают шерсть чужой собаки. Перебрал пальцами живые водоросли, нащупал жемчужину. Лисса не шелохнулась. Песня не прервалась. Только плечи у неё чуть-чуть, совсем немного, сжались.
Я встала.
Я сама не поняла, как встала. Мэрре схватила меня за руку — быстро, крепко, прохладными перепончатыми пальцами.
— Сиди, — шепнула она. — Сиди, девочка. Не надо.
— Он её…
— Он её трогает. Это всё. Он потрогает и уйдёт. А если ты встанешь — он запомнит. Не тебя. Её. — Мэрре смотрела на меня очень серьёзно. — Мы ни при чём, понимаешь? Пока мы ни при чём — нас не трогают по-настоящему. Не делай нас при чём. Сиди.
И я села.
Это было одно из самых трудных «сиди» в моей жизни. Я сидела и смотрела, как чужой человек перебирает пальцами волосы девочки, которая сегодня утром смущённо рассказывала мне, что сама придумала свою причёску. Смотрела, как она поёт, не поднимая глаз. Как остальные поют вместе с ней — ровно, осторожно, привычно. Привычно. Вот что было страшнее всего — привычно.
Мужчина наигрался, отпустил волосы и вытер пальцы о свою дорогую одежду.
— Влажная, — сказал он с лёгкой брезгливостью. — Ладно. Подумаю.
И они ушли, громко смеясь, обсуждая что-то своё.
Песня шла ещё минуту. Потом смолкла.
Лисса сидела у воды, обхватив себя руками. Потом медленно, очень медленно вынула из волос ту жемчужину, которой он касался, и бросила её в воду. Жемчужина ушла на дно, мерцая.
Никто ничего не сказал. Никто не подошёл её утешить. Здесь, я поняла, так не делали. Здесь это было — как погода.
* * *
Позже, когда грот затих, я всё-таки подошла к Лиссе.
Она сидела на кромке, опустив хвост в воду, и смотрела, как на дне мерцает брошенная жемчужина.
— Прости, — сказала я. — Я должна была…
— Нет. — Она покачала головой. — Мэрре права. Если бы вы встали — он бы запомнил. А так он забудет. Они всегда забывают. Это мы помним.
Она помолчала, потом добавила — тихо, без всякого выражения:
— Моя сестра была в саду у одного из них. У Возвышенного. Совет тогда тоже запрещал. А потом разрешил — «в знак особой благодарности». Она там прожила три года. Пела ему. А потом он уехал куда-то, и сад закрыли. И её с ним.
— Что с ней стало?
— Не знаю. — Лисса пожала тонкими плечами. — Никто не знает. Её перевели в другой сектор.
В другой сектор.
Я уже слышала эти слова. От пилота. От Нэви — нет, Нэви говорила «у нас в секторе часто». Но «перевели в другой сектор» я слышала. И каждый раз оно звучало одинаково — буднично, ровно, как «уехала в отпуск». Только из этого отпуска, похоже, никто не возвращался.
Я записала это себе. Отдельной строкой.
* * *
А ночью, уже в своих покоях, я долго не могла уснуть и вспоминала отца.
Я уже думала о нём — накануне, когда меня тянуло тёплое и я в слепой надежде звала в ту сторону его. Но то была тоска. А сегодня песня русалок сдвинула во мне что-то другое, и он пришёл сам — не как потеря, а как собеседник. Сергей Викторович. Альпинист, диггер, мечтатель. Человек, который однажды ушёл в подземные тоннели Петербурга и пропал на три года — а потом нашёлся в чужом подземном городе, по контракту, живой и почти счастливый. Я тогда, на видеозвонке, который устроил нам Консул, кричала на него. За три года без вести. За маму. За всё.
А он смотрел на меня с экрана и улыбался. «Насть, — сказал он. — Ты не представляешь, что я тут нашёл. Это же… это же правда. Вся правда. Про то, откуда мы. Ради такого можно и пропасть».
Я тогда не поняла. Я тогда ещё думала, что правда — это то, ради чего пишут статьи, а не то, ради чего пропадают.
А теперь я лежала в чужом теле, на чужой орбите, слушала, как внизу, в гроте, тихо поют существа, ставшие потом земными сказками, — и думала: папа, а ведь ты был прав. Ради такого можно и пропасть. Ради того, чтобы узнать, откуда мы. Чтобы увидеть своими глазами тех, кого все остальные считают выдумкой.
Я вот пропала. Совсем. Дальше, чем ты. И, кажется, нашла то же самое.
Только, в отличие от тебя, мне некому позвонить и рассказать.
«Пока некому», — поправила я себя. И впервые за вечер улыбнулась.
* * *
В дневник в ту ночь я написала коротко.
«Запись четвёртая. Сегодня я поняла, про что эта книга. Не про крушение. Крушение — это только нитка.
Эта книга — про то, кто достоин спасения. И кто решает.
Здесь, на этом сияющем курорте, живёт целый народ, который однажды не впишут ни в один список. Их не возьмут. Про них забудут. И самое страшное — они этого не знают. Они сидят у воды, поют и верят, что останутся, потому что они ни при чём.
Я знаю, что с ними будет. Я помню их — сказками. А сказками помнят мёртвых.
Я не могу их спасти. Я даже свою крошечную правду про крушение пока не могу вынести, не то что переписать чью-то гибель. Но я могу сделать то единственное, что умею. Я могу их записать. Чтобы осталось не „жили-были девы вод“, а — вот их голоса, вот их имена, вот как всё было на самом деле.
Это, кажется, и есть вся моя работа. Везде и всегда. Записать правду про тех, кого собираются забыть.
Завтра — крылатые дети. Завтра — Аэлара».
Я не знала, что завтра всё переменится. Что завтра я перестану быть одна.
Я закрыла дневник, погасила — силой мысли, я уже умела — свет над головой и уснула под далёкую, тихую, долетавшую снизу песню русалок, которых однажды не возьмут на Ковчег.
Глава 6. Легенда о Большой воде
Наутро я проснулась с готовым решением: до интервью оставалось полдня, и я потрачу их не на подготовку вопросов, а на курорт. На тот, который не показывают в буклетах.
Проводник нашёлся сам.
Я спускалась к гроту — хотела спросить у Мэрре одну вещь, не дававшую мне спать, — и на нижней галерее меня окликнули.
— Рыжая! Которая пишет!
Пэйн сидел на перилах, свесив копытца над пустотой, и чистил свои трубочки тонкой веточкой.
— Ты вчера ушла, не дослушав, — сообщил он укоризненно. — Я играл «Про луну» в полную силу. Старая Мэрре прослезилась. А ты ушла.
— Я слушала до конца.
— Ты слушала ушами. А глазами была уже не здесь. Я такое вижу. — Он спрыгнул, цокнул копытцами. — Куда идёшь?
— К Мэрре. Хочу спросить, откуда вы взялись.
Пэйн присвистнул.
— Это надолго. Старуха, если начнёт про Большую воду, до обеда не остановится. — Он покосился на меня хитрым глазом с поперечным зрачком. — Давай так. Я тебя сначала проведу, где интересно. Покажу, чего гостям не показывают. А ты за это напишешь, что мне недоливают.
— Я и так напишу.
— Тогда просто так проведу, — легко согласился он. — Мне всё равно делать нечего до вечера.
* * *
Он повёл меня не вверх, к куполам и каскадам, а вбок — в узкий проход, который я три дня принимала за декоративную нишу.
За нишей оказался другой Хорус.
Здесь не было белого. Стены были тёмные, шершавые, тёплые на ощупь — не выстроенные, а будто выросшие. По ним, как жилы, бежали тонкие светящиеся прожилки, голубые и зелёные. Пол уходил под уклон. Пахло водой, камнем и чем-то сладким, вроде ночных цветов.
— Это что?
— Это как было, — сказал Пэйн. — До того, как сверху понастроили свою скорлупу. Ты думала, курорт тут с нуля поставили? В пустоте? — Он фыркнул. — Тут камень летал. Старый, дырявый, с водой внутри. Мы на нём жили, когда этих, с железом в голове, ещё на свете не было. А потом они прилетели, посмотрели, сказали: «Как красиво. Как необычно. Надо, чтоб сюда можно было возить гостей». И обстроили. Сверху, снизу, с боков. Купола, каскады, свет этот их белый, от которого глаза ломит. А середину оставили. Середина — наша.
Я шла за ним и трогала стену. Прожилки под пальцами теплели и разгорались ярче, будто радовались прикосновению.
— Оно живое?
— А ты как думала. — Пэйн похлопал по стене ладонью, как хлопают по боку старую лошадь. — Оно нас кормит. Воду чистит, воздух делает. Древесные с ним разговаривают, говорят — оно всё понимает, только медленно. Спросишь утром — ответит к вечеру. — Он понизил голос. — Эти, сверху, думают, что это их машины нас всех держат. Что без их куполов мы бы тут подохли. А на деле наоборот. Вынь середину — и вся их скорлупа за неделю протухнет. Только им никто не говорит.
— Почему?
— А зачем? — искренне удивился он. — Пока они думают, что мы при них, — нас не трогают. А если узнают, что они при нас… — Он не договорил, только дёрнул ухом.
Я записала это. В рамочку. «Курорт — не их. Они его обстроили, а не построили. И не знают, на чём он стоит».
* * *
Он показал мне сад, которого нет ни в одном буклете.
Мы вышли в огромную полость — я не могу назвать это залом, у зала есть стены. Здесь стен не было видно: всё заросло. Деревья с прозрачными стволами, внутри которых медленно, как кровь, поднимался светящийся сок. Гроздья чего-то вроде грибов — высоких, в человеческий рост, с шляпками, как зонты, и с тихим голубым светом под ними. Цветы размером с мою голову поворачивались за нами, когда мы проходили.
И везде — живое. Мелкое, крупное, невозможное.
По стволу ползло что-то вроде улитки с раковиной из цветного стекла, оставляя за собой дымный след. Над грибами порхали бабочки, у которых вместо крыльев был чистый свет: коснётся цветка — и цветок вспыхивает. В траве возился пушистый зверёк, целиком заросший мхом; я заметила его, только когда он чихнул.
— Не трогай вон ту, — предупредил Пэйн, кивнув на изящный цветок, похожий на застывшую каплю расплавленного стекла. — Синдрилла. Красивая, зараза. Неделю чесаться будешь.
— А эти?
— Эти шипят, но безвредные. Потрогай, не бойся.
Я потрогала. Цветок зашипел и выпустил струйку пара мне в лицо. Пэйн захохотал.
Между деревьями ходили древесные — те самые, с листьями в волосах. Здесь, у себя, они не выглядели заносчивыми. Они работали: одна, стоя на коленях, что-то нашёптывала корню; двое других несли на плечах длинный светящийся побег, бережно, как несут спящего ребёнка.
Одна из них выпрямилась, увидев меня. Та самая — зеленоглазая, что кивнула мне вчера.
— Ты привёл верхнюю, — сказала она Пэйну. Голос был низкий, шелестящий. — Зачем?
— Она слушает, Ольвен. По-настоящему. Мэрре её признала.
— Мэрре признаёт всякого, кто заплачет над её песнями. — Древесная подошла ближе, и я увидела, что кожа у неё не просто цвета коры — она и есть кора, тонкая, живая, в мелких трещинках. — Ты из тех, кто пишет слова?
— Да.
— Слова не пускают корней, — сказала Ольвен. — Их уносит первым ветром. Я видела много ваших слов. Про нас писали, что мы «украшение курорта». Потом — что мы «уникальная фауна». Потом перестали писать вовсе. — Она смотрела на меня без вражды, с тяжёлым спокойным вниманием. — Что напишешь ты?
Я подумала.
— Что вы несли побег вдвоём, — сказала я. — Как ребёнка. И что вы говорите с корнями шёпотом, потому что громко с ними, наверное, нельзя.
Ольвен молчала. Листья в её волосах медленно повернулись ко мне — все разом, как поворачиваются к свету.
— Громко нельзя, — подтвердила она наконец. — Они пугаются. — И, помолчав: — Это не слова. Это ты видела. Пиши, что видела. Такое, может быть, и пустит корень.
Она отвернулась и ушла к своим.
— Ого, — уважительно сказал Пэйн. — Она с верхними не разговаривала лет десять. Ты чем их берёшь, рыжая?
— Тем, что не вру им в лицо, — сказала я. — Оказывается, это редкость.
* * *
К Мэрре мы пришли уже за полдень.
Она сидела на своём месте, у дальней чаши, и перебирала жемчуг. Выслушала мой вопрос, не удивившись.
— Откуда взялись, — повторила она. — Все спрашивают, откуда взялись они сами. Никто не спрашивает, откуда взялись мы. Садись, девочка. Пэйн, не скачи, сядь тоже. Сто раз слышал — послушаешь в сто первый.
Пэйн вздохнул и сел, поджав мохнатые ноги.
— Вначале была Большая вода, — начала Мэрре, и голос её изменился — стал ровнее, глубже, как у человека, который не рассказывает, а читает наизусть. — Не эта, в чаше. Не та, что внизу, на большом шаре. Вода без берегов и без дна. Она была везде, и в ней не было ни верха, ни низа, ни света. Только Песня.
— Песня?
— Вода пела сама себе. Ей было одиноко. И от её песни в ней завелось первое — маленькое, круглое, светящееся. Вода обрадовалась и запела громче. Завелось второе. Третье. Так появились мы. Мы — те, кого вода спела первыми. Потому мы и поём: это наш способ помнить, как нас сделали.
Я слушала, и у меня шевелились волосы на затылке.
Потому что я уже слышала это. Не от Мэрре — от Лары, которая рассказала бы мне про это через несколько дней, и ещё раньше, в другой жизни, краем уха, от старика в зале света. Аэрии рождаются не из плоти, а из света и Песни. Так сказано у крылатых. А у русалок — из воды и Песни.
Одна и та же история. Разными словами, у двух народов, которые друг друга едва замечают.
— Потом вода устала, — продолжала Мэрре. — Она отдала слишком много. И стала сжиматься. Собираться в шары — большие и малые. Вокруг шаров наросла твердь, над твердью — воздух. Те, кого вода спела последними, вышли на твердь и забыли, откуда они. Отрастили себе крылья, чтобы жить в воздухе. Или руки, чтобы строить. Или железо в голове, чтобы считать.
— Крылатые тоже из воды?
— Все из воды, — сказала Мэрре. — Крылатые, древесные, рогатые вроде этого бездельника. И те, наверху, с числами. Только они забыли. А мы — нет. Мы остались в воде. Мы — память о том, как было.
Она помолчала, перебирая жемчуг.
— Есть у нас и конец этой песни. Его редко поют, он невесёлый. Сказано: придёт время, и одна из двух Сестёр, что светят этому миру, закроет глаз. И вторая заплачет огнём. И твердь станет горькой, и воздух станет злым. И те, кто забыл, построят большую лодку из железа и уплывут на ней по сухой воде, меж звёзд, искать другой берег.
У меня пересохло во рту.
— А вы?
— А мы останемся, — сказала Мэрре просто. — Так поётся. «Те, кто помнит, останутся с водой. Потому что нельзя увезти память — можно только унести с собой её отзвук». — Она подняла на меня глаза. — Я всю жизнь думала, что это красивые слова. Про то, что мы верные. Что мы не бросим дом. Мы, певуньи, любим про себя красиво.
Она смотрела на меня. Очень внимательно.
— А ты побелела, девочка. На словах про лодку. Вчера ты побелела, когда я сказала «мы всегда остаёмся». Сегодня — на лодке. — Жемчуг замер в её пальцах. — Ты что-то знаешь про эту песню. Чего не знаю я.
Я молчала.
Пэйн переводил взгляд с неё на меня. Он перестал улыбаться.
— Я не могу сказать, — выговорила я наконец. — Не потому, что не хочу. Я… пока не имею права. И сама не уверена. Мне надо сначала понять.
Мэрре долго не отвечала. Потом кивнула.
— Хорошо, — сказала она. — Ты честно не сказала. Это лучше, чем соврать. Поймёшь — приходи. Я старая, я умею ждать плохих вестей. — Она снова взялась за жемчуг. — А про лодку, знаешь, мне бабка говорила так: «Не верь, что нас не возьмут из жадности. Нас не возьмут, потому что мы не поместимся. Не телом — мы маленькие. А тем, что мы есть. В железную лодку нельзя погрузить воду, которая поёт сама себе. Она там замолчит».
— Вы бы не поехали, — сказала я. — Даже если бы позвали.
— Не знаю, — ответила Мэрре. — Меня не звали. Легко быть гордой, когда не зовут.
* * *
Обратно я поднималась одна. Пэйн остался внизу — сказал, что ему надо подумать, а думает он только с дудкой.
Я шла по белым галереям, под ровным дорогим светом, мимо холёных гостей и девушек с надетыми улыбками, и несла в себе то, что услышала, как несут в ладонях воду: боясь расплескать.
У них есть песня о конце мира. Старая, как они сами. В ней — две звезды. Одна гаснет, вторая плачет огнём. Железная лодка. И те, кто остаётся.
Они знали. Задолго до всяких учёных, до Совета, до Зодчего с его расчётами. Они пели это своим детям у воды — как сказку, как колыбельную, не понимая, что поют расписание.
Я вспомнила, как старик в зале света говорил о своей вине. О пятистах спасённых. О черте, которую пришлось провести. Он ни словом не упомянул поющих дев. Может быть, он и не знал о них. Может, к его времени о них уже забыли даже на Элизиуме.
«Ни при чём».
Я остановилась у окна. Внизу, под кольцами, плыла планета. Над ней, в черноте, висели два солнца — большое и поменьше, почти вплотную друг к другу. Две Сестры.
Я смотрела на ту, что поменьше, и думала: которая из вас закроет глаз?
И ещё: сколько у нас времени?
В тот день я впервые по-настоящему поняла, зачем Ларе её «когда». Я ещё не знала Лару. Но вопрос уже был у меня — тот самый, один на двоих.
В дневник я записала легенду целиком, слово в слово, как запомнила. А под ней — две строки:
«Они знали раньше всех. И никто их не спросил.
Найти того, кто умеет читать звёзды. Спросить, сколько осталось».
Глава 7. Та, за кем послали
Я готовилась к этому интервью так, как не готовилась ни к одному на земле.
Отчасти — потому что оно было моим официальным прикрытием, и завалить его значило вызвать вопросы. Отчасти — потому что где-то среди этих крылатых детей, я почти не сомневалась, ждало тёплое. То, что звало.
Я надела лучшее из гардероба Сайры — не самое откровенное, наоборот, самое строгое, насколько строгим мог быть гардероб женщины с такой фигурой и таким вкусом. Сегодня мне не нужно было, чтобы собеседники смотрели в вырез. Сегодня мне нужно было смотреть им в глаза. Каждому. И понять.
Я проверила пишущую иглу. Сверилась с планшетом: имена, лица, короткие справки, которые Сайра успела собрать до меня. Дариэль — тот самый грустный мальчик, что принёс Лиссе воды. Мирабель — колючая, внимательная. Элиан — сухой, аналитичный. И Аэлара.
Про Аэлару в справке Сайры было меньше всего и больше всего одновременно. Меньше всего фактов. Больше всего её, Сайриных, пометок на полях. «Отвечает правильно — слишком правильно». «Глаза старше лица». «Единственная выжившая в Г-4, с кем официально не говорили». И, обведённое: «С неё начать? Или ею закончить?»
Сайра не успела решить. За неё решила я.
Я начну с неё. Потому что тёплое, едва я вошла в Жемчужные сады, рванулось — и указало прямо на светлую тонкую девушку, стоявшую чуть в стороне от других.
* * *
Сады были прекрасны — но я почти не видела их.
Я видела только её.
Она была молодая — на вид моложе меня, совсем девочка, лет двадцати, светловолосая, тонкая, с лёгкими трепещущими крыльями за спиной, сложенными, как у отдыхающей бабочки. Красивая той спокойной, неяркой красотой, которую не сразу замечаешь, а заметив, уже не можешь развидеть. Она разговаривала с подругой — колючей тёмненькой, Мирабель, судя по справке, — улыбалась, кивала, была как все.
И была — не как все.
Я поняла это сразу, с первого взгляда, тем самым своим чутьём, которое за двенадцать… за годы работы ни разу меня не подвело. В ней было что-то не на месте. Не фальшь — наоборот, она была честнее всех вокруг. А именно вот это: глаза старше лица. Сайра написала точно. Девочка смотрела на мир взглядом человека, который этот мир уже один раз потерял. Я знала этот взгляд. Я видела его в зеркале — чужими рыжими глазами, вторые сутки подряд.
А тёплое, подойдя к ней вплотную, пело во мне в полный голос.
Это она. Та, что звала. Своя.
* * *
Первым, впрочем, меня перехватила вовсе не она.
— Вы из «Ясности», — сказал сухой юношеский голос у меня за спиной, и это был не вопрос, а обвинение.
Я обернулась. Передо мной стоял худой светловолосый мальчик с острым лицом и глазами, которые смотрели не на меня, а сквозь меня — так смотрят на прибор, проверяя, исправен ли. Крылья у него за спиной были сложены плотно, по-военному. Строчка у края зрения подсказала: «Элиан». Справка Сайры добавила бы: «аналитичный, сухой». Справка была права.
— Из «Ясности», — согласилась я.
— Тогда скажите сразу, о чём вы напишете, — сказал Элиан. — Чтобы мы знали, что отвечать. Нам в Академии объясняли: «Ясность» приходит с готовым текстом и ищет к нему цитаты. Так быстрее. Мы готовы помочь. Только скажите, какие цитаты вам нужны.
Позади него кто-то тихо хихикнул. Я увидела краем глаза тёмненькую девочку с колючим взглядом — Мирабель, — которая смотрела на нас с интересом, как смотрят на начинающуюся драку.
Я могла бы обидеться. Сайра, наверное, обиделась бы — профессионально, с ледяной вежливостью. А я рассмеялась. Искренне. Потому что мальчик был прав, и потому что он был первым человеком в этом мире, который сказал мне вслух то, что я сама думала про «Ясность».
— Вам правильно объясняли, — сказала я. — Обычно так и есть. Но у меня, знаете, нет готового текста. Я его потеряла. Вместе с памятью о последнем вечере. Обморок, слышали, наверное? — Я развела руками. — Так что придётся писать честно. С нуля. Из того, что вы скажете. Ужасно непрофессионально, понимаю.
Элиан моргнул. Острое лицо на мгновение стало растерянным и очень юным — он явно готовился к другой реакции.
— Это шутка? — спросил он подозрительно.
— Наполовину, — сказала я. — Вторая половина — правда. Выбирайте, какую цитировать.
Мирабель хмыкнула громче. А из-за её спины выступил третий — высокий, темноволосый, красивый той грустной красотой, о которой говорила Лисса. Дариэль. Он посмотрел на меня внимательно — и, кажется, впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему.
— Она мне нравится, Эл, — сказал он. — Отстань от неё.
— Я не пристаю, я проверяю, — огрызнулся Элиан. — Кто-то же должен.
— Проверяй, — легко согласилась я. — Это правильно. Я бы на вашем месте тоже проверяла. Мир, знаете ли, полон людей с готовыми текстами.
* * *
Мы проговорили несколько минут — все вместе, стоя у висячего пруда, — и за эти несколько минут я узнала о группе больше, чем за всё время чтения справок.
Элиан был не злым — он был напуганным. Его злость была щитом мальчика, которого слишком рано научили, что взрослые лгут. Он задавал вопросы не потому, что хотел меня уколоть, а потому, что иначе не умел чувствовать себя в безопасности. Я узнала в нём себя пятнадцатилетнюю — ту, что начала вести дневник, потому что взрослым нельзя было доверять ничего.
Дариэль был сломан. Лисса не ошиблась. В нём была рана — свежая, незажившая, — и он прикрывал её лёгкостью, улыбкой, заботой о других. Принести воды девочке из обслуги. Заступиться за незнакомую журналистку. Человек, которому так больно, что он хочет, чтобы хоть кому-то вокруг было хорошо. Я ещё не знала, что это за рана. Узнаю позже — и пожалею, что узнала.
А Мирабель…
Мирабель смотрела на Дариэля. Всё время, пока мы говорили. Короткими быстрыми взглядами, которые она тут же отводила, будто обжигалась. А когда Дариэль улыбнулся мне — что-то в её лице на мгновение закрылось, как захлопывается окно. И она перевела взгляд на меня — оценивающе, холодно. Ещё одна, — читалось в этом взгляде. Ещё одна, на кого он смотрит.
Я запомнила это. Ещё не понимая, зачем.
И всё это время — пока я говорила с Элианом, улыбалась Дариэлю, ловила взгляды Мирабель — всё это время тёплое внутри меня тянуло совсем в другую сторону. Туда, где чуть поодаль от остальных, у края пруда, стояла светлая тонкая девушка и не смотрела на нас вовсе. Будто нарочно не смотрела.
* * *
— А вы? — спросила я её через головы, громко. — Аэлара, верно? Вы ничего не хотите спросить у «Ясности»?
Она медленно повернула голову.
— Нет, — сказала она. — Я знаю, что «Ясность» отвечает. Ничего.
Мирабель тихо ахнула. Элиан посмотрел на подругу с уважением. А Дариэль засмеялся.
А я смотрела ей в глаза — и тёплое внутри меня запело так, что на секунду заложило уши.
* * *
Я не бросилась к ней. Чего бы мне это ни стоило — а стоило мне это всего, — я не бросилась к ней через весь сад с криком «ты из наших?!». Потому что я была не только Настя, которой хотелось броситься. Я была ещё и репортёр, который знал: вокруг камеры, вокруг люди, вокруг — целый мир, который, может быть, убил Сайру за куда меньшее. Если эта девочка своя — её нельзя подставить. Если нет — я сошла с ума и выдам себя с головой.
Так что я подошла к группе спокойно. Представилась — «Ясность», интервью, светлое будущее, крылатая юность. Улыбнулась всем сразу своей верящей улыбкой. И попросила начать — если позволят — с неё. С Аэлары.
Она вздрогнула.
Еле заметно — но я ловлю такое, это моя работа. Вздрогнула, когда я назвала её имя. И посмотрела на меня — впервые по-настоящему посмотрела, не вежливо, а внимательно, — посмотрела так, будто и её сейчас кольнуло чем-то, будто и ей послышалась среди шума какая-то знакомая нота.
— На меня? — переспросила она. Голос был чистый, молодой. И настороженный. — Почему на меня? Я ничего особенного. Вон, Дариэль гораздо интереснее, он…
— Потому что мне интересны те, кто говорит «я ничего особенного», — ответила я, не сводя с неё глаз. — За этим обычно прячется самое особенное.
Это был профессиональный приём. Я применяла его сотни раз. Но, говоря это, я смотрела ей в глаза — и видела, как в них что-то сдвигается. Как она хмурится. Как подносит, словно невзначай, пальцы к виску — туда, где у меня была холодная пластина, и у неё, я теперь разглядела, была такая же. Как будто у неё там что-то вдруг подало сигнал. Как будто в краю её зрения серое, спящее пятно, которое она вторые сутки принимала за нервы, — вдруг дрогнуло. Шевельнулось. Начало просыпаться.
* * *
Но прежде чем мы отошли, вмешались остальные — и я успела разглядеть всех троих.
— А почему это с Аэлары? — спросила тёмненькая. Мирабель. Она стояла, скрестив руки, чуть выдвинув плечо вперёд, и разглядывала меня без малейшего стеснения — от рыжего хвоста до носков. Глаза у неё были быстрые, цепкие, недобрые. — Мы тут вообще-то все из одного выпуска. И, между прочим, по полётам первая — я. Если «Ясности» нужны лучшие.
— Мира, — мягко сказал высокий светловолосый мальчик рядом с ней.
— Что «Мира»? Я спросила.
— «Ясности» нужны все, — сказала я ей с самой тёплой своей улыбкой. — Я поговорю с каждым. С вами — непременно, и про полёты отдельно. Просто надо же с кого-то начать, а начинать я привыкла с того, кто меньше всех хочет. Потом легче идёт.
Мирабель хмыкнула. Не поверила — но и возразить было нечем.
— А вы правда из «Ясности»? — подал голос третий. Худой, серьёзный, с аккуратной причёской и привычкой чуть щуриться, будто он всё время что-то высчитывал. Элиан. — Из самой? Это которая пишет, что всё хорошо?
— Элиан! — ахнул светловолосый.
— Я не в обиду, — сказал Элиан ровно. — Я уточняю. Я читал вашу подшивку за три года, когда готовился к экзамену по общественному устройству. Там сорок один раз написано «временные неудобства» и ни разу — «авария». Мне просто интересно, как это делается технически. Вам запрещают слово или вы сами?
Я посмотрела на него с искренним уважением. Мальчик считал. Мальчик заметил. В девятнадцать лет — или сколько им там, этим Аэрии, которые рождаются взрослыми, — он сделал то, чего не делают девять взрослых из десяти: сел и сосчитал, сколько раз ему соврали.
— Сами, — сказала я честно. — Запрещать не приходится. Хорошо выученный человек вычёркивает лишнее раньше, чем его попросят.
Наступила тишина. Я сообразила, что сказала это вслух, корреспондентом «Ясности», под камерами, — и что это была не Сайра, это была я. Вырвалось.
Элиан моргнул. Потом медленно, очень серьёзно кивнул.
— Спасибо, — сказал он. — Это первый прямой ответ, который я получил от взрослого за год.
Светловолосый засмеялся — коротко, удивлённо, и напряжение спало.
— Простите их, — сказал он мне. — Они не злые. Мира всегда кусается при незнакомых, а Эл считает вслух. Я Дариэль. — Он чуть поклонился — легко, красиво, и крылья за его спиной качнулись. — Мы вам рады. Тут скучновато, если честно. Все отдыхают, а я не умею.
Он улыбался. Хорошей, открытой, совсем мальчишеской улыбкой. И только глаза не улыбались — в глазах, на самом дне, лежало что-то тяжёлое и свежее, как камень, который ещё не оброс мхом.
Грустный. Красивый и грустный. Лисса сказала точно.
Я ещё не знала тогда, почему. Не знала, что этот мальчик — сын того самого учёного, чьё имя стоит в моей спрятанной папке. Что его отец погиб в крушении, которое я приехала раскапывать. Что он сам был в том шаттле. Я смотрела на него как на милого юношу с печальными глазами — а передо мной стоял осиротевший свидетель.
Я узнаю это позже. И мне будет стыдно, что не догадалась сразу.
— Я тоже не умею отдыхать, — сказала я ему. — Профессиональное. Значит, договоримся.
Мирабель фыркнула и отвернулась. Но я заметила, как она — мельком, искоса — глянула на Дариэля, проверяя, кому он улыбается. А потом на светлую девочку у пруда. А потом снова на меня.
Запомнила. В рамочку.
* * *
Мы сели поодаль от других — она согласилась, настороженно, но согласилась, — на скамью у маленького висячего пруда, и я включила пишущую иглу, и начала задавать вопросы.
Вопросы были дежурные. Про Академию, про первый год, про то, каково это — учиться летать, каково вернуться скоро домой на обряд. Она отвечала — правильно, слишком правильно, ровно как записала Сайра. Говорила нужные слова. Улыбалась в нужных местах.
А между словами мы обе занимались совсем другим.
Я прощупывала её — не вопросами, а паузами, взглядами, крошечными ловушками, которые расставляет опытный интервьюер, чтобы увидеть, где собеседник настоящий, а где играет. И она — я это чувствовала — прощупывала меня. Мы сидели, улыбались, вели пустой разговор про крылья и будущее — и под этим разговором шёл второй, беззвучный, напряжённый до звона: кто ты? я тебя чувствую. почему я тебя чувствую? кто ты такая?
Тёплое между нами стало почти осязаемым. Воздух будто сгустился. У меня звенело в висках. У неё, я видела, тоже — она всё чаще касалась пластины, всё внимательнее смотрела, всё меньше слушала собственные дежурные ответы.
А потом я задала вопрос не по списку.
Я не планировала его. Он вырвался сам — из той части меня, которая была уже не Сайра и даже не репортёр, а просто Настя, тоскующая по своим.
— Скажи, — спросила я тихо, отложив пишущую иглу, глядя ей прямо в глаза, — тебе никогда не бывает так, будто ты здесь — не отсюда? Будто ты помнишь что-то, чего с тобой не было? Будто внутри тебя живёт кто-то… старше?
* * *
Она застыла.
Пустой дежурный разговор оборвался, как отрезанный. Крылья за её спиной дрогнули и напряглись. Она смотрела на меня — побелев, вцепившись пальцами в край скамьи, — смотрела так, будто я сняла с неё одежду, будто я заглянула туда, куда не заглядывал никто за всё это время.
— Что, — проговорила она очень тихо, одними губами, — что ты сейчас сказала?
И в этот самый миг тёплое вспыхнуло.
Не постепенно. Разом. Будто кто-то, долго крутивший настройку, наконец поймал частоту — и серое спящее пятно, которое мы обе вторые сутки принимали за нервы, вдруг налилось светом, цветом, жизнью. Я почувствовала это физически — удар тепла изнутри, от виска вниз, по всему чужому телу, до кончиков пальцев. И по её лицу — по тому, как расширились её глаза, как она ахнула и схватилась за висок обеими руками, — я поняла, что она почувствовала то же самое. В ту же секунду. Со своей стороны.
Между нами что-то замкнулось.
Как два оголённых провода, которые наконец свели вместе. Как два человека в тёмной комнате, которые всю ночь звали друг друга и вдруг, протянув руки, коснулись.
Сады, камеры, интервью, весь чужой мир — всё отвалилось, стало неважным. Остались только мы две на скамье у висячего пруда, вцепившиеся каждая в своё, глядящие друг на друга поверх десятка метров и целой вселенной, — и общее, разом вспыхнувшее между нами знание, от которого у меня перехватило дыхание, а у неё брызнули слёзы:
свой. свой. это свой.
— Ты… — выдохнула она. Губы у неё дрожали. — Ты не из этого мира. Ты… как я. Ты оттуда. Ты наша.
Я не могла говорить. Чужое горло перехватило намертво. Я только кивнула — быстро, часто, чувствуя, как по чужому лицу текут мои, совершенно мои слёзы.
— Кто ты? — прошептала она, подавшись ко мне, уже не играя, уже ничего не скрывая, вся — надежда и страх разом. — Как тебя звали? Там? Дома?
И я сказала — впервые за двое суток, своим голосом, настоящим, вслух, в этом невозможном чужом раю, под планетой в кольцах:
— Настя. Меня звали Настя.
Глава 8. Пятьсот метров
Мы не могли говорить там.
Это мы обе поняли одновременно, без слов, — потому что между нами теперь шли не только слова. Я увидела, как она, ещё в слезах, вдруг выпрямилась, вытерла лицо, нацепила обратно свою вежливую улыбку — быстро, привычно, страшно знакомым мне движением человека, который всю жизнь что-то прячет. И я сделала то же самое. Две женщины, сидящие у пруда, промокнули глаза, посмеялись, будто интервью вышло неожиданно трогательным, — и расстались, тепло попрощавшись, под внимательными матовыми полусферами камер.
Встретились мы через час. В гроте русалок — я предложила, я уже знала, что там, под поющую воду, под своды из перламутра, редко заходят гости и, кажется, не достают камеры. Мэрре, увидев меня со спутницей, только повела мудрыми глазами и отвернулась, оставив нас одних у дальней чаши, в полумраке, в плеске воды.
И вот там, наконец, мы поговорили.
* * *
— Проверь меня, — сказала я ей первым делом.
Она моргнула.
— Что?
— Проверь. — Я села напротив, близко, глаза в глаза. — Ты не можешь верить мне на слово. Я не могу верить тебе. Мы в мире, где за правду убивают, я это уже знаю. Вдруг я — ловушка? Вдруг кто-то вычитал наши чувства, наши имена и подсунул тебе меня? Спроси то, чего не знает никто, кроме своих. Спроси про дом.
Она посмотрела на меня долго. А потом медленно, недоверчиво улыбнулась — и я узнала в этой улыбке что-то такое, от чего у меня снова защипало в глазах. Так улыбаются профессионалы, встретив профессионала. Так Лиза улыбалась мне там, под землёй, когда я, единственная из команды, не поверила Консулу на слово.
— Хорошо, — сказала она. — Хорошо, репортёр. Тогда слушай. Город на реке. Белые ночи. Разводят мосты. Что это за город?
— Петербург, — сказала я. — Санкт-Петербург. Я там родилась.
— Нас собрали под землёй. Кто нас собрал? Как его звали — того, главного?
— Консул. Константин Сергеевич. Тихий. Страшноватый. Крутил монету в пальцах, когда думал.
Она кивнула — медленно, бледнея, веря и боясь поверить.
— Последнее, — сказала она, и голос у неё сел. — Старик. В зале света. Что он сказал. В самом конце. Перед вспышкой. Его последние слова.
— «Надеюсь, всё это будет не зря», — сказала я. И добавила, потому что это я помнила так, что никогда не забуду: — А потом закрыл глаза. Последний раз в той жизни.
* * *
Она закрыла лицо руками.
И заплакала — по-настоящему, навзрыд, беззвучно трясясь, как плачут люди, которые очень долго не позволяли себе плакать. Я придвинулась, обняла её — чужими руками, но от всего своего сердца, — и она уткнулась мне в плечо, маленькая, крылатая, чужая и бесконечно своя, и мы сидели так, две женщины в чужих телах, в гроте русалок, под поющую воду, и ревели обе, не стыдясь, впервые за всё это время не одни.
— Почти год, — выговорила она наконец, оторвавшись, вытирая лицо. — Почти год, Настя. Первые месяцы — совсем одна. Я думала, я сошла с ума. Я думала, я последняя. Потом нашлись двое наших, и стало можно дышать, — но я каждый день считала, сколько нас ещё нет. И каждый день боялась, что больше никого и не будет. Я… — Она запнулась, засмеялась сквозь слёзы. — Господи. Ты даже не представляешь. Сказать ещё кому-то «Петербург» и чтобы тебя поняли. Сказать «Консул» и не объяснять. Ты не представляешь, что это такое.
— Представляю, — сказала я. — Я вторые сутки представляю. Как тебя зовут? Там?
— Лиза, — сказала она. И поправилась, с кривой усмешкой: — Хотя уже и не знаю. Здесь я Лара. Аэлара. Я тут родилась — если это можно так назвать. Два года назад. В теле, которому меньше года. А внутри мне… много. Я лингвист. Была. Профессор. Тридцать восемь лет и целая прошлая жизнь, которой ни с кем нельзя поделиться.
Лиза. Лиза, которую я помнила по кошмарам Лары — нет, это я теперь путаюсь; по рассказам, которых ещё не было. Лиза, руководитель нашей группы. Саркастичная, умная, прячущая страх за остротами. Вот она, передо мной, в теле крылатой девочки, заплаканная и живая.
— Лиза, — повторила я, пробуя имя на вкус, и сама чуть не заревела снова. — Лиза. Наша Лиза. Живая.
* * *
Когда слёзы кончились, началось странное — мы стали смеяться.
Не над чем-то. Просто так. От облегчения, от абсурда, от того, что две взрослые женщины сидят в теле рыжей журналистки и крылатой девочки в гроте у русалок и вспоминают Петербург.
— Ваучер, — сказала вдруг Лара, вытирая глаза. — Господи, Настя. Мой кот. Ваучер. Кто его кормит? Он же остался в той квартире. Я про него два года думаю. Про него больше, чем про всё остальное.
— Тебя волнует кот? — Я уставилась на неё. — Нас забросило в прошлое чужой планеты, а тебя волнует кот?
— А тебя что волнует? — огрызнулась она с той самой интонацией Лизы, которую я помнила по общему сбору, когда она отбрила Консула.
Я подумала.
— Мама, — сказала я. — И что я не дописала одну статью. Про ресторан с икрой. Там у меня была такая прекрасная тётя Зина…
Мы переглянулись — и захохотали так, что Мэрре издали неодобрительно покачала головой, а пара русалок у дальней чаши испуганно нырнула.
Это было лучше любых слёз. В смехе было подтверждение посильнее всех паролей: мы смеялись над одним и тем же. Над одним миром. Над одной глупой жизнью, которую у нас отобрали.
* * *
Потом мы вспоминали — по очереди, жадно, перебивая друг друга, как вспоминают одноклассники через двадцать лет.
Ужин в столовой базы — тот, где все впервые перестали шутить нервно и стали держаться друг за друга по-настоящему. Иван Петрович со своими присказками. Как Светлана отчитала Нео за то, что он полез во внутреннюю сеть базы «просто посмотреть». Как Консул крутил монету в пальцах, слушая доклады, и как от этого щелчка все замолкали.
— Он ведь всегда был странный, — сказала Лара задумчиво. — Консул. Помнишь? Всё знал. Обо всех. Будто у него на каждого — досье толще, чем мы сами о себе знаем.
— Помню, — сказала я. — Я его боялась. Честно. Больше, чем подземного города.
— Интересно, где он сейчас, — сказала Лара. — В каком теле. Он ведь тоже здесь, должен быть. Нас всех забросило. Восемь человек. Я считала.
Мне почему-то стало зябко — хотя в гроте было тепло.
— Найдём, — сказала я. — И его найдём.
Я не знала, что сказала. Никто из нас тогда не знал.
* * *
А потом Лара рассказала мне про свои первые дни — и я перестала смеяться.
Про то, как очнулась в Кристальных Садах, в теле, которому было несколько дней от роду, — и не понимала, почему у неё крылья. Как первые недели не могла летать, падала, разбивала колени, а приёмные родители смотрели на неё с тревогой, потому что юные Аэрии рождаются уже умеющими почти всё. Как по ночам ей снились мы — вся команда, замершая в подземном зале, как статуи, с пустыми глазами. Как она просыпалась от собственного крика и придумывала для матери сны попроще.
— Я два года вру, Настя, — сказала она тихо. — Каждый день. Матери, отцу, друзьям. Дару, который не приходит. Самой себе — что я привыкну. Я разучилась говорить правду. Я даже сейчас, с тобой, ловлю себя на том, что подбираю слова. Это как… как хромота. Ходишь, ходишь на больной ноге — и уже не помнишь, как ходят на здоровой.
Я взяла её за руку.
— Со мной можно не подбирать, — сказала я. — Я журналист. Я и так всё вытащу. Сэкономь силы.
Она слабо улыбнулась.
* * *
Под конец мы договорились о правилах — две женщины, которые обе слишком хорошо знали, как в этом мире убивают.
На людях — только как журналистка и героиня материала. Никаких объятий, никаких долгих взглядов, никаких «я тебя знаю». Встречаться — в гроте, где не дотягиваются камеры, или в тех местах, которые Лара сможет «заговорить». Если одной нужна другая — сигнал через узел. Лара объяснила: теперь, когда мы соединились, мы могли чувствовать друг друга на расстоянии — не мысли, а состояние: страх, тревогу, зов.
— Если почувствуешь от меня испуг — не беги ко мне, — сказала Лара. — Беги в другую сторону. Это значит, рядом со мной опасно.
— А если почувствуешь испуг от меня?
— Тогда я побегу к тебе, — просто сказала она. — Я техник. Я умею открывать двери. Ты — нет.
Я хотела возразить — и не стала. Она была права.
И ещё одно я ей предложила — и сама удивилась, как легко это вышло. Шифр. Как у Сайры. Первые буквы. Если нам придётся писать друг другу что-то при чужих — в записке, в сообщении, в «интервью», — мы спрячем настоящие слова в первые буквы предложений. Пусть все читают невинную болтовню про крылья и надежды. А мы будем читать правду.
Лара посмотрела на меня с восхищением.
— Откуда ты это взяла?
— От женщины, в которой живу, — сказала я. — Она двенадцать лет так писала. Её за это убили. — Я помолчала. — Думаю, она бы хотела, чтобы её способ пригодился.
* * *
Мы проговорили полночи.
Вернее, здесь не было ночи — но свет стал гуще, золотее, и русалки за перламутровыми арками затянули свою вечернюю песню, и под эту песню Лара — я почти сразу привыкла звать её Ларой, Лизой её звали в мире, которого больше не было, — рассказывала мне всё.
Про то, как очнулась почти год назад в чужом теле, у приёмных родителей-Аэрии. Про то, как долго не понимала, что с ней, что за голос звучит у неё в голове. Про крушение в джунглях — то самое, моё крушение, папку про которое я носила в планшете! — про то, как погиб учёный Илиан, передав ей какой-то контейнер, про то, как за ними охотились наёмники. Про то, как в финале того кошмара пробудился — в теле врага, в теле капитана наёмников, — Викинг. Наш Викинг.
— Викинг жив? — Я схватила её за руку. — Андрей жив?
— Жив. — Она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое тёплое, такое незащищённое, что я всё поняла про них двоих раньше, чем она договорила. — Он в Академии. Со мной. То есть не совсем со мной, он… это долгая история. Но он здесь. В этом мире. Жив.
Потом рассказывала я.
Это оказалось труднее, чем слушать. Я привыкла вытягивать чужие истории, а свою держала при себе — даже там, дома, даже с Артёмом. Но Лара смотрела на меня так жадно, так голодно, как смотрит человек, почти год не слышавший родной речи, что я говорила и говорила, и не могла остановиться.
Я рассказала, как проснулась. Про жемчужный свод, про чужие руки. Про значок «Ясности» и про то, как сорок минут включала и выключала свет силой мысли, — на этом месте Лара расхохоталась и сказала, что она в первый день делала то же самое с кристаллами в родительском доме, и мать решила, что у новорождённой дочери судороги.
Я рассказала про Сайру. Про голос в игле. «Тогда коротко».
Лара перестала смеяться.
— Подожди, — сказала она. — Она была журналисткой. И копала крушение. И её убили здесь, на этой станции, три дня назад.
— Четыре уже.
— И ты ходишь по этой же станции. В её теле. С её лицом. — Лара побледнела. — Настя, они же видят тебя каждый день. Те, кто это сделал.
— Видят, — согласилась я. — Один уже подходил. Проверял, что я помню. Я сказала, что ничего. Обморок, перелёт, пустая голова.
— И он поверил?
— Он захотел поверить. Это надёжнее. — Я пожала плечами. — Знаешь, чем удобна такая внешность? Никому не приходит в голову, что под ней что-то думает.
Лара долго на меня смотрела. Потом сказала тихо, с каким-то новым выражением:
— Ты всегда такая была. Там, под землёй. Все боялись Консула, а ты ему в лицо заявила, что не подпишешь, пока не увидишь отца. Я тогда подумала — либо дура, либо железная.
— И что решила?
— Что и то и другое. — Она улыбнулась. — Лучшее сочетание для твоей профессии.
* * *
Мы говорили о доме.
О глупостях — потому что о важном было слишком больно. О том, что здесь нет кофе, а есть та горькая дымная штука, и Лара так и не выяснила, из чего её варят. О том, что она до сих пор, просыпаясь, ищет рукой очки на тумбочке, хотя у этого тела зрение, как у ястреба. О том, что ей снится её кот.
— Ваучер, — сказала она, и голос у неё дрогнул. — Чёрный, толстый, наглый. Я его в честь приватизации назвала, шутила, что единственный ваучер, который принёс мне дивиденды. Он остался в квартире. Я соседке ключи оставила, когда нас увозили, — сказала, на две недели. — Она потёрла глаза. — Почти год, Настя. Я даже не знаю, сколько там прошло. Может, двадцать тысяч лет. Может, ещё ничего не было. Может, он ещё не родился, мой кот.
— Соседка хорошая?
— Тамара Ильинична. Она его котлетами кормила тайком, думала, я не знаю.
— Значит, он в порядке, — сказала я твёрдо. — Толстый, наглый, на котлетах. Что бы там ни было со временем — кот в порядке.
Она засмеялась сквозь слёзы и ткнулась лбом мне в плечо.
А потом спросила — осторожно, как трогают больное:
— А ты? У тебя там кто-то остался?
— Мама, — сказала я. — В Колпино. Думает, что я в длинной командировке от Академии наук. Гордится. Соседкам рассказывает. — Я помолчала. — И отец. Он, оказывается, был жив, в одном из их подземных городов. Мне показали его за несколько дней до… до всего. Одиннадцать минут по видеосвязи.
— Я помню, — тихо сказала Лара. — Ты после этого звонка вышла белая и никому ничего не сказала. Только Нео к тебе пошёл.
Я промолчала.
— Он к тебе тогда пошёл, — повторила она, уже с лёгкой улыбкой, — и с тех пор от тебя не отходил. Мы все видели. Иван Петрович ставил бутылку, что вы до конца месяца съедетесь. Светлана — что раньше.
— Иван Петрович ставил?! — Я задохнулась. — На нас?!
— Викинг держал банк, — сказала Лара с невинным видом.
Я закрыла лицо руками. Уши у меня — у Сайры — горели.
Вот, значит, как. Я-то думала, что мы с Артёмом скрываемся так ловко, что комар носа не подточит. А на нас, оказывается, вся команда делала ставки, и начальник службы безопасности вёл учёт.
И от этой дурацкой, смешной, домашней подробности мне вдруг стало так тепло и так больно разом, что я снова заревела — в третий раз за ночь, и уже не пыталась это скрыть.
* * *
— А остальные? — Сердце у меня колотилось. — Светлана? Иван Петрович? Нео?
Она покачала головой — и улыбка её погасла.
— Нео жив, — сказала она, и я перестала дышать. — Жив, Настя. Мы нашли друг друга внизу, в столице, несколько месяцев назад. Он в теле одного техника из Нижнего яруса — худой, злой, язык всё такой же. Он теперь связной у тамошнего подполья. Мы втроём — он, Викинг и я — один раз уже отбивались от тех, кто на нас охотится. А потом разошлись: вместе нас слишком легко найти. — Она сжала мои пальцы. — Про остальных не знаю. Светлана, Иван Петрович, Вега — пока никого. Но есть другое. Есть… как это объяснить. Есть маяк.
* * *
И она рассказала мне про маяк.
Про то, что Нео, осев в своём подполье, построил устройство, которое светит на всю планету и ищет остальных. Что она видела, как он его задумывал, и слышала, как оно заработало: слабый, далёкий зов, тот самый, что тянет своих друг к другу. Что перед самым её отлётом на Хорус маяк поймал отклик — четвёртый, новый, откуда-то с края карты, почти с неба, — и Нео места себе не находил, гадая, кто это.
— Тёплое, — сказала я медленно, холодея от догадки. — Лара. Это тёплое. Которое тянуло меня к тебе. Которое я поймала в первый же день, снизу, с планеты. Это…
— Это он, — тихо сказала Лара. — Это маяк. Он поймал тебя — слабым откликом, издалека — и не знает, что это ты. А ты поймала его. И пошла на зов. И зов привёл тебя… — она усмехнулась, покачала головой, — привёл тебя ко мне. Потому что я ближе. Потому что рядом два узла вспыхивают ярче, чем один. Мы с тобой сейчас, вот здесь, вдвоём — мы горим так, что он нас увидит оттуда, снизу. Ярче, чем каждая поодиночке.
Я сидела, держала её за руку, слушала про узлы, про маяк, про пятьсот метров, за которыми своё узнаёт своё, — и у меня кружилась голова. Не от непонятного. От того, что всё вдруг стало понятно. Тёплое, которое звало меня с первого дня, — это был Артём. Мальчик с ноутбуком, за целый мир отсюда, зажёг в темноте огонь и светил им, ловя нас, одного за другим. И поймал меня. И привёл — не к себе, он был слишком далеко, — а к Ларе. К своей.
— Он меня слышит? — спросила я шёпотом. — Прямо сейчас? Он знает, что это я?
— Нет, — сказала Лара. — Пока нет. Отсюда, с орбиты, мы для него — только вспышка. Он видит, что рядом с моим узлом зажёгся ещё один. Что нас стало больше. Но кто именно — не разберёт: слишком далеко. А сказать ему я отсюда не могу. Мы держим связь только внизу, через мёртвые зоны, тонко, чтобы не подставить его людей. С орбиты такого канала нет. Он узнает, когда я вернусь.
Она сжала мою руку.
— Но он узнает, Настя. Теперь — узнает. Мы с тобой вдвоём горим вдвое ярче. Рано или поздно он дотянется. Или мы дотянемся. — Она улыбнулась — сквозь слёзы, устало, светло. — Главное, что нас уже трое. Нет — четверо. Викинг, я, он — и ты. Четверо. Понимаешь? Нас уже четверо.
* * *
Я возвращалась в свои покои под утро, когда свет станции едва начал разгораться.
Я шла по текучим белым галереям, мимо матовых камер, мимо спящего рая, — и впервые за двое суток, впервые с того мига, как меня «включили» в чужом теле под чужими звёздами, мне не было страшно и не было одиноко.
Нас четверо.
Я нашла своих. Вернее, одну свою — но через неё я теперь была связана со всеми. С Викингом, который жив и в Академии. С Артёмом, который за целый мир отсюда светит мне в темноте и пока не знает, что поймал именно меня. С теми, кого мы ещё найдём.
Я зашла в покои, села на край постели, достала пишущую иглу и открыла дневник. Руки у меня дрожали — но не от страха. От счастья.
«Запись пятая, — продиктовала я тихо, и голос у меня срывался. — Я больше не одна.
Её зовут Лара. Дома её звали Лиза. Она наша. Я проверила — она настоящая, я всё проверила, она знает Петербург, знает Консула, знает последние слова старика. Это она.
И через неё — все. Викинг жив. Артём жив — это он меня звал, он построил маяк и светит нам через весь мир. Нас четверо. Четверо, слышишь, Морозова? Ты не последняя. Ты не одна.
Я весь день собиралась писать про то, кто достоин спасения. Я и напишу. Но сегодня я поняла ещё одно, и это важнее.
Своих — спасают. Всегда. Чего бы это ни стоило.
Мы найдём остальных. Всех. Одного за другим. Я теперь знаю, зачем меня сюда забросило, зачем дали эту профессию, это лицо, этот голос, эту проклятую аккредитацию. Чтобы искать. Чтобы находить. Чтобы собирать нас обратно.
Я умею задавать вопросы и находить людей. Всю жизнь умела.
Что ж. Теперь я ищу своих».
Я отложила иглу. За окном разгоралась планета в кольцах. Где-то внизу, за целый мир, мальчик с ноутбуком не спал над своим маяком и не знал ещё, что сегодня ночью стал ближе ко мне на целую Лару.
Я легла и уснула — счастливая, в чужом теле, под чужими звёздами, не одна.
А наутро началась работа.
Pulsuz fraqment bitdi.