Kitabı oxu: «Автор ничего не хотел сказать. Книга о книгах»

* * *

© Идиатуллин Ш.Ш.

© Идиатуллина Д.Ш., иллюстрации

© ООО «Издательство АСТ»

Книжка очень хорошая
Вместо предисловия

Практически всю жизнь мало что интересовало меня сильнее книг. Я читал по пять штук одновременно, я покупал их на деньги для завтрака, я выменивал их, выклянчивал или тырил из макулатуры, я прочесывал полки библиотек и вгрызался в наугад открытые страницы, не полагаясь на крупную надпись «Книжка очень хорошая», которой ответственные читатели полагали необходимым украсить нахзац особенно понравившегося томика.

Практически всю жизнь я проработал журналистом. Я писал про что угодно: про производство большегрузов, висбрекинг нефти, политические интриги, краткосрочные облигации, налоговые преференции, хоккейные матчи, заказные убийства, королей и капусту – но не про книги.

А писать про них хотелось. Очень. Но работа требовала другого.

Потом я стал редактором, работа которого требует заказывать, править и переделывать чужие тексты – а собственных текстов не требует совсем. И я начал писать в свободное от работы время: сперва книжки, потом про книжки. Книжки я писал в основном для себя, но они стали печататься. Про книжки я писал вообще для себя, вывешивая отзывы, размышления и приколы в анонимном блоге, – но вскоре меня заметили, деанонимизировали и предложили время от времени выступать для более широкой аудитории и иногда даже за деньги. И я принялся выступать. На темы, охватывающие пугающе широкий литературный спектр, в одном конце которого находился, например, путеводитель по экспозициям Гослитмузея, посвященным Лермонтову и Чехову, а в другом – обзор стихотворного творчества современных российских чиновников.

Но сердцевину этого спектра составили, конечно, фантастические и приключенческие книжки и авторы. Некоторые из посвященных им текстов складываются в пусть не слишком цельную и не особо заметную, но довольно последовательную и вполне захватывающую историю – не только жанров, но в целом литературы, века минувшего и наступившего, общества, страны, а местами и человечества.

Эти тексты и составили книгу, которую вы открыли.

Часть первая
Высшая проба

От автора

Знающие люди советуют не путать героев книг с их авторами – как правило, куда менее геройскими, обаятельными и привлекательными. Verba volant, scripta manent¹, автор мертв и ничего не хотел сказать, пешы ищщо, вопрос закрыт. В детстве это предупреждение не кажется актуальным: нормальный юный читатель авторов особо и не запоминает. Но чем читатель старше и квалифицированнее, тем интереснее ему сорта сора, из которого выросли те розы, и человеческие, слишком человеческие обстоятельства, столь безоглядно тут насорившие.

Пишущему читателю такое тем более интересно.

В биографиях, литературных практиках и издательских судьбах симпатичных мне авторов я всегда копался с удовольствием, но считал это делом почти интимным, обнародовать подробности которого не следует.

Три отступления от правила составили первую главу книги.

Текстик про Тукая я выложил в своем блоге после того, как раз в пятый за день наткнулся на кроткое недоумение: «С кем это вечно так носятся татары?» К моему изумлению, микроэссе разлетелось сотнями перепостов, которые возникают до сих пор.

И с тех пор меня то и дело просят написать очерк или книжку про того или иного писателя. Счастливое сочетание страшной занятости и страшной лени помогает мне уклоняться от такой чести, но иногда я даю слабину. Так я согласился поучаствовать в книжной серии, которую должны были составить томики классиков с предисловиями современных писателей. Серия закрылась, так и не дойдя до выбранного мною Киплинга. Чтобы предисловие не сгинуло, мне пришлось искать оперативный повод под его публикацию как очерка.

Некролог Летову я написал по собственной инициативе для журнала «Коммерсантъ-Власть», в котором уже не работал. Инициатива, естественно, не пригодилась: в номер пошел текст штатного музыкального критика.

Тематически эти эссе не совпадают с остальной книгой. Ведь она посвящена советским и постсоветским прозаическим текстам, сочинителям и героям. Зато эти эссе дают достаточное представление о стиле, слоге и подходах автора. То есть выступают вполне релевантным вариантом пресловутых 17 или 50 страниц, которые якобы должен одолеть порядочный читатель, прежде чем окончательно разочароваться в книге.

Автора (настоящей книги) можно (не нужно) топтать за многое, но не за гордость тем, что пробник (настоящей книги) уложился всего в 15 страниц.

Автор ничего не хотел сказать.

Классическое отделение
Великий почин

Ты живи долго
День памяти Габдуллы Тукая

Апрель 2015

Сегодня день памяти Габдуллы Тукая. Тукай, как известно, татарский Пушкин. Еще Лермонтов, Добролюбов, Гейне, Шекспир и без дураков наше все. Создал современный литературный язык, обосновал национальную идентичность, внедрил в общественное сознание необходимость прогресса, непрерывно бедовал, страдал и мучился – осиротел совсем клопиком, все детство передавался с рук на руки дальними родственниками и вообще посторонними бабушками-дедушками (так было принято), рано окривел, на первой медкомиссии узнал, что не жилец, но прожил еще десяток лет, обеспечивших татарскую литературу смыслом на десятилетия вперед, пацаном стал всенародным кумиром, почти сразу был развенчан как исписавшийся попсовик, собачился с духовенством и богатеями, при этом разок выступил на как бы корпоративе, чего дико стыдился, от женщин бегал, с друзьями цапался или молчал, последние годы дышал кусочком легких, умер в неполные 27 лет 15 апреля 1913 года. Последние слова: «Когда последняя корректура?»

Нормальный татарин знает от одного до сотни стихов Тукая наизусть.

Старые татары до сих пор говорят внукам: «Мы народ, который Тукая не уберег. Такой ведь народу один раз дается – и то не каждому. А мы не уберегли. Чего мы хотим-то теперь вообще?»

Просто цитата из Фатыха Амирхана, тоже классика и друга поэта:

«Ночью он зашел ко мне проститься. Лицо у него было по-детски просветленное.

– Завтра утром я ложусь в Клячкинскую. Ты еще будешь спать. Может, больше не увидимся. Тогда прощай!

От докторов я знал, что ему осталось жить месяц, самое большое – полтора. Я понимал: это „прощай“ было последним. Но сказал ему:

– Поправляйся, до скорой встречи.

Выходя из комнаты, он обернулся.

– Нет уж, пусть встреча состоится нескоро – ты живи долго».

Неистовый пес империализма

Редьярд Киплинг: «И будешь тверд в удаче и в несчастье, которым, в сущности, цена одна»

«Горький», сентябрь 2019

135 лет назад, 26 сентября 1884 года, издававшаяся в Лахоре (тогда Британская Индия, ныне Пакистан) Civil and Military Gazette напечатала рассказ «Ворота Ста Печалей». Он стал первым опубликованным художественным произведением 18-летнего корреспондента Редьярда Киплинга (вышедший тремя годами раньше сборник детских стихов не в счет). Этот очерк – о счастливой и несчастной жизни, чудовищно разнообразном творчестве, всесокрушающем, при этом постоянно игнорируемом влиянии самого молодого, самого нашего и самого ненашего нобелиата.

Главы перед молвою не клонить

Последние полвека увернуться от Киплинга невозможно. Особенно, как ни странно, нашему человеку. Киплинг был неотъемлемой частью счастливого детства и почти преследовал советского, а потом российского подростка. «Маугли» и сборник сказок про глотку Кита, слишком ушлых Броненосцев и Кошку, которая гуляла сама по себе, были почти в каждой библиотеке, школьной и домашней. Мультик смотрели все – и почти каждый, от кухарки до президента, хотя бы раз в жизни цитировал: «Акела промахнулся», «Мы с тобой одной крови» или хотя бы «Вы слышите меня, бандерлоги?».

Примечательно, что чуть ли не каждое поколение догоняли и накрывали новые поводы узнать и полюбить автора «Рикки-Тикки-Тави» с новой стороны: то мультик с песенкой Никитиных про «Дон» и «Магдалину» из ливерпульской гавани, то жестокий романс про мохнатого шмеля во хмелю, то лирическое исполнение знаменитого стихотворения «Если» на титрах отчаянно перестроечного телефильма.

Похоже, что и родиной слонов Россия стала с легкой руки Киплинга: явно ведь под его влиянием детский пантеон пополнился слоном с тигром и удавом с обезьяной, не очень характерными для наших джунглей, но в мультиках и книжках вполне гармонично сочетавшимися с местными лисичкой, зайчиком и мишуткой.

Статус Киплинга был подчеркнуто народным и неформальным. В школе его не проходили, лишь в учебнике новейшей истории статья про британский колониализм иногда была украшена парой строк из баллад империалистического барда («Протянем же кабель (взять!) от Оркнейя до Горна и звезд, вокруг всей планеты (с петлею, чтоб мир захлестнуть), вокруг всей планеты (с узлами, чтоб мир затянуть)»).

Киплинг и впрямь был империалистом, певцом колониализма, вдохновителем шпионажа как профессии и истовым ненавистником всех, кого он считал помехой британскому владычеству. Особенно России – сперва как соперницы Великобритании по Большой игре, потом как очага большевизма.

Россия сдалась этому врагу с нескрываемым удовольствием. Первые его стихотворения были переведены на русский в 1897 году, через год после оригинального издания, – с указанием на перебор «гордого сознания британского могущества и славы», не позволяющий относиться к творчеству автора как к выдающемуся. Далее Киплинга с теми же оговорками издавали постоянно, почти не обращая внимания на революции и войны, – с небольшим естественным перерывом на послефултонский пик холодной войны. Бунин редактировал сборник рассказов Киплинга на русском, Куприн написал аж две вполне восторженных статьи о британском коллеге, Гумилев считался русским Киплингом, Багрицкий, Светлов и Тихонов оспаривали звание советского Киплинга, пока в силу не вошел Симонов.

А англоманы Чуковский и Маршак создали из придуманной несколькими англичанами (Кэрроллом, Милном, Барри, Лофтингом) забавы под названием «Детская литература» мощную индустрию. Она была построена – и существует до сих пор – на фундаменте Киплинга. В начале двадцатых годов Чуковский пригласил Маршака принять участие в переиздании сборника «Just so stories», который в начале века совершил небольшой переворот в издательском сознании, гармонично увязав прозаические сказки высочайшего уровня, стихи и рисунки – все, само собой, авторства Киплинга. Сборник выходил на русском несколько раз в разных переводах, но только сборник «Вот так сказки» 1923 года, в котором прозу перевел Чуковский, а стихи – Маршак, приблизился к оригиналу и стал канонической основой того самого сборника «Сказки» из почти каждой библиотеки. В советский канон вошли лишь восемь сказок из дюжины, плюс бонус – «Рикки-Тикки-Тави» из «Книги джунглей». Рисунки автора, увы, отныне игнорировались. Впрочем, это подарило нам вполне гениальные варианты отечественных иллюстраторов, от Лебедева до Митурича.

Чеканный до звона слог, ясная фабула и одуряюще цветной пахучий мир Киплинга не разбирали, робкий читатель перед ними или матерый писатель, – цепляли всех подряд и надолго, по всему миру. Из солдатских рассказов и казарменных стихотворений выросли окопная проза и фронтовая лирика, из «Книги джунглей» и «Вот так сказок» – этиологические сказки, колониальные и постколониальные драмы и анималистика, из «Кима» – шпионский роман, из «Сказок Старой Англии» – фэнтези как класс, из пары фантастических рассказов – классическая американская фантастика с Робертом Хайнлайном и Альфредом Бестером во главе. В 1930-е годы была востребована этнографика, в 1940-е – героика солдатских будней, в 1950-е – параноидальная настороженность, в 1960-е – романтизм, в 1970-е – имперскость. Киплинг обеспечивал всё – и всегда с горочкой. Бессмысленность службы окупалась запахом ветра с гор, хитрый крокодил одарял слоненка болезненной мудростью вместе с хоботом, а простодушный эгалитаризм формулировки «Мы с собой одной крови» таил имперский подтекст: «Но ты не можешь вынести моего взгляда, а у меня есть Железный Клык и Красный Цветок».

Отечественная культура выдирала из Киплинга удобные куски, отмахиваясь от прочих – в лучшем случае указывая на их реакционность и ненужность. Хватало и этого: выдранные из «Книги джунглей» сюжетные линии становились культовой сказкой о человеке как венце творения, урезанный до потери логики стих про цыганскую звезду асфальтовым катком проходился по чутким женским душам, а из клички Сталки вырастала не только знаменитая фантастическая повесть братьев Стругацких, но и целая игровая вселенная.

Это не то чтобы нормально, но привычно, хоть и довольно обидно. Мы не знаем и не ценим очень многих классиков, но Киплинга – за пределами некоторого довольно узкого и очень искусственного канона – не знаем особенно старательно и истово. И нас не очень оправдывает, что так к Киплингу относились не только мы.

Все проиграть и вновь начать сначала

Профессиональное резюме Киплинга выглядит списком блестящих побед.

Родился в Бомбее, первую книгу его юношеских стихов родители втихую опубликовали, когда парню было 15 лет. С 16 работал в ежедневной газете, где привык ежедневно отписывать погонные метры – сперва корреспонденций и очерков, потом, в газете покруче, и рассказов. Первый взрослый сборник стихов опубликовал в 20 лет, в 22 выпустил семь сборников рассказов – да, в течение года. Книжки, продававшиеся на железнодорожных станциях, быстро получили всеиндийскую популярность и вскоре просочились в метрополию, дав старт национальной популярности молодого автора. В 23 он, попутешествовав по США с заездом в Японию, Гонконг и Сингапур, осел в Лондоне, в 25 напечатал первый роман, в 26 – второй, в соавторстве с американским редактором, в 28 – первую часть «Книги джунглей». К 35 годам Киплинг, успевший пожить в США и Южной Африке, был автором четырех романов и десятков сборников рассказов и стихотворений и одним из самых популярных писателей планеты. В 42 он получил Нобелевскую премию по литературе с формулировкой «За наблюдательность, оригинальность воображения, зрелость идей и замечательный талант повествователя, характеризующий произведения этого всемирно известного автора».

Киплинг и впрямь оказался первой знаменитостью, получившей премию (шестеро предыдущих, за исключением, пожалуй, Генрика Сенкевича, к селебритиз заведомо не относились), а также первым англоязычным лауреатом – а самым молодым нобелиатом остается до сих пор. Этот рекорд, похоже, побит уже не будет.

При этом Киплинг упорно отказывался от Британской премии поэтов и от рыцарского звания, к которым его пытались представить несколько раз. До самой смерти он получал рекордные гонорары, пользовался большим политическим влиянием, написал текст первого рождественского радиообращения короля к нации, умер в 70 лет, хоронил его лично премьер-министр.

Чуть более внимательное знакомство с биографией Киплинга умеряет радужность тонов.

Первое имя Джозеф Редьярд Киплинг получил в честь деда, второе и основное – в честь английского озера, на берегу которого познакомились его родители, малоизвестный скульптор и старшая из знаменитой четверки сестер Макдональд, составивших партию для завидных женихов из богемной среды. Вскоре Джон Киплинг добился места профессора архитектуры в Школе искусств Бомбея, в кампусе которой и родился будущий писатель – при обстоятельствах, экзотичность которых зашкаливала даже по местным меркам: роды затянулись на шесть дней и благополучно разрешились лишь после того, как индийские слуги принесли в жертву богине Кали козла.

Первые пять лет жизни мальчика баловали родители, слуги и все вокруг. Рай сменился адом. Киплинги, решив обеспечить Редьярду и его сестренке Трикс правильное британское воспитание, а заодно уберечь от атмосферы обожания и вавилонского смешения языков (хинди и португальский, на котором говорили няньки и слуги, становились для детей роднее английского), вдруг отправили отпрысков под опеку незнакомой религиозной семейки в Портсмут. Трикс опекунам угодила, к тому же считалась потенциальной невестой их сына, а вот Редьярду была уготована роль отпетого неслуха, паршивой овцы и козла отпущения, которого полагалось гнобить и пороть – как будто принося в жертву пусть не суровой индийской богине, но хмурому английскому Богу. Дело усугубляла сильная близорукость, про которую сам мальчик не догадывался. Травля и унижения продолжались шесть лет, пока мать, с ужасом узнав о реальных условиях содержания, не забрала детей у опекунши. Портсмут на всю жизнь обеспечил Редьярда неврозами и бессонницей – но заодно и привычкой спасаться в книгах, а также умением врать, которое сам он считал одной из основ литературной деятельности. После Портсмута даже полувоенная школа, куда его устроили родители, была для мальчика вполне либеральным и достойным любви местом – хотя тамошние нравы и забавы, которые Киплинг описывал в повести «Сталки и компания» с наслаждением и хохотом (есть свидетельства), даже двадцать лет спустя вызывали ужас у просвещенного читателя.

В индийскую газету выпускник школы устроился от безнадеги: в армию его не брали по близорукости, на бесплатное место в Оксфорде не позволяли надеяться средненькие оценки, а денег для платного обучения у родителей не было. Первые годы в газете Киплинг посвятил бесконечным отчетам, репортажам и переводам российских новостей из французских газет, не имея возможности вставить в текст «и трех собственных слов». Японию он покинул с разбитым сердцем (имел неосторожность влюбиться в гейшу). Первый роман оказался почти незамеченным. Соавтор по второму почти сразу умер от брюшного тифа. Киплинг женился на его сестре, свадьбу сыграли в разгар эпидемии смертоносного гриппа, но медовый месяц сгубила не она, а банкротство банка, в котором молодожены хранили деньги, так что свадебное путешествие по США и Японии сорвалось, едва начавшись.

Киплинги наспех устроились в плохо оборудованном домике в Вермонте, а когда обжились и построили дом по вкусу, пришлось все бросать из-за семейного скандала с пьющим шурином, усугубленного очередным ростом антианглийских настроений.

Во время следующей поездки в США Киплинга и его шестилетнюю дочь свалила жестокая пневмония. Дочь умерла. Шестнадцать лет спустя погиб сын. Джона не взяли ни во флот, ни в армию по близорукости, унаследованной от отца. Писатель, десятки лет проповедовавший патриотические принципы, договорился о зачислении сына в Ирландскую гвардию, а через год – об отправке на фронт. В сентябре 1915 года 18-летний командир взвода Джон Киплинг пропал без вести в битве за Лос. Киплинг искал сына среди живых и мертвых всю оставшуюся жизнь, но так и не нашел (Джон был официально объявлен погибшим лишь 77 лет спустя).

Умер знаменитый писатель от язвы кишечника после операции, успев отправить гневное послание в журнал, поспешивший с некрологом.

Похороны великого литератора и первого в стране лауреата Нобелевской премии не почтил присутствием ни один коллега.

Премьер-министр, провожавший в последний путь покойного, был его кузеном.

И более того, ты – человек

Еще во время Англо-бурской войны прогрессивная общественность прозвала Киплинга «сержантом-вербовщиком». Через десять лет он считался уже неистовым и, как сейчас говорится, нерукопожатным псом империализма. Писатель последовательно и яростно выступал против ирландских борцов за независимость, либерального правительства Канады и лейбористского – Великобритании, против русских большевиков и немцев как таковых (именно Киплинг придумал обзывать жителей Германии гуннами и выдал чеканную формулировку «есть люди, а есть немцы»). Какое-то время эту риторику списывали на законы военного времени, потом – на личные потери, потом – на старую закваску писателя, жизнь которого, так уж получилось, была ровно пополам поделена XIX и XX веками. Потом Киплинг стал фигурой стыдливого умолчания, бесноватым дядюшкой из чердачной комнаты, о котором и вспомнить-то нельзя без раздражения, а обсуждать можно сугубо на уровне карикатур – невысокий усач с упрямо выпяченной челюстью был очень удобным персонажем.

Киплингу было на это плевать.

Через три года после его смерти было опубликовано стихотворение «Просьба» – два спокойных четверостишия, кончавшиеся словами: «И не ищи вопросы вне оставленных мной книг».

Просьба подействовала, пусть и не сразу. В 1941 году, в разгар Второй мировой, поэт и будущий нобелиат Элиот выпустил томик стихов Киплинга, в предисловии к которому указал: «Есть авторы великой поэзии, но авторов великих стихов совсем немного – и в этом классе Киплинг занимает не просто высокое, но уникальное положение». Оруэлл, выступивший со встречным эссе, жестко спорил с Элиотом, но и сам вынужден был признать, что «худшие глупости Киплинга сегодня кажутся менее вздорными и раздражающими, чем „просвещенные“ высказывания того же периода», – и констатировал: «Каждый просвещенный человек презирал его, но сегодня девять десятых этих просвещенных людей забыты, а Киплинг – нет».

Впрочем, куда существеннее была оценка не автора, а его книг.

Элиот, Оруэлл, а затем и менее искушенные читатели перестали отвлекаться на публицистику и общественную деятельность, на откровенный шовинизм и придуманный расизм, на страстную любовь к неравенству, на масонство и индуистские свастики, до 1920-х годов украшавшие обложки книжек Киплинга. Они вдруг обнаружили, что за полвека совершенство формы и богатство содержания книг Киплинга никуда не делось.

И за век – тоже.

Книги Киплинга интересны. Они умны, они человечны, разнообразны и стилистически безупречны. Они не всегда дают ответы – но позволяют не уставать от поиска вопросов.

Возьмите любую и убедитесь в этом.

И на все вопросы отвечать: «Всегда живой»
Памяти Егора Летова

Февраль 2008

Приличные люди Егора Летова либо не знали, либо брезгливо осуждали. Остальным оставалось притворяться приличными – ведь живым Летов попыткам внедрить его в благородное сословие не дался. Смерть позволит наконец сделать из омского панка икону стиля, поколения и эпохи.

Жизнь Егора Летова была поводом для огромного количества мифов: о супергруппе «Гражданская оборона» и могучем движении сибирского панка, об организациях антисоветской молодежи конца 1980-х и радикальной оппозиции середины 1990-х, о продуктивности социопатии и суицида. Мифы адресовывались узкому кругу, однако странным образом накрывали бесконечно далекие от рок-музыки целевые группы: цитаты из Летова можно обнаружить в триллерах, мелодрамах, генеральских интервью, глянцевых журналах и партийных документах. Авторство цитат обозначалось редко – в основном из принципа sapienti sat², но отчасти и в рамках проложенного самим Летовым курса на анонимное культуртрегерство. Бешено начитанный и наслушанный лидер «ГрОба» в упаковке песен скармливал поклонникам не только собственные философствования, но и афоризмы Рассела («Вечность пахнет нефтью»), Ницше («Всё, что нас не убивает, нас делает сильней») или американской пехоты («Не бывает атеистов в окопах под огнем»). При этом сын политрука и брат знаменитого джазмена никогда не выходил из роли мифического героя: в одиночку наигрывал и записывал на дому альбомы «ГрОба» и десятка подобных групп, сидел в «дурке», в ходе гастролей расклеивал по стенам антиельцинские листовки и регулярно умирал от передозировки. А заодно писал песни, мощь которых описать или объяснить труднее, чем не заметить.

Заметили, конечно, – и не раз. Раз в пятилетку Егор Летов вдруг превращался из отчаянного маргинала в повсеградно оэкраненного авторитета: госканал показывал концерт «ГрОба», радиостанции включали свежие песни в жесткую ротацию, в любви к Летову признавались лидеры парламентских партий, а «Наши» с обескураживающей простотой украшали лозунгом «Все идет по плану» митинги в поддержку Путина. Кончалось все одинаково: Летов с самой высокой трибуны нес по кочкам режим, политиков и заслуженных работников культуры, расцапывался с товарищами, увольнял музыкантов, вздумавших общаться с «Муз-ТВ», и уединялся в омской хрущевке под одной крышей с отцом, с которым почти не разговаривал.

Теперь он умер. И никто не помешает сделать из Егора Летова очередного последнего героя, вроде Высоцкого или Цоя, которых он умудрился пережить – не по своей вине. Этот герой в самом деле может оказаться последним.

Часть вторая
До и после Полудня

От автора

Люди важнее идей.

В 1990-е я был очень занят. Годы, как теперь стало известно, были лихими и, как понятно было тогда, непростыми: приходилось выживать, крутиться, кормить семью и вообще.

Я был вчерашним студентом в неродном еще городе. Я был гордым юным отцом. Я был молодым да ранним журналистом, незаметно для себя делавшим стремительную карьеру в республиканской газете и успевшим посотрудничать с большинством авторитетных федеральных изданий, пока не закрепился в самом авторитетном. И я оставался упоротым читателем.

Читать в таких условиях было непросто, но я, конечно, читал. В основном фантастику. В основном отечественную. Остальное впечатляло куда меньше. Так получилось.

Тогда я всерьез считал фантастику единственной живой и заслуживающей внимания частью текущей литературы. Она выглядела твердой и внятной, пыталась быть интересной и крутой, не боялась нырять в бездну нонешних мерзостей и прыгать к звездам, при этом жалела и любила героев – в общем, держалась гуманистических принципов, завещанных великими, в первую очередь главного: «Люди важнее идей».

Мейнстрим и вообще любую литературную жизнь первого постсоветского десятилетия я совершенно пропустил. Важнее было открывать новые и переоткрывать старые имена любимого направления.

Писать про них в девяностые я не мог в силу отсутствия соцсетей и физической возможности сочинять что-то за пределами газет, на которые я работал. Вторая половина нулевых это дело исправила, и я начал писать – с пылом тем большим, чем менее известной, но при этом заслуживавшей, на мой взгляд, внимания была прочитанная книга. О лютости этого пыла можно судить по тому, что кто-то из подписчиков моего анонимного блога вполне всерьез считал меня Алексеем Ивановым и советовал так яростно не пиариться.

Часть тех книг и авторов так и осталась малоизвестной, другая получила свою, а иногда и чужую долю славы. Лично мои надежды, связанные с тогдашними любимцами, оправдались, мягко говоря, не вполне – особенно в части гуманизма и принципов.

Что не отменяет ни поучительности пути, проложенного к этим принципам и обратно, ни радости за тех, кто от принципов не отказался, ни самих принципов.

Люди важнее идей.

А вот еще была история
Цикл Алексея Караваева

Выход в свет и вокруг него

«Горький», июль 2018

В волгоградском издательстве «ПринТерра-Дизайн» вышла книга липецкого исследователя Алексея Караваева «Фантастическое путешествие „Вокруг света“» – с одной стороны, заметный памятник литературно-познавательным журналам и классической фантастике, с другой – серьезная заявка на создание новой издательской ниши, посвященной изучению и закреплению важных уроков прошлого подчеркнуто современными методами.

Журналы в советское время были могучим необозримым архипелагом, как и фантастическая литература. Сейчас от обоих феноменов остались крохи да ножки, но старожилы-то помнят. Или думают, что помнят, – больно уж протяженную историю накопили эти явления. Книга Алексея Караваева подтверждает, что, скорее, не помнят – совсем.

История советских журналов очень важна и скверно изучена. Громкие скандалы с погромами журналов «Звезда» и «Ленинград», конечно, общеизвестны. Поклонники отдельных жанров и авторов не успели забыть скандалы помельче, связанные с провинциальными либо специализированными журналами: досрочное прекращение публикации триллера «День Шакала» Фредерика Форсайта в алма-атинском «Просторе» (в тексте якобы усмотрели пошаговую инструкцию для подготовки покушения на первых лиц государства и лично товарища Брежнева) и фантастической эпопеи Артура Кларка «2010: Космическая одиссея – 2» в «Технике – молодежи» (выяснилось, что все советские космонавты в тексте носят имена советских же диссидентов), а также изъятие из библиотек номеров улан-удэнского «Байкала» и иркутской «Ангары» (за публикацию «идейно порочных, аполитичных повестей» братьев Стругацких «Улитка на склоне» и «Сказка о Тройке»).

Но до сих пор ни в массовом сознании, ни в общедоступных исследованиях, кажется, не было цельной картины существования советских журналов как удивительного феномена, рожденного сшибкой трех разновеликих устремлений. Власти был нужен инструмент, способный продлить, расширить и углубить функцию газеты (которая не только коллективный пропагандист, агитатор и организатор, но, главное, – трансформатор реальности в единственно правильную картину). Читателю были нужны интересные развлечения и пища для ума, калорийная и разнообразная. А редакции было нужно удовлетворить две этих потребности – в меру собственных сил, возможностей и представлений о прекрасном.

Инструментарий, охватывавший практически все возрастные, социальные и профессиональные страты, был богат и обширен, от «Веселых картинок» до «Здоровья» и от «Работницы» с выкройками до «Кругозора» с грампластинками. Но и в богатейшем арсенале журнал «Вокруг света» оказался одним из ударнейших инструментов. Он сочетал два самых манких контентных направления, географическое и фантастико-приключенческое, он всегда был очень тиражным (под 3 млн экз. в лучшие годы) – и он, так получилось, накопил богатейшую историю, на которую можно было опираться и от которой можно было отталкиваться.

Книга Алексея Караваева препарирует и анализирует каждое из этих достоинств – и массу других.

Караваев живет в Липецке, работает в книжном магазине и считается одним из столпов так называемого старого фэндома, с советских времен объединявшего продвинутых любителей фантастики. В 1990-е он вместе с приятелем Сергеем Соболевым издавал любительский журнал «Семечки», затем время от времени писал обзоры для сборников и фантастической периодики. На смену «Семечкам» пришло микроиздательство «Крот», которое с середины нулевых годов выпускало символическими тиражами, в основном от 20 до 50 экземпляров, работы по фантастиковедению (от сборника «Фантастика глазами биолога» маститой Марии Галиной до монографий с названиями вроде «Дискурсивно-нарративная организация романа А.Н. и Б.Н. Стругацких „Хромая судьба“») и некоммерческую фантастику, отечественную и переводную, а последние годы печатает теми же тиражами, эксклюзивно и дорого, книжки непереведенных классиков (кое-что потом переиздают мейджоры – в этом году, например, в «Эксмо» вышел полный перевод романа Альфреда Бестера «Моя цель – звезды» («Тигр! Тигр!»), впервые изданный именно «Кротом»). Самым громким релизом «Крота» стало завершение проекта «Неизвестные Стругацкие»: издание десятитомника черновиков, дневников и писем знаменитых фантастов, заброшенное гигантом АСТ из-за коммерческой бесперспективности, было подхвачено Соболевым и волгоградским издательством «ПринТерра-Дизайн». Четыре последних тома вышли в Волгограде микротиражом (100 штук против 3 000 АСТовских), при этом качество полиграфии выросло в разы – как, понятно, и цена каждого томика.

Та же «ПринТерра» издала и «Фантастическое путешествие „Вокруг света“» – вторую часть затеянного Караваевым цикла визуальных очерков «Как издавали фантастику в СССР». И это была уже игра в другой лиге – в общем-то, никогда в России не существовавшей.

Караваев сперва просто копался в древних книжках и журналах, сканировал и выкладывал в форумах наиболее потрясающие обложки, картинки и стыки текстуры. Потом начал выстраивать из них развернутые повествования, размаху и визуальной роскоши которых оказались тесны даже тематические сайты.

Печатная версия проекта стартовала три года назад – роскошным томищем «4 истории» (глянец, суперобложка, тканевый переплет, вес под полтора кило, тираж 1 000 экз.), 268 страниц которого вместили четыре богато иллюстрированных очерка: о легендарных сериях «Библиотека приключений и научной фантастики» (известной также как «Рамочка») и «Зарубежная фантастика» издательства «Мир», об истории публикации фантастики в журнале «Техника – молодежи» (включающей, понятно, скандал с именами диссидентов) и об эволюции советского научно-фантастического очерка. Автор и издатель, по сути, сразу заявили несколько принципов: упор на визуальную сторону (на картинки приходится, как правило, от половины до трех четвертей каждого разворота, часть разворотов занята иллюстрациями полностью), хронологический подход (каждый очерк рассказывает об истории серии или явления от первого выпуска к последнему), тотальность (автор разыскал, внимательно прочитал и изучил в деталях каждую книгу серии, фантрассказ журнала и очерк цикла – и каждый из этих кунштюков представлен как минимум сканом обложки или рисованной заставки, а зачастую и еще парой выразительных картинок), подчеркнуто служебный характер текста, вроде бы лишь поясняющего смысл и последовательность приведенных картинок, при этом жестко вписывающего маленькую историю отдельного рассказа или романа в большую историю – книгоиздания, литературы, идеологии, страны и мира.

Трудно вспомнить другой издательский проект такого размаха и такого уровня проработки. Трудно поверить, что довольно колоссальный труд выполнен, по сути, одним человеком в свободное от основной работы время, без грантов, краудфандинга и просто организационной поддержки. Еще труднее было поверить, что издание не окажется разовым релизом. Поверить пришлось и в это, и в то, что дорогие высококачественные проекты можно реализовывать в наше время, в провинции, на ограниченной ресурсной базе и вдолгую. Караваев и «ПринТерра», по сути, выступили маркетмейкерами, создав с нуля исследовательскую и рыночную нишу, которая в условиях торжества гик-культуры выглядит вполне перспективной.

Второй том, выдержанный в том же оформлении (388 страниц и вес под два кило), держится тех же принципов – только историчность в нем стала совсем вопиющей и местами пугающе актуальной. Книга рассказывает об истории журнала «Вокруг света» с 1860 по 1991 год, а также о запущенном в 1961 году приложении «Искатель». Рассказывает так же красочно, кратко и емко: от двух до пяти картинок на разворот, абзац-другой на описание заметной повести или рассказа, каждая главка посвящена отдельной микроэпохе («Дыхание близкой войны», «Без фантастики» «Научно-художественный!»), знаковой публикации («Голова профессора Доуэля», «Пасынки Вселенной») или легендарному редактору («Сапарин», «Александр Полещук»). Караваев отыскал и прочитал каждый из тысяч номеров «Вокруг света» и «Искателя», отследил истоки и последствия многих публикаций и куда жестче, чем в первой книге, вписал журнальные события в контекст истории и политики.

В конце XIX века «Вокруг света» воспитывал грезящую африканскими и американскими приключениями армию чеховских Монтигомо Ястребиный Коготь, в 1920-е и 1930-е – сперва а-эн-толстовских Гусевых, готовых разжигать революционный пожар в Африке, Америке и на безвоздушном Марсе, потом – бойцов и краскомов грядущей войны, а после войны реальной и страшной – волшебников мирного строительства и операторов атомного трактора, которого пока нет, но вроде бы вот-вот что-то такое придумается. С конца 1950-х журнал снова стал аналоговым девайсом, позволяющим переживать приключения в самых причудливых местах планеты, Вселенной и придуманных миров без помощи Юрия Сенкевича, игровых приставок и интернета.

«Фантастическое путешествие „Вокруг света“» дает богатый материал как для поучительных сопоставлений, так и для изысканий различной степени серьезности: материала там на десяток диссертаций и сотни гиковских лонгридов. Любопытно ведь, как идея рассказа Николая Баскакова «В погоню за световым лучом» (напечатан в журнале в 1935 году) отслеживать и записывать голоса умерших тысячу лет назад знаменитостей, отраженные другими планетами и звездами, дошла не только до Сергея Снегова, воплотившись в рассказе «Умершие живут» (1971 год), но и до Томаса Шерреда (повесть «Попытка» – «E for Effort», 1947), а потом и Гарри Гаррисона («Фантастическая сага» – «The Technicolor® Time Machine», 1967). Или как рассказ Михаила Немченко «Летящие к братьям» (1960) про нашествие космических индейцев не только отозвался в повести «Миссионеры» Любови и Евгения Лукиных (1989), но и умудрился выйти в один год с «Крестовым походом в небеса» («The High Crusade») Пола Андерсона. Или как получилось, что основой для повести Леонида Платова «Предела нет!» (1970) о военном разведчике, ставшем жертвой испытаний психотропного оружия в нацистском концлагере, стал рассказ того же автора «Аромат резеды», опубликованный в 1939 году – задолго до войны и испытаний психотропного оружия на военнопленных.

Еще любопытней вписанность текстов и их носителей в эпоху. Книга толково объясняет, как политические и идеологические установки сказывались на количестве, качестве и стране происхождения фантастики, ее тематике, профессиональных и социальных особенностях героев и просто на допустимом накале интриги.

Караваев подробно описывает и богато цитирует отдельные номера журналов, окуная читателя в тогдашнюю актуальность, стилистику, графические традиции и оптическую среду. Отдельная жемчужина очерков – краткий пересказ опубликованных фантастических повестей и рассказов второго ряда. Он позволяет вспомнить, сколь подчеркнуто серой и унылой была разрешенная фантастика начала 1950-х и конца 1970-х годов, подивиться тому, как быстро вспыхнуло и как ловко было утоптано многоцветие 1960-х, – а заодно обнаружить, что даже в недлинной советской истории этот оборот спирали был не первым.

«Вокруг света» закрывался трижды – в 1868, 1917 и 1941 годах, соответственно, на семнадцать, десять и четыре года. Первая советская реинкарнация оказалась наиболее яркой и поучительной. Советский «Вокруг света» был как бы воссоздан одновременно в Москве и Ленинграде. Остро конкурировавшие друг с другом журналы мгновенно выросли количественно и качественно. Тираж ленинградского издания за 1927 год поднялся с 40 тыс. до 100 тыс., московского – с 40 тыс. до 200 тыс., оба журнала за несколько месяцев наладили поток крепких приключенческих и фантастических рассказов, сменивших лубочные очерки из колониальной жизни и дореволюционного прошлого, оба же привлекли к сотрудничеству Александра Беляева, задавшего беллетристике высокую планку. Известные по сей день тексты Караваев не пересказывает, но для Беляева сделано одно из немногих исключений. «Стояла томительно-душная январская ночь. Иссиня-темное небо было покрыто звездами. Они вздрагивали, как светящиеся капли росы, готовые сорваться с высоты небесного купола и упасть на свое отражение в черном зеркале океана» — это первые строки романа «Человек-амфибия», напечатанного в московском «Вокруг света» в 1928 году. Мы знаем несколько иное начало несколько иного романа – версии, насквозь переписанной Беляевым под требования новой эпохи и опубликованной десять лет спустя «Детиздатом»: «Наступила душная январская ночь аргентинского лета. Черное небо покрылось звездами. „Медуза“ спокойно стояла на якоре».

Не столь известные авторы и сюжеты претерпели еще более свирепую усушку и утруску. Они не дошли до нас и наших родителей ни в каком виде – хотя иногда кажется, что дошли до кого-то другого. Легко представить, например, что Джордж Лукас, придумывая «Звездные войны», вдохновлялся не только «Туманностью Андромеды» (блистательный герой которой Дар Ветер неизбежно стал черным-пречерным Дартом Вейдером) и старинной алтайской сказкой про хана Соло, но и фантастической микроэпопеей «Стальной замок» («Вокруг света», 1928 год, автор П.Н.Г., настоящее имя неизвестно), в которой коммунистические авиаотряды при поддержке пролетарских повстанцев штурмуют заглавный замок, управляющий «Стеной смерти».

Это, кстати, было бы справедливо, учитывая, как интенсивно в те же годы в тех же советских журналах публиковались повести Конан Дойла и Уэллса – причем с изумительной проворностью. Первая часть «Маракотовой бездны», представленная английским подписчикам «The Strand Magazine» в конце сентября 1928 года, была доставлена подписчикам ленинградского «Вокруг света» – естественно, в русском переводе и с оригинальными английскими картинками – уже 15 октября.

Такой вольницы, впрочем, хватило всего на четыре года. В конце 1930 года конкурирующие журналы были формально объединены, а на самом деле закрыты, вместо них начал выходить объединенный журнал, объявивший главными темами рассказы о великой стройке, баррикадах на западноевропейских улицах и, конечно, о Зодчем социалистического общества. Авантюрная и фантастическая составляющая номеров скукожилась, потом обнулилась, потом вернулась в версии, не имеющей даже отдаленного отношения к литературе. Впрочем, это касалось не только публикаций в «Вокруг света». Лишь двадцать лет спустя усилиями нескольких человек фантастика выдралась из экологической ниши листовки, зовущей молодежь в ФЗУ и втузы.

Дальше все более-менее помнят: фантастику прореживали – подписка падала, возвращали – вырастала, подтягивали переводных мастеров – тиражи пробивали потолок, но тут выяснялось, что эти мастера не чего надо мастера, и все начиналось сначала. Паллиативом становилась замена более-менее качественных текстов эрзацами. Книга Караваева позволяет вспомнить три такие волны. С конца 1920-х в фантастике воцарилась эпоха мнимых свершений: сюжетная развязка большинства повестей и рассказов строилась на том, как черные планы фашистов и империалистов напарываются на нашу советскую кузькину мать в образе сенокосилок с вертикальным взлетом, лучей гуманной смерти и гречихи повышенной урожайности. С конца 1940-х правила фантастика ближнего прицела, более миролюбивая и исходившая из того, что кузькина мать еще только на подходе, но вот дождемся ее (достроим тоннель к полюсу или стратосфере, запустим подземный комбайн на энергии молний или научимся раскрашивать деревья изнутри) – и заживем. В 1970-е эрзац-фантастика перешла в глухую оборону от чуждых кузькиных матерей: картонные герои в лучшем случае решали экологические и этические проблемы, навороченные алчными капиталистами или доморощенными волюнтаристами (в худшем случае герой обнаруживал, что является потомком атлантов, этрусков, инопланетян или всех сразу, – на этом фантазия авторов иссякала, а рассказ завершался невыносимо поэтическим образом). Это были удивительные образцы литературы про героические приключения без приключений и героев. Одних читателей эрзацы отпугивали – от журнала, фантастики, жанровой прозы и чтения вообще, – другим сбивали нюх, и что хуже, еще неизвестно.

Идеологический пресс ослабевал, а потом снова усиливался, журналу урезали полосность и отменяли подписку, редакция брала рекорды находчивости, дефицит хороших текстов сталкивался с дефицитом бумаги, творя чудеса мегапопулярности на почве бедности и провалов на пике формы. А потом что-то кончилось, что-то изменилось, а что-то просто выпало из сферы интереса.

«Вокруг света» выходит до сих пор, чувствует себя неплохо, фантастику давно не печатает. Ее печатает «Искатель», который с 1996 года существует как независимое и не замечаемое большинством давних поклонников издание.

Книга Караваева завершается 1991 годом. Автор отметил, что в жизни журнала и альманаха было множество бурь и свершений, но пусть о них напишет кто-нибудь другой.

Сам Алексей Караваев пишет третий том проекта, посвященный журналам «Всемирный следопыт» и «Уральский следопыт». Вроде бы все номера уже нашел и прочитал. Теперь дождемся.