Kitabı oxu: «Великолепный век. Тайная жизнь восточного гарема»

© Казиев Ш., 2013

© ООО «Издательство Алгоритм», 2013

* * *

Гаремы мира

Гарем… На свете не так много слов, которые могли бы соперничать с этим, таким невыносимо притягательным и невыразимо таинственным. Каждый найдет в нем свои потаенные желания, угасающее родство с первородными инстинктами или ностальгию о тех временах, когда красота имела достойную цену и утонченных ценителей.

Гарем (харам) – слово арабское, обозначает оно все, что запретно, а также сокрыто и защищено, тайно и недоступно для посторонних. Когда имеется в виду восточный дом прошлых веков, то харам – это та его часть, где жили женщины – матери, жены, малолетние дети, наложницы, рабыни, а также и евнухи.

Европейский синоним гарема – французское слово «сераль», происходящее от схожих по звучанию персидского и турецкого слов (serui, saray), обозначающих большой дом или дворец. В представлении европейцев сераль – это внутренние покои восточных владык и их семей.

Сегодня многие полагают, что гарем – это что-то вроде публичного дома на азиатский манер, хотя разница здесь примерно такая же, как между метро для всех и роскошным лимузином для избранных.

В том или ином виде гаремы существовали везде, во все времена и задолго до ислама, как явление, не противоречащее природе и находящее в окружающем мире наглядные аналогии.

«Дар-ус-саадет», или «Дом счастья»

Гарем представлял собой нечто вроде драгоценного тюрбана, возвышавшегося над государством. Он имел мало общего с обществом и народом за стенами сераля, хотя зависел от него во всем, но отражал социальную систему как в кривом зеркале, где не самое главное приобретает гипертрофированно увеличенный вид. Султана окружал земной рай, а красота его жен заставляла содрогаться от мысли, какими же должны быть райские гурии, если такие прелестные девы могли существовать на земле, являя собой лишь бледное отражение красоты иного порядка.

И если простой смертный мог бы нарисовать в своих мечтах «Дом счастья», то им бы оказался именно гарем падишаха.

«Полуденная тишина царила вокруг таинственного дворца, где за решетками окон томилось и скучало столько прелестных созданий, – писал Т. Готье. – И я невольно подумал о сокровищах красоты, навеки утраченных для людских глаз, обо всех этих изумительных женских типажах – гречанках, черкешенках, грузинках, индианках, африканках, которые угаснут здесь, не увековеченные ни в мраморе, ни на полотне для восхищения будущих веков, о Венерах, которые никогда не найдут своего Праксителя, Виолантах, лишенных Тициана, Форнаринах, которых не увидит Рафаэль.

Какой же счастливый билет в земной лотерее – жизнь падишаха! Что такое Дон Жуан и его mille e tre по сравнению с султаном? Второразрядный искатель приключений, обманутый обманщик, чьи скудные желания – капризы нищего – исчерпываются горсткой возлюбленных, только и ждущих, чтобы их соблазнили, в большинстве своем уже соблазненных другими, имевших любовников и мужей, – их лица, руки, плечи, доступны взглядам каждого, фаты в танце пожимают им пальчики, уши их давно привыкли к нашептыванию пошлых комплиментов. Что за жалкая участь – шататься при луне под балконами с гитарой за спиной и томиться ожиданием в обществе полусонного Лепорелло!

А султан?! Он срывает лишь самые чистые лилии, самые безупречные розы в саду красоты, останавливает взор лишь на совершеннейших формах, не запятнанных взглядом ни единого смертного, на дивных цветках, чья жизнь от колыбели до могилы течет под охраной бесполых чудовищ, среди сверкающего одиночества роскошных покоев, куда не дерзнет проникнуть ни один смельчак, в строжайшей тайне, непроницаемой даже для самых смутных желаний».

Гарем был символом могущества владыки, порой более красноречивым, чем армия или флот. Численность и великолепие гарема внушали уважение не только к государству, но и к его правителю. По тому, как пополнялся гарем, какие немыслимые суммы платили агенты двора за редких красавиц на невольничьих аукционах, судили о тонкости вкуса и мужской силе будущего обладателя этих гурий.

Поначалу в турецких гаремах содержали только рабынь, а в жены брали дочерей христианских владетелей из соседних стран. Эта традиция изменилась после Баязида II (1481–1512), когда жен султаны стали избирать из обитательниц гарема.

«Сегодня лишь немногие паши, следуя традиции или прихоти, позволяют себе варварскую и сладостную роскошь иметь гарем, – писал Д. Дорис. – Само собой разумеется, первым среди этих привилегированных особ является Повелитель правоверных – счастливый обладатель живой коллекции самых драгоценных образчиков восточной красоты».

Гаремное соперничество владык порой затмевало военное, а в отдельных случаях провоцировало и сами войны. Неудивительно, что разорение захваченных дворцов начиналось с ревизии гаремов, если их не удавалось заблаговременно перевести в безопасное место.

Временами стремительно разраставшиеся гаремы становились «государством в государстве», оказывая решающее влияние на государственную политику. На их содержание уходила весомая доля бюджета страны. Случалось, что гаремы разоряли своих обладателей и приводили к гибели целые державы.

О проблемах, связанных с содержанием гарема, говорится и в «Тысяче и одной ночи»: «Когда же настала девятьсот тридцать шестая ночь, она сказала: «Дошло до меня, о счастливый царь, что число вельмож, которые мылись с Царем в этот день, было четыреста душ. А количество того, что они дали из динаров, оказалось сорок тысяч, и невольников – четыреста, и рабов – четыреста, и невольниц – четыреста (достаточно с тебя такого дара!), а царь дал Абу-Сиру десять тысяч динаров, десять невольников, десять невольниц и десять рабов.

И Абу-Сир выступил вперед, и поцеловал перед царем землю, и сказал: «О счастливый царь, обладатель здравого суждения! Какое место вместит меня с этими невольниками, невольницами и рабами?» И царь молвил: «Я приказал это своим вельможам только для того, чтобы мы собрали тебе большое количество денег. Ты ведь, может быть, вспомнишь свою страну и семью и соскучишься по ней и захочешь поехать на родину, и окажется, что ты взял из нашей страны основательное количество денег, которое поможет тебе жить в твоей стране». – «О царь времени, да возвеличит тебя Аллах! – сказал Абу-Сир. – Эти многочисленные невольники, невольницы и рабы – по сану царям, и если бы ты велел дать мне наличные деньги, они были бы лучше, чем это войско, потому что люди едят и пьют и одеваются, и сколько бы мне ни досталось денег, их не хватит на содержание этих рабов».

Редким владыкам удавалось распоряжаться гаремом в соответствии с его предназначением. На то он и гарем, чтобы лишать рассудка своего хозяина. Но когда на престол восходил избранник строгих правил, гарем становился официальным государственным учреждением со строгим правилами и неукоснительной дисциплиной, как в образцовом монастыре.

Когда в 1861 г. расточительного и любвеобильного султана Абдул-Меджида сменил Абдул-Азиз, перемены произошли не только в государстве, но и в гареме. Новый султан пообещал ограничиться одной женой, а блистательный гарем прежнего султана переместил из султанского дворца в Старый гарем.

Народ принял это как добрый знак, предвещавший избавление от безумств и непомерного влияния прежнего гарема на все и вся.

Позже султан все же взял себе еще двух жен, но на относительную скромность его жизни это заметно не повлияло. Прогулки на новомодных теплоходах привлекали его больше, чем гаремные страсти.

Посетители

Главным, а зачастую и единственным посетителем гарема был муж, хозяин дома.

«Приход мужа – настоящая церемония, как и визиты близких родственников, – писал Т. Готье. – И поскольку муж никогда не разделяет трапезу со своими женами, то единственное его времяпрепровождение – с важным видом курить наргиле и пить кофе или шербет. По обычаю, муж заранее сообщает о своем приходе. Правда, если он видит, что у дверей гарема стоят чьи-то туфли, он ни за что туда не зайдет, поскольку это означает, что его жена или жены принимают своих подруг, а подруги часто остаются на день или два».

Ислам не предписывает разделение дома на «мужскую» и «женскую» половины. Это скорее дань незапамятным традициям, сохранившимся до наших дней.

Кто-то увидит в этом некую дискриминацию, но разве найдется в мире женщина, которая отказалась бы от собственных покоев, где она может уединиться, отдохнуть или посудачить со своими подругами, что не всегда уместно в присутствии даже любимого супруга, свекрови или детей?

А. Пушкин в «Бахчисарайском фонтане» писал:

 
Какая нега в их домах,
В очаровательных садах,
В тиши гаремов безопасных,
Где под влиянием луны
Все полно тайн и тишины
И вдохновений сладострастных!
…Нет, жены робкие Гирея,
Ни думать, ни желать не смея,
Цветут в унылой тишине;
Под стражей бдительной и хладной
На лоне скуки безотрадной
Измен не ведают оне.
В тени хранительной темницы
Утаены их красоты:
Так аравийские цветы
Живут за стеклами теплицы.
 

Впрочем, жена великого визиря Кипризли-Мехмет-Паши Мелек-Ханум в своей автобиографической книге «Тридцать лет в турецких гаремах» смотрела на этот вопрос несколько иначе: «У мужчин свои интересы, обычаи и мысли, – писала Мелек-Ханум. – Между тем как с другой стороны, у женщин свои, исключительно им принадлежащие. Лица, по-видимому представляющие членов одной и той же семьи, в действительности не имеют между собой ничего общего, – ни комнат, ни собственности, ни одежды, ни друзей, ни даже общих часов отдыха. Селамлик и гарем представляют собой два совершенно отдельных мира, находящихся рядом, где в каждом из них живут по своему, мужчины с одной стороны, женщины с другой. Власть главы семейства, если он только в состоянии иметь таковую, представляет собой единственную связь между двумя половинами одного и того же хозяйства. Эта система отделения, на которой основана вся мусульманская семейная жизнь, управляемая лишь преобладающим законом личного интереса, представляет собой такую странную черту, которая не может избежать внимания тщательного наблюдателя. Делается ясным, что степень отделения, существующая в турецких хозяйствах между мужчиной и женщиной, может быть измерена большим или меньшим достатком, в каком живет семейство. Бедный мусульманин, имеющий одну или две комнаты для себя и своего семейства, должен соблюдать экономию, а на этом основании, он, как хороший отец семейства, ест, пьет и спит вместе с женой и детьми. Человек же среднего сословия, более обеспеченный, устраивает свой дом более правоверным образом и там уже замечается более резкая демаркационная линия между ним и его гаремом. Две или три комнаты совершенно отделены от остальной части дома и образуют селамлик и приемную, остальная часть дома – гарем, заповедное место.

Если мы теперь перейдем к богатым, – например к трехбунчужному паше, или к министру с портфелем, мы находим, что его дворец устроен на большую ногу и отделение мужчин от женщин более полно. Селамлик такого аристократа занимает целое отдельное здание, а гарем имеет размеры огромного дворца, с железными дверьми, окнами с решетками и с садом, окруженным высокой стеной. Мужчины и женщины, запертые в эти два отдельные помещения, совершенно изолированы друг от друга и не имеют между собой других сношений, как лишь при помощи евнухов, или же женской христианской прислуги, находящейся при гареме. Паша, его сыновья и близкие родственники, которые одни имеют право свободного доступа в гарем, могут туда входить, так сказать, через моет, окруженный железными решетками, – нечто в роде тайного прохода, через который они идут в сопровождении евнуха.

Такое полнейшее отделение гарема от селамлика как нельзя лучше удовлетворяет гордости и чванству константинопольских аристократов. Чем выше делается их положение, тем смешнее они делаются сами, принимая совсем ненужные предосторожности и вводя курьезные формальности, с целью возвышения своих жен, оберегая их от глаз низших классов. Естественное последствие такого отделения этих двух помещений есть появление двух совершенно различных порядков жизни. Женщины со своей стороны имеют свои частные дела, свое собственное домашнее хозяйство и свои собственные интриги; они принимают своих друзей, имеют свои приемные дни и забавляются по своему. В селамлике, паши с друзьями и прислугой делают то же самое, и проводят время, принимая посетителей и гостей, интригуя и сплетничая, или же сидят как куклы, для того, чтобы на них дивились их паразиты и льстецы.

Если с одной стороны, мужчины расточительны и не щадят своих средств, то с другой стороны женщины поступают точно так же. Усилия, делаемые с обеих сторон для того, чтобы взять верх и превзойти друг друга в великолепии, в результате дают ничто вроде соревнования между обоими элементами. Хозяин дома, – паша или эфенди, – кто бы он ни был, обыкновенно играет роль примирителя между различными членами сераля; но это участие, оказываемое более лишь для виду, чем с действительным желанием примирения, вообще сводится к двум пунктам – иметь возможность вполне пользоваться гаремом, и удержать также блеск селамлика. Если паша достигает своей цели и доставляет полное удовольствие гарему, удовлетворяя себя на мужской половине светскими удовольствиями, он на все остальное не обращает уже внимания и закрывает глаза как на воровство, производимое прислугой, так и на проделки и лишние расходы своих жен. Паши, заботясь лишь об удовольствиях и наградах, заведование домом своим отдают обыкновенно в руки управляющего, который при этом хлопочет только о своих собственных выгодах, но нисколько не о выгодах хозяина, а потому часто вводит последнего по горло в долги. Паши знают это, но все же предпочитают лучше наживаться посредством выгодных мест на государственной служба, чем отуманивать себе голову разбором мелких мошенничеств, производимых их управляющими и прислугой. Таким образом, является нечто в роли безмолвного соглашения между господином и его слугой; каждый из них ворует по мере возможности, один – оптом, другой – по мелочам.

Паша, раз освободившись от забот относительно своих частных дел, делается у себя в доме уже более гостем, чем хозяином. День он обыкновенно проводить на службе, где рассуждает с товарищами о политических и общественных делах, разъезжает с визитами по городу, посещает своих друзей и сторонников, расставляет сети для будущих политических интриг. К вечеру, часов около 5–6, его превосходительство в сопровождении своих адъютантов и свиты совершает торжественный въезд в свой дворец. Дойдя до лестницы, он не входит в селамлик, но, чтобы не терять времени, прямо направляется к большой двери, ведущей в гарем. Дежурный евнух, стоящий при дверях, отворяет их с требуемым церемониалом и вводит пашу в обитель блаженства. В приемной встречает его жена, или заведующая гаремом, и ей принадлежит честь вести пашу во внутренние комнаты».

Кроме повелителя, посещать гарем могли знатные дамы и родственницы обитательниц сераля, перед которыми жены могли не закрывать лица чадрой.

«Дамы министров и придворных довольно часто посещают султанский гарем, – писал Д. Дорис. – Их визиты не обставлены никакими протокольными правилами и сложными формальностями. Церемониальный наряд, однако, отличается строгостью: девицы – в белом, дамы – в черном платье, длинные манто, береты цвета ферадже с бриллиантовыми эгретами, в волосах – украшения, и, непременно, – открытое лицо: ибо халиф единственный среди мусульман, кто имеет право видеть лицо у женщин без яшмака – этой обязательной вуали, (сегодня уже прозрачной), которая загадочно туманит черты, утепляет в идеальной белизне свежесть красок лица и заставляет сверкать волшебным блеском прекрасные черные глаза».

Иногда в гарем допускались прибывшие с визитами царственные особы мужского пола из дружественных государств, но только мусульмане. Таким образом демонстрировались могущество государя и его особая милость. Но и эти редкие посещения происходили со всей деликатностью и в жестких церемониальных рамках.

Вот как описывает посещение дома паши (турецкого сановника) Т. Готье: «Хозяин принял нас в просто убранной комнате с серым деревянным потолком в голубоватых узорах, вся меблировка которой состояла из двух расположенных друг против друга шкафов, циновки из манильской соломки и дивана, покрытого пестрой тканью; в углу дивана сидел паша, перебирая в руках четки сандалового дерева.

Угол дивана – почетное место, которое хозяин дома никогда не покидает, за исключением случаев, когда ему наносит визит лицо более высокого звания, чем он сам.

Пусть простота обстановки вас не удивляет. Селамлик – это, в каком-то смысле, покои наружные, отведенные под внешнюю жизнь, нечто вроде прихожей, дальше которой чужих не пускают. Вся роскошь предназначается для гарема. Вот где расстилаются ковры из Исфагана и Смирны, манят негой парчовые подушки и мягкие, покрытые шелками диваны, сверкают столики, инкрустированные перламутром, дымятся золотые и серебряные филигранные курильницы для благовоний. Здесь мерцают венецианские зеркала, стоят редкие цветы в китайских вазах и вызванивают причудливые мелодии часы с музыкой, здесь потолок оплетают замысловатые арабески, нависают сталактиты из мармарского мрамора и журчат в белых раковинах струйки ароматной воды. В этом таинственном убежище проходит подлинная жизнь турок, жизнь наслаждения и семейной близости, сюда никогда не приглашают ни родственников, ни ближайших друзей».

В исключительных случаях в гарем могли быть приглашены врачи, учителя, торговцы драгоценностями и те, кто допускался по прихоти владыки гарема.

Именно такое чудесное событие произошло с героем сказки «Халиф на час». Веселый султан решил дать ему немного повластвовать, устроив так, что опьяневший бедняга заснул в своей постели, а проснулся в опочивальне халифа.

«И Абу-ль-Хасан стал озираться направо и налево, глядя на самого себя, и всматривался во все эти вещи, крутя головой и хохоча, и затем он посадил возле себя нескольких невольниц, а другие стояли, держа в руках золотые опахала. Он посмотрел на невольниц, которых посадил с собой рядом, и увидел, что ни одна ничего не ест, и принялся их угощать, а некоторых даже кормил своей рукой. Потом он стал спрашивать невольниц, как их зовут, и одна отвечала: «Мое имя Даурат аль-Камар», – а другая сказала: «Меня зовут Шамс ан-Нахар», – а третья ответила: «Суккария», – а еще одна: «Малихат аль-Кадд», – другая: «Будур», – и третья: «Насим ас-Саба». И халиф все больше веселился и смеялся, видя, как Абу-ль-Хасан разглядывает невольниц и выспрашивает, как их зовут.

Когда же невольницы увидели, что Абу-ль-Хасан кончил есть и насытился, они крикнули главному евнуху: «Эй, ага, повелитель правоверных покончил с едой!» – и главный евнух подошел, и взял Абу-ль-Хасана за руку, и поднял его, и посадил на скамью. Он принес таз и кувшин и вымыл Абу-ль-Хасану руки, и одна рабыня держала для него кувшин, а другая несла полотенце, а третья – курильницу с алоэ и амброй. И когда Абу-ль-Хасан вымыл руки, он поднялся, и главный евнух пошел впереди него, вместе с невольницами и рабынями. Его привели в другую комнату, не в ту, где он был прежде, и когда Абу-ль-Хасан вошел туда, у него помутилось в голове – такая это была красивая комната: разубранная, расписанная по стенам узорами и устланная роскошными коврами. И там он нашел множество невольниц, еще красивей, чем те, которых он уже видел, и каждая держала в руках какой-нибудь музыкальный инструмент, и когда Абу-ль-Хасан вошел к ним, все невольницы встали и разом пустились петь на один напев, ударяя по струнам, а любая из них своей красотой и прелестью могла превратить богомольца в безбожника. И Абу-ль-Хасан посмотрел и увидел, что столик уже поставлен и на нем плоды всех сортов и прозрачное вино, и кубки и чаши выстроились рядами и яства лежат в золотой посуде, украшенной драгоценными камнями».

Как бы фантастична ни была эта история, но она, тем не менее, содержит много реалий, относящихся к жизни султанов и его окружения.

Устройство гарема

Поначалу гаремы существовали отдельно от дворцов правителей. После взятия турками Константинополя в 1453 г., султан Мехмед II переустроил его на собственный вкус. Одна из главных достопримечательностей современного Стамбула – гигантский дворец (сераль) Топкапы был возведен в 1470-х годах. Со временем сюда перекочевал и султанский гарем, расцветший при Сулеймане Великолепном. Возможно, это произошло не без влияния знаменитой Роксоланы, речь о которой пойдет позже. Во всяком случае, это переселение принесло обитательницам гарема новый статус и большие возможности влиять на султана и дела в государстве.

Лучшая часть дворца отводилась для гарема. В остальных частях принимали гостей, устраивались дипломатические приемы, парады и прочие церемонии.

Современник оставил нам соответствующие разъяснения: «Сераль – значит дворец: это имя дается резиденции государя, а также и резиденциям губернаторов, управляющих провинциями от имени султана. Под словом сераль разумеется совокупность дворцовых построек, обитаемых как женщинами, так и мужчинами. Наиболее распространенная часть этих построек предоставляется женщинам и называется гаремом. В другой части сераля помещаются мужчины и совершаются парадные приемы; отсюда происходит слово селамбик, что значит место церемоний. Впрочем, слово селамбик во дворце заменено более громким, хотя и выражающим то же понятие, именем императорского мобейна.

Сераль, в котором обыкновенно живет султан, представляет громадное мраморное здание, раза в четыре превосходящее размерами петербургский Зимний дворец. Три четверти всей этой массы построек составляют гарем, тогда как мобейн, относительно говоря, является только пристройкой к прочему зданию.

Между мобейном и гаремом находится громадная зала, с особыми лестницами, подъездами и своей почетной дверью, назначенная для официальных приемов иностранных монархов, посланников, министров и пр.

Независимо от этого главного корпуса существует еще множество пристроек к сералю, обширных зданий, служащих конюшнями, кухнями, складами, казармами и пр. Все эти здания составляют как бы маленький город, тянущийся вдоль Босфора на протяжении приблизительно двух километров».

Гарем состоял из нескольких тысяч помещений различного назначения, из которых сохранилось лишь около трехсот, которые сегодня показывают туристам.

Гаремный комплекс многое перенял от устройства «женских домов» во дворцах византийских императоров, он постоянно расширялся и перестраивался, особенно после пожаров и землетрясений. А также обзаводился «филиалами» – виллами на Босфоре и в других чудесных уголках природы.

Главной задачей архитекторов и прочих устроителей «Дома счастья» было создание возможных, а порой и невозможных по обычным понятиям, удобств, красоты и особой атмосферы, способствующих наслаждению жизнью и стимулирующих обитательниц полнее отдаваться радостями любви.

Этот великолепный мир, куда избранные попадали через «Въездные ворота гарема», включал роскошно убранные покои жен и их детей, пышные апартаменты матери-султанши, альковы наложниц, школу принцев, жилища евнухов и слуг, комнаты для отдыха и развлечений, бани, сады, пруды с экзотическими рыбками и бассейны, фонтаны, зверинцы, театр, лечебницы и много другое.

Надежно охраняемый дворец султана включал также несколько мечетей и множество других помещений: кухни, казармы, конюшни, бани, кладовые, лечебницы и т. д.

Планировку помещений гарема описывал и Т. Готье:

«Комнаты располагаются анфиладой или выходят в широкий коридор…

Апартаменты каждой из жен имеют единственную дверь, открывающуюся в просторный проход, как двери келий – в галерею монастыря. В обоих концах коридора стоят на страже евнухи или бостанджи».

Гаремы снабжались продуктами, выращенными на особых охраняемых землях, в запретных садах. Рыбу разводили в специальных водоемах. Этим занимались целые подразделения рабов.

Торговые агенты двора привозили со всего света лучшее, что могли отыскать, включая драгоценности, ткани и украшения, изысканную парфюмерию и последние европейские новинки в сфере женских пристрастий.

В комментариях Б. Рифтина к историческому роману «Цветы сливы в золотой вазе, или Цзинь, Пин, Мэй» описывается устройство гарема богатого китайца:

«Усадьба, подобная той, которой владел Симынь Цин в уездном городе Цинхэ, всегда имела одно центральное строение, перегораживающее весь замкнутый стенами прямоугольник как бы поперек. Оно строилось так, чтобы быть обращенным на юг, в сторону благих веяний. В нашем случае это покои старшей жены Симынь Цина – У Юэ-нян. По бокам двора перед этим строением расположены восточный флигель – покои второй жены хозяина, Ли Цзяо-эр, и западный, где живет третья жена – Мын Юй-лоу (восток, где восходит солнце, по старинным китайским представлениям, почетнее, чем запад, где оно заходит).

Так в расположении покоев жен Симынь Цина выражается традиционная иерархия семейных отношений. Жилые отсеки усадьбы разделены сложной системой стен с различными боковыми проходами и своеобразными «проходными залами», которые в таких домах, и у Симынь Цина тоже, обычно выполняли роль своеобразных гостиных. Именно такая «проходная» зала замыкала в усадьбе Симынь Цина с юга дворик, в котором жили первые три жены героя.

Позади покоев старшей из них, Юэ-нян, находился еще один небольшой дворик, в который выходили кухня и покои четвертой жены хозяина Сун Сюэ-э, ведавшей приготовлением всех изысканных блюд, которые подавались в доме Симынь Цина.

Перед «проходной» залой в больших резиденциях (а таковой и была усадьба Симынь Цина) располагался еще один дворик с флигелями, опять-таки с востока и с запада. В восточном флигеле здесь жила дочь его со своим мужем…

У наружной стены, выходящей непосредственно на улицу, находились в доме Симынь Цина две двухэтажные постройки, в которых жили две самые младшие по рангу жены Симынь Цина: пятая госпожа – Пань Цзинь-лянь и шестая – Ли Пин-эр. Они жили в наибольшем удалении от покоев старшей жены хозяина».

Убранства

«Любовь султана к его женам, а их было весьма большое число, была разорительна для страны, – писала Мелек-Ханум. – Они действовали так, что все их прихоти, какого бы рода они ни были, удовлетворялись. Они содействовали друг другу в вымогательстве у него себе самых ценных подарков. Залитые бриллиантами, в сопровождении многочисленных рабынь, почти так же богато одетых, как и госпожи их, жены султана выезжали в каретах, из которых каждая со всеми принадлежностями стоила около 900 000 пиастров». Убранство их покоев постоянно возобновлялось новыми украшениями. В течение двух лет сераль четыре раза возобновлялся сверху до низу».

Ж. Нерваль описал покои египетской принцессы (сестры султана) несколько иначе: «Ситт аль-Мульк (первая дама государства) полулежала на подушках в алькове одной из дальних комнат; убранство этой комнаты ослепляло своим великолепием. Свод, выполненный в виде небольших куполов, напоминал пчелиные соты или грот со сталактитами из-за вычурно-сложного орнамента, где перемежались ярко-красные, зеленые, голубые и золотистые тона. Стены на высоту человеческого роста были выложены изумительными мозаичными плитками из стекла; сердцевидные арки грациозно опирались на пышные капители в форме тюрбанов, а те, в свою очередь, покоились на мраморных колоннах. Вдоль карнизов дверей и окон шли надписи карматским шрифтом, изящные буквы которого перемежались с цветами, листьями и завитками арабесок. В центре комнаты бил фонтан, струи кристально чистой воды поднимались до самого свода и падали в круглый бассейн с серебряным звоном, рассыпаясь на тысячи брызг».

Описания гаремных покоев оставили и иностранные дамы, которым выпала удача посетить эти запретные для большинства палаты. Один из таких рассказов приводит Д. Дорис: «В апартаментах принцесс имеются разного рода салоны для собраний, и я имела возможность достаточно подробно осмотреть их обстановку во время моего посещения. Это было летом: белое полотно полностью закрывало начищенный дубовый паркет. Тут и там стояли софы, накрытые красным и желтым сатином, отороченным золотой бахромой; кресла и диванчики окружали полированный стол, инкрустированный слоновой костью. Восточная мебель соседствовала с тумбой эпохи Людовика XV. Стены были увешаны картинами (в основном пейзажами), обрамленными турецкими надписями, сделанными золотыми буквами по черному бархату. Расписной потолок изображал виды Босфора. Вход был замаскирован роскошной портьерой, на розовом фоне которой выделялась султанская тугра (монограмма Султана)».

Т. Готье посчастливилось увидеть апартаменты первой дамы двора – матери султана: «Покои султанши валиде – высокие комнаты с видом на Босфор, – замечательны своими потолками с фресковыми росписями несравненной свежести и изящества….То это бирюзовые небеса поразительной голубизны, покрытые легкими облаками, то огромные покрывала из кружев восхитительного рисунка, то большая перламутровая раковина, отливающая всеми оттенками спектра, или прекрасные цветы, оплетающие золотую решетку. Иногда мотивом служит шкатулка с драгоценностями, рассыпанными в блистающем беспорядке, иногда ожерелье, с которого, точно капли дождя, падают жемчужины, иногда россыпи бриллиантов, сапфиров и рубинов. Вот плафон, как бы затянутый голубоватым дымом, поднимающимся от золотых курильниц с благовониями, изображенных на карнизах….Рядом златотканый парчовый занавес, собранный подхватом из карбункулов, приоткрывает простор синевы, чуть дальше мерцает сапфирными отсветами лазурный грот. Нескончаемые переплетения арабесок, резные кессоны, золотые розетки, букеты цветов, фантастических и натуральных, голубые лилии Ирана и розы Шираза разнообразят темы, из которых я назвал лишь основные, не желая вдаваться в подробности, – их легко восполнит воображение читателя».

А вот описание приемных покоев супруги важного вельможи: «Три стены из четырех сплошь занимали окна, щедро наполняя комнату светом и воздухом, – трудно подобрать для нее более точное сравнение, чем оранжерея, ибо повсюду здесь благоухали дорогие цветы. Пол устилал великолепный мягкий ковер из Смирны; потолок украшали арабески и плетеные узоры, цветные и позолоченные; два длинных дивана, затянутых желтым и голубым атласом, тянулись вдоль стен; еще один диван, маленький и низкий, стоял в простенке между окнами, откуда открывалась великолепная панорама Босфора; по ковру были разбросаны голубые шелковые подушки.

В одном углу сверкал большой, изумрудного цвета кувшин богемского стекла с золотыми разводами, стоявший на таком же подносе. В другом помещался сундук тисненой кожи с узорами, насечками и позолотой, очень красивый и напоминавший замысловатой отделкой марокканские сундуки, которые Делакруа не упускает случая изобразить на своих африканских картинах. К несчастью, в эту азиатскую роскошь вклинился европейский комод красного дерева. На его мраморной доске, между двумя вазами с искусственными цветами, высились часы под стеклянным колпаком, точь-в-точь как у какого-нибудь почтенного рантье из Марэ. Подобные диссонансы, столь досадные для художника, встречаются во всех турецких домах, претендующих на хороший вкус. К этой комнате прилегала другая, убранная более просто: она служила столовой и имела выход на лестницу для прислуги.

О покоях самого владыки Т. Готье писал: «Покои султана отделаны в стиле Людовика XIV, слегка видоизмененном на восточный лад: здесь чувствуется стремление воссоздать великолепие Версаля. Двери, оконные переплеты, наличники сделаны из красного дерева, кедра или массивного палисандра с вычурной резьбой и дорогими железными оковками, усыпанными золотой крошкой. Из окон открывается чудеснейшая панорама – ни один монарх мира не имеет равных ей перед своим дворцом».

Сады наслаждений

В жарком климате Востока нет ничего приятнее, чем предаваться неге в прохладной тени цветущего сада.

Мелек-ханум описала посещении сада знатной египетской дамы: «Это было удивительно красиво. Финиковые пальмы, апельсиновые деревья, цветы, и кусты были устроены с необыкновенным искусством. Даже стены были как бы задрапированы зеленью».

Лучшие сады, конечно же, были в гаремах повелителей. Образчик такого сада представлен в сказках «Тысячи и одной ночи»: «Сад, где было все, что желательно душе и услаждает очи. Там были высокие колонны и строения, уходящие ввысь, и были у сада сводчатые ворота, подобные дворцовым, и лазоревые ворота, подобные вратам райских садов, привратника которых звали Ридван, а над ними были виноградные лозы всевозможных цветов: красных, подобных кораллам, черных, точно носы негров, и белых, как голубиные яйца…

И были в этом саду плоды разнообразные и птицы всех родов и цветов: вяхири, соловьи, певчие куропатки, горлинки и голуби, что воркуют на ветвях, а в каналах его была вода текучая, и блистали эти потоки цветами и плодами услаждающими…

А на деревьях в этом саду было каждого плода по паре, и были в нем гранаты, похожие на кайраванские шарики…

И были в этом саду яблоки – сахарные, мускусные и даманийские, ошеломляющие взор…

И были в этом саду абрикосы, миндальные и камфарные, из Гиляна и Айн-Таба…

И были в этом саду сливы, вишни и виноград, исцеляющий больного от недугов и отводящий от головы желчь и головокружение, а смоквы на ветвях – красные и зеленые – смущали разум и взоры…

И были в этом саду груши – тирские, алеппские и румские, разнообразных цветов…

И были в этом саду султанийские персики разнообразных цветов, желтые и красные…

И был в этом саду зеленый миндаль, очень сладкий, похожий на сердцевину пальмы, а косточка его – под тремя одеждами…

И был в этом саду боярышник разнообразной окраски…

И были в этом саду померанцы, подобные калгану…

И были в этом саду лимоны, цветом подобные золоту, и спускались они с высочайшего места и свешивались на ветвях, подобные слиткам золота…

И были в этом саду всякие плоды, цветы, и зелень, и благовонные растения – жасмин, бирючина, перец, лаванда и роза, во всевозможных видах своих, и баранья трава, и мирта, и все цветы полностью, всяких сортов. И это был сад несравненный, и казался он смотрящему уголком райских садов: когда входил в него больной, он выходил оттуда, как ярый лев. И не в силах описать его язык, таковы его чудеса и диковинки…»

Образы гуляющих среди цветов жен султана, способных украсить самую щедрую фантазию природы, не давали покоя живописцам. Они отдали должное гаремным обитательницам, которых не могли видеть, но легко могли вообразить. На рисунках, иллюстрирующих тайную жизнь сералей, вокруг томных красавиц порхают птицы и кружатся чудесные бабочки, робко ластятся миниатюрные газели и скачут ручные обезьянки. Рабыни предлагают хозяйкам сладости и напитки, а музыкантши услаждают слух песнями.

Гаремная иерархия

Собрание разных по положению и красоте женщин в замкнутом пространстве, даже если это и роскошный гарем, всегда грозило бурными и непредсказуемыми событиями. Мир и покой в серале сохранялся до поры до времени, и гарантировать его не мог даже сам великий повелитель.

Многовековой опыт доказывал необходимость особой иерархии, которая хотя бы отчасти поддерживала дисциплину в кипящем страстями дамском собрании. Сей гаремный кодекс, напоминающий «табель о рангах», жестко регламентировал взаимоотношения, привилегии, права и обязанности гаремного персонала в зависимости от того, на какой ступени «служебной лестницы» находилась та или иная обитательница сераля.

Осман-Бей – один из турецкий чиновников, в своей, полной сарказма, книге «Турки и их женщины, султан и его гарем» писал: «Восточные мудрецы признали эту истину, что доказывается тем, что, наполняя свои гаремы сотнями женщин, они нашли нужным положить в основание гаремной жизни строгую дисциплинарную систему, благодаря которой мужья, имеющие три-четыре жены, могут управлять своим гаремом и поддерживать в нем порядок, повиновение. То же, что делали владетели буржуазных гаремов, должны были сделать и султаны, только в гораздо больших размерах. В самом деле, чтобы содержать и держать в повиновении тысячи женщин, они должны были создать целую конституцию со своими иерархическими степенями, своими законами и регламентами. Учреждение иерархии было безусловно необходимо, потому что иначе было бы невозможно определить место каждого члена гарема, а также и обязанности, лежащие на каждом из них.

Эта гаремная конституция не имеет основателя, автора, имя которого было бы известно потомству: она – дело необходимости и времени.

Иерархия императорского гарема представляет такой же правильный план, как и всякая другая иерархия, имеющая свои посредствующие ступени и своих субалтернов, отношения которых устанавливаются на основании прав старшинства, прав на производство, на награды и пр.

Благосклонность султана является, конечно, великим краеугольным камнем всего иерархического здания. Иначе, впрочем, и быть не может».

Для ориентации в лабиринтах гарема Осман-Бей составил следующую схему:

Гарем султана:

Валиде-Султан (мать султана).

Хазнедар-уста (великая казначейша).

Бах-Кадина (первая жена султана), вторая, третья и четвертая кадины.

Бах-Ирбаль (первая фаворитка его величества), вторая, третья и пр. ирбаль.

Гезде (девицы, замеченные султаном, чающие или вздыхающие).

Кадины-эфенди (матери принцев или принцесс).

Султанши (не выданные замуж принцессы крови).

Каждая из поименованных дам имеет свой особый двор (даирэ), составленный из женщин ее свиты.

А теперь представим устройство собственного двора Валиде-Султан, служившего образцом для всех остальных.

Даире Валиде-Султан:

Валиде-Султан,

Ее казначейша, секретарь, хранительница печати, первая хранительница гардероба, первая наливательница воды, первая подательница кофе, первая приготовительница шербета и проч., одним словом, дюжина дам, называющихся кальфа (госпожи).

Каждая кальфа имеет в своем распоряжении известное число учениц, называющихся аляибр, что значить рабыни. Все аляибры очень молоды, – от пятнадцати до двадцати, – и составляют низшую ступень гаремной иерархии.

Перейдем теперь к более обстоятельному описанию основных ступеней гаремной «Табели о рангах».

Валиде-Султан (мать-султанша)

Мать правящего султана была вершиной гаремной иерархии. Ее власть была непререкаема и безраздельна, как у императрицы.

«Первая леди», сумевшая сделать своего сына, как правило, одного из многих, наследником престола, невольно внушала уважение своему окружению, а прочим – страх и трепет. Да и кто лучше нее знал гаремную жизнь со всеми ее явными и тайными сторонами.

Казалось бы, правительницей гарема могла быть одна из законных четырех жен султана, однако это влекло за собой опаснейшие интриги, в которые неминуемо включились бы конкурирующие кланы каждой из жен. Проще и безопаснее было держать жен в равном положении, предоставив власть почтенной матроне. А женам оставить соперничество за внимание султана и надежду сделать очередным султаном своего сына.

Валиде-Султан была не только правительницей гарема, но и законодательницей мод. Дамы, посмевшие одеться роскошнее или украсить себя вызывающе дорогими драгоценностями, рисковали навлечь на себя серьезные неприятности, не говоря уже о загубленной карьере своего супруга.

«О, венец, укрытых паранджой!» или «Наша госпожа», величали Валиде-Султан, от которой зависела жизнь, а порой и смерть гаремных жителей.

Без ведома госпожи в гареме не происходило ничего значимого, включая выезды из сераля или посещения родственниц. Так же, как без ее одобрения никто не мог быть «зачислен» в гарем, будь то чернокожая рабыня-кухарка или белокожая одалиска, которой устраивался придирчивый экзамен.

Формально к Валиде-Султан был приставлен важный сановник, именовавшийся Валиде-Киясси, назначавшийся императорским указом. Он исполнял административные функции. И, хотя должен был быть «оком султана» в гареме, большей частью был занят финансовым и материальным обеспечением «Дома счастья», следуя пожеланиям Валиде-Султан.

Хазнедар-уста

Главной опорой матери-султанши в самом гареме была хазнедар-уста – главная экономка, исполнявшая также роли казначея и интенданта. Эта, обычно немолодая и весьма опытная, дама имела сотни личных слуг, помощников, рабынь и евнухов.

Хазнедар распоряжалась финансами и хозяйством, следила за порядком и представляла регулярные доклады госпоже.

Интимные интересы султана обходили ее стороной, но об их свершенном обеспечении хазнедар заботилась со всей тщательностью. Одной из ее главных прерогатив было возведение осчастливленных вниманием султана избранниц на ложе повелителя. Хазнедар руководила этой деликатной церемонией с глубоким знанием дела, после чего встречала и провожала к предмету страсти самого султана.

При необходимости она представляла Валиде-Султан вне гарема. И ей оказывали не меньше уважения, чем султанше-матери, на которую хазнедар имела существенное влияние.

Если случалось, что мать-султанша оставляла этот мир, ее обязанности и полномочия переходили к хазнедар-уста. Однако не всегда это обращалось во благо. Когда умерла мать султана Абдул-Меджида, в гареме возник хаос, которым хазнедар не преминула воспользоваться в своих интересах. Со своими приближенными она растащила имущество и казну гарема, добыв себе многомиллионное состояние. Но власть ее была так велика, что осведомленные о ее проделках министры, включая министра финансов, лишь смиренно склоняли перед ней головы.

Жены султана (Кадин-Эфенди)

Как мусульманин, султан имел право иметь до четырех жен, то есть жен официальных, с которыми заключались брачные контракты, игрались свадьбы и исполнялись все свадебные церемонии. Однако со временем это правило претерпело немало противоречащих религиозному закону изменений, если не сказать послаблений. Брачные контракты заключались уже не со всеми или вовсе не заключались.

Сам институт наложниц был кощунственным нарушением мусульманского закона, потому что наложницами могли признаваться лишь женщины, оказавшиеся в плену у мусульман в ходе джихада – войны за веру. Таковые если и были, то лишь в периоды войн. Подавляющее же число наложниц поступали в гаремы совсем иными путями, о чем будет рассказано позже.

В конце концов султаны стали жениться только на рабынях без излишних формальностей. Женами признавались те из рабынь-наложниц, которые рожали султану детей, считавшихся уже законными наследниками.

Тем не менее, главными или любимыми (хасеки) по-прежнему считались только четыре супруги. Первая жена именовалась Бах-Кадина, затем следовали вторая, третья и четвертая жена.

Каждая из главных жен имела даирэ – собственные апартаменты с соответствующим штатом рабынь, евнухов и т. д. Обычно жены султана жили на верхних этажах, в отличие от прислуги, жившей в нижних этажах гарема.

Если место одной из жен по какой-либо причине становилось вакантным, этот ранг присваивался кандидатке, сумевшей обратить на себя особое внимание султана. И нетрудно представить, какая жестокая, хотя и скрытая от посторонних глаз, борьба велась за право занять эту вожделенную нишу.

Кадины

Основными претендентками на звание одной из четырех законных жен повелителя были просто кадины. Эти дамы тоже находились в весьма привилегированном положении, так как были или беременны или уже успели произвести на свет принца или принцессу.

Ж. Нерваль, которому устроили тайную экскурсию по сералю, в котором в тот момент не было женщин, писал: «Это были комнаты кадин. Абсолютное сходство этих помещений удивило меня, но мне объяснили, что между женами султана царит полное равенство… В качестве примера художник рассказал мне, что когда его высочество заказывает для своих жен в Пере, обычно у французского кондитера, коробки конфет, они обязательно должны быть одинаковыми. Дополнительная обертка, особая форма конфеты, даже лишние пастила или драже вызвали бы нежелательные разногласия между этими прелестными созданиями; как и у всех мусульман, у них очень развито чувство равенства».

Кадины считались признанными, хотя и неофициальными, женами султана. Прежде своего возвышения кадины находились в ранге икбал – фавориток.

Икбал

Категория икбал (счастливые) была переходной от простой гаремной рабыни, к уважаемой даме. Такая счастливая перемена судьбы зависела как от случая, так и от гаремных интриг.

Дюжина очаровательных одалисок, более других преуспевших в гаремных науках, составляли своего рода аристократию прислуги и окружали посетившего гарем султана.

Главное было попасться на глаза султану и остановить на себе его внимание. Одни рабыни искали такого случая, других случай находил сам. Это могло произойти в самых обычных обстоятельствах. Когда он спал, ел, одевался – его постоянно обслуживала дюжина избранных одалисок, каждая из которых могла обратить на себя внимание владыки.

Случалось, что султан примечал наложниц на приемах, праздниках или выездах.

В отличие от всех остальных мужчин, султан мог видеть женский персонал любого гарема с открытыми лицами. Эта дань его величеству принималась безропотно, хотя кощунственно выходила за рамки единого для всех мусульман закона.

В Коране по этому поводу сказано: «И скажи (женщинам) верующим: пусть они потупляют свои взоры, и охраняют свои члены, и пусть не показывают своих украшений, разве только то, что видно из них, пусть набрасывают свои покрывала на разрезы на груди, пусть не показывают своих украшений, разве только своим мужьям, или своим отцам, или отцам своих мужей, или своим сыновьям, или сыновьям своих мужей, или своим братьям, или сыновьям своих братьев, или своим женщинам, или тем, чем овладели их десницы, или слугам из мужчин, которые не обладают желанием, или детям, которые не постигли наготы женщин; и пусть не бьют своими ногами, так чтобы узнавали, какие они скрывают украшения. Обратитесь все к Аллаху, o верующие, – может быть, вы окажетесь счастливыми!» (24:31).

Однако, хотя султана и называли тенью Всевышнего на земле, он позволял себе многое, что противоречило божественным установлениям.

Достаточно было одного выразительного взгляда владыки, чтобы рабыня-служанка превратилась в гезде (попавшуюся на глаза). Это уже само по себе значило много, и служители гарема знали, что следует делать в таких случаях.

Эту деликатную процедуру описал Осман-Бей: «Предположим, что султан решил навестить свою мать или одну из своих законных жен. В покоях, которые желал посетить султан, начиналась страшная суматоха. Все шумят, кричат, наряжаются и украшают апартаменты.

Когда его величество усаживается на предназначенный только для него диван, ему, с особыми церемониями, предлагают угощения.

Рабыни, которые прислуживают на приеме, имели теперь возможность приблизиться к султану и предъявить его взору свои естественные и искусственные прелести.

Султан и сам был не прочь взглянуть на этих очаровательных девушек, которые кружатся вокруг него, подавая кофе, набивая табаком трубку и стараясь всячески угодить повелителю. И нет ничего удивительного в том, что какая-то из этих прелестниц сумеет обратить на себя особое внимание повелителя. Плененный красавицей-рабыней султан не стеснялся демонстрировать вспыхнувшую страсть – жестом, слишком пристальным взглядом, легкой улыбкой.

– Как ее зовут? – спрашивал султан.

Этого было остаточно, чтобы рабыня была возведена в ранг гезде – попавшейся на глаза.

Мать или жена султана подавали рабыне специальный знак, та приближалась и целовала край дивана, на котором сидел повелитель. Вслед за тем ему представляли рабыню, которая с этого момента и становилась гезде.

На следующий день гезде покидала даирэ своей бывшей хозяйки и помещалась в другие апартаменты, где ее приводили в необходимый вид, наряжали и давали необходимые наставления, перед тем как султан пожелает поближе познакомиться со всеми ее достоинствам».

Похожую ситуацию описывал и Д. Дорис: «Может статься, что выбор Падишаха падет на одну из рабынь, принадлежащих его родственницам-султаншам или его дочерям-принцессам, которые живут за пределами Йилдыза и лишь иногда посещают его. Так, однажды вечером, когда Его Величество давал в своем гареме танцы и балет, он приметил среди танцовщиц юную рабыню по имени Местэ-Алем, служанку его младшей дочери – принцессы Зеккие. Наутро двое евнухов Султана прибыли во дворец принцессы и объявили ей, что они пришли за юной Местэ-Алем, которая удостоилась высшей чести – монаршего желания.

Велико было волнение юной черкешенки, даже не мечтавшей о таком возвышении! Ее госпожа поспешила распорядиться о том, чтобы она могла принять традиционную ванну и, окруженная своими рабынями, сама присутствовала при ее туалете. В аромате духов, в богатом наряде новая избранница, все еще думавшая, что она грезит, села в роскошную карету и в сопровождении верховых евнухов прибыла в Иилдыз, где Валидэ-Султан тотчас же вызвала ее к дала ей обычные наставления.

Однако, несмотря на поспешность, с какой ее доставили во Дворец, лишь на четвертый день Местэ-Алем была представлена Господину. И то ли его каприз прошел, то ли девушка показалась ему не так уж красива, то ли он не узнал ее в ее новом наряде, но Его Величество, поведя бровью при виде ее, резко сказал: «Эта не та. Отправьте ее назад». Дрожащая, опозоренная, глубоко уязвленная в своей зарождавшейся гордости, взлетевшая столь высоко, чтобы так низко и так внезапно упасть, бедняжка была препровождена обратно к принцессе Зеккие – на сей раз без каких бы то ни было знаков почета, в сопровождении уродливого и старого чернокожего евнуха.

Однако ей, безутешной в своем горе от пережитого тяжкого испытания, не пришлось долго страдать: она сделалась печальной, томной и бледной, стала кашлять и вскоре умерла».

Превращение гезде в фаворитку или попросту – наложницу (любовницу), совершалось известным образом. И если султан оставался доволен своим выбором, гезде принимала титул икбал, а вместе с ним – ежемесячное денежное содержание, прислугу и евнухов.

Об отношениях султана Абдул-Хамида со своим гаремом Д. Дорис писал: «Иногда он благоволит побеседовать со своими фаворитками, в глазах которых ему нетрудно выглядеть человеком блистательного ума: все они абсолютно невежественны, и то поверхностное воспитание, которое они получили, не мешает им оставаться по-детски наивными. Он посвящает их – в самых общих чертах – в дела мировой политики, рассказывает им разные истории, сенсационные анекдоты из заграничной дворцовой жизни (до которых он сам большой охотник), – и это единственные уроки истории, которые им преподаются.

…Гарем – вот весь их мир. Сюда они были привезены еще детьми; здесь их берегут как драгоценное стадо; здесь они живут и умирают, ничего не узнав об окружающем мире, не осознав даже, что такое жизнь».

Фаворитки тоже были «первыми», «вторыми», а то и десятыми или сотыми… Но, в отличие от главных жен, первенство фавориток было весьма относительным. Султану ничего не мешало «осчастливить» своим монаршим расположением новую рабыню, чтобы тут же забыть о ее предшественнице.

Мелек-Ханум писала: «Меня сопровождали одалиски, шеи которых были повязаны белыми платками с вышитыми на них стихами, и это означало весьма благосклонное отношение к ним господина».

Этот сверкающий страстями калейдоскоп, по-видимому, развлекал всевластного султана, но управителям гарема приносил множество затруднений. Определить, кто сегодня настоящая фаворитка, а кто – любимая жена было делом непростым, учитывая непредсказуемость любовных фантазий падишаха.

Неясность положения не давала покоя и самим фавориткам. Они мечтали лишь о том, чтобы забеременеть и произвести на свет принца или принцессу. Кроме самой радости материнства, это поднимало фавориток на новую ступень гаремной иерархии, превращая их в кадин. Но на этом пути их поджидали почти непреодолимые трудности.

Кальфы

Эти старые многоопытные рабыни, в том числе и бывшие наложницы, многое знали и многое умели. Каждая кальфа заведовала отдельным «департаментом» – прислугой, поварами, гардеробом, банщицами, лекарками, певицами, музыкантшами и т. д. Были также кальфы – хранительницы печатей, церемонийместерши, заведующие протоколом, секретарши-письмоводительницы, дегустаторши и пр.

Кальфы сами покупали юных рабынь исходя из потребностей своего «департамента», одевали, кормили и, главное, обучали новоиспеченных служанок тонкостям ремесла.

Сочувствуя участи несчастных рабынь, которыми когда-то были и сами, кальфы брали над ними доброе материнское попечительство. Предвидя, как непросто им будет добиться чего-то в гареме, кальфы не упускали случая выдать рабыню замуж, если появлялась подходящая партия. И даже давали им приданое, как родной дочери.

Гаремные профессии требовали особых навыков и большой ответственности. К примеру, кальфа, которая исполняла должность первой наливальщицы кофе, учила своих подопечных как это самое кофе варить, с какими церемониями подавать, как распознавать хорошие и плохие кофейные зерна, чтобы не навлечь на себя гнев своих хозяев. Особое внимание уделялось сервировке, потому что роскошная посуда, в которой подавалось кофе, как правило была украшена эмалью и драгоценными камнями.

Кальфы были хранительницами традиций гарема, его своеобразной культуры и обычаев. Они сами уже были частью гарема и о другой судьбе не помышляли.

Если умирала одна из жен султана, то наследницей считалась ее кальфа, которая, возможно, когда-то сама и купила на рынке девочку, а затем помогла ей вознестись на вершину гаремной пирамиды.

Когда же умирала кальфа, то все ее имущество и даже накопленные деньги становились собственностью султана. Возможно, поэтому султаны и были так щедры со своими женами, что в конечном счете все потраченное возвращалось к ним самим.

Простые рабыни

«Жены Султана, кадины и фаворитки почти никогда не покидают гарема, в котором они заживо погребены, – писал Д. Дорис. – Что касается рабынь, то они иногда выходят за его пределы в сопровождении евнухов, чтобы сделать в городе необходимые покупки и выполнить всякие поручения.

Но эти выходы становятся все более редкими; они были почти полностью отменены после ужасного скандала, случившегося несколько лет тому назад. Директору крупного магазина новинок, г-ну К., человеку обходительному и практичному, имевшему в числе своих клиентов и обитательниц Дворца, пришла в голову удачная идея: оборудовать на втором этаже своего магазина примерочные кибитки, в которых милые дамы могли бы находиться длительное время. Похоже, эти таинственные помещения имели два входа, и примерки, которые там совершались, не всегда имели в виду одежду, ибо вскоре после того, как заведение посетила турецкая полиция, оно было закрыто. Надо ли говорить, что за короткий срок его любезный директор нажил целое состояние!»

Были в гареме и сотни женщин, исполнявших самую черную работу. Они готовили пищу и мыли посуду, шили и стирали, топили бани и убирали помещения… Им сносно платили, а со временем отпускали на свободу.

В этот разряд попадали белые и черные женщины, которые, как считалось, не годились ни на что другое. Хотя сами они верили, что вполне могли бы дать фору если не женам, то хотя бы фавориткам.

Их уверенность имела веские основания в лице султана Абдул-Меджида, который сам был сыном рабыни, заведовавшей топкой печей в купальне. Как пишет Осман бей, однажды банщицу увидел входивший в купальню султан. Минутный каприз владыки обернулся беременностью рабыни, которая мгновенно была вознесена в ранг кадины. Но дело этим не кончилось, и в результате на свет появился будущий султан, а сама банщица в конце концов стала правительницей гарема с высшим титулом – Валиде-Султан.

О подобных причудах султанов говорится и в «Тысяче и одной ночи»: «И халиф женился на закупщице и проспал с нею ночь, а наутро отвел ей помещение и невольниц, чтобы прислуживать ей, и назначил ей помесячные выдачи и предоставил ей жилище среди своих наложниц».

Мужская прислуга

Как бы ни были строги гаремные правила, как бы целомудренны не были обитательницы сераля, как бы подозрительны не были евнухи, но без мужчин в таком большом хозяйстве обойтись было нельзя.

Кто-то должен был строить, ремонтировать, украшать, приносить дрова и продукты, возделывать сады, ухаживать за лошадьми, править экипажами и лодками.

Все эти работы исполняли специально отобранные мужчины, которые, как считалось, не способны вызвать у дамского персонала и тени предосудительного интереса. Сверх того принимались меры, чтобы и сами мужчины, допускавшиеся по крайней необходимости за стены гарема, не имели возможности увидеть тех, кого им полагалось обслуживать. Тем, к примеру, кто доставлял дрова (баттаджи), специальным императорским указом была присвоена нелепая униформа. Ее огромный воротник и прочие несуразные дополнения, как писал Осман бей, не позволяли слугам видеть что-либо вокруг. Таким образом они напоминали процессию прокаженных слепцов с вязанками дров на спинах, которые шли за зрячим поводырем – евнухом. Другие евнухи приказывали женщинам скрыться, третьи следили, чтобы дровосеки не нарушали узаконенную конспирацию. Тем не менее, усилия евнухов не всегда приносили желаемый результат, и дровосекам удавалось время от времени завести в гареме амурные связи. Некоторые из дровосеков вознеслись до постов важных чиновников, получив с помощью гаремных затворниц солидные протекции за оказанные им особые услуги.

Баттаджи, вышедшие в отставку, получали пенсии и выгодные должности.

Последняя наложница бухарского эмира

Болгарский культуролог В. Петров рассказал автору о встрече с последней наложницей эмира Бухарского.

Она была еще совсем юной девочкой, когда ее заприметила в общественной купальне другая наложница эмира, которой было поручено подбирать для гарема самых красивых девушек. Проследив за девочкой, узнав, где она живет и ее имя, посланница эмира отправилась в мечеть. Там, по родовым книгам, имам сообщил, что девочке уже исполнилось 13 лет – возраст, начиная с которого девушек брали в гарем. В базарный день пышная свита направилась из дворца в бедные кварталы. Жители радостно ждали этого визита, гадая, кому на этот раз улыбнется судьба. Попасть в гарем самого эмира считалось делом почетным и сулило немалые выгоды. Остановившись у нужного дома, процессия преподносила родителям подарки и просила отпустить их дочь к благородному эмиру. Родителям ничего не оставалось, как согласиться.

В книге Роберта ван Гулика «Искусство секса в Древнем Китае» находим: «И, хотя последователи конфуцианства и считали женщину существом низшего порядка в сравнении с мужчиной, что было в их понимании вполне естественно, так как Земля находится ниже Неба, они ни в коем случае не ненавидели и не унижали женщину, как это делали многие средневековые христианские священники.

Более того, женщины пользовались своими закрепленными за ними законом правами, и одним из них было право на удовлетворение сексуальных потребностей. Хотя физический контакт был строго ограничен спальней, там мужчина должен был уделить каждой своей женщине личное внимание, которого они были лишены, как только покидали ложе. В книге «Ли цзи» отмечается, что отказ в удовлетворении сексуальных потребностей женщины был серьезным оскорблением, возраст, а не красота мог позволить мужчине менять строгую последовательность и частоту посещений жен и наложниц. Там говорится: «Даже если наложница становится старой, до тех пор, пока ей не исполнится пятьдесят лет, муж обязан соединяться с ней один раз в пять дней. Со своей стороны, когда ее провожают в его спальню, она должна быть чистой, аккуратно одета, волосы должны быть причесаны и уложены, на ней должно быть длинное платье и ее домашние туфли должны быть правильно застегнуты»«.

Институт наложниц существовал на всем протяжении человеческой истории. Немало говорится о наложницах и в Ветхом Завете. «Библейская энциклопедия» сообщает: «…некоторые из самых благочестивых патриархов, как напр. Авраам и Иаков, имели наложниц: Агарь, Хеттуру и др. Подобные же примеры встречаются и во времена подзаконные, Судей и Царей, как напр. Манассия, Халев, Гедеон, Саул, Давид, Соломон и др.»…Таким образом, наложничество представляется как слабость, допущенная древними патриархами частию по обычаю, принятому прежде их, частию по нетерпеливости иметь скорее потомство. Бог терпел эту слабость. Но пример патриархов не дает оправдания для нее. Напротив, Свящ. Писание во многих местах дает видеть то ограничение этой слабости, то вредные последствия оной для семейного спокойствия, общественного благосостояния и чистоты нравов, то наконец прямые запрещения как поведения несогласного с первоначальным учреждением брака и волей Божьей. Таким образом Евангелие дает указание на свящ. установление брака, его первоначальное высокое значение, и по духу его наложничество в настоящее время считается тяжким грехом, равняющимся блуду и прелюбодеянию».

А. Ланьков писал о том, как обстояли дела с наложницами во дворце короля Кореи: «…Никаких ограничений на их число не существовало. Обычно официально признанных наложниц было около 10–15, но в распоряжении короля были также и «кунъне», то есть, в буквальном переводе, «женщины дворца». «Кунъне» являлись дворцовыми служанками. Они мыли, убирали, стирали, готовили, делали тысячи иных дел, без которых жизнь в огромном дворцовом комплексе была бы невозможной. Однако «кунъне» не были просто служанками. При «поступлении на работу», они должны были быть девственницами, и рассматривались как потенциальные наложницы короля. Король, если он только захотел, мог провести ночь с любой приглянувшейся ему служанкой, хотя в действительности в королевской постели смогли побывать лишь очень немногие из них. Любая любовная связь с иным мужчиной для «кунъне» считалась тяжким уголовным преступлением, она приравнивалась к измене супругу, то есть самому королю (даже в том случае, если король и в глаза ни разу не видел виновницу). Набирали «кунъне» раз в десять лет, при этом и они, и их родители должны были обладать хорошим здоровьем, а также не иметь среди своих предков тех, кто когда-либо осуждался за уголовные или политические преступления. Обычно на службу во дворец отбирали совсем маленьких девочек, которым было только 5–6 лет, хотя бывали и исключения. Первые 15 лет жизни во дворце считались временем ученичества, а потом девушки официально получали звание «дворцовой прислужницы». Любопытно, что проводившаяся по этому случаю церемония была копией свадебного ритуала. Единственное отличие заключалось в том, что на этой «свадьбе»… отсутствовал жених. Дело в том, что женихом (так сказать, «виртуальным женихом») был сам король, и прошедшие церемонию женщины считались потенциальными наложницами короля. Даже в том случае, если «кунъне» с годами покидала дворцовую службу и возвращалась в «большой мир», вступать в брак она больше не могла, ведь до конца жизни она все равно формально оставалась как «резервной наложницей» Его Величества.

Однако мечтой большинства «женщин дворца» было стать настоящей наложницей, которую называли «хозяйка задних покоев». Для этого, во-первых, «кунъне» должна была провести с королем ночь (кстати, называлось это официально «подняться до королевской милости»). «Подняться до королевской милости» удавалось немногим, ведь для большинства прислужниц жизнь так и проходила на кухнях и в прачечных, в вышивальных мастерских и в кладовых дворца, то есть там, куда Его Величество, понятное дело, не заглядывал, где шансы попасться королю на глаза и привлечь к себе его внимание были практически нулевыми. Однако даже сама ночь или две, проведенные в королевской постели, значили не очень много. Как правило, для того, чтобы стать официально признанной наложницей, женщина должна была родить королю ребенка. Удавалось это немногим, из примерно 300–400 находившихся во дворце «кунъне» полноправными королевскими наложницами обычно становились всего лишь 10–15 женщин. Большинству же «дворцовых служанок» оставалось надеяться на то, что со временем они смогут сделать карьеру и дослужиться, скажем, до «старшей служанки», своего рода фрейлины. «Старшие служанки» или непосредственно прислуживали королеве и наложницам, или же были начальницами всяческих дворцовых хозяйственных учреждений (кухни, прачечные, гардеробные и т. д.). И, тем не менее, большинство из них мечтало о том, что, может быть, и им улыбнется счастье, что и они тоже когда-нибудь станут матерями королевских сыновей.

Вообще говоря, с политической точки зрения главная задача наложниц заключалась вовсе не в том, чтобы время от времени разделять с королем ложе и радовать его своими прелестями. Им была поручена куда более важная миссия: обеспечивать стабильность династии, производя на свет сыновей – потенциальных наследников».

Евнухи

Хранители сераля

Слово «евнух» происходит от греческого eunuhos – скопец. Библейская энциклопедия выводит смысл слова «евнух» от соединения слов, означающих «брачное ложе» и «сохранение», то есть «хранитель ложа».

«Хотя кастрация положительно запрещалась законом Моисеевым и кастрированным лицам не позволялось даже являться в Скинию (Втор. XXIII, 1), – сообщается в энциклопедии. – Но цари иудейские считали для себя позволительным пользоваться услугами евнухов, доставляемых из других стран. По свидетельству Геродота, на Востоке был обычай кастрировать пленных, – обычай очень древний, введение которого приписывается Семирамиде. Восточный деспотизм требовал, чтобы при царских и вельможных дворах служили лица, лишенные всех человеческих привязанностей. Этим объясняется высокое положение евнухов при восточных дворах… На древних памятниках евнухов можно распознать по отсутствию бороды и опухшим лицам».

Человечество имело опыт использования евнухов с глубокой древности.

В книге Д. Фрезера «Золотая ветвь» о евнухах говорится: «Галлы, кастрированные жрецы Аттиса, были известны римлянам еще во времена республики. Эти скопцы в восточных одеждах, со статуэтками на груди, видимо, являли собой привычное зрелище на улицах Рима. Неся изображения богини, они под музыку кимвалов, барабанов, флейт и рогов процессией проходили по Риму, и, пораженные фантастическим зрелищем, тронутые необузданными мелодиями, люди в изобилии подавали им милостыню и забрасывали розами изображение богини и несущих его людей.

…В Кровавый день оскоплялись новопосвященные. Доведя себя до наивысшей степени религиозного возбуждения, жрецы оскопляли себя и бросали отрезанные части тела в статую жестокой богини. Затем отрезанные детородные органы осторожно завертывали и погребали в земле или в подземных покоях Кибелы, где их наряду с принесенной в жертву кровью использовали для того, чтобы вызывать к жизни Аттиса и ускорять воскресение природы, которая под лучами теплого весеннего солнца одевается нарядом из листьев и цветов.

…Если принять нашу гипотезу, то нетрудно догадаться, почему к культу других азиатских богинь плодородия тоже были приставлены евнухи. Богини эти требовали, чтобы жрецы, персонифицировавшие их возлюбленных, приносили им в жертву свои детородные органы: прежде чем передать всему миру жизнеродную энергию, богини сами нуждались в оплодотворении. Евнухами были и жрецы великой Артемиды Эфесской, и жрецы великой сирийской богини Астарты из города Иераполиса. Святилище Астарты, посещаемое толпами паломников, разбогатевшее на подарках, притекавших из Ассирии, Вавилонии, Аравии и Финикии, во время наивысшего расцвета было самым популярным на Востоке. Оскопленные же жрецы сирийской богини были так похожи на жрецов Кибелы, что некоторые их путали. Аналогичной была и церемония их посвящения в жреческий сан.

Величайший праздник года в Иераполисе приходился на начало весны, когда к святилищу из Сирии и окрестных районов стягивались огромные толпы людей.

Под звуки флейт, барабанный бой и крики евнухов-жрецов, наносивших себе раны ножами, религиозный экстаз, как океанский вал, перекидывался на толпу зрителей, и многие из них совершали такие поступки, каких и не предполагали, когда отправлялись на праздник. Один за другим они сбрасывали с себя одежды и с сердцем, бешено бьющимся от музыки, с блуждающим от зрелища льющейся крови взором выпрыгивали из толпы, хватали приготовленные специально для этой цели мечи и при всех оскопляли себя. Новопосвященный пробегал через весь город, держа в руке окровавленный кусок мяса, а потом запускал им в один из домов. Жители дома, удостоившегося такой чести, должны были дать евнуху женское платье и украшения, которые тот носил до конца жизни. После того как религиозный экстаз спадал и человек приходил в себя, он, должно быть, всю жизнь глубоко раскаивался в своем поступке и горько оплакивал невозвратимую утрату».

Избавленные от плотских желаний, евнухи употребляли все свои силы на то, чтобы доказать, что физические преимущества ничто перед силой ума. И многие евнухи достигали вершин власти.

В Византии евнухи имели огромное влияние, были жрецами и доверенными слугами правителей, занимали высокие дипломатические и военные посты. Византийский полководец Нарсес, который изгнал франков из Италии, было всего лишь дворцовым евнухом.

Турки в своих владениях, к примеру, на Балканах, отнимали в деревнях мальчиков, которые, после кастрации, помещались в особые училища, где из них делали свирепых воинов – янычар. Янычары («новое войско»), не имевшие потомства и ни к чему не привязанные, были опорой трона, но со временем образовали особый класс, с которым приходилось считаться не только врагам султана, но и самому повелителю. Янычары жили в особых кварталах, часто восставали, устраивали бунты и пожары, свергали и даже убивали султанов. Их влияние приобрело столь опасные масштабы, что в 1826 г. султан Махмуд II разгромил и полностью уничтожил янычар.

Евнухи не существуют в исламской традиции, их, похоже, не существовало и в арабских странах во времена Пророка. Однако этот варварский обычай был удобен, и использование «безопасных» мужчин, как хранителей гаремов, и прижилось во многих странах.

Бывали случаи, когда природа брала верх над противоестественными манипуляциями «лекарей». У евнуха начинала расти борода, ему приходилось бриться, чтобы сохранить свое положение при дворе. Но это «недоразумение» скоро раскрывалось и евнух, в лучшем случае, изгонялся из сераля. Однако более сообразительные евнухи находили способы скрывать и, в то же время, утверждать свое природное естество.

Связи гарема с внешним миром также поддерживали евнухи.

«Евнухи являются первыми агентами такого рода по самому своему среднему положению между двумя великими фракциями человеческого рода, – писал Осман-Бей. – Каждый из дворов, или даирэ, имеет от десяти до пятнадцати евнухов, которые расхаживают по гарему, чтобы получать и исполнять приказания, даваемые им дамами. Приказания эти исполняются ими по очереди и только старший из евнухов может являться и получать непосредственные приказания от своей госпожи.

Каждая султанша и каждая кадина имеет своего первого евнуха (первого камергера), который пользуется значительной властью над персоналом ее двора.

Восходя по ступеням этой иерархии евнухов, мы найдем во главе ее первого евнуха императорского дворца, лицо, являющееся как бы маршалом империи, вторым вельможей после великого визиря. Титул его «Главный привратник дверей счастья». Ему поручается охрана дверей гарема.

Готский альманах и оттоманский календарь помещают на своих страницах имя этой важной особы; впрочем, с некоторого времени его имя не фигурирует уже на своем месте, то есть тотчас после имени великого визиря. Это – перемена довольно странная и трудно объяснимая, потому что нужно бы было для того, чтобы она была понятна, чтобы первый евнух был разжалован и сброшен с вершины служебной лестницы. А так как этого на самом деле нет, то единственная мораль, которую отсюда можно вывести, та, что оттоманское правительство сочло нужным искусно скрыть от глаз цивилизованных народов такую возмутительную черту своей иерархической системы, нисколько не изменяя сущности вещей на деле.

Первый евнух в полном смысле слова могущественнейший паша и держит поэтому свой дом на княжескую ногу. У него свой дворец, свои придворные, лакеи, экипажи, лошади и, само собою разумеется, громадное жалованье.

Первые евнухи кадин помещаются в серале около дам, при дворе которых они состоят, разумеется, не в одном с ними здании, а в местности, отстоящей недалеко от гарема.

Эти господа тоже ведут роскошную жизнь и ни в чем себе не отказывают; комнаты их прекрасно меблированы, и каждый из них имеет несколько лакеев к своим услугам и несколько дорогих лошадей на конюшне. Они по большей части люди, любящие хорошо жить и проводить время за игрой в трик-трак и другие еще более ребяческие забавы. Вообще же, евнухи большие любители хорошего оружия и хороших лошадей; это казалось бы странным, а, между тем, это так.

…Подчиненные евнухи живут по казарменному порядку: спят они вместе в дортуарах, где каждый имеет свою кровать, свой комод и свои вещи. Эти комнаты, а также и те, кто их занимает, показались мне довольно скучными и меланхолическими; бедность, или, скорее, недостаток денег делает грустными вообще людей, а евнухов в особенности.

Чтобы дать читателям верное понятие о службе, которую исполняют евнухи, а также и о тех безобразиях, которые совершаются в гареме, я расскажу здесь то, что видел собственными глазами.

Мы как-то стояли отрядом у киоска (загородная резиденция. – Авт.) Чамлиджа, в котором на несколько дней остановилась часть императорского гарема. После обеда дамы обыкновенно гуляли по полям, окружающим киоск. За час до выхода дам, войска запирались в казармы и человек тридцать евнухов с оружием и хлыстами, бегали по полям, испуская дикие пронзительные крики: «Гальвет вар! Гальвет вар!» – «Берегитесь! Убирайтесь!».

При этих криках все должны были удалиться и очистить пространство в круге, образованном этими ревнивыми стражами. Круг этот расширялся так, чтобы никто не мог видеть красавиц, гуляющих по полям. Я уверен, что эти ревностные охранители стесняли их больше, чем могли бы стеснить любые направленные на них лорнетки».

В разное время при дворах правителей насчитывалось от нескольких тысяч до нескольких сотен евнухов. Это, в основном, были эфиопы (абиссинцы), вывезенные из Африки.

Оскопленные еще в детском возрасте, такие рабы продавались на рынках вдвое дороже обычных, тем более, что не все выживали после столь противоестественных операций. Способы кастрации были самые разнообразные, каковыми оказывались и результаты. Не все евнухи были одинаковы в физическом смысле. У некоторых из них присутствовали детородные органы, хотя и лишенные своего изначального предназначения, но все же способные скрасить томительные будни отзывчивых на ласки одалисок.

Учитывая их деликатные обязанности по управлению беспокойным гаремом, особую осведомленность, умение хранить тайны, посредничать между мужчинами и женщинами и оказывать хозяевам другие важные услуги, хорошие евнухи ценились очень дорого.

В государственной иерархии Кызлар-ага (Господин девушек) – Главный евнух его величества следовал сразу за Великим визирем.

Свою встречу с Главным евнухом сераля описал Ж. Нерваль: «Пока мы прохаживались по пристани, показался величественного вида мужчина; он был смуглым, как мулат, в прекрасном турецком костюме, но не в новом, послереформенном, а в таком, какой носили в старину.

Увидев господина Б., он остановился; тот приветствовал его с большим почтением. Мой друг сказал, что этот человек – важная персона и что, когда он будет уходить, ему нужно будет сделать церемонный «салам алейкум»: приложить руки сперва к груди, потом – к губам. Я так и сделал; в ответ мулат изящно поклонился.

Я знал, что это не султан, которого я уже видел.

– Кто это? – спросил я, когда человек отошел.

– Это Кызлар-ага, – ответил мне художник с чувством восхищения, к которому примешивался страх.

Я все понял: Кызлар-ага – главный евнух сераля, самый влиятельный человек после султана, даже более грозный, чем первый визирь».

Влиятельных евнухов осыпали подарками как их подопечные, так и гости, которым евнухи оказывали тайные услуги.

Евнухи сами готовили себе «смену» из мальчиков-кастратов, которых они покупали на невольничьих рынках.

В старости евнухи получали отставки и пенсии. Некоторые становились баснословно богатыми и жили как вельможи. Они заводили собственных рабов и одалисок, и даже женились, чтобы было кому украсить сытую старость. Зачастую избранницами гаремных ветеранов оказывались знакомые придворные дамы, с которыми они успели подружиться, а порой и проявить нежные платонические чувства. Женами богатых евнухов становились и молодые дамы, уверенные, что богатство с легкостью восполнит отсутствие семейного счастья.