Kitabı oxu: «Шарль Бодлер. Цветы зла. Перевод на русский Геннадия Ганичева»

Читателю

 
Нелепость и незнанье, грех и скупость
И наши души, и тела заели.
Вот угрызения совести и холим —
Впрямь как бомжи своих клопов.
 
 
В грехах упорствуем, в раскаяньях трусливы.
А коль раскаялись, так согрешить скорей.
Вернемся с радостью на путь греха позорный.
Раскаянье с души не смоет гадость.
 
 
Сам Сатана зло мягко подаёт,
Подолгу нашу душу колыбелит.
Сей демон злато нашей воли
(Алхимик то, ученый) испаряет.
 
 
На ниточках сам дьявол держит нас, —
Нам гадости приятны потому.
И в ад мы сходим с каждым шагом,
Всяк день спускаемся в зловонный ужас.
 
 
Как нищий полубомж, что грудь грызет
Истасканной и одряхлевшей проститутки,
Так мы грешить всё норовим тайком.
Хоть выжат апельсин, да нас он всё влечёт.
 
 
И демонов у нас в мозгу кишат мильоны!
Вот где освоились, как скопище глистов.
Когда мы дышим, Смерть в нас уже входит
Невидимой рекой – там жалобы слышны.
 
 
Поджог, убийство, отравленье и насилье
В статьи газетные случайно не попали.
Исход печальных судеб столь банален!
По счастью, недостаточно мы смелы.
 
 
Среди гиен, шакалов, змей и скорпионов,
Стервятников и обезьян, львов и лисиц,
Сих монстров воющих, рычащих и скользящих —
Ужасный зоопарк то наших душ порочных —
 
 
Средь них есть самый гадкий, самый мерзкий.
И пусть не воет он, не движется с угрозой,
Но мир охотно превратил бы в мусор,
Он мир бы проглотил одним зевком.
 
 
То – Скука! Невольно на очах ее слеза блеснёт.
И курит трубочку, хоть мир взорвать готова.
О, нежный монстр! Читатель, и тебе она знакома.
Ты – брат по мыслям мой, читатель лицемерный.
 

Сплин и идеал

Благословление

 
Когда согласно предписанью высших сил
Поэт явился в мир, мир скучный сей,
Мать, ужаснувшись, и полна проклятий, возопила.
На Бога с кулаками прёт (о, Боже милосердный!):
 
 
– «Ах! Лучше бы гадюк я ворох нарожала,
Чем вы́носить такого вот ублюдка.
Будь проклята та ночь, то ложе,
Где искупление моё я зачала.
 
 
Но раз уж ты меня среди всех женщин выбрал,
Чтоб мужу грустному тем больше досадить,
Я выродка сего не брошу в печки пламя,
Как если б бальным был любви билетом.
 
 
Возненавидь меня, о, Боже! Захлебнусь
В презрении к рожденному отродью, орудью
Твоей злости. Я выкорчую это злое семя,
Клянусь, клянусь, ему не дам я прорасти!».
 
 
Так в ненависти мать заходится до воя,
Не понимая вечности высокий смысл,
В Геенне для себя костер готовя:
Костер для преступлений материнских.
 
 
Но Ангел сам хранит дитя незримо,
Дитя отверженное нежится под солнцем.
Воды вместо простой – нектар ему,
Простая корка – та амброзией младенцу.
 
 
Играет с ветром он, болтает с облаками;
Пускаясь в крестный путь, со всеми он поёт.
Так светел, радостен ребенок тот, паломник,
Что Дух, услышав пение его, умильно плачет.
 
 
Хотел бы он любить, но вызывает страх,
Его спокойствие трактуют как надменность,
Всё ждут-пождут, когда ж он загрустит,
При случае они всегда жестоки.
 
 
В вино и хлеб его то просто грязно плюнут,
А то и подмешают хитро пепла, —
А сами лицемерно в грязи упрекают.
Бог знает, в чём клеймит его толпа.
 
 
Жена его давай орать, где ни придётся:
«Раз ты меня красивою находишь, обожай!
В богини нынче я античные подамся,
Как их, ты золотом меня прилежно украшай;
 
 
Упьюсь я миррой, ладаном и нардом.
Стоят пусть на коленях, мяса, вина пусть несут.
Со смехом в его сердце свой алтарь воздвигну,
Присвою я себе божественный статут!
 
 
Когда же нечестивый фарс и мне осточертеет,
Я твердо, нежно руку положу ему на грудь,
И ноготки мои, как гарпии, прочертят
До сердца, сердца самого свой путь.
 
 
Я вырву сердце из груди его. И кровоточит,
Трепещет и дрожит оно в руке моей, как птица.
С презреньем брошу я его моей собачке милой —
«А что ж, собаченька, тебе не подкормиться?»».
 
 
Но к трону Вышнему поэт свой взор вздымает.
Туда, в молитве, безмятежный, простирает руки.
И дух, как молнья, вдохновенье озаряет —
И что ему толпы безумной крик и поруганье?
 
 
«Благословен, Господь, за то, что дал страданья
Как средство неба от всех наших нечистот.
Да причастятся те к святым тем сладострастьям,
Страданья кто и глубину, и сущность познаёт.
 
 
Я знаю, Ты хранишь местечко для поэта
В рядах блаженных всех небесных легионов,
И приглашаешь Ты его на вечный праздник
Господств и добродетелей, престолов.
 
 
Я знаю, что страдание дарует благородство,
Что неподвластно ни земле, ни аду.
Мне вечность создает корону первородства.
Признают все миры величие страданья.
 
 
Возьми хоть все Пальмиры украшенья,
Металлы дивные и жемчуга морей, —
Да разве что-то выдержит сравненье
С сияющей красой, с короною моей?
 
 
Свет чистый ту корону создавал,
Очаг священный выковал её лучи,
И рядом с ней глаза людей – как зеркала,
Что тёмны, жалки и пусты в ночи».
 

Альбатрос

 
Матросы часто – так томимы скукой, —
Огромных альбатросов приручают.
Беспечно те летят за судном,
Пока корабль над бездною качает.
 
 
Едва на палубу он приземлится,
Сей царь лазури, как неловок он и жалок!
И тащатся по доскам крылья птицы,
Огромны и белы. А сам идёт вразвалку.
 
 
Крылатый вояжёр, о, как же ты неловок!
Ты в небесах король, а тут-то ты смешон.
Матросам вот простор для шуток и издёвок:
Иной хромает, а другой обдаст из трубки дымом.
 
 
Вот так и ты, поэт! Как альбатрос,
Ты в облаках, ты любишь бурю,
А на земле унижен и освистан.
И крылья мощные тебе в обузу.
 

Полёт

 
Мой дух летит. Внизу поля, пруды,
Леса и горы, облака, моря,
Вот солнце, вот эфиров уж пределы,
Вот подо мной и звездные поля —
 
 
Фантазия несёт меня повсюду.
Вот так ликует и пловец в волне огромной:
Безбрежный океан он смело бороздит.
Он под волной, но радуется он.
 
 
Подальше, дух, лети от гнойника земного.
Туда! Очистись в высших сферах.
Пей чистый и божественный огонь
В другом очищенном пространстве.
 
 
Забыть, забыть все горести, невзгоды,
Что душу тяжестью своею придавили!
Как счастлив тот, чьи крылья столь мощны,
Чтоб вырваться в небесные долины.
 
 
Как счастлив тот, чьи мысли, словно птицы,
Уже с утра свободно в небеса взмывают,
Кто выше жизни сей и кто язык цветов,
Всего безмолвного в природе понимает.
 

Соответствия

 
Колонны живые храма Природы
Порой неясной обладают речью.
Сквозь лес сей символов проходит человек,
Они бросают на него живые взгляды.
 
 
Так эхо долгие смешалися вдали
В глубокое и тёмное единство,
Где ночи, ясности – сродство,
И запахи, цвета и звуки там близки.
 
 
И запахи свежи, как пахнет лишь дитя,
Как степи зелены, нежны же, как гобой.
Другие запахи и наглы, и развратны,
 
 
А эти запахи простерты в бесконечность.
И муксус, и янтарь, бензой и ладан
Про соответствия и душ, и чувств поют нам.
 
 
Как сладко вспомнить мне те времена нагие,
Когда и статуи богов сам Аполлон златил,
А люди легкостью своею наслаждались,
Ни лжи не ведали, ни горя, ни тоски.
Любило небо их. Любило и ласкало,
Здоровье им и счастие давало.
Кибела изобильная выращивала их,
Любила, холила своих детей земных.
И нежностью волчица всех дарила,
Ее сосцы кормили целый мир.
Мужчина был изящен и силён, имел он право
Гордиться красотой своею, и звался «наш король».
Плодами чудными природы он кормился,
Чья кожура чиста, гладка и просит укусить.
 
 
А нынче же, поэт, попробуй воссоздать
Величье красоты, – что ты увидишь?
Раздетый человек – так это ужасает!
Увидишь – в этот миг душа охладевает.
Картина монстров напугает навсегда.
Скорей, скорей оденьтесь, господа!
Такое тело, чтоб над ним лишь посмеяться:
И скрючено оно, и худо, плоско и пузато.
Тут, видно, Пользы бог немало поработал:
В младенчестве их пеленал бездумно и жестоко.
А женщины, увы, те бледны, словно свечи.
Уж видно, что готовы разгуляться вечерком.
Свободны нравы матерей – и дочки их туда же.
И деток эта девушка таких же нарожает.
 
 
Сейчас, увы, развращены народы,
И нет в них красоты античной и природной.
Сейчас в ином лице мы красоту увидим —
Печали красота! Ее так грустен вид.
Такая красота – муз наших порожденье.
Так пусть не помешает нам ее болезнь —
Нам перед юностию нынешней склониться:
Пред юностью простой, и нежной, и святой,
Перед ясным, как вода в ручье, и светлым взором,
Что, беззаботный, увлечёт вас разговором.
Он – как небесная лазурь, как птицы, как цветы.
Как пахнет он! Как много песен в нем и нежной теплоты.
 

Маяки

 
Река забвенья – Рубенс! О, расслабленья сад.
К подушке свежей плоти, поэт, ты равнодушен.
Но жизнь тут бьёт ключом, и столько красок!
В морской стихии красочен так воздух.
 
 
Ты, Винчи, – зеркало. Бездонно и угрюмо,
Но ангелы, что обитают там, чудесны и нежны.
Таинственна улыбка дамы – как все милы
В закрытом царстве ледников и сосен.
 
 
Печальный госпиталь, он шепотом наполнен,
А на стене – распятье. Вот и всё. То Рембрандт.
Из мусора, почудилось, растет молитва, её стон —
Нежданно он зимы лучом косым прорезан.
 
 
О, Микеланджело, неясен ты! Тут Геркулесы
И Христы смешались – и вот фантомы мощные
Вытягивают пальцы к саванам своим и в сумерках
Их рвут… Встают они – так оживают мощи!
 
 
Боксеров злость, бесстыдство фавна,
Ты, кто сумел воспеть и мужиков.
Сердечен, но презрением душа полна,
Пюже, печальный царь бандитов.
 
 
Ватто! О, карнавал прославленных сердец!
Как бабочки, они порхают, пламенея.
И люстры свет там льют на свежесть декораций,
А бал всё кружится, безумеет, шалеет.
 
 
О, Гойя, ты кошмар, неведомого полный!
Там варят плод, из чрева матери изъятый!
Старухи, девочки – все голы, похоти полны.
Ждут демонов, чтоб броситься в объятья.
 
 
То крови озеро – Делакруа! Его взлюбили бесы.
Оно в тени, вечнозеленый лес над ним,
Странны оркестры духовые, и печальны небеса,
И приглушенное дыханье Вебера хранимо.
 
 
И жалобы сии, проклятья, богохульства,
Экстазы, крики, плач и похвала
Несутся бурей в сотне лабиринтов!
То зов людских сердец. Наркоз то божества!
 
 
О, что за крик, тысячекратно повторенный!
Приказ, что вырвался из тысяч глоток!
То тыщи маяков, на скалах водружённых,
То вопли тех, кто и кричать уж изнемог.
 
 
Так, Господи, ты светочи восславил!
Их страстное рыдание мы слышим.
Достоинство кто наше сохранил,
И вечности твоей кто отдал душу.
 

Больная муза

 
О, муза бедная! Да что с тобой сегодня?
Твои глаза полны кошмаров полуночных,
А на лице твоем читаю я виденья —
Они безумны, хладны, молчаливы.
 
 
Какие ведьмы и какие силы
Излили на тебя свои шальные страхи?
Ужели их кошмары столь всесильны
И погубил тебя тех сил разгульный шабаш?
 
 
О, муза, я прошу, отринь ты все болезни!
И мысли здравые верни, и радость жизни.
Кровь христианская твоя пускай звучит
 
 
В такт милой строфике поэзии античной.
Пусть там царят и Феб, отец всех песен,
И бог великий плодородья и природы – Пан.
 
 
О, Муза сердца моего, любовница дворцов,
Как в январе с цепи сорвутся все бореи,
Накатит болью скука снежных вечеров, —
Как мне бы ноженьки твои продрогшие согреть?
 
 
Ты плечи мраморные сможешь оживить
В лучах луны, что через ставни светят?
Иль будешь золото с лазурных сводов собирать?
И твой дворец пустой, и кошелёк твой пуст.
 
 
Чтоб зарабатывать себе на хлеб насущный,
Подобно служке, надоевший ты поешь Te Deum,
Как мальчику, тебе приходится служить.
 
 
Иль акробат ты в ярмарке воскресной,
И плач за смехом всем не виден твой,
Толпу вульгарную тебе судьба смешить.
 

Дурной монах

 
Святая Истина на стенах монастырских
Во всем величии, бывало, представала!
Величье образов нашло сердца людские,
Душ хо́лодность и строгость умеряла.
 
 
В те времена, когда цветы Христа всходили,
Монах известный, нынче уж почти забытый
(А душу не одну он в рай сопроводил), —
Он возвеличил Смерть с сердечной простотой.
 
 
– Моя душа – какая-то могила, где я, дурной монах,
Живу, скитаюсь, обречён на вечность.
Ужасен монастырь, его пустые стены!
 
 
Ленивый я монах! Как превратить печаль
И ужас этих стен (их горечь жалит) —
В любовь? То было бы бесценно.
 

Враг

 
А юность-то моя была лишь бурей мрачной,
Которую пронзали вспышки солнца.
И гром, и дождь – мой сад разрушили они,
Уж мало там плодов, безжалостно все вырваны цветы.
 
 
Вот осени идей душа моя коснулась.
Давай, берись за грабли, за лопату,
Восстанови, преобрази свой сад!
Работай и переживи свои утраты.
 
 
Кто знает, может, и взойдут цветы моих надежд,
О коих я мечтал, которых столько жду.
Им тайна вырасти и расцвести поможет.
 
 
О боль! О, мука! Время пожирает жизнь,
Враг скрытый моё сердце гложет.
Да обновись же, кровь! Душа, восстановись!
 

Вечный неудачник

 
Сизиф, а мне б твою бы храбрость!
Ведь тяжесть творчества невыносима.
Работа для поэта столь любима,
Но творчеству ужасна жизни краткость.
 
 
Подальше от гробниц известных
К простому сельскому кладбищу
Душа стремится, трепеща,
Под жалостный оркестрик местный.
 
 
Сокровища лежат подальше от толпы,
В неведомой земле погребены,
До них не доберётся алчный.
 
 
Цветы роняют слёзы сожаленья,
Их нежен запах, – и томленье,
И одиночество в тех глубина́х земных.
 

Досуществование

 
В тех портиках огромных столь долго я живал!
О, тысячи огней, о, жар тех солнц морских!
Колонн огромность тех и величавость их
Мне блеск пещер базальтовых напоминали.
 
 
А в беге волн небес сияли отраженья,
Их музыка была торжественною тайной,
Аккорды мощные лились необычайно,
Мои глаза ловили красок измененья.
 
 
Вот так я жил себе в спокойных негах,
Средь волн, великолепья, средь лазури,
Средь опахал рабов, что умащёны миррой,
 
 
Что мне прохладу нежно навевали.
Но в глубине души печаль всё лишь росла —
Страданье тайное и боль мне принесла.
 

Цыгане в пути

 
Горящие зрачки! Пророческое племя
Вчера рвануло в путь, забрав своих детей,
Их водрузив на спины, свесив груди,
Чтоб по нужде кормить их молоком.
 
 
Мужчины, те пешком, с сверкающим оружьем,
Повозок вдоль, где вся семья ютится,
Идут – и очи их полны тоски и грусти,
Несбыточной мечты и сожаленья.
 
 
Завидя их толпу, и полевой сверчок,
Глядишь, всё веселей заверещит.
Кибела, их любя, готовит зеленя,
 
 
И воду им готовит, и питанье.
Помочь так важно этим детям таинств.
Их таборам открыта вся земля.
 

Человек и Море

 
Бесценно море для тебя, свободный человек!
Как в зеркало своё, в него ты всё глядишься,
А в бесконечности его ты познаёшь себя.
И дух твой – бездна, чей вкус тоже горек.
 
 
И нравится тебе бросаться в эту бездну!
И в ней ты целиком, огромное ты обнял!
В неукротимой бездне диких жалоб
И ропот собственной души так нравится тебе.
 
 
И Ты, и человек – все скрытны и темны.
И человек, он бездн своих не знает,
И Море тайн своих не открывает:
Ревнивы слишком вы открыть все глубины́.
 
 
И протекли века неисчислимы.
Вы – и враги, и братья. Вы – в резне!
Ни сожалений нет, ни угрызений.
У вас борьба и смерть необоримы!
 

Дон Жуан в аду

 
Когда же Дон Жуан спустился в мрак ко Стиксу,
А после отдал свой обол Харону,
Сей мрачный нищий с гордым взором Антисфена
Руками мощными за каждое весло схватился.
 
 
За лодкой женщины с обвислыми грудями,
Полураздетые, под небом черным бесновались.
Когда огромное животных стадо на убой ведут, —
Такой протяжный вой над Стиксом раздавался.
 
 
Смеялся Сганарель и требовал зарплаты!
Указывал отец своим дрожащим пальцем
На сына дерзкого, взывал он к душам мертвых.
А дон Луис свой белый лоб при этом морщил.
 
 
Невинная и тощая Эльвира, в мантилье траурной,
Прощаяся с супругом, который изменил ее любви,
Ждала всё от него улыбки необычной:
Ждала, что засияет там вся сладость первой клятвы.
 
 
Плывут! Прямой и каменный, в своих доспехах,
Тот рыцарь у руля и разрезает волны.
Взор в волны опустив, всё дон Жуан при шпаге.
На струи смотрит он. Всё смотрит он спокойно.