Kitabı oxu: «Виноградная лоза для леди попаданки»
Глава 1
Солнце Прованса в это время года — словно расплавленное золото, тягучее и ослепительное. Оно заливало холмы, раскрашивая виноградники в бесконечные оттенки изумруда, и врывалось в открытое окно такси вместе с запахом сухой лаванды и нагретой земли.
Я прислонилась лбом к прохладному стеклу, вдыхая этот густой, «вкусный» воздух. Казалось бы — отпуск, мечта любого сомелье. Неделя в туре по лучшим шато Юга Франции. Но внутри у меня, вместо заслуженного восторга, копошилась холодная, липкая горечь. Как испорченный тираж вина, который уже не спасти оклейкой.
«Твое здоровье, дорогая», — эхом прозвучал в голове голос моего мужа, Макса.
Перед глазами снова встало лицо бывшего мужа в тот день, когда я увидела на полке элитного бутика его новую линейку. Вино, над рецептурой которого я билась три года, задерживаясь в лаборатории винзавода до полуночи. Мой авторский купаж, мой идеальный баланс кислотности и танинов, рожденный из сотен литров испорченного материала и моих бессонных ночей. Он просто украл мою идею, пока я была ослеплена доверием.
— В семье всё лучшее мужу, Лена, — бросил он мне тогда, уходя. — Зачем тебе признание и слава? Ты просто технолог, наёмный рабочий, не более.
Я сжала пальцы так, что ногти впились в ладони. Всю жизнь я грезила не о кресле в лаборатории, а о собственных лозах. Представляла, как буду сама выбирать время сбора, как буду чувствовать сахаристость ягоды кожей, как в моих погребах будет рождаться истина, а не коммерческий продукт для супермаркетов.
— Мадам, мы приехали. Старые погреба аббатства Сен-Виктор, — голос водителя вырвал меня из тяжелых мыслей. — Экскурсия начнется через пять минут. Будьте осторожны, своды там очень древние.
Я кивнула, натягивая дежурную улыбку.
Внутри погребов царил благодатный холод и запах, который я узнаю из тысячи: смесь сырого камня, старого дуба и благородной плесени. Настоящий рай для технолога. Группа туристов ушла вперед, а я задержалась у огромной, покрытой вековой пылью бочки в самом дальнем углу.
Вдруг пол под ногами мелко задрожал. Сначала я подумала — землетрясение, но звук пришел сверху. Тяжелый, утробный гул.
— Эй! Выходите скорее! — крикнул кто-то вдали, но голос утонул в грохоте.
Потолок, сложенный из тяжелых каменных блоков, вдруг начал оседать. Прямо над моей головой расширилась трещина, похожая на молнию. Последнее, что я помню — это ослепительная вспышка боли и резкий, пронзительный запах скисшего вина. Уксус. Ужасный, дешевый уксус…
— Вставай, дрянная девчонка! Вставай, не смей разыгрывать обморок!
Резкий окрик хлестнул по ушам, как пощечина. Я попыталась вздохнуть, но легкие словно забило пылью. В голове колотило так, будто по ней били медным прессом.
Я открыла глаза и тут же зажмурилась. Вместо сводов французского погреба — яркое, агрессивное солнце. Вместо удобных кроссовок — тяжелые, грязные туфли с тупыми носами.
— Очнись, Изабелла! Ты не выплатишь мне долги, просто валяясь в пыли! — передо мной стоял мужчина. Жирный, в нелепом камзоле с засаленным воротником, он брызгал слюной, тряся какой-то бумагой. — Посмотри на свои виноградники! Это же позорище! Даже свиньи воротят нос от твоего пойла.
Я медленно села, опираясь руками о землю. Земля была сухой, каменистой… хорошая земля для винограда, мелькнуло в голове. Стоп. Какая Изабелла? Какой долг?
Я посмотрела на свои руки. Тонкие, бледные, с мозолями от поводьев, а не от лабораторных колб. На мне было странное платье из грубой ткани, с корсетом, который безжалостно сдавливал ребра.
— Где я? — мой голос прозвучал хрипло и незнакомо.
Мужчина расхохотался, и от него пахнуло перегаром и дешевым табаком.
— В своем разоренном гнезде, дорогуша! Поместье «Солнечный склон». Хотя я бы назвал его «Уксусная яма». Три месяца, Изабелла де Валуа. Ровно через три месяца, если ты не принесешь мне пятьсот золотых ливров, поместье отойдет мне за долги твоего покойного папаши. А ты… ну, я найду тебе применение на кухне в моем городском доме. Или в прачечной.
Он развернулся, тяжело переваливаясь с боку на бок, и направился к карете, запряженной парой лошадей. Настоящих лошадей!
Я поднялась, пошатываясь. Голова кружилась. Я обернулась и замерла. Позади меня стоял небольшой каменный дом с облупившейся штукатуркой и покосившейся крышей. А за ним, на склонах холма, раскинулись они. Виноградники.
Но боже мой, в каком состоянии! Лозы были похожи на узников концлагеря: нестриженые, заросшие диким вьюнком, с пожелтевшими, скрученными листьями. — Оидиум… — прошептала я, подходя к ближайшему кусту и касаясь белесого налета на листе. — Запущенная стадия грибка.
Я огляделась. Воздух здесь был чистым, без примеси бензина или смога. Время… судя по одежде и экипажу — век восемнадцатый, может, начало девятнадцатого. Магии я пока не видела, но что-то внутри подсказывало — я здесь всерьез и надолго.
Из дома выбежала пожилая женщина в чепце, прижимая руки к груди.
— Ох, госпожа Изабелла! Этот ирод Грюм опять вас довел? Не слушайте его, пойдемте в дом, я нацедила немного молока… оно чуть подкисло, но другого нет.
Я посмотрела на неё, потом на умирающие лозы, потом на свои новые руки.
«Ну что, Макс, — подумала я с внезапной, колючей яростью. — Технолог — это просто наемный рабочий? Посмотрим, что сможет технолог из будущего в мире, где даже не знают, как мыть бочки».
— Погоди с молоком, — я твердо посмотрела на женщину. — Как тебя зовут?
— Так Марта я, госпожа… Совсем память отшибло?
— Марта, веди меня в погреб. Мне нужно понять, сколько уксуса у нас осталось. Мы будем делать из него капитал.
Глава 2
Я сделала шаг к дому, но мир перед глазами опасно качнулся. Это было, кстати. Я схватилась за висок и нарочито громко охнула, оседая на руки подоспевшей Марте.
— Осторожнее, голубушка! — запричитала она, поддерживая меня. — Говорила я, не стойте на солнцепеке!
— Марта… — я посмотрела на неё расфокусированным взглядом. — У меня в голове… туман. Я помню свое имя, помню Грюма, но… всё остальное расплывается. Я не помню, где что лежит. Не помню лиц. Словно часть жизни стерли ластиком.
Марта испуганно округлила глаза:
— Ох, святые угодники! Память отшибло! Это все нервы да жара. Ничего, госпожа Изабелла, это пройдет. Доктор Легран говорил, такое бывает от потрясений. Я вам все напомню, все расскажу, вы только не волнуйтесь.
— Да… напомни, — я кивнула, выпрямляясь.
Легенда создана, теперь я могу задавать любые, даже самые глупые вопросы не вызывая подозрения.
— Скажи мне, Марта, кто занимался виноградниками после… после того, как дела пошли плохо? Неужели я сама?
— Вы? Скажете тоже! — фыркнула она. — Ручки-то белые марать. Жак там заправляет. Ну, как заправляет… После того как старый мэтр Николя сбежал от безденежья, батюшка ваш поставил Жака.
— Жака? — переспросила я.
— Ну да, Жака-конюха. Он парень крепкий, исполнительный. Батюшка сказал: «Вино топтать — ума не надо, силы нужны». Вот Жак и старается уже второй год.
У меня похолодело внутри. Конюх. Моим главным технологом работает конюх! Это объясняло многое, если не всё.
— Зови его, — скомандовала я. — Прямо сейчас.
— Сейчас? Но вы же едва на ногах…
— Марта! — мой голос хлестнул, как кнут. — Зови Жака.
Через пять минут мы стояли у тяжелых дверей подвала. Рядом переминался с ноги на ногу здоровенный детина лет двадцати пяти. Вид у него был виноватый, а от одежды разило странной смесью прокисшего вина и лошадиного пота. Руки у него были лопатами — идеальными для уборки навоза, но не для тонкой работы с суслом.
— Звали, госпожа? — пробасил он, теребя грязный фартук.
— Открывай, Жак, — кивнула я на двери.
Двери поддались с протяжным, ржавым стоном. Мы шагнули в темноту. С каждым метром вниз запах становился гуще. Для обычного человека это была просто вонь. Для меня — список улик преступления.
Уксус. Бреттаномицес (запах мокрой псины). Сероводород.
— Свети, — приказала я Жаку, который зажег факел.
Свет выхватил ряды пыльных бочек. Я подошла к ближайшей. Паутина, плесень на втулке. — Жак, — ласково спросила я, проводя пальцем по липкому дереву. — Скажи мне, когда ты мыл эти бочки в последний раз?
Детина почесал затылок:
— Дык… это. Батюшка ваш запрещали. Говорили: «Не смывай старый дух, в нем вся сила!». Я и не трогал. Только доливал, как велено.
— «Старый дух», — эхом повторила я, чувствуя, как дергается глаз. — Это не дух, Жак. Это бактериальная инфекция.
Я резко повернула кран. В ладонь плеснула мутная бурая жижа. Я лизнула каплю, игнорируя испуганный вздох Марты. Уксус. Но с фруктовым послевкусием. Исходный материал был хорош, но исполнение…
— А почему вино пахнет тухлыми яйцами, Жак? — спросила я, вытирая руку.
— Так я это… меда добавил, — радостно сообщил «винодел». — Оно киснуть начало еще по весне, ну я и бухнул туда меду, чтоб слаще было. А оно зашипело и завоняло. Я думал, это оно играет так.
Я закрыла глаза и досчитала до трех. Конюх добавил сахар (мед) в уже больное вино, вызвав вторичное брожение на диких дрожжах в грязной посуде. Классика катастрофы.
— Значит так, — я открыла глаза. — Жак, ты сильный парень?
— Ну… могу теленка поднять, — растерялся он.
— Отлично. Твоя сила нам понадобится. Потому что с завтрашнего дня ты забудешь всё, чему тебя учил мой отец. Ты будешь делать ровно то, что я скажу. Шаг влево, шаг вправо — выгоню. Понял?
— Понял, госпожа… А что делать-то? Лошадей запрягать?
— Нет. Вычищать это авгиево дерьмо, — Я повернулась к Марте. — Марта, у нас есть медный котел? Большой, закрытый?
— Котел? — служанка перекрестилась. — В прачечной был старый бак. Госпожа, вы пугаете.
— Не для стирки. Закрытый. С трубкой. Что-то, похожее на алхимический куб?
Марта испуганно перекрестилась.
— Господь с вами, госпожа! Какая алхимия? Батюшка ваш только карты любил, в магию не лез.
«Значит, дистиллятора нет», — подытожила я. — «Придется искать кузнеца. Уксус перегнать нельзя, но если в дальних бочках процесс скисания только начался… Если там остался спирт… Я могу сделать бренди. Или хотя бы виноградный спирт для крепления. Это валюта. Спирт не портится».
— Идем наверх, — бросила я. — Здесь дышать нечем.
Мы вышли во двор, залитый предзакатным солнцем. После подвальной сырости жара ударила в голову. Живот предательски заурчал. Тело Изабеллы было молодым, но истощенным. Ей нужно было топливо.
— Что у нас с едой? — спросила я, оглядывая свои владения.
Покосившийся забор, куры, лениво копошащиеся в пыли, и тощий сарай, откуда доносилось мычание.
— Да вот… хлеб есть, вчерашний. И молоко, — Марта виновато развела руками. — Только оно опять того… скисло. Жара ведь. Коровы доятся исправно, а хранить негде. Ледник растаял еще весной. Свиньям отдаем.
Я замерла.
— Свиньям? Вы отдаете молоко свиньям?
— Так пропадает же! — чуть не плача оправдывалась старушка. — Творог делаем, но он горький выходит, никто не покупает.
Я быстрым шагом направилась к сараю. Внутри пахло навозом и теплым, парным молоком. В ведрах стояла белая жидкость, уже начавшая расслаиваться. Я сунула палец в ведро, попробовала. Жирное. Плотное. Сладковатое, с легкой кислинкой. Такое молоко в моем мире продавали в фермерских лавках по цене крыла самолета.
— Марта, — я обернулась к ней. — А сычуг у нас есть?
— Чего?
— Желудок телячий. Сушеный. Или рассол с него?
— А, закваска? — просветлела она. — Есть, конечно. Мельник телёнка резал на прошлой неделе, я выпросила кусок, засолила. Только зачем вам?
В моей голове начал складываться пазл. Вино — это долгие деньги. Виноград нужно вылечить (я вспомнила белый налет на листьях — оидиум, нужна сера!), собрать, дать перебродить, выдержать. Это минимум полгода до первых продаж. А Грюм придет через три месяца.
Мне нужны «быстрые деньги». Оборотный капитал. Прямо сейчас.
— Слушай меня внимательно, — я схватила Марту за плечи. — С этого дня мы не выливаем ни капли молока. И свиньи переходят на диету из помоев.
— А что же мы будем делать, госпожа?
— Мы будем делать деньги, Марта. Мы будем варить сыр. Не тот кислый творог, который вы привыкли есть. Мы сделаем моцареллу.
Служанка смотрела на меня как на умалишенную. Слово «моцарелла» явно звучало для нее как заклинание вызова демона.
— Завтра с утра, — продолжила я, чувствуя прилив энергии, которого не ощущала уже полгода, с того самого дня предательства Макса. — Ты найдешь мне серу. Желтый порошок, которым окуривают бочки. Если нет у нас — купи в деревне. Продай мои платья, украшения, что угодно, но достань серу.
— Платья?.. — ахнула она.
— Да, у меня же должно быть много платьев. Второе: мне нужна зола и много кипятка. Мы вымоем погреб так, чтобы там можно было оперировать.
— Кого… оперировать?
— Неважно. Просто вымоем. И третье. — Я посмотрела на свои тонкие, аристократические пальцы, на которых уже виднелась грязь. — Узнай, кто здесь поблизости самый богатый и самый привередливый землевладелец. Тот, у кого есть деньги, но нет хорошего вина.
— Так это… герцог Себастьян, — пробормотала Марта. — Сосед наш, за холмом. Только он нелюдим, госпожа. Говорят, проклят он. И отца вашего покойного терпеть не мог. Даже собак спускал, когда батюшка к нему за деньгами ездил.
— Отлично, — я хищно улыбнулась. — Значит, у него есть деньги и характер. Идеальный клиент.
Я развернулась и пошла в дом. Голова кружилась, но теперь не от страха, а от азарта. Макс сказал, что я всего лишь технолог? Наемный рабочий? Ну что ж. Технолог Елена умерла под завалами французского шато. Здесь есть только Изабелла. И она собирается сделать из этого уксусного болота золотую жилу. Даже если для этого придется продать кружева и своими руками вычищать плесень из бочек.
— Марта! — крикнула я уже с порога. — И найди мне штаны! В этом корсете я не могу нормально дышать, а мне завтра нужен весь объем легких!
Глава 3
Дом встретил меня тишиной, какая бывает только в музеях или склепах. Огромный холл, когда-то, видимо, величественный, сейчас напоминал декорацию к фильму о призраках. Сквозь высокие стрельчатые окна падали косые лучи заходящего солнца, в которых лениво плавали мириады пылинок.
Под ногами скрипел паркет — старый, рассохшийся, местами потемневший от сырости. На стенах висели гобелены, но краски на них так выцвели, что сцены королевской охоты превратились в серо-бурые пятна.
— А ну, не стойте истуканами! — шикнула Марта куда-то в темноту коридора. — Госпожа вернулась!
Из сумрака, шаркая ногами, выплыли две фигуры. Первым показался старик, согнутый почти пополам, с лицом, похожим на печеное яблоко. В руках он сжимал грязную садовую лопатку, словно оружие.
— Это Пьер, наш садовник, — представила Марта, повысив голос. — Глуховат он, госпожа. Зато розы его любят. Ну, те, что козы не сожрали.
Следом вышла полная женщина в переднике, густо присыпанном мукой. Она вытирала красные руки о тряпку и смотрела на меня с опаской. — А это Агата, кухарка наша. Готовит она… сытно. Когда продукты есть.
— Доброго здоровья, мадемуазель Изабелла, — прошамкал Пьер. — А я думал, Грюм вас того… в долговую яму уволок.
— Типун тебе на язык, старый пень! — замахнулась на него Агата, но в ее глазах я увидела то же самое — страх и жалость.
Они смотрели на меня как на обреченную. Как на фарфоровую куклу, которая вот-вот разобьется.
— Я никуда не ухожу, — твердо сказала я, оглядывая их. — И дом этот мы никому не отдадим. Агата, нагрей воды. Много воды. Я хочу смыть с себя эту грязь. И приготовь ужин из того, что есть. Хоть луковую похлебку. Мне нужны силы.
Слуги переглянулись. Видимо, прежняя Изабелла просила не «силы», а нюхательную соль.
Пока Агата гремела ведрами, Марта повела меня на второй этаж. Мы прошли мимо широкой лестницы, украшенной резными перилами, в портретную галерею. Я остановилась напротив большого холста в тяжелой золоченой раме. Золото местами облупилось, обнажая гипс, но портрет сохранился неплохо.
На меня смотрел мужчина лет сорока. Красивый, породистый, с тонкими усиками и беспечной улыбкой человека, который никогда в жизни не держал в руках ничего тяжелее бокала или карт.
— Батюшка ваш, граф Анри де Валуа, — вздохнула Марта, крестясь. — Царствие ему небесное, хоть и грешник был великий.
— Как он умер? — спросила я, вглядываясь в нарисованные глаза. В них не было жесткости, только какая-то детская безответственность. — Марта, я помню только, что его не стало внезапно.
— Да как… За столом и умер. В игорном доме в Авиньоне, — Марта понизила голос, словно боялась, что граф услышит. — Говорят, ему карта не шла весь вечер. Он поставил сначала урожай будущего года, потом фамильные драгоценности вашей матушки, а в конце — закладную на поместье. И когда вскрыли карты… у него сердце и разорвалось. Грюм тогда сгреб все бумаги со стола, перешагнул через тело и сказал, что теперь долг на вас.
Я стиснула зубы. Типично. Слабый мужчина, который решил свои проблемы самым простым способом — умерев, и свалил все на плечи дочери.
— А семья? Неужели у нас никого нет? — спросила я. — В тумане памяти всплывает имя… Софи? Моя сестра?
— Софи-то? — Марта махнула рукой. — Есть, как не быть. Старшая ваша. Только толку от нее, как от козла молока. Выскочила замуж за торговца сукном в Лионе еще три года назад. Человек он богатый, но прижимистый, каждую монету считает. Когда батюшка умер, Софи прислала письмо — мол, скорблю, молюсь, но денег не дам, у самой муж строгий, лишнего су не выпросишь. Отрезанный ломоть она, госпожа. Вы тут одна куковали.
— Одна… — повторила я.
— Вы же, голубушка, всегда не от мира сего были, — продолжала причитать Марта, открывая дверь в мою спальню. — Все с этюдником по холмам бегали, цветочки рисовали. Пели так красиво, тоненько, как птичка, аж сердце замирало. А дел хозяйских чурались. Чуть что не так — сразу в слезы или в обморок. Вот и сегодня, когда Грюм приехал, вы как стояли во дворе, так и рухнули навзничь. Я уж думала — всё, преставились. А вы встали… другая какая-то. Глаза колючие, голос стальной.
Она замолчала, словно испугавшись своей откровенности.
— Ванну я велела в комнату поставить, госпожа. Медную. Сейчас воды наносят.
Комната Изабеллы была под стать хозяйке: вся в пастельных тонах, с кружевными занавесками и множеством милых, бесполезных безделушек. На столике у окна лежали засохшие акварели и лютня с порванной струной. Я подошла к высокому напольному зеркалу и впервые толком рассмотрела себя.
Из зазеркалья на меня смотрела незнакомка. Совсем юная, лет двадцати. Слишком худая — ключицы торчат так, что можно изучать анатомию. Кожа бледная, почти прозрачная, без намека на загар. Светлые густые волосы, сейчас растрепанные и присыпанные подвальной пылью, падали на плечи тяжелыми волнами. Огромные голубые глаза, в которых раньше, наверное, плескалась романтическая меланхолия, теперь смотрели цепко и оценивающе.
— Ну здравствуй, Изабелла, — прошептала я, касаясь своего отражения. — Прости, что выселила тебя. Но с твоим характером ты бы здесь не выжила. А мы выживем.
Дверь скрипнула, и Пьер с Агатой, кряхтя, внесли большую медную ванну. Следом потянулась вереница ведер с горячей водой. Комнату наполнил пар и запах лавандового мыла — грубого, домашнего, но сейчас казавшегося мне ароматом от «Шанель». Когда дверь за слугами закрылась, я сбросила грязное, неудобное платье, с шипением расшнуровала ненавистный корсет, оставив на ребрах красные полосы, и погрузилась в воду.
Горячая вода обняла тело, смывая напряжение дня, запах уксуса и страх. Я закрыла глаза. На секунду мне показалось, что стоит их открыть — и я увижу белый кафель своей квартиры, услышу гул холодильника и шум машин за окном. Что это всё — бред, кома, галлюцинация мозга под завалами шато.
Я резко открыла глаза. Нет. Потрескавшаяся лепнина на потолке. Мерцание свечей в канделябре. Медная ванна, в которой вода быстро остывала — здесь нет бойлера.
Я провела мокрой рукой по краю ванны. Металл был реальным. Боль в мышцах была реальной. И этот старый дом, скрипящий на ветру, как старый корабль, тоже был реальным.
Я набрала в пригоршню воды и плеснула в лицо. Макс украл мою жизнь. Украл мою работу. Мой купаж. Он думал, что я — ничто без его денег и завода. А судьба, или Бог, дал мне второй шанс. Да, это не современная лаборатория с хроматографами. Это развалина XVIII века. Но это МОЯ развалина. Здесь нет Макса. Нет совета директоров. Нет маркетингового отдела, который требует «послаще и попроще». Здесь есть земля. Есть виноград. И есть я.
Я поднялась из воды, чувствуя, как дрожь от холода сменяется странным жаром внутри.
— Марта! — крикнула я, заворачиваясь в простыню, которая служила полотенцем. — Неси ужин! И найди мне бумагу и перо. Я буду рисовать.
— Цветочки, госпожа? — робко заглянула служанка, приоткрыв дверь.
— Нет, Марта. Я буду рисовать схему нового перегонного куба. И план захвата рынка.
Я подошла к окну. За ним, в темноте, угадывались очертания холмов. Моих виноградников. — Ты станешь великим, «Солнечный склон», — прошептала я в темноту. — Или я не Лена... то есть, не Изабелла де Валуа.
Глава 4
Утро началось с абсурдной комедии. Моим противником были штаны.
— Господи Иисусе, мадемуазель, срамота-то какая! — причитала Марта, закрывая лицо ладонями, но явно подглядывая сквозь растопыренные пальцы. — Если кюре узнает, нас всех предадут анафеме! Женщина в мужском платье!
Я стояла перед зеркалом и скептически разглядывала свое отражение. Жак откопал в своих запасах какие-то старые бриджи, которые были размера на три больше моего. Грубая шерсть топорщилась, пояс пришлось обмотать верёвкой дважды. Я выглядел не как винодел, а как сбежавший каторжник-неудачник.
Я развязала веревку, и штаны с шорохом упали на ноги. Марта облегченно выдохнула.
— Ты права, Марта. Для работы в поле я сошью себе нормальные брюки. Сама. Вечером. А сейчас мне нужно выглядеть прилично, а не как пугало. Неси платье.
— Голубое, с кружевами? — обрадовалась служанка.
— Нет. Самое простое. И убери эти чертовы нижние юбки. Мне нужно платье с самой легкой юбкой, в котором я смогу залезть на телегу и не задохнуться.
Через десять минут я была готова. Темно-синее платье из плотного кроя сидело строго, но достойно. Без корсета дыхание было легче, а волосы я заплела в тугую косу, чтобы не лезли в лицо.
Я вышла во двор. Солнце уже пекло немилосердно. Август. Судя по сухой, выжженной траве и стрекоту цикад, сейчас начало августа. Внутри меня включается таймер обратного отсчета. Виноград уже прошел стадию veraison — ягоды начали наливаться цветом. Это значит, что до сбора урожая у меня четыре, максимум пять недель.
Один месяц. За этот месяц мне нужно:
1. Вылечить лозы от оидиума.
2. Отмыть и окурить бочки.
3. Найти оборудование.
— Жак! — крикнул я. — Открывай давильню.
Пристройка за сараем, гордо именуемая «винодельней», встретила нас запахом плесени и мышиного помета. Я медленно шла вдоль стен, касаясь пальцами оборудования. Всё было хуже, чем я думала. Дробилка для винограда — сгнила. Валики, которые должны мять ягоду, рассохлись и потрескались. Чан для брожения — рассохся, щели такие, что палец пролезет. Если залить туда сусло, оно вытечет за час. Но главным разочарованием был пресс.
Он стоял в углу, как скелет доисторического зверя. Дубовая станина перекосилась. Металлический винт — сердце пресса — был покрыт толстым, рыжим слоем ржавчины. Я попыталась провернуть рукоять. Ни на миллиметр.
— Мертв, — констатировала я, отряхивая ржавчину с ладоней. — Винт закис намертво. Корзина гнилая.
— Так мы это… ногами давили, госпожа, — подал голос Жак, стоявший у дверей. — В чанах.
— Ногами? — я обернулась. — Жак, ногами ты будешь капусту топтать. Чтобы получить качественное сусло, мне нужен деликатный отжим. Мне нужен «самотек» и чистый сок, а не месиво из грязи и пота. Без пресса мы не справимся с урожаем. Ягоды просто сгниют в кучах.
Я вышла на улицу, щурясь от солнца.
— Значит нам ещё и пресс нужен. И причём срочно. Купить новый мы не можем — у нас ни гроша. Сделать — не успеем. Я повернулась к конюху: Жак, вчера Марта мне сказала, про некого герцога Себастьяна, у которого самое богатое хозяйство в округе. У него есть нормальное, качественное оборудование?
Жак и подошедшая Марта переглянулись.
— У де Монмирая то? У него всё лучшее. И прессы, и подвалы, и кузница своя. Только…
— Что «только»?
— Так он же «Проклятый», — Жак перекрестился. — Зверь, а не человек. К нему на пушечный выстрел не подойдешь.
Я села на скамью у стены дома.
— Рассказывайте. Всё рассказывайте. Прежде чем сунуть голову в пасть льву, я хочу знать, сколько у него зубов. Кто он такой? Почему «Проклятый»? И почему он так ненавидел моего отца?
Слуги замялись, но мой твердый взгляд заставил Марту развязать язык.
— Герцог Себастьян… Он герой войны, госпожа. Ушел молодым, вернулся года три назад. Говорят, его там чуть на куски не разорвало. Лицо… — она провела рукой по своей щеке. — Изуродовано. Шрам страшный. Он как вернулся, так в замке и заперся. Никого не принимает, на балы не ездит. Нелюдим стал, жесток. Слуги у него по струнке ходят. Чуть что не так — выгоняет без жалования.
— Значит, требует дисциплины, — кивнула я, отмечая это как плюс. — А с отцом что?
— Ох, грех это… — вздохнул Жак. — Батюшка ваш, царствие ему небесное, любил легкие деньги. Как-то раз Герцог решил конюшню обновить. И ваш отец продал ему пару жеребцов. Сказал — арабских кровей, чистейшее золото. А они… ну, крашеные оказались. И старые. Один сдох через неделю, другой хромой оказался.
— Герцог тогда приехал сюда сам, — подхватила Марта шепотом. — Страшный, черный весь. Чуть дверь не выбил. Сказал батюшке: «Еще раз увижу тебя или кого из твоего лживого рода — спущу псов». Долг повесил — две тысячи ливров за обман. Батюшка-то посмеялся, а Герцог с тех пор вас и знать не хочет.
Я потерла виски. Картина складывалась. Мой «отец» был мелким мошенником, который кинул серьезного человека. Герцог — военный, травмированный, жесткий, ненавидит ложь и халтуру. Это было плохо. Но это давало надежду. Если он ненавидит ложь — значит, оценит правду. Если он ценит порядок — значит, может уважать профессионализм.
— Хорошо, — я встала. — Значит, он не просто самодур, а человек с принципами. С этим можно работать.
— Госпожа, вы же не думаете?.. — ахнула Марта.
— Я не думаю, Марта. Я планирую. Жак, готовь телегу. Мы едем к Герцогу.
Глава 5
Дорога заняла около часа. Трясясь на жесткой скамье телеги, я жадно смотрела по сторонам. Контраст был разительным. Стоило нам пересечь невидимую границу владений герцога, как пейзаж изменился. Вместо моих чахлых, заросших бурьяном полей, здесь тянулись ровные, ухоженные ряды лоз. Да, обрезка была грубоватой, но земля дышала силой. А дальше начинался лес. Дубрава.
— Боже мой, — прошептала я, глядя на мощные стволы. — Это же лимузенский дуб. Живое золото. Из этого леса можно наделать бочек на всю Бургундию.
Мы въехали на обширный хозяйственный двор замка. Жак опасливо жался к козлам, стараясь стать невидимым. Пока он успокаивал лошадь, я огляделась. Двор был вымощен камнем и выметен дочиста. Но мой взгляд, натренированный годами работы на производстве, выхватил одну деталь в дальнем углу, у закопченной стены кузницы.
Там, под худым навесом, была свалена груда хлама. Сломанные колеса, ржавые прутья... и бочки. Десятка два старых дубовых бочек, посеревших от дождей и солнца. Они валялись как мусор, сваленные в кучу. Я прищурилась. Дуб был старым, выдержанным. Именно таким, какой нужен для созревания великих вин. И их просто выбросили, списали со счетов, приготовив на растопку.
— Интересно, — прошептала я, запоминая эту картинку. — Значит, выкидываем? Богатые тоже плачут, но от собственной расточительности.
Нас встретили холодно. Дворецкий — чопорный старик с лицом, похожим на сушеный инжир, — преградил мне путь на широкой каменной лестнице.
— Его Светлость не принимает никого из рода Валуа.
— Передайте Его Светлости, — я выпрямилась, расправляя плечи и стараясь, чтобы мой голос звучал твердо, — что я пришла обсудить старый долг моего отца. Если он не хочет вернуть свои деньги, он может спустить собак. Но тогда он потеряет две тысячи ливров.
Дворецкий смерил меня долгим, оценивающим взглядом, но всё же развернулся и исчез за тяжелыми дубовыми дверями. Вернулся он быстро.
— Следуйте за мной. И ничего не трогайте.
Меня привели в просторный, полутемный зал. Здесь пахло не воском и лавандой, как в обычных домах, а кожей, оружейным маслом и вином. На стенах висело оружие — мушкеты, сабли, охотничьи арбалеты. У камина, опираясь на массивную трость с серебряным набалдашником, стоял он. Герцог Себастьян де Монмирай.
Высокий, мощный, пугающий. Шрам, рассекающий левую половину лица от виска до подбородка, делал его похожим на пирата или воина, сошедшего со страниц жестокого романа.
— Я думал, у рода Валуа осталась хоть капля гордости, чтобы не показываться мне на глаза, — его голос рокотал, как камнепад в горах. — Вы пришли вернуть деньги, которые ваш отец украл у меня, продав больных лошадей?
— Денег у меня нет, Ваша Светлость. Пока нет.
— Тогда убирайтесь. — Он отвернулся к столу и плеснул себе вина из хрустального графина. — Я слышал, Грюм забирает ваше поместье через три месяца. Туда вам и дорога. Я не стану марать руки, вы сами себя уничтожили.
Он поднес кубок к губам. Я уловила резкий, характерный запах даже с пяти шагов.
— Вы выгоняете меня, но сами пьете яд, — громко и отчетливо произнесла я.
Себастьян замер с кубком у рта. Медленно, очень медленно повернулся.
— Что вы сказали?
— Я сказала, что герцог, владеющий лучшими землями в провинции, пьет помои. — Я сделала шаг вперед, глядя ему прямо в глаза. — Оксидация. Пробка. Явный «мышиный тон». Вы плохо моете бочки, Ваша Светлость. Вино умерло еще до того, как попало в этот графин.
— Вы смеете? — его здоровый глаз сузился от гнева.
— Дайте мне попробовать. Или вы боитесь критики от женщины?
Он секунду колебался, а затем с вызовом протянул мне кубок. — Пейте. Если ошиблись — я прикажу слугам выставить вас за ворота.
Я взяла тяжелый кубок. Сделала маленький глоток, прокатала жидкость по языку, втягивая воздух, чтобы раскрыть аромат, и с трудом подавила гримасу. Поставила кубок на стол.
— Плоский, пустой вкус. Танины грубые, вяжут рот, как зеленая хурма. Виноград собрали слишком рано, косточка не вызрела. А потом вино передержали в тепле. Это не благородный напиток, Ваша Светлость. Это компот с градусом, от которого наутро раскалывается голова.
В зале повисла звенящая тишина. Герцог смотрел на меня с удивлением, смешанным с яростью.
— Откуда дочь мошенника и картежника знает такие тонкости?
— Жизнь научила, — уклончиво ответила я. — Ваша Светлость, у вас есть ресурсы, земля, лес, но нет технолога. У меня есть знания, но нет оборудования. Я видела у вас во дворе, у кузницы, гору старых бочек. Вы, очевидно, собираетесь пустить их на дрова?
— Это мусор. Рассохшийся хлам, — бросил он пренебрежительно.
— Для вас — мусор. Для меня — спасение. Я предлагаю сделку.
— Сделку? С Валуа? У вас нет ничего, что могло бы меня заинтересовать. Ни денег, ни чести.
— Пари, — поправила я. — Вы отдаете мне этот «мусор» — старые бочки. И разрешаете воспользоваться вашим прессом и помощью кузнеца в течение двух дней.
— А взамен?
— Взамен я сделаю вино. Из вашего же винограда. Я возьму часть урожая и переработаю его по своей технологии.
— И что мне с того? — он презрительно скривил губы, шрам на лице дернулся.
— Если к осенней ярмарке вы попробуете его и оно вам понравится, вы простите тот старый долг в две тысячи ливров, который мой отец был должен лично вам. И подарите мне пресс, которым я буду пользоваться.
— А если оно окажется уксусом? — перебил он, делая шаг ко мне. — Что тогда? У вас нет денег, чтобы заплатить штраф. Поместье заложено Грюму, оно вам уже не принадлежит. Чем вы будете платить, Изабелла?
Я набрала в грудь воздуха. Сердце колотилось где-то в горле, но отступать было некуда. Это был ва-банк.
— Если мое вино вам не понравится, Ваша Светлость... Я вернусь в этот замок. Не как гостья. Как служанка. Я буду стирать ваше белье, мыть полы и чистить сапоги до конца своих дней. Последняя из рода Валуа станет вашей собственностью, бесправной прислугой. Разве не об этом вы мечтали — увидеть, как наша семья ползает перед вами в грязи?
Себастьян замер. Я видела, как расширился зрачок его единственного здорового глаза. Это было искушение, которому он не мог противостоять. Сладкая, абсолютная месть, которая сама шла к нему в руки.
— Вы ставите свою свободу против кучи дров? — тихо, почти шепотом спросил он. — Вы понимаете, что я не джентльмен? Я не буду жалеть вас. Вы узнаете, что такое настоящий труд.
— Я не проиграю, — я выдержала его тяжелый взгляд, не моргнув.
— Хорошо. — Он резко ударил тростью об пол, и звук прозвучал как выстрел. — Договорились. Забирайте свой хлам. Прессом пользуйтесь, но только здесь, на хозяйственном дворе, под присмотром моих людей.
Он навис надо мной, как черная скала.
— Но помните, Изабелла. Я буду ждать осени с нетерпением. Я уже вижу, как вы стоите на коленях, оттирая камень этого пола.
— В ноябре вы будете стоять на этом месте с бокалом и просить добавки, — бросила я. Колени дрожали, но голос оставался ледяным.
Я присела в коротком, безупречном реверансе и развернулась к выходу. Спина горела под его тяжелым взглядом, пока я шла к дверям.
Только оказавшись в телеге, рядом с бледным от ужаса Жаком, я позволила себе выдохнуть и обессиленно прислониться к борту.
— Поехали, Жак. Гони.
Глава 6
Обратная дорога заняла меньше времени — Жак гнал лошадь так, словно за нами гнались демоны ада, а не воспоминания о взгляде Герцога. Когда мы въехали во двор «Солнечного склона», солнце стояло в зените. Жара была плотной, осязаемой.
Я спрыгнула с телеги, чувствуя, как ткань платья липнет к спине.
— Распрягай, Жак. И не вздумай отдыхать. У нас есть полдня, чтобы спасти урожай.
— С чего начнем, госпожа? — конюх смотрел на меня уже без прежнего скепсиса, но с опаской. Моя наглость в замке Герцога произвела на него впечатление.
— С лечения.
Я нашла Марту на кухне. Она как раз перебирала мешочки с травами.
— Марта, купила ли ты серу, как я велела?
— Да, Госпожа, — женщина махнула головой в сторону стопки холщовых мешочков.
— Молодец, неси всё за мной.
Мы вышли в виноградник. Лозы выглядели жалко: листья скрутились, покрытые белесым налетом, похожим на плесень. Оидиум пожирал мой будущий «Гран Крю».
— Слушайте внимательно, — я вручила Жаку и глуховатому Пьеру мешочки, набитые желтым порошком. — Это не колдовство, это лекарство. Вы идете вдоль ряда и трясете этим мешком над каждым кустом. Пыль должна покрыть листья.
— Воняет, госпожа, — скривился Жак, нюхнув мешок. — Тухлыми яйцами.
— Пусть воняет. Грибок этого боится. Вперед! И старайтесь не дышать глубоко.
Я сама взяла третий мешок и пошла в соседний ряд. Работа была адской. Пыль летела в глаза, оседала на коже, забивалась в нос. Мое темно-синее платье мгновенно покрылось желтым налетом, подол цеплялся за сухие ветки и колючки. Но я не останавливалась. Каждый обработанный куст — это шанс. Шанс получить здоровый виноград, а не гниль.
Через два часа мы закончили. Виноградник стоял в желтоватом тумане, а мы трое выглядели как черти, вылезшие из серного котла.
— А теперь — в подвал, — скомандовала я, отряхиваясь.
— Госпожа, побойтесь Бога, отдохните! — взмолилась Марта, вынося нам ковш с водой.
— Отдохнем зимой. Жак, за мной.
В погребе было прохладно, но вонь кислого вина сразу ударила в голову. — Нам нужно освободить тару, — сказала я, освещая факелом ряды бочек. — Те, что сгнили — на дрова. Те, что целые — на помывку.
— А вино куда? — Жак постучал по пузатому боку бочки. — Тут же литров двести. Вылить?
— Ни в коем случае. — Я подошла к бочке. — Это наша валюта. Мы сольем всё это «добро» в тот большой чан для стирки, из которого будем делать перегонный куб. Смешивай всё: и то, что совсем скисло, и то, что еще бродит. Для перегонки на спирт этот коктейль подойдет.
Следующие три часа мы занимались самой грязной работой в мире виноделия. Мы выкатывали тяжелые бочки во двор. Переливали бурую, мутную жижу в огромный медный бак, который Марта с ужасом пожертвовала из прачечной. А затем мыли.
— Кипяток! — командовала я. — Больше кипятка!
Я, закатав рукава платья по локоть (кружева уже превратились в грязные тряпки), скребла внутренности бочек жесткой щеткой на длинной палке.
— Видишь этот налет? — тыкала я щеткой в красный камень на стенках. — Это винный камень. Под ним живут бактерии. Если мы их не убьем, они превратят в уксус и вино Герцога. Драить до чистого дерева!
К закату двор напоминал поле битвы. Повсюду лужи окрашенной воды, запах серы смешивался с запахом уксуса, а посреди этого хаоса стояли пять идеально вымытых, перевернутых вверх дном бочек.
— Окурить серой, — прохрипела я, вытирая пот со лба грязной рукой. — Жак, зажги фитили и опусти внутрь. Пусть дым убьет всё, что мы не смогли отскрести.
Я села прямо на ступени крыльца. Ноги гудели, спина не разгибалась. Платье... Мое приличное синее платье было безнадежно испорчено: пятна вина, грязь, дырка на подоле от гвоздя.
— Госпожа... — Марта вышла на крыльцо и всплеснула руками. — На кого вы похожи! Трубочист чище выглядит!
— Зато бочки чистые, — я улыбнулась, и, наверное, улыбка на чумазом лице выглядела жутковато. — Марта, грей воду. Я хочу смыть этот день.
Час спустя, распаренная и чистая, я сидела в своей комнате при свете свечи. Тело ныло, требуя мягкой перины, но мозг лихорадочно работал. Я посмотрела на испорченное платье, валявшееся в углу. Потом перевела взгляд на тяжелые бархатные портьеры на окне. Темно-коричневые, плотные, неубиваемые.
— Прости, папа, — прошептала я. — Но твои шторы послужат делу лучше, чем украшению.
Я взяла ножницы. Вжик. Тяжелая ткань с мягким шелестом упала на пол. Я разложила её на ковре. Взяла кусок мыла (мела не было) и начала рисовать контуры.
В дверь робко постучали.
— Госпожа, ужин... — Марта заглянула внутрь и застыла с подносом в руках. — Пресвятая Дева! Вы режете гардины?! Это же лионский бархат!
— Это мои будущие штаны, Марта, — ответила я, не отрываясь от работы. — В юбке я сегодня чуть не упала в чан с уксусом. Больше я так рисковать не буду.
— Но леди не носят штаны!
— Эта леди носит. Ставь ужин и принеси мне прочные нитки. Самые прочные, какие есть. Цыганскую иглу я видела в шкатулке.
Я шила до глубокой ночи. Исколола пальцы, ругалась сквозь зубы, когда нитка путалась, но к рассвету работа была закончена. Передо мной лежали брюки. Не те уродливые мешки конюха, а сшитые по моей фигуре: с высокой талией, широким поясом, чтобы не давил, и зауженными штанинами, которые легко заправить в сапоги. Из остатков я скроила жилетку с множеством карманов — для записной книжки, карандаша и прочих мелочей.
Я примерила обновку. Бархат был мягким, но плотным. Движения не сковывал. Я присела, наклонилась, сделала выпад — идеально. В зеркале отражалась странная фигура: тонкая девичья талия, перетянутая кушаком, темные брюки и белая рубашка с закатанными рукавами. Я выглядела не как аристократка. Я выглядела как мастер. Как технолог.
Я задула свечу. Завтра меня ждёт тяжёлый день в этой новой жизни.
Глава 7
Утро началось с тишины, которую разорвал вопль Агаты. Я как раз спускалась по лестнице, на ходу застегивая пуговицы на жилетке. Мои новые брюки из портьерного бархата мягко шуршали при ходьбе. Никаких юбок, путающихся в ногах, никакого корсета, впивающегося в рёбра.
Агата, несшая кувшин с водой, застыла в дверях кухни. Кувшин опасно накренился.
— Чур меня! — выдохнула она, крестясь свободной рукой. — Госпожа Изабелла? Или это… бес в её обличье? В мужском платье!
— Это не мужское платье, Агата, — спокойно ответила я, забирая у неё кувшин, пока она его не уронила. — Это униформа. Мы вступаем в бой за урожай, а воевать в кринолине неудобно. Завтрак готов?
Завтрак был спартанским: черствый хлеб и вода. Молоко, как обычно, скисло, а сыра не было. Я пожевала сухую корку, глядя на тоскливые лица слуг. Им было страшно. Хозяйка сошла с ума, надела штаны, еды нет, денег нет.
— Не вешать нос, — сказала я, вставая. — Сегодня у нас будет нормальный ужин. Агата, не выливай скисшее молоко. Собери всё, что есть. Вечером мы будем делать «тянутый сыр».
— Тянутый? — кухарка посмотрела на меня как на умалишенную. — Сыр прессуют под камнем, госпожа. Если его тянуть, он порвется.
— Увидишь.
Жак уже ждал во дворе с телегой. Увидев меня в штанах, он лишь крякнул и отвел глаза, но я заметила одобрение. Ему явно не хотелось возиться с подолом моих юбок каждый раз, когда я лезу на телегу.
— К кузнецу Герцога, Жак. И захвати уголь. Мне придется рисовать.
Кузница располагалась на окраине владений Герцога, у реки. Огромный навес, запах гари, звон металла. Кузнец, бородатый великан по имени Бертран (Имя мне подсказал Жак), встретил нас хмуро. Герцог предупредил его о нашем визите, но энтузиазма это ему не прибавило.
— Ну и чего вам, мадемуазель? — буркнул он, вытирая руки о закопченный фартук. — Подковы менять?
— Нет, Бертран. Мне нужен шлем.
— Рыцарский? — хохотнул он.
— Для котла. Проще говоря мне нужен аппарат для «вываривания духа».
— Алхимия, что ли? — он нахмурился. — Герцог не велел...
— Это не алхимия, это механика, — твердо перебила я. — Смотри сюда.
Я развернула на верстаке лист грубой бумаги и достала уголек. Я рисовала быстро, уверенными штрихами, как привыкла делать на совещаниях.
— У нас есть медный чан, в котором будет кипеть вино. Мне нужна для него особая крышка. Не плоская, Бертран. Мне нужен купол, похожий на шлем или луковицу собора. Он должен накрывать чан герметично, чтобы ни одна струйка пара не ушла вбок. Весь пар должен собираться в самой верхней точке этого купола.
Я нарисовала пузатый шлем поверх котла. Кузнец наклонился ближе, его профессиональный интерес проснулся.
— А из этой верхней точки, — продолжила я, ведя линию. — Должна выходить медная трубка. Она должна идти сначала вверх, а потом плавно изгибаться вниз, как шея лебедя.
— Зачем вверх-то? — буркнул Бертран. — Пусть сразу вниз течет.
— Нельзя, — терпеливо объяснила я. — Пар, который поднимется первым, будет грязным, тяжелым. Если трубка пойдет сразу вниз, эта грязь попадет в наш напиток. А если трубка идет вверх, тяжелый пар ударится о медь, остынет и стечет обратно в котел. А самый легкий, чистый «дух» вина поднимется выше, перевалит через изгиб «лебединой шеи» и пойдет дальше.
Бертран почесал бороду, разглядывая «шею».
— Хитро. Ловушка для пара, значит. А дальше что?
— А дальше — самое главное. Змеевик.
Я нарисовала бочку, а внутри неё — длинную трубку, скрученную в тугую спираль. — «Лебединая шея» переходит в эту спираль. Мы опустим её в бочку с ледяной колодезной водой.
— Зачем?
— Чтобы остудить пыл, — усмехнулась я. — Горячий пар побежит по этой длинной холодной трубке. От холода он снова превратится в жидкость. И в конце, из нижнего кончика трубки, нам в ведро будет капать чистейший огненный напиток. Понял принцип?
Кузнец оторвался от рисунка и посмотрел на меня с уважением.
— Понял. Нагреть, собрать пар в купол, прогнать через «шею», остудить в воде. Башковито придумано, мадемуазель. Только вот... — он ткнул толстым пальцем в спираль. — Трубку сплющит, если так круто гнуть. Она же полая внутри, заломается на сгибе, и пар не пройдет.
— А ты набей её сухим песком перед тем, как гнуть, — подсказала я. — Плотно набей и заткни концы. Песок не даст меди сложиться, и трубка останется круглой внутри.
Глаза кузнеца округлились. Он явно знал этот секрет, но услышать его от барышни в кружевах (хоть и бывших) было для него шоком.
— А вы откуда знаете такие тонкости, мадемуазель? Батюшка ваш молоток в руках сроду не держал.
— Читал много старых книг, — соврала я, не моргнув глазом. — Сделаешь? Мне нужно к завтрашнему вечеру.
— К вечеру? — он снова нахмурился, возвращаясь к реальности. — Тут работы на три дня, не меньше. Медь гнуть — не подкову ковать.
— Бертран, — я положила руку на холодную наковальню и посмотрела ему в глаза. — Если ты сделаешь это к завтрашнему вечеру, я пришлю тебе первую бутылку того, что потечет из этой трубки. Это будет крепче самого злого спирта и ароматнее лучшего вина.
Глаза кузнеца блеснули. Он был не дурак выпить.
— Ладно. Песок, говорите... Будет вам «лебедь» с куполом. К завтрашнему закату.
Вернувшись домой, я сразу направилась на кухню. Дел везде было вагон и маленькая тележка и честно говоря, иногда было сложно определиться за что браться в первую очередь.
На кухне я застала Агату с сомнением смотревшую на кастрюлю со скисшим молоком.
— Оно уже створожилось, госпожа. Обычно мы такое свиньям...
— Забудь про свиней. Греем. Я сунула палец в молоко. Чуть теплое. Надо нагреть сильнее, градусов до 35-40, как для ванны младенца.
Термометра в этом мире увы не было, поэтому пришлось довериться чувствительности кожи.
— Вливай сычуг, — скомандовала я, подошедшей Марте, когда температура показалась мне подходящей. Марта плеснула в кастрюлю мутноватый рассол, настоянный на телячьем желудке.
— А теперь ждем. — деловито сказала я, внимательно наблюдая за происходящим в кастрюле.
Через полчаса молоко превратилось в плотное желе — калье. Я взяла длинный нож и нарезала этот сгусток на кубики прямо в кастрюле, чтобы отделилась сыворотка.
— Греем еще, — сказала я. — До горяча. Но не кипятить!
Слуги смотрели на меня завороженно, как на алхимика. Когда сыворотка стала горячей, я опустила руку в кастрюлю (горячо, черт, градусов 60!) и выловила слипшийся ком сырной массы.
Началась магия. Я начала вымешивать тесто. Сначала оно рвалось, было комковатым. Но горячая вода делала свое дело. Сыр начал плавиться. Я потянула массу вверх. Она растянулась в длинную, блестящую ленту, похожую на расплавленное стекло.
— Ох... — выдохнула Марта.
Я складывала ленту, растягивала снова, насыщая сыр воздухом, делая его волокнистым. Структура менялась на глазах. Из зернистого творога рождалась гладкая, эластичная моцарелла. Я оторвала кусок, скатала шарик и бросила его в миску с холодной соленой водой. Повторила. Еще раз. И еще. Через десять минут в миске плавали белые, глянцевые шарики.
— Пробуйте, — я протянула один шарик Агате.
Кухарка недоверчиво откусила. Замерла. Её глаза округлились.
— Нежное... — прошептала она. — Как сливки. И не кислое совсем. Упругое, на зубах скрипит, а внутри — молоко.
— Это моцарелла, Агата. И завтра мы отвезем первую партию в таверну. Если они не купят это к вину, они идиоты.
Я взяла кусок черствого хлеба, положила на него ломтик сыра. Посыпала сухим базиликом, который висел пучками под потолком. Откусила. Вкус был простым, деревенским, но божественным.
Я сидела на грубой лавке, в штанах, сшитых из штор, с желтоватыми от серы руками, и ела сыр, который сама сварила в 18 веке. Что может быть более нереальным?
— Завтра, Жак, — сказала я с набитым ртом, подошедшему конюху. — Ты заберешь аламбик. Послезавтра мы начнем гнать спирт. А пока... Агата, есть еще молоко?
— Есть, госпожа! — гаркнула кухарка, хватаясь за ведра. — Я сейчас вечернюю дойку принесу! Варите еще, госпожа! Такое и Герцогу на стол не стыдно!
Я усмехнулась. Герцогу? О да. Он еще узнает вкус моего сыра. Но цена для него будет особой.
Pulsuz fraqment bitdi.