Kitabı oxu: «Доктор, моей будешь»

Глава 1

Семёныч чистит мандарин так, будто разминирует его: медленно, двумя пальцами, не дыша. Это уже третий за полчаса. Корки он складывает мне на колено, потому что урны в коридоре нет, а я, по его мнению, всё равно сижу без дела.

С тех пор как Семёнычу строго-настрого запретили курить, он глушит тягу цитрусовыми. Жрёт их просто ящиками. В нашем зале мандаринами теперь воняет всё: маты, потные груши, раздевалка, даже грёбаный душ. Пацаны уже делают ставки, когда тренер окончательно порыжеет и его можно будет вешать на новогоднюю ёлку.

— Не дёргайся, — говорит он, не отрываясь от мандарина.

— Это не я, это стул, — огрызаюсь я. — Его собирали для гномов. Он прямо сейчас пытается решить, треснет под моей жопой или ещё поживёт.

Стулья тут и правда крошечные. Клиника спортивной медицины, где лига проводит медосмотры, стоит на окраине между автомойкой и шиномонтажом, и, судя по мебели, раньше здесь был детский сад. В конце коридора до сих пор висит плакат с зайцем, который моет лапы.

Через три недели я дерусь за пояс с Кувалдой.

Пять лет я к этому шёл. Подвалы, где с потолка капает прямо в клетку, турниры в спортзалах техникумов, гонорары, которых хватало на кроссовки и шаурму. Теперь всё по-взрослому: пояс, контракт, прямой эфир. И гонорар такой, что мама наконец переедет из своей хрущёвки в дом с баней, о котором мечтает, сколько я себя помню.

Осталась ерунда — подпись врача лиги.

Аркадич, который смотрел меня все эти годы, подписывал допуск минут за пять. Спрашивал, как спина, слушал сердце, ворчал про давление и отпускал с миром. Хороший мужик. Любил бокс, коньяк и чтобы никто его не задерживал.

Дверь кабинета распахивается, и в коридор вываливается Рома Малыш. Малыш у нас тяжеловес: борода лопатой, шея шире моей головы, и на этой шее набиты голуби. Сейчас он красный, как после парилки, и сжимает в кулаке бумажку так, будто хочет её задушить.

— Нет, ты прикинь, — говорит он мне, даже не поздоровавшись. — Давление ей, блядь, моё не нравится! У меня всю жизнь такое давление, я с ним родился!

— И что она тебе выписала? — спрашивает Семёныч.

— Кардиолога, анализы, монитор какой-то на сутки, — Малыш трясёт бумажкой. — Я ей говорю: я нормальный, просто кофе выпил. А она мне: «Три кофе, судя по вашему пульсу». Откуда она знает, что три?!

Он уходит по коридору, громко сообщая зайцу на плакате всё, что думает о новой медицине.

— Аркадич на пенсии, — Семёныч наконец отправляет дольку в рот. — Теперь новенькая сидит. С утра троих завернула.

— Троих из скольких?

— Из четверых. Четвёртый — массажист, он просто спросить зашёл.

Я ухмыляюсь. Меня заворачивать не за что. Я здоров как конь, кросс пробегаю быстрее всех в зале, а последний бой закончил нокаутом во втором раунде. То, что в первом я сам на пару секунд прилёг на канвас, никого не касается. Встал же. Встал и вырубил.

— Барс! Барс, сюда глянь!

Голос раздаётся слева. Я разворачиваюсь на него всем корпусом, и Семёныч смотрит на меня с подозрением.

— Шею, что ли, продуло?

— Спал на сквозняке.

Это Денис из медиаотдела лиги, пацан в розовой кепке, с телефоном на стабилизаторе. Всю неделю он снимает «контент»: как я бегаю, как я ем гречку, как я смотрю вдаль с серьёзным лицом. Вдаль — обязательно вправо, потому что левый ракурс у меня, по мнению Дениса, «менее брутальный». Я не спорю. Мне так даже удобнее.

— Сейчас твоя очередь? — Денис наводит на меня камеру. — Давай сниму, как ты заходишь. Типа последний шаг до титульника. Подписчики сожрут.

— Снимай. Только слева не заходи, сам же говорил, что слева я не брутальный.

Из кабинета выглядывает Катя, администратор, с планшетом наперевес.

— Барсуков!

Семёныч смотрит на часы и морщится.

— У меня мелкие в шесть, — говорит он и ссыпает оставшиеся мандарины мне в карман куртки. — Позвонишь, как выйдешь. И не выделывайся там.

— Когда это я выделывался?

— Всегда, Марат. Ты даже в очереди за шаурмой выделываешься.

Я захожу. Денис просачивается следом.

Кабинет тесный, залитый резким белым светом. Заляпанная кушетка, весы, дурацкая таблица с буквами, на подоконнике — грустный кактус в кружке с отбитой ручкой. В воздухе стоит дикий коктейль из запаха спирта и… булочек с корицей?

За столом сидит женщина в тёмно-синем медицинском костюме с логотипом лиги. Тёмное каре, серые глаза, на столе ноутбук и надкусанная булочка на салфетке. Маленькая. Если встанет, будет мне примерно по плечо.

И она на меня смотрит. Не так, как обычно смотрят женщины, — на плечи, на руки, на лицо. Она смотрит, как я иду. Как ставлю ногу, как держу голову. Так смотрит Семёныч, когда ищет, куда меня пробить.

На экране её ноутбука стоит на паузе видео. Я узнаю себя: клетка, свет, мой последний бой.

— Выключите камеру и выйдите, — говорит она Денису.

— Я от лиги, — Денис тычет пальцем в свой бейдж. — Мы для соцсетей, буквально на минутку...

— Это медицинский осмотр, а не реалити-шоу. Минутку можете снять в коридоре, там заяц очень выразительный.

Денис смотрит на меня, я пожимаю плечами, и он выходит. Мне это даже нравится. С характером. С такими интереснее.

— Барсуков Марат Ринатович? — она сверяется с картой.

— Для вас можно просто Марат. Для журналистов я Барс, для мамы Маратик, но это строго между нами.

— Соболева Вера Николаевна, врач лиги. Садитесь на кушетку. С сегодняшнего дня ваш допуск подписываю я.

Я сажусь. Простыня подо мной хрустит, как фантик, а кушетка такая низкая, что колени оказываются где-то возле ушей.

— А Аркадич где? Он меня пятый год смотрит.

— Борис Аркадьевич на пенсии. И, судя по вашей карте, смотрел он вас не очень внимательно.

Она листает мою папку: анализы, кардиограмма, МРТ полугодовой давности. Когда она тянется за очередной бумажкой, костюм натягивается на груди, и я честно признаю, что Аркадич проигрывает ей по всем статьям.

Давай, Вера Николаевна, бери ручку. Я тебе в ответ тоже распишусь. На перчатке, внукам покажешь.

Она не берёт ручку. Она разворачивает ко мне ноутбук.

— Первый раунд, — говорит она и нажимает пробел.

На экране я пропускаю левый боковой и падаю. Соперник прыгает сверху добивать, судья нависает над нами, готовый остановить бой, но я успеваю закрыться, выкрутиться и встать. Хорошо встаю, красиво, зал ревёт.

— Нокдаун, — произносит Вера Николаевна таким тоном, будто ставит диагноз.

— Поскользнулся. Там перед боем канвас намыли какой-то дрянью, пол-лиги потом жаловалось.

— На чужом кулаке вы поскользнулись.

Я смеюсь, а вот она нет.

— Дальше смотрите, — она перематывает на второй раунд. — Вот. И вот. И здесь. Вы весь раунд держите голову повёрнутой. Соперник заходит слева, а вы разворачиваетесь к нему всем корпусом.

— Это тактика. Мы с тренером специально так строили бой.

— Раньше у вас такой тактики не было. Я посмотрела ваши бои за три года.

— Все? — я поднимаю бровь. — Фанатка?

— Работа. Про каждого, кто сегодня сидел на этой кушетке, я знаю больше, чем его мама. До этого боя вы работали головой нормально, как все люди.

Внутри у меня неприятно ёкает, но лицо я держу. Лицо я умею держать лучше всего на свете, за это меня и любит телевидение.

— Встаньте. Пятки вместе, глаза закройте.

Я встаю, закрываю глаза и стою как памятник. Она просит достать пальцем до носа, сначала правой рукой, потом левой, и я попадаю так точно, что хочется поклониться.

— Могу ещё на одной ноге с закрытыми глазами, — предлагаю я. — И сальто, если надо.

— Сальто не надо. Садитесь.

Простыня снова хрустит. Вера Николаевна берёт со стола ручку, обычную синюю, с погрызенным колпачком, и встаёт прямо между моих колен, потому что по-другому ей до моего лица не дотянуться.

Близко. Так близко, что я вижу, как у неё на шее бьётся жилка, и чувствую запах. Колени сами хотят сойтись, чтобы проверить, как она отреагирует, и держу я их на месте только потому, что у неё в руке ручка, а у меня есть подозрение, что пользоваться ею она умеет не только для письма.

— Следите глазами за ручкой. Голову не поворачивайте.

Ручка плывёт вправо, и я послушно веду за ней глазами. Вверх, вниз, снова вправо — всё отлично. Я даже успеваю разглядеть, что ресницы у неё свои, не наклеенные, а на нижней губе осталась крошка от булочки.

Ручка плывёт влево.

И на полпути их становится две.

Глава 2

Я знаю этот фокус. Он преследует меня с того самого боя: стоит отвести взгляд далеко влево, и мир рвётся пополам, как хреново склеенная фотография. Две ручки. Два кактуса. Две Веры Николаевны. Шея на автомате дёргается довернуть голову, чтобы собрать картинку воедино.

Прохладными пальцами она берёт меня за подбородок и возвращают голову на место.

— Я сказала: только глаза.

Держит она крепко, не ожидал такой хватки от человека, который мне по плечо. Ручка снова уходит влево, и я вижу две. Отчётливо. Как в тот вечер после боя, когда меня везли домой и за окном машины тянулись два ряда фонарей.

— Сколько ручек? — спрашивает она.

— Одна. Синяя, с погрызенным колпачком. Грызть ручки, между прочим, вредно, доктор.

Она не улыбается. Смотрит мне в глаза, очень близко, сначала в правый, потом в левый, и я вдруг понимаю, что она видит всё. Не то, что я ей говорю, а то, что есть на самом деле.

— Ваш левый глаз со мной не согласен, — говорит она тихо. — Он не доходит до угла. Правый уходит, а левый остаётся на месте. Отсюда две ручки. И отсюда ваша новая тактика.

Она отпускает мой подбородок, возвращается за стол и начинает писать. Быстро, ровно, не останавливаясь. Мне становится по-настоящему не по себе, как перед выходом в клетку, когда всё уже решено.

— Что вы там пишете?

— Направление на МРТ головного мозга и орбит, консультацию невролога и офтальмолога. Похоже на поражение отводящего нерва после травмы. Может пройти само, может не пройти, но гадать я не буду.

— А допуск?

— Не сегодня. И не через неделю, если обследование покажет то, что я думаю.

Я наклоняюсь вперёд, упираюсь локтями в колени и включаю улыбку, которая работает у меня безотказно. На журналистках, на официантках, даже на тётке из паспортного стола.

— Вера Николаевна, давайте по-человечески. Бой через три недели. Это пояс. Это не драка в подворотне, это моя жизнь. Глаз у меня в порядке, я просто не выспался.

— Вы не высыпаетесь четыре месяца подряд?

— У меня бессонница. А с сегодняшнего дня, похоже, будет ещё и из-за вас.

Она поднимает глаза от бумаги. Серые, спокойные, и в них нет ни капли того, на что я рассчитывал.

— Барсуков, если у вас парез, хороший удар слева вы просто не увидите. Пропустите его чистым, в ту же голову, которая ещё не восстановилась после прошлого раза. Хотите знать, чем это заканчивается? Могу рассказать. Я видела.

Что-то в её голосе на секунду меняется. Будто она говорит не со мной, а с кем-то, кого здесь нет. Но это длится одно мгновение.

Улыбка слезает с меня сама. Я встаю, кабинет сразу становится меньше, а кушетка отъезжает к стене с противным скрипом.

— Слушайте, доктор. Я пять лет жрал гречку, ломал нос и дрался по подвалам за копейки, чтобы дойти до этого боя. Вы меня видите полчаса. Полчаса! И из-за какой-то ручки...

— Не из-за ручки, а из-за вашего глаза, — отвечает она резко.

— Да нормальный у меня глаз! Он видит! Я вас прекрасно вижу, если хотите знать, и мне даже нравится то, что я вижу!

Она кладёт ручку, складывает руки на столе и смотрит на меня снизу вверх — так, будто это я здесь маленький, а она здоровенная. Понятия не имею, как у неё это получается.

— Тогда посмотрите налево, Марат Ринатович. На дверь.

Я смотрю налево, на дверь.

Дверей две.

Я молчу. Она тоже ничего не добавляет, просто протягивает мне направление. И вот это хуже всего. Лучше бы она торжествовала, тогда я хотя бы знал, что с этим делать.

Я забираю бумагу, сминаю её в кулаке и иду к выходу. Ту из двух дверей, которая настоящая, я нахожу с первого раза, и почему-то это бесит ещё сильнее.

— Барсуков, — говорит она мне в спину.

Я оборачиваюсь. Всем корпусом, конечно.

— Сегодня не садитесь за руль.

— Вы мне ещё и машину запрещаете?

— Я вам ничего не запрещаю. Я вам говорю, что вы посмотрите в левое зеркало и увидите два грузовика. А какой из них настоящий, узнаете уже на месте.

Дверь я закрываю аккуратно. Очень аккуратно. Так, что Денис в коридоре на всякий случай отходит поближе к зайцу.

Он что-то спрашивает про «пару слов для подписчиков». Я прохожу мимо него, мимо зайца, вниз по лестнице, и только на улице замечаю, что до сих пор сжимаю в кулаке мятое направление. Запихиваю его в карман, к мандаринам.

На парковке я сажусь в машину и какое-то время просто сижу, положив руки на руль. Идёт дождь. На автомойке напротив намывают чёрный джип, и пена ползёт по асфальту прямо к моим колёсам.

Я поднимаю глаза на левое зеркало.

Зеркал два.

Твою ж мать.

Я смотрю на них, пока не начинает ломить затылок, а потом убираю руки с руля. Первый раз за пять лет мне по-настоящему страшно, и Кувалда тут вообще ни при чём.

Телефон звонит почти сразу. Вадим Крылов, промоутер лиги, человек с голосом ведущего лотереи.

— Барс! Барсик! — орёт он так, что я отодвигаю трубку от уха. — Мне Катя написала! Что за дичь? Какой «не допущен»? У нас билеты проданы, у нас эфир, у нас Кувалда каждый день в соцсетях пишет, что ты зассышь, а ты мне тут такое!

— Врач не подписала. Говорит, МРТ, невролог, окулист, и то не факт.

— Эта новенькая? Её месяц назад взяли! — голос у Вадима вдруг становится ласковым, и это плохой знак. — Ладно, не кипишуй. Решим. Со всеми решали, и с ней решим.

Он отключается раньше, чем я успеваю спросить, как именно он собирается решать с женщиной, которая за одно утро завернула полкарда, включая меня.

Минут через десять из клиники выходит она. В короткой куртке поверх медицинского костюма, с огромной сумкой через плечо и с зонтом, который ветер тут же выворачивает наизнанку. Она ругается на зонт, по губам видно, что слово там совсем не медицинское, идёт к маленькой красной машинке в конце ряда и садится внутрь.

Машинка чихает. Потом ещё раз. Потом молчит.

Вера Николаевна выходит, открывает капот и смотрит в него с тем же лицом, с каким смотрела в мою карту. Потом достаёт телефон.

Я знаю, что мне надо сделать. Вызвать такси, уехать и завтра же найти нормального врача, который возьмёт деньги и не будет смотреть на людей так, будто видит их насквозь.

Вместо этого я открываю багажник и достаю пусковое устройство.

— Аккумулятор сел? У меня пусковик есть.

Она поднимает голову. Дождь капает ей на каре, и она становится похожа на сердитого воробья.

— Вам нельзя за руль, — говорит она вместо ответа.

— А я не за руль, я под капот.

Я цепляю клеммы. Она стоит рядом под вывернутым зонтом, от которого теперь толку как от дуршлага, и следит за моими руками так же внимательно, как в кабинете следила за глазами. Потом садится в машину и поворачивает ключ. С третьей попытки мотор заводится. Вера Николаевна сидит, вцепившись в руль, и смотрит на меня через мокрое стекло. Потом опускает его.

— Спасибо, — говорит она. — Но допуск я всё равно не подпишу.

— А я и не прошу, — я захлопываю капот. — Пока.

Она смотрит на меня ещё секунду, поднимает стекло и уезжает. Красная машинка скрывается за шиномонтажом, а я стою под дождём с пусковиком в руке и чувствую себя полным идиотом. Довольным полным идиотом, и вот это самое странное.