Kitabı oxu: «Тот, кто ушел»

Посвящается тем, кто когда-либо жалел о прошлом и задавался вопросом: «А что, если бы?..»

Я рада, что она не может повториться – лихорадка первой любви. Потому что это лихорадка и бремя, что бы там ни говорили поэты. Мы не отличаемся храбростью в двадцать лет. В эти годы наша жизнь полна малодушных страхов, не имеющих под собой никакой почвы, нам так легко причинить боль, так просто ранить, первое язвительное слово сражает нас наповал.

Дафна дю Морье. «Ребекка»

Charlotte Rixon

THE ONE THAT GOT AWAY

© Смирнова А., перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Апрель 2022
16.57

Сегодня день куда жарче, чем можно было бы ожидать в апреле, и он потеет, но не только из-за жары.

Рюкзак, куда несколько часов назад было так аккуратно сложено все необходимое, прилип к его спине. Толпа, в окружении которой он идет к стадиону, внушает ему страх. Он бывал здесь столько раз, он знает это место до мельчайших подробностей, как собственный дом.

Сегодня он сказал, что заболел, и впервые за много лет пропустил матч.

Теперь рой муравьев в красно-белых полосатых жилетках высыпал наружу, воодушевленный неожиданной победой 3:2, и соперник был достойным. Воздух наэлектризован всеобщей эйфорией.

Это болезнь. Эпидемия. И скоро они излечатся.

Его лицо краснеет от напряжения, тяжести рюкзака, оттого, что в его мозгу начинается отсчет.

Осталось совсем немного. Секунды, буквально секунды до того, как все это закончится.

Сердце стучит, как отбойный молоток; до него доходит, что все это время он не дышал. Он касается ладонью взмокшего лба, и бескрайнее море людей – по большей части мужчин, по большей части в легком подпитии, три пинты или около того, – приближается к нему, красно-белые жуки сливаются в единое целое, расплываются. Однородная масса из пятидесяти двух тысяч человек, почти неотличимых друг от друга. Невозможно представлять их как-то иначе, не как массу, не как движущуюся сущность. Ничего индивидуального в них нет.

Сопутствующий ущерб.

Внезапно он замечает девочку лет шести, не больше, которая сидит у отца на плечах и размахивает шарфом. Ее волосы заплетены в косички, она улыбается от уха до уха.

Это уже слишком. Он с шумом втягивает воздух, отворачивается, низко опустив голову, продолжает идти широкими шагами, увеличивая расстояние между собой и девочкой.

Он не должен думать о них как об отдельных личностях.

Теперь стадион всего в нескольких футах. У входа стоят охранники, наблюдая за безопасностью. Сюда после игры проходят VIP-персоны. Он знает, кто будет там праздновать.

Он так хорошо все спланировал.

Пальцы нащупывают детонатор. Он тихо молится, чтобы все прошло хорошо.

На секунду повисает пауза.

Он смотрит на свою свободную руку, восхищается кожей, сияющей в лучах солнца. Расчерченными линиями ладони. Зеленовато-голубыми венами.

Что-то с силой ударяется о его плечо. Теперь он у самого входа. Так близко, как только возможно.

Время пришло.

В конце это так же легко, как выпустить в небо воздушный шарик.

Он нажимает на кнопку, и все кончается.

Часть первая

Апрель 2022
17.02
Клара

Женщина возле нее в замешательстве смотрит на ряд умывальников.

– Они сенсорные, – с улыбкой поясняет Клара. – Просто поднесите сюда руки, вот так, видите? – Она показывает как, и вода начинает литься. Почему-то она слишком горячая – она всегда слишком горячая, – но отрегулировать температуру нет возможности.

– Спасибо. – Женщина улыбается в ответ. – А мыло?

Клара показывает на панель в нижней части зеркальной стены.

– Вот здесь. Она тоже сенсорная. А рядом – полотенца. Не сенсорные.

Женщина вновь расплывается в улыбке. Она кажется знакомой, но Клара не может понять почему.

– Первый день у нас? – спрашивает Клара. Она уже задержалась минут на пятнадцать, а то и больше, но черт с ним. Полдень субботы, вряд ли случится что-то необычное.

– Я фрилансер, – объясняет женщина и протягивает руку. – Сегодня пришлось прийти в офис. Праздничный выпуск. Я Наташа.

– Клара, – представляется Клара, пожимая руку. – Я… – На миг она умолкает, вспоминая, что она больше не редактор соцсетей. С тех пор как она ушла на полставки, чтобы работать над романом, как того требует литературный агент. – Я работаю с аудиторией.

– Ух ты! – восклицает Наташа. – Это, наверное, очень интересно.

Господи, нет, это скучнее скучного, думает Клара, но предпочитает промолчать, лишь, сузив глаза, разглядывает Наташу, темноглазую и хрупкую. Где же она ее видела? И сколько ей лет? Этого Клара понять не может.

– Мне нравится ваше кольцо, – вдруг говорит Наташа, и Клара понимает, что молчание слишком затянулось.

– Да? – Клара чуть прижимает ладонь к груди. Большой фиолетовый сапфир переливается в мягком освещении туалетной комнаты. – Спасибо. Если честно, мне всегда казалось, что камень крупноват. Мой муж – ювелир.

– Оно потрясающее, – говорит Наташа, отодвигаясь чуть в сторону и приглядываясь. – Такое необычное.

Клара услужливо вытягивает руку вперед, двигает туда-сюда, чтобы Наташа могла как следует разглядеть кольцо под разными углами. Она хорошо научилась это делать. Кольцо красивое, но камень – огромный и тяжелый для ее тонких, слишком тонких пальцев, и каждое утро, когда она его надевает, в ее голове всплывает фраза, от которой она никак не может отвязаться: это не ты его носишь, это оно носит тебя.

– Сколько каратов?

Клара округляет глаза. Несколько дерзкий вопрос. Она смотрит на руки Наташи, но на них нет колец, только золотая печатка на большом пальце.

– Четыре, – смущенно отвечает Клара. – Но сапфиры тяжелее бриллиантов, так что это не так уж впечатляюще.

– С ума сойти, – говорит Наташа. – Ваш муж, наверное, очень вас любит.

– Через месяц у нас десятая годовщина, – некстати бормочет Клара. Вот уже десять лет это тяжелое кольцо у нее на пальце. Они не планировали ничего отмечать. Каждый живет своей жизнью.

– Ну, полагаю, вы получите в подарок кольцо вечности¹ в том же стиле.

– Может, и так.

– А я в прошлом году развелась. – Наташа смотрит на свою левую руку, ничем не украшенную. – Иногда мне кажется, что по кольцу я скучаю больше, чем по бывшему мужу. – Ее натужный смех звучит как всхлип. Клара почему-то не может сказать ей, что считает обручальные кольца пережитком патриархата, и, если бы не работа Тома, она бы в жизни не стала его носить.

– Вы ведь можете сами купить себе кольцо.

– Ну нет, не на зарплату помощника редактора.

Клара кивает и сочувственно улыбается. Из туалета они выходят вместе.

Клара проработала в газете больше двадцати лет и до сих пор не привыкла к блестящему офисному зданию, где она теперь находится. После того как в прошлом году ее компанию приобрела одна из крупнейших медиаорганизаций в Великобритании, редакция перебралась на седьмой этаж высокой стеклянной колонны. Это как работать в очень шумном аэропорту с охранниками на входе, которые обыскивают сумки в поисках бомб, и рестораном с садом, который больше, чем ее дом, и откуда открывается вид на город.

– Помощники располагаются вон там, – говорит Клара, улыбаясь Наташе, которая остановилась рядом с ее столом, видимо, не понимая, куда ей сесть.

В дальнем углу комнаты шум. Несколько репортеров столпились возле экрана.

– Господи Иисусе! – восклицает один. Клара хмурится.

– А, поняла, – говорит Наташа. – Спасибо. Было приятно познакомиться. Если хотите, можем как-нибудь пообедать вместе. Я здесь вообще никого не знаю. Я впервые работаю в газете.

– Вот как?

– Да, как-то больше складывалось с журналами. Еженедельниками, конечно. Но все равно. Вся эта редакция… – Наташа бросает взгляд на толпу в дальнем конце офиса, – кажется мне довольно пугающей.

Все эти мужчины, думает Клара. Вот что она имеет в виду.

– Вот, – говорит Клара, записывая на стикере свое имя и добавочный номер. – Я работаю неполную неделю, только во вторник, четверг, пятницу и субботу. Звоните, как надумаете.

Наташа сжимает стикер.

– Я позвоню, да. Спасибо.

Клара садится за стол и нажимает пробел на клавиатуре. Экран загорается, она послушно вводит свой пароль.

Хмурится, глядя на таблицу, которую нужно заполнить, разместив новости на всех платформах. Скучная, рутинная работа. Ниже ее уровня.

Но это нормально. По крайней мере, было бы нормально, если бы она действительно в выходные работала над своим романом, как и положено.

Она смотрит на таблицу, URL-адреса расплываются перед ее глазами.

Она открывает свой аккаунт в твиттере. Для учетных записей она предпочитает платформу планирования газеты, но для своей личной учетной записи – нативную версию браузера.

Как всегда, ее взгляд останавливается на полосе справа. Слова взрываются в голове как фейерверк.

Бомба

Взрыв

Винтаж-Парк

Она нажимает на последний хештег, смотрит, как обновляется экран. В памяти всплывают воспоминания.

Первым загружается размытое видео. Люди кричат, бегут к человеку с камерой. «Твою мать, твою мать!» – кричит он.

Она выключает видео, снова нажимает на хештег, просматривает твиты.

Господи, возле Винтаж-Парка сейчас что-то рвануло. Серьезно.

Держитесь подальше от Винтаж-Парка, ребят. Там творится какое-то дикое дерьмо.

По ходу, в паре улиц отсюда взорвалась бомба. Я серьезно. Все здание рвануло. Мне очень страшно.

Это адище какое-то! Кто-то только что взорвал футбольный стадион!

Клара смотрит на ребят из отдела новостей. Кто-то звонит по телефону, кто-то хватает куртку и уходит. Она нажимает на другое видео, оно никак не загружается, перед глазами вращается маленький белый круг.

Винтаж-Парк. Субботний полдень.

Может, на этой неделе была выездная игра. Может, стадион был пуст.

Ее руки трясутся, когда она гуглит список матчей. Вот он, черно-белый «Ньюкасл Сити» против «Норвича». Значит, играли там. Он рассказывал ей об этом много лет назад. Матч проходит в родном городе той команды, которая упоминается первой.

Это значит, что он был там.

Конечно, он был там. С августа по май, каждую субботу в полдень. За все то время, что они встречались, он не пропустил ни одного матча.

Он был там, когда взорвалась бомба.

Где он сейчас?

Март 2000
Бенджамин

Это Тина уговорила его сюда прийти. Ему не очень-то и хотелось, но ей больше не с кем было пойти, а он любит помогать людям. Любит их радовать.

К слову сказать, завтра у него смена в супермаркете. Он устал. Стоя в углу, он думает: оправдала ли студенческая жизнь его ожидания или это для него уже слишком?

С тех пор как заболела мама, ему часто кажется, будто все, что происходит, для него уже слишком. Но Тина здесь, и всего, что происходит, для нее недостаточно.

Ему нравится ее способность во всем находить смешное, и когда она протягивает ему пинту – четвертую за вечер, – он благодарно улыбается и делает большой глоток.

– Этот клуб открыли пару месяцев назад! – вопит она, толкая его под ребра, стараясь перекричать громкую музыку. – Вот почему ковер еще не липкий.

Он смотрит на ковер. Красно-белый, с закрученным узором, он кажется ему далекой галактикой, прочертившей ночное небо. У него болят глаза.

Он делает еще глоток пива. Он не танцует. Ни в ночном клубе, ни на свадьбах, ни даже когда он дома один. Он не создан для танцев. Однажды он прочитал статью об этом. Высокие люди не могут танцевать – сообщение слишком долго доходит от их мозга до конечностей… или что-то в этом роде. Хорошие танцоры всегда небольшого роста, как и жокеи.

Тина чуть покачивается рядом с ним, не отводя взгляда от стакана «Джека Дэниелса» с колой и одновременно краем глаза осматривая танцпол. Заметив кого-нибудь интересного, она уйдет. Она – тигрица, она вышла на охоту.

А он останется стоять у бара в одиночестве. Но это нормально. Он среди людей, он общается, он заглушает боль пинтой за пинтой за пинтой за пинтой. Он погружается в студенческую жизнь. Стоя здесь, в ночном клубе, и накачиваясь «Стеллой», он делает то, что должен делать, и со временем это обретет смысл. Конечно.

– О боже! – кричит Тина, хлопая его по руке. – Это что, Маркус Форбс?

Он смотрит туда, куда она указывает. Маркус Форбс – новый игрок «Ньюкасл Сити». Девятнадцатилетний нападающий, не оправдавший ни цента из тех безумных денег, которые на него потратили.

Какой жизнью он живет? Может быть, такой мог бы жить и Бенджамин, если бы все сложилось иначе.

– Не-а. Слишком высокий.

– Да, по ходу, ты прав. Жалко. Всегда мечтала замутить с футболистом. – Тина подмигивает. – Ну а тебе тут кто-нибудь нравится? – Она смотрит на него, и ее глаза сверкают.

Ему нравится компания Тины. Ему нравится их незамысловатое общение. Они познакомились в супермаркете. Она блондинка, красивая, в его вкусе, и все же…

Они пару раз встречались после работы – наедине, – и он никак не мог понять, считается это свиданиями или нет. Она относилась к нему как к другу, но как-то раз, когда они как следует напились в баре «Рука и копье», она возле своего дома засунула язык ему в рот, прежде чем, спотыкаясь, спуститься по дорожке и скромно помахать на прощание рукой.

Он никак не отреагировал, и они никогда об этом не разговаривали. Она была привлекательной и веселой, но что-то подсказывало ему, что они не подходят друг другу.

Он хотел быть веселым, но у него не получалось.

– Земля вызывает Бенджамина! – кричит она, дергая его за рукав. – Ты вообще здесь? – Тина наклоняется к нему, и он чувствует запах ее духов – цветочный и сладкий, банальный и невнятный. – Смотри какой! – Она указывает на молодого человека, который стоит среди одинаково одетой толпы. Тот, кого она выбрала, самый высокий, и конечно же, у него самые широкие плечи. Бенджамин уже знает, что она любит больших мальчиков.

Может быть, поэтому она не расстроилась, что он не стал развивать их отношения. Он высокий, но худой.

– Подойди, пообщайся с ним, – советует он, прихлебывая пиво. Он сегодня не в настроении. Сама суть этих вечеров, своего рода рыбалка, ему неинтересна. Он не хочет знакомиться с девушками на танцполе. Это кажется слишком натянутым, слишком неестественным. Как можно узнать человека, почти не слыша его и не видя?

Но все же девушка, которую он видел на прошлой неделе, не выходит у него из головы. Это было в другом клубе, куда он пришел с соседями по общежитию – разношерстной компанией, если вообще можно было назвать их компанией, – заметил ее на танцполе, и их взгляды встретились. Сначала он подумал, что ошибся, и отвел взгляд, но каждый раз, когда смотрел на девушку, он видел, что она тоже смотрит на него, и понял, что она пытается ему что-то сказать, обозначить свой интерес. Но к тому времени, как он набрался смелости подойти к ней, рядом уже стоял другой парень, держал ее за талию и что-то шептал ей в ухо.

В ту ночь, лежа на неудобной кровати в тесной студенческой каморке на трех человек, он снова и снова прокручивал в памяти ее образ. Ему казалось, что это самая красивая девушка, какую он видел в своей жизни.

Но это могло показаться из-за освещения или пива.

Именно в этот момент как по команде диджей меняет трек. Раздается крик, его сменяет звук бита в глубоком трансе, включаются лазеры. Ребята, на которых смотрит Тина, становятся черными силуэтами, лазеры сканируют их тела в такт музыке.

Слишком громко. Слишком некомфортно.

Он оглядывается, когда лазер освещает пространство вокруг него, но Тина уже исчезла в темноте танцпола. Он делает еще один глоток. Он пытается получить от этого удовольствие.

Песня, кажется, тянется целую вечность, но когда она заканчивается и лазеры останавливаются, Тина стоит посреди танцпола, обвив руками широкие плечи парня, ее голова наклонена к нему, их лица сливаются в темноте.

Вот и все. Он потерял свою спутницу. Он допивает пиво, оставляет стакан на стойке. В ушах звучит голос отца, обрывок их разговора на прошлой неделе, во время перерыва между таймами.

Ты не всю жизнь будешь студентом, не всю жизнь сможешь напиваться и заниматься сексом, слышишь? Эта возможность дается только раз. Используй ее по полной.

Но он не напивается – по крайней мере, сегодня.

И не занимается сексом. Порой его беспокоит, что в свои девятнадцать он, можно сказать, девственник, – тот эпизод с Кэт с курса старше закончился не очень хорошо, – а все остальные ровно наоборот.

Они постоянно занимаются сексом. Слишком много секса. Тина, по всей видимости, пойдет домой с этим парнем, и уж он-то не будет торчать у подъезда, надеясь, что его сорвут с крючка.

Он здесь уже почти полгода, и Тина – единственная девушка, которую он поцеловал. Это давит на него, а когда на него что-то давит, он чувствует себя еще хуже.

Он пойдет в туалет, а потом скажет Тине, что уходит. Он не любит оставлять девушек одних в ночных клубах с незнакомцами, но в прошлый раз, когда он выразил беспокойство по этому поводу, она сказала ему, что он сексист, что она может сама о себе позаботиться, и в конце концов велела ему катиться на хер.

Она была очень пьяной, так что он не вполне уверен, что она говорила всерьез.

Он добирается до другого конца танцпола, прежде чем диджей включает новую трансовую песню, и танцпол снова погружается в темноту.

В коридоре он глубоко вдыхает. Здесь ярче, над его головой мерцает полоска света. Туалеты расположены напротив, но, направляясь к мужскому, он краем глаза кое-что замечает.

На полу сидит девушка, уткнувшись головой в колени. Коридор битком набит людьми, пьяными, шумными, болтающими, заходящими в туалет и выходящими из него. Парочка агрессивно целуется у входа в гардероб. Компания девушек, держась за руки, с хохотом плывет навстречу лазерному шоу.

Девушка на полу не двигается.

Растолкав несколько перебравших парней, которые показывают ему неприличные жесты, он наклоняется над ней. Ярко-желтые волосы рассыпались по ее плечам, руки, голые и тонкие, обхватили обтянутые джинсами ноги. Чуть помедлив, он легонько касается ее руки, придвигается ближе и шепчет ей в ухо:

– Ты в порядке? Принести воды?

Она поднимает широко распахнутые, полные слез глаза, и еще до того, как смотрит ему в лицо, он понимает, что это она.

Девушка из того клуба.

Она улыбается ему, и в этот момент в нем словно что-то щелкнуло. Он ощущает странное, глухое чувство, что его студенческая жизнь начинает обретать смысл.

Март 2000
Клара

Она не в силах поверить, что это он. Что она вновь его видит.

– Ты в порядке? – спрашивает он, но она может лишь не отрываясь смотреть в его прекрасное лицо. Идеальный нос, безупречный лоб, аккуратные кудри. – Тебе помочь? – Она замечает, что он обеспокоен, как будто уже чувствует ответственность за нее и за ее хорошее состояние.

– Я… – Она вытирает глаза, осознавая, какой жалкий у нее сейчас вид. – Прости, я потеряла свою компанию…

Он помогает ей встать на ноги. Она поправляет крошечный черный топ, отряхивает джинсы, перебрасывает через плечо ремень сумочки.

– Помочь тебе ее найти? – предлагает он, и она замечает его акцент. Судя по нему, этот юноша откуда-то с севера, но не из Манчестера и не из Лидса. Скорее местный. Это ее удивляет.

– Нет, все в порядке, – отвечает она и улыбается. Он по-прежнему держит ее за руку, очень нежно, и она надеется, что он никогда ее не отпустит. – Я просто… все в порядке.

Он молчит, ожидая, что она продолжит. Но у нее нет слов. Она просто смотрит на него.

– Слушай, – говорит он и моргает. – Может, это бред, но я случайно не тебя видел в «Звуковом Барьере» в прошлый вторник? Мне показалось…

– Да! – выпаливает она громче, чем следовало бы. Значит, он ее видел, он ее заметил. Ей не показалось.

– Почему так громко? – спрашивает он, отпуская ее руку.

– Потому что… я ждала, – говорит она, опуская взгляд, и сглатывает. – Я ждала, что ты ко мне подойдешь, но ты не подошел.

– Я думал, ты с кем-то… с тобой был парень…

– Нет, – говорит она. – Ни с кем я не была. Я надеялась… на тебя.

Она полагала, что он расслышит ее слова сквозь визг девушек возле женского туалета. Он улыбается, и поэтому она наклоняется вперед и обнимает его за шею. Водка разносится по ее телу кровотоком.

– Лучше поздно, чем никогда, – говорит она и, прежде чем струсить, закрывает глаза, подается вперед и целует его.

Март 2000
Бенджамин

Он так ошеломлен поцелуем, что сначала никак не реагирует. Но тело берет верх над разумом, и он теряет голову, ощущая ее губы на своих губах. Ему кажется, он мог бы целовать ее целую вечность, но спустя какое-то время они отрываются друг от друга, и она смотрит на него.

– Пойдем? – говорит она. – Ты тут с кем-то?

Он молчит, думает о Тине, о том, что вообще-то шел в туалет, о том, что он еще даже не знает имени этой девушки, и о том, что все это, кажется, не имеет значения.

– Я… – говорит он. – …я так и так собирался уходить…

– Отлично, – говорит она, вкладывает в его руку свою ладонь и тянет его к двери. Прежде чем он полностью осознает, что произошло, они уже стоят на тротуаре возле ночного клуба.

– С кем ты был? – спрашивает она. – С теми же, что на прошлой неделе?

Он думает о Тине.

Девушка бредет в сторону главной улицы и автобусной остановки. Все это вновь начинает на него давить.

– Подожди, – говорит он. – Прости, но мне надо…

– Не могу поверить, мои соседки… Суки, – бормочет она, глядя в землю. Он обращает внимание, что на ней открытые плетеные сандалии, и пальцы ее ног побелели от холода. Она меньше и худее, чем ему сначала показалось. Он чувствует неконтролируемое желание снять пальто и набросить ей на плечи.

– Мне надо сказать подруге, – продолжает он, чувствуя, что уже ее разочаровал. Он – некрутой, неинтересный, не такой, каким она хотела бы его видеть. Но так нужно. – Сказать ей, что я ухожу.

– Ей? – Голубые глаза девушки распахиваются еще шире. – Ты там был с девчонкой?

– Да, с Тиной, – отвечает он. – Мы вместе работаем в «Гордоне». В супермаркете. Но она там встретила кого-то… она не расстроится, что я ухожу. Подождешь меня здесь?

– О’кей.

– Моя подруга забыла куртку, – говорит он вышибале. Тот кивает и разрешает ему вернуться. Он обводит глазами танцпол, пока не замечает Тину, по-прежнему обнимающую накачанного парня. Сглатывает, думает о девушке, надеясь, что она его ждет.

Он до сих пор не знает, как ее зовут.

– Я ухожу! – кричит он в самое ухо Тины как можно громче. Она поворачивает голову и непонимающе смотрит на него. Он поднимает большой палец вверх. – Ухо-жу! Все норм?

Тина кивает.

– Увидимся, – говорит она и вновь кладет голову своему спутнику на плечо. Бенджамин мчится назад, чувствуя тошноту. Но девушка ждет, чуть притопывая и обвивая себя руками, чтобы согреться.

– Извини, – говорит он. – С Тиной все в порядке. Она и выпила-то немного.

Девушка улыбается и берет его под руку.

– Как тебя зовут? – спрашивает он.

– Клара, – отвечает она, не медля ни секунды. – А тебя?

– Бенджамин.

– Бенджамин? Не Бен?

– Мне все равно, – врет он. – Но друзья зовут меня Бенджамин, – едва договорив, он чувствует, что вновь облажался. Он скучный. Искра погасла. Они стоят холодным серым вечером на холодном сером тротуаре в холодном сером северном городе, он некрутой, незабавный, неинтересный, и девушка скоро поймет это и уйдет.

– Ну, Бенджамин, – говорит она, – и что тебя привело в этот жуткий городишко?

– Желание получить диплом.

– Смешно, – отвечает она, и он думает: да ну, неужели? – По какой же специальности?

– Бизнес и вычислительная техника.

– В Нортумбрии?

Он кивает. Она морщит нос. Не впечатлилась.

– А ты?

– Угадай.

Он останавливается и смотрит на нее.

– Английский, – говорит он, – твоя специальность – английский.

Ее глаза вновь широко распахиваются, она отходит чуть в сторону.

– Ого, впечатляет, – говорит она. – Если только… ты не какой-нибудь жуткий сталкер. А теперь послушай, Бенджамин, если мы сейчас идем ко мне, ты должен пообещать не убивать меня. Я имею в виду, у меня есть тревожная кнопка, и, если что, я ее нажму, – покопавшись в крошечной сумочке, она достает маленький черный брелок. – Видал?

Он хмурится.

– Я… – начинает он, но девушка, кажется, не хочет, чтобы он отвечал, потому что запихивает брелок обратно в сумочку и продолжает путь. Видимо, она слишком пьяна и тоже нервничает, и он решает не слишком вникать в ее болтовню. Она рассказывает о своих соседках по комнате и о том, что хочет просить, чтобы ее переселили в другую комнату, потому что у нее нет с ними ничего общего, и они все даже не с ее курса, и она вообще не понимает, почему ее к ним поселили и по какому принципу они вообще решают, кто с кем будет жить, и, если честно, она вообще жалеет, что сюда поступила, потому что все ее школьные друзья пошли в Эксетер, или в Оксбридж, или в Лондонскую школу экономики, а она приехала сюда только потому, что за год до этого сюда приехал ее бойфренд, и она думала, что они будут вместе навсегда. Но потом, когда она приехала, она узнала, что он изменял ей весь первый год, «ты представляешь?!», и поэтому они расстались, и она чувствует себя так глупо оттого, что облажалась и расстроила родаков, особенно отца, он ведь до сих пор злится, что она даже не попыталась поступить в Оксбридж, и теперь она не может им рассказать, как ей тут паршиво.

Он идет рядом с ней, и ему, как ни странно, нравится, что девушка, с которой он только что познакомился, ведет себя с ним как со старым другом, доверяя ему все свои мысли и чувства, не задумываясь, уместно ли это. Она заполняет тишину, которую он терпеть не может, и это приятно. Это привлекает. Он видит, что она нервничает, но восхищается тем, как она пытается это скрыть.

Она – открытая книга. Та, которую он хочет прочитать.

– Слушай, – говорит он, когда они доходят до автобусной остановки. Ее макияж размазался, но ему нравится и это. Она кажется невозмутимой, расслабленной. – Может, дашь мне свой номер?

Она дважды моргает, заправляет волосы за ухо.

– А ты… – говорит она, – не зайдешь ко мне?

– Мне утром на работу, – отвечает он, глядя себе под ноги. – Думаю, мне пора домой.

– А, – бормочет она, – ясно. Это потому, что я начала про бывшего, да? Мы больше не общаемся, честно. Стыдно, что я была такой дурой. Вешалась ему на шею, фу! Унизительно.

– Нет, – говорит он, чувствуя, как краснеет шея. – Дело не в этом. Мне просто нужно рано вставать, а все вещи в моей комнате…

– Вещи?

– Моя униформа.

– Ты носишь униформу?

– Это не совсем униформа, – говорит он, чувствуя себя все глупее. – Просто рубашка поло, которую носят все, кто работает в «Гордоне».

Она кивает.

– Так дашь мне номер?

– Конечно, – отвечает она, чуть шевеля носом, словно принюхиваясь.

– У тебя есть ручка?

– Что? Я похожа на человека, у которого есть ручка? Вбей мой номер в телефон.

– У меня его нет.

– Чего нет?

– Мобильника.

Она изумленно смотрит на него.

– Почему?

Он пожимает плечами.

– Просто в нем нет необходимости.

– Черт возьми, ты и правда какой-то псих.

Он смеется, проводит рукой по волосам.

– У нас есть стационарный телефон. Я с него звоню, если нужно.

С тех пор как он сюда приехал, ему мало кому доводилось звонить.

– Ладно, скажи мне свой номер, – предлагает она, – и я сама тебе позвоню.

Он замечает, что она чуть вздрагивает. Он уже достаточно усвоил за время учебы, чтобы понять, что так себя не ведут. Это он должен взять ее номер, он должен ей позвонить, он должен назначать свидания, ухаживать… прилагать усилия. Она – жертва, а он – хищник, пусть даже он совсем этого не чувствует.

– Хочешь, вернусь в бар, попрошу бумагу и ручку? – предлагает он, и это звучит беспомощно.

– Да все нормально, – отвечает она. – Я феминистка. Почему я не могу тебе позвонить?

– Тоже верно.

Он диктует номер, смотрит, как она забивает его в черную «Нокию». Подъезжает автобус, она поднимается со скамейки.

– Пойду домой, – говорит он. – Точно нормально доберешься?

– Автобус доезжает до самого общежития, – отвечает она, – уж как-нибудь справлюсь.

– Отлично. Ну, тогда увидимся. Если хочешь, позвони… и мы… и мы сходим куда-нибудь.

– Хорошо, Бенджамин, – она пожимает его руку, – позвоню.

Апрель 2022
17.38
Клара

Ее смена заканчивается в половине шестого, и к этому времени новости о бомбе уже знают все. Ей то и дело приходят сообщения, которые она должным образом размещает в лентах, добавляя в начале обязательный тег #срочныеновости.

Это, пожалуй, один из немногих по-настоящему захватывающих дней за последнее время, но никаких острых ощущений работа ей не приносит. Все, что она чувствует, – страх.

Первые сведения о жертвах сбивают с толку. Газета не будет сообщать никаких цифр, пока полиция не опубликует заявление. Журналисты отвечают на твиты свидетелей во всех социальных сетях и просят разрешения использовать их фотографии. Это безумие, и у нее весь день нет времени перевести дух.

Кто виноват, пока не сообщается, но, конечно, уже предполагается: был теракт.

Она чувствует облегчение, когда приходит ее босс, чтобы работать в ночную смену.

– Если нужно, я могу остаться, – говорит она, молясь про себя, чтобы это оказалось не нужно.

– Все в порядке. Иди домой, посмотри комедию или как ты там расслабляешься, – говорит Барни, хлопая ее по плечу, когда она начинает собирать вещи. – Что за сраный день, – вздыхает он.

– Есть несколько очень наглядных фото последствий, – говорит она. – Ребята пытались получить разрешение на их использование, но… – Она умолкает. Не ей решать, что уместно.

Клара понимает, что ее глаза полны слез.

– Надеюсь, ты в порядке, – говорит Барни.

– Извини, – отвечает она. Каждый день ей приходится освещать неприятные новости. Но не такого масштаба.

– Не стоит так остро реагировать, – говорит он, пожимая плечами.

Нет, он не прав, думает Клара, но лишь отвечает:

– Увидимся в понедельник. – И направляется к лифтам.

В метро все словно приклеились к телефонам. Женщина рядом с ней просматривает твиттер, на каждой станции подключаясь к вайфаю и цокая языком от разочарования. Как будто смотрит фильм в прямом эфире. Только попкорна не хватает.

Одним видео поделились несколько раз. Клара замечает, что его просматривают снова и снова, и женщина теперь тоже его смотрит, а потом поворачивается и толкает свою подругу, снова воспроизводит видео, и обе с ужасом таращатся на экран.

Мужчина с северо-восточным акцентом сквозь слезы и самодельную повязку на лице описывает, как взорвалась бомба. Обычный матч, вот и все. Никто и подумать не мог. Он рассказывает, что слышал только звон и не мог понять, что произошло, а потом до него дошло – его ранило осколком. Он подносит к камере предплечье, разорванное в клочья, кожа – почерневшая и окровавленная.

Кто вообще мог такое сделать? Мы просто смотрели игру, ребят. Все было мирно. Там были дети… семьи… Просто наслаждались игрой.

Он снова разражается рыданиями.

Клара вновь впивается в видео, которое уже не раз просмотрела, от бесконечных просмотров у нее уже болят глаза. Она его не видела. Может быть, его там не было?

Только бы его там не было.

Добравшись до своей станции, она чувствует себя совершенно измотанной. Том уже должен вернуться из мастерской, и он, конечно же, захочет обо всем поговорить. Он захочет знать, что она видела, будет ли у нее какая-либо инсайдерская информация.

Но в наши дни это работает не так. Настоящие журналисты – это люди на местах, свидетели событий. Именно они ломают историю. Именно они создают новости.

СМИ теряют свою власть. Свою способность контролировать нарратив.

Но он все равно спросит. Ее работа ему интереснее, чем ее роман.

Она застывает у входной двери, проталкивая мысль глубже.

Ее работа ему интереснее, чем она сама.

Она толкает дверь на маленькую террасу в викторианском стиле и несколько секунд стоит в прихожей, глядя на себя в зеркало. Прежде чем она успевает осознать, что происходит, она начинает рыдать.

Она не может этого сделать. Не может просто прийти домой и провести обычный, спокойный вечер с Томом. Не теперь. Не сейчас, когда она не знает, жив он или погиб.

Двадцать лет боли – вот все, что сейчас имеет значение.

Это уже не вопрос выбора. В ее руке зажаты ключи. Она поворачивается и быстро выходит, закрывает за собой дверь, прежде чем Том успеет ее встретить.

* * *

Она идет обратно к Тернем-Грин, по пути прикидывая, сколько времени ей понадобится, чтобы добраться до Кингс-Кросс. Это сравнительно долгий путь, в Хаммерсмите ей придется пересесть на линию Пикадилли. Она сжимает в руке телефон, понимая, что поступает нелогично и бессмысленно. Но других вариантов нет. Она никак не может вернуться домой, заказать еду и, выпив бутылку вина, заснуть перед телевизором.

Бомба стала последней каплей. Но Том не поймет, и она даже представить себе не может, как все это ему объяснит, поэтому просто отправляет ему сообщение, которое, как она точно знает, не вызовет у него подозрений.

День был тяжелый, зашли с Лорен выпить и расслабиться после работы, ты не против? Не жди меня. Целую.

Она отправляет сообщение как раз в тот момент, когда вагон уходит под землю на Баронс-Корт, потому что еще минут двадцать или около того у нее не будет связи, и к этому времени она почти доберется.

Чем дальше она зайдет со своим безумным планом, тем лучше. Чем сильнее она сможет дистанцироваться от своего дома – того безопасного, отупляющего кокона, в котором она пряталась вот уже четыре года, с тех пор как отказалась от мысли о материнстве и приняла эту жизнь как свой удел, – тем лучше.

На Кингс-Кросс она выходит, следуя указателям, переходит на главную станцию. Телефон в руке вибрирует, но она даже не смотрит на него. Она покупает билет и идет в вестибюль, глядя на табло отправления.

Все поезда в Ньюкасл задерживаются.

Конечно, думает она. Глупо с ее стороны было не подумать об этом. Никто не хочет, чтобы туда сейчас ехали люди. Там повсюду полиция, город заблокирован.

И тут она замечает, что здесь тоже полно полицейских в аккуратных бейсболках. Они патрулируют станцию парами. В руках у них пистолеты, у бедер рации.

Огромный телевизионный рекламный щит над ее головой вспыхивает, сообщая, что премьер-министр повысил уровень террористической угрозы до серьезного – шаг, который кажется слишком незначительным и слишком запоздалым.

Она вздыхает.

Она глупая. Потому что даже если она туда попадет, что она будет делать дальше? Блуждать по улицам в надежде увидеть его, хоть мельком? Прошло двадцать лет с тех пор, как она видела его последний раз. И сколько лет с тех пор, как они последний раз общались?

Он может вообще не жить в этом городе.

А если он по-прежнему там живет, каковы шансы, что он там был? Что он оказался в числе раненых или погибших?

Когда они общались, у его отца был абонемент, и они всегда ходили вместе на футбол. Каждую вторую субботу в течение всего сезона. Для них это было как ходить в церковь. Религия. Она не помнит, чтобы он пропустил хоть один матч.

Он сегодня был там, она не сомневается.

Наконец она смотрит на сообщение Тома.

Да, конечно. Еще бы, такой денек выдался. Хорошо провести время.

Ему наплевать. Вот и прекрасно. Последние полгода или около того он какой-то рассеянный, какой-то другой. С тех пор как обратился к тому знаменитому остеопату, который, как он утверждает, сотворил с его спиной какое-то чудо.

Том и не подозревает, что измученное сердце могло привести ее сюда, в этот переполненный зал, где она стоит, вытянув шею, и ждет, пока надпись «Задержка» не сменится надписью «Посадка».

Нет, Том прекрасно проведет вечер за вкусной едой и бутылкой красного и будет вполне счастлив. Осознание этого отчасти облегчает ее чувство вины.

Она идет в кофейню в углу станции, заказывает капучино, медленно пьет маленькими глоточками, пока люди заходят и выходят. Вновь начинает гуглить информацию о нем, как она делает каждый месяц, если не каждую неделю, но так и не находит ничего, кроме давно устаревшей страницы на Линкеди́не и нескольких новостей две тысячи второго года, которые она тоже перечитала сотни раз, хотя они как будто совсем не о Бенджамине, совсем не о ее любимом мальчике.

Он словно растворился в эфире, исчезнув из ее жизни.

Ей кажется жестоким, что так много людей, которых она предпочла бы забыть, всплывают в ее лентах социальных сетей, а единственный человек, который ей нужен, пропал без вести.

Она не смотрит новости. Она даже не заходит в твиттер. Она не хочет знать никаких подробностей, пока не доберется туда и не увидит все сама.

Допив кофе, она встает и заказывает еще один. А потом ждет, наблюдая, как тикают минуты на больших станционных часах. Кажется, проходит несколько часов, прежде чем она видит надпись, ради которой и пришла сюда.

Поезд в Ньюкасл отходит через двадцать минут.

Апрель 2022
19.18
Клара

Ей повезло занять место в поезде, но это не очень хорошее место. Прямо у багажной полки, и из туалета несет каждый раз, как кто-то открывает вакуумную дверь. Между вагонами на полу сидят люди и жалуются на стоимость билетов.

Ничего не изменилось.

Она так хорошо помнит это путешествие. То, как она волновалась, покидая свой дом в Хэмпстеде и катя сумку по улице к метро. Как покупала бутылку воды и банан – потому что тогда очень мало ела, постыдно боясь поправиться, – а потом занимала место, читала журнал или книгу, дремала, смотрела в окно.

В то время ее мобильный телефон мог только отправлять текстовые сообщения и звонить, поэтому большую часть времени он лежал у нее в сумке. Но когда поезд подъезжал к Дарлингтону, она писала ему, чтобы он пришел и встретил ее.

И он ждал ее на платформе. Она всегда говорила ему, в каком она вагоне, и когда поезд подходил, он уже ждал там, и довольно часто она плакала, когда падала в его объятия и их тела вновь становились единым целым.

В эти моменты воссоединения она была ближе всего к состоянию абсолютной эйфории.

Теперь она не может вспомнить, когда в последний раз приезжала в Ньюкасл. Она задается вопросом, сильно ли изменился город.

В поезде многие обсуждают взрыв, и она жалеет, что не взяла с собой наушники, чтобы не слушать эти разговоры.

Пожилая женщина с редкими короткими волосами в панике рассказывает сидящему рядом мужчине, что ее дочь работает рядом со стадионом, что она еще не успела с ней поговорить.

– Ее телефон выключен. Я пыталась связаться через справочную службу, но не могу дозвониться, – говорит она, глядя в экран мобильника. – А теперь батарея садится.

Мужчина сочувственно смотрит на нее, но не отвечает. Клара думает: почему он сел в поезд? Куда он едет?

Потом она закрывает глаза и снова думает о Наташе – интересно, вернулась ли она домой. Клара не знает точно, по какому графику работают помощники. Кажется, они теперь повсюду – из-за сокращений приходится все чаще и чаще прибегать к услугам фрилансеров, и она то и дело видит новые лица.

Но почему она показалась такой знакомой? Клара уверена, что раньше не видела ее в офисе, но уверена и в том, что их пути уже пересекались. Может, это подруга Лорен?

Она достает телефон и набирает сообщение. Лорен – единственный человек, который знает всю историю целиком. Единственный человек, который поймет на все сто процентов, что этот день для нее значит.

Не ругайся. Я еду поездом в Ньюкасл. Тому я сказала, что пошла выпить с тобой. Прости.

Она ждет, пока Лорен подключится к ватсапу и пока галочка напротив ее сообщения станет синей. А дальше – неизбежное.

Телефон Клары начинает звонить.

– Привет, – тихо отвечает она. Никто не любит разговаривать в поездах.

– Что за… с тобой все нормально? – Лорен явно запыхалась. Может, и правда где-то развлекается, вечер субботы, в конце-то концов.

– Да, все в порядке. Я знаю, что это глупо, но…

Лорен пыхтит, как чайник, из носика которого выходит пар.

– Ты серьезно… нет, ты серьезно села на сраный поезд до Ньюкасла?

– Я не знаю, что делать, – бормочет Клара и вновь разражается слезами. – О господи. – Она ребром ладони вытирает глаза. – Прости.

– Твою мать, я думала, мы… я купила билеты в кино. Нянька пришла только что, я уже и так опаздываю. Где ты? Ты можешь вернуться? Это безумие, ты же понимаешь.

– Подъезжаю к Йорку. Только что проехали Питерборо.

– Господи. Куда ты… где ты остановишься?

– Кредитка у меня с собой. Забронирую гостиницу.

– А потом? Что ты собираешься делать? Шататься по улицам в надежде на него наткнуться?

– У меня было… – Она не знает, как объяснить это внутреннее предчувствие. Эту тягу. Ей нужно было сесть в поезд. – Я должна убедиться, что с ним все в порядке. Ты же знаешь, он ни одного матча не пропускал.

– Как ты это выяснишь? – шипит Лорен. – Клара?

– Я… я пойду к нему на работу, спрошу там.

– Откуда ты знаешь, где он работает?

– Он мне сказал… когда мы в прошлый раз переписывались.

– Клара, детка, это было больше десяти лет назад.

– Я знаю, но…

Как ей объяснить это Лорен? Что она его знает? Она знает о нем все до мельчайших подробностей, даже то, чего не может знать никто другой.

Даже если он уже не работает на той работе, там есть люди, которые скажут, где он теперь.

– Лорен, а если он… – шепчет она, сжимая телефон с такой силой, что кончики пальцев начинают болеть. – Если он ранен? Или… погиб? – Она с силой зажмуривает глаза, будто пытаясь заблокировать эти варианты.

– Послушай. Пообещай мне, что выйдешь в Йорке и первым же поездом вернешься обратно. Сейчас посмотрю расписание. Подожди, я включу громкую связь.

– Я…

– Блин!

– Что такое?

На линии тишина. Клара не может понять, то ли это пропал сигнал, то ли Лорен думает, что делать со своей сумасшедшей подругой.

– Блин, блин, блин, – повторяет Лорен. – Ты опоздаешь. Ты не сможешь вернуться поездом сегодня вечером.

Клара открывает глаза, ее губы расплываются в подобии улыбки…

Прыгай, и сетка сама появится, как говорила ее бабушка.

– Ну тогда, – говорит она, – придется мне ехать до Ньюкасла.

Лорен молчит. Поезд кренится в сторону, набирая скорость.

– Позвони мне, когда доедешь, – наконец говорит она. – Как сойдешь с поезда, сразу же позвони. И не подходи близко к чертову стадиону. Ты меня слышишь? Позвони. Я сейчас поищу отель рядом со станцией, может, забронирую тебе номер.

Клара улыбается, на этот раз искренне. Она благодарна Лорен за попытки позаботиться о ней, но ей это не нужно. Все будет в порядке.

– Все нормально, – отвечает она. – Мне сорок один год. Прошло много времени с тех пор… теперь-то со мной все нормально. У меня больше нет проблем с башкой.

– Клара, я тебя люблю, но, не будь у тебя проблем с башкой, ты бы не ехала три часа поездом до Ньюкасла, потому что тебе так захотелось.

– Прости, что заставила тебя понервничать, – говорит она, и ее голос обретает уверенность. – Но я серьезно. Со мной все будет в порядке. Я знаю, это звучит безумно, но я просто уверена… – Она умолкает, смотрит на пятно зелени, проносящееся за окном. Больше пространства. Больше расстояния. – Я уверена, что поступаю правильно.

Март 2000
Бенджамин

Он ждет на платформе, когда она приедет.

Прошла неделя с тех пор, как она впервые ему позвонила, но его не было в общежитии, так что она попросила его соседа Донни передать ему сообщение. Донни счел это уморительным.

– Тебе звонила какая-то телка. Сказала, чтобы ты ей перезвонил, и вот ее номер. Охренеть, даже Бенджамина кто-то подцепил!

– Заткнись, – огрызнулся Бенджамин, выхватывая у него меню, на котором Донни записал номер.

– Судя по голосу, чересчур гламурная, – сказал Донни и ушел прочь, насвистывая «Девчонку с окраины»².

Когда он набирал ее номер, его сердце колотилось как бешеное, но она ответила сразу же. Он предложил встретиться вечером пятницы. В субботу играли «Ньюкасл Сити», и значит, суббота отпадала.

– В пятницу я еду к родителям, – ответила она, – они живут в Лондоне. Как насчет вечера субботы? Может, встретишь меня у поезда? Он приезжает в шесть ноль семь.

Ему показалось странным начинать свидание на платформе, но он еще не знал, что это станет их особенным ритуалом.

Он попытался попасть на платформу, но понял, что нужен билет, чтобы пройти через турникет. Он объяснил кассиру свое затруднительное положение, и тот сказал, что Бенджамин может подождать на платформе, если у него будет разрешение на поездку.

Он указал на маленький красный автомат, с которого кто-то соскреб несколько букв, так что получилось «разрешение на позу». Бенджамин сунул туда деньги и получил билет.

Теперь он ждет и чувствует себя полудурком, и думает, что, наверное, надо было купить ей цветок, розу там или что-то в этом духе, или, может быть, это было бы уже чересчур, но почему-то ему кажется неправильным стоять здесь с пустыми руками.

Он всегда покупает цветы, когда навещает маму. Но это, конечно, другое.

Он видит подъезжающий поезд: крошечное пятнышко, которое становится все больше и больше по мере того, как огибает поворот, скрежеща о рельсы. Он огромен, этот поезд, и кажется, что он битком набит людьми.

Бенджамин никогда не был в Лондоне.

В конце концов поезд выбрасывает пассажиров на широкую платформу, и Бенджамин, вглядываясь в толпу, пытается стоять спокойно, выглядеть уверенно.

Как он ее увидит? Да, волосы у нее ярко-желтые, а ее лицо он никогда не забудет, но здесь так много лиц. Что, если она забудет, как выглядит он?

Ему отчаянно хочется заметить ее первым. Мысль, что она застанет его врасплох, так невыносима, что он готов рвануть прочь.

К счастью, он высокий. Метр восемьдесят семь. Это дает некоторое превосходство.

Наконец он замечает сияющую золотистую головку, джинсовую куртку, чуть расклешенные книзу джинсы и коричневые сапоги. Он тянется к волосам, проверяя, надежно ли воск держит его кудри.

Она поднимает голову повыше, видит его и расплывается в улыбке. Он успевает подумать, что именно эта улыбка – последнее, что он хотел бы увидеть перед смертью, и тут же задается вопросом, все ли с ним в порядке.

– Привет, – здоровается он, когда она подходит ближе.

– Привет, – смущенно отвечает она. Конечно, в этот раз она не пьяная. Он прокашливается. На платформе довольно темно – солнце село час назад, но тем не менее. Вдруг он ее разочаровал? – Надеюсь, ты не очень долго ждал?

– Нет, – отвечает он. – Давай понесу. – Он берет у нее сумку, на миг задерживая ее ладонь в своей. Сумка тяжелее, чем он ожидал. – Хорошо провела выходные?

– Ой, – она морщит нос, – да нормально.

Он кивает. В последнее время поездки домой его тоже не радуют. Она набирает в грудь побольше воздуха и, когда они уходят со станции, спрашивает:

– Ну, Бенджамин, и куда мы пойдем?

Его щеки краснеют.

– Я подумал… может, в «Свободу действий»?

Она хмурится.

– Это бильярдная. Иногда там бывает живая музыка.

– Бильярдная?

Его желудок скручивает.

– Она тут рядом. Я подумал, ты не захочешь далеко идти. Подумал, ты устанешь после поездки… К тому же ты живешь возле больницы, да? Так что это будет вроде как по дороге домой…

– Звучит круто, – говорит она. – Никогда не играла в бильярд. Хотя вообще-то нет, играла, но всего один раз и в пабе. Или это был снукер? В чем разница?

– Если в пабе, то точно не снукер, – он улыбается.

– В чем разница?

– Тебе правда интересно?

– Да, мне правда интересно.

– В снукере больше шаров, больше столы, другие правила. Он сложнее.

– Ты хорошо играешь?

– В снукер?

– В бильярд.

Они подходят к «Свободе действий». Она смотрит на неоновую табличку над дверью.

– Выглядит… довольно стремно.

– Я думал, ты феминистка.

Она хлопает тыльной стороной ладони по его груди и улыбается ему, и он чувствует такой прилив желания, что у него вновь краснеют щеки.

– После тебя, – говорит он, и она бежит вперед.

* * *

Игра заканчивается спустя двадцать минут. Она совсем не соблюдает правила, то и дело пытается закатить его шар за отметки, и хотя в любом другом случае это начало бы его раздражать, потому что он терпеть не может, когда что-то идет не по правилам, на этот раз он не возмущается. Потому что ей – можно.

– Я в этом полное дерьмо. – Она вздыхает и плюхается на кожаную скамейку за столом. Осталось еще семь шаров, но он садится рядом, сжимая в руке кий.

– Вообще нет. – Он улыбается. – Если ты просто перестанешь пытаться закатить мои шары. Ты хорошо справилась со вторым номером.

Она закатывает глаза и через соломинку втягивает коктейль.

– Хочешь еще? На этот раз за мой счет.

– Нет. – Он накрывает ее ладонь своей, забирает у нее бокал. – За мой.

– Ну как хочешь. Тогда мне джин с тоником, пожалуйста.

Ожидая у бара, пока принесут коктейль, он почесывает шею и старается на нее не смотреть. Он чувствует страх, может быть далеко не иррациональный, что она убежит и бросит его тут. Или позвонит подруге и расскажет, с каким лузером она на свидании.

Когда он несет напитки, его ладони истекают по́том.

Она все еще здесь.

– Можно тебе кое-что сказать, Бенджамин? – спрашивает она, взяв у него стакан. Он сглатывает. Кивает. – Мне кажется, у тебя самое красивое лицо, какое я только видела в жизни. Это очень глупо? Оно просто… ну, идеальное.

Он едва не давится коктейлем. Хочет что-то сказать, но не может.

Как, черт возьми, он должен реагировать? Почему на этот случай нет никаких правил? Почему все остальные сами чувствуют, что говорить в таких ситуациях, что делать?

– Пойдем ко мне домой? – предлагает она. – Я правда устала, но не хочу, чтобы это заканчивалось. И у меня хреново получается играть, и, если честно, тут довольно… шумно, и я бы лучше посидела на кровати с чашечкой чая и поговорила с тобой как следует.

Поговорила с тобой как следует.

– Я… – Ему вновь вспоминается отец. Что бы он сказал? Он сказал бы: «Давай, действуй». Наверное. Но что она имеет в виду? Он смотрит на нее. Она пожевывает нижнюю губу, ждет его ответа.

Ее лицо – тоже самое красивое, какое он только видел в своей жизни, но он не в силах произнести это вслух.

– Конечно, – отвечает он, набравшись смелости, и смотрит на свою пинту, к которой почти не притронулся. Очень ли будет грубо попросить подождать, пока он допьет? Он чувствует, что ему нужно выпить. Алкоголь каким-то образом на него влияет. Делает его другим человеком, показывает его в более привлекательном, более социально одобряемом свете. Он больше нравится людям, когда пьян, и люди тоже нравятся ему больше.

– Не хочешь сначала допить? – спрашивает он. Ее глаза широко распахиваются, будто ей предложили пари, и она засовывает соломинку в рот и очень быстро втягивает содержимое стакана.

– Готово, – заявляет она, ставя стакан на стол. Он смотрит на свою пинту. Конечно, в прошлом он выпил немало пинт – таков обряд посвящения для любого северного парня. Но здесь он не может. Не перед ней. – Ну а ты? – Она пихает его локтем.

Это что, тест? Испытание? Похоже на то. Испытание, которому она, даже не подозревая, подвергает его.

Он наклоняется вперед и берет стакан. Делает большой глоток и вдруг ставит его на место.

Внезапно он понимает, что не хочет показывать ей улучшенную версию себя. Он хочет, чтобы она любила его таким, какой он есть на самом деле.

– Ты победила, – говорит он. – Пошли.