Kitabı oxu: «Сказочные женщины: Баба-Яга, Снежная королева и другие персонажи фольклора разных стран»

Sharon Blackie

Foxfire, Wolfskin and Other Stories of Shapeshifting Women

Предисловие к русскому изданию кандидата исторических наук, старшего научного сотрудника Института этнологии и антропологии РАН Дарьи Трынкиной

В оформлении книги использованы иллюстрации следующих авторов:

© Kseniya Khomyakova / shutterstock.com; © sunniwa / shutterstock.com; © GooseFrol / shutterstock.com; © In Art / shutterstock.com; © Edge Creative / shutterstock.com; © Foxy Fox / shutterstock.com; © legdrubma / shutterstock.com; © Valentina Antuganova / shutterstock.com; © maybealice / shutterstock.com.

© Sharon Blackie, 2019

This edition is published by arrangement with Greyhound Literary Agents and The Van Lear Agency LLC

© Обатуров Е. О., перевод на русский язык, 2025

© Трынкина Д. А., предисловие, 2025

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2025

КоЛибри^®

Предисловие

Пересказы мифов и легенд существовали всегда. Начиная с тех времен, когда эти жанры сохранялись только через устную традицию, заканчивая моментом, когда те из них, что прошли века и не канули в Лету, оказались записаны, изданы и доступны широкой публике. Не все из них могут похвастаться многовековой историей, не все начали свой путь в древние времена, ведь фольклор создается, живет и дышит во все эпохи, и ценность его не меняется, будь он создан в наше время или тысячу лет назад.

Каждый рассказчик, каждый сказитель, скальд или бард что-то изменял, что-то добавлял в историях, передававшимся из уст в уста. Позже, уже в XVIII–XIX веках фольклористы начали собирать эти устные рассказы. Тогда стремительная индустриализация приводила к тому, что население переезжало из сельской местности в города, и городской фольклор начал приходить на место сельского. Однако его ценность не казалась высокой – существовало мнение, что именно сельский фольклор дошел до нас еще со времен оных, и изучая его мы можем найти там «пережитки» дохристианских верований. Ученые того времени не всегда осознавали, что фольклор создается постоянно, и для «антикваров» исчезновение сельского фольклора выглядело как катастрофа, поэтому они спешили записывать, фиксировать, боясь, что иначе предания прошлого исчезнут безвозвратно.

Сегодня исследователи стараются записывать фольклор максимально близко к живой речи информантов. Раньше же тексты часто передавались в пересказе самого автора книги, и не считалось предосудительным добавить что-то от себя, если оно удачно дополняло общий материал. И если Элиас Лённрот, составитель карело-финского эпоса «Калевала», действительно ходил в народ и собирал эпические песни – руны – и настолько филигранно дописал от себя недостающие части общего сюжета, что их сейчас сложно отличить от остальных, то Джеймс МакФерсон, составитель эпоса «Песни Оссиана», и вовсе сочинил практически всё сам.

Фольклористы и мифологи того времени стремились публиковать собранные тексты, в том числе для детей. Так появился знаменитый «цветной» цикл сказок: красная книга сказок, желтая, зеленая, лиловая и т. д., где выдающийся фольклорист своего времени Эндрю Лэнг пересказывал для детской аудитории народные сказки. Пересказывал их, конечно, не в том виде, в котором их рассказывали в деревнях – из сказок было убрано слишком страшное и слишком откровенное, а сами они звучали приглаженно и приятно для детского уха. В то же время историк и педагог Николай Кун пересказывал для юной аудитории мифы и легенды Древней Греции, всё так же приводя их в соответствие с нормами своего времени.

Перед вами книга, в которой представлены истории, относящиеся к самым разным жанрам: от сказок к преданиям, от легенд к авторским произведениям. Однако все их объединяет одно: это снова пересказ известных нам мифологических и фольклорных сюжетов, сделанный через уста тех, кто редко удостаивался права быть услышанными – через женских персонажей.

Злодейки и предательницы, невольные невесты и коварные ведьмы – все они зачастую выступали как антагонистки, трофеи или же подательницы благ – буквально именно эту нишу небезызвестный Джозеф Кэмпбелл отдал женским персонажам в своем «Тысячеликом герое». Однако читая сейчас эти истории, часто задаёшься вопросом: разве справедливо то, что произошло с их героинями, даже если главный герой вышел победителем? Разве смысл их существования ограничен лишь отношением к протагонисту? Именно это подчеркивает Шэрон Блэки, пересказывая сказки глазами женщин и обращаясь прежде всего к женской аудитории, на которую редко ориентировались прежние составители и издатели фольклорных текстов.

Большинство историй из этой книги относятся к культуре Северной Европы: Британских островов и Скандинавии. Пересказывая их, Шэрон Блэки не только искусно меняет сам угол зрения на происходящее, но и показывает социальные условия, в которых эти сказки и легенды формировались и существовали. Это помогает понять место женщины в культуре того или иного исторического периода, а также разницу в восприятии описанных событий тогда и теперь. Древность нарративов варьируется: от средневековых повестей и сказаний до авторских сказок XIX века, однако везде автор задается вопросом, что чувствовали и из каких побуждений действовали их героини. О чем думала Миш, когда враги убили супруга, спасшего её от безумия? Что переживала волчица, у которой украли волшебную шкуру и заставили выйти замуж за похитителя? Каково это быть феей, но переживать измену смертного мужа? Иногда Шэрон Блэки придумывает историям альтернативную концовку (в которой честно сознается), и во многих случаях она покажется современному читателю более справедливой.

Фольклор меняется. Меняется каждую эпоху, принимая бесчисленное количество форм в зависимости от социальных и экономических условий. Меняются и его пересказы, подстраиваясь под взгляды, ожидания и ценности своей аудитории. Эта книга – часть этой непрерывной истории: пусть она станет для вас не просто сборником пересказов, а приглашением услышать забытые голоса и взглянуть на знакомые сюжеты иначе.

Д. А. Трынкина,

кандидат исторических наук,

старший научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН

От автора

Большинство сюжетов в этой книге либо являются переосмыслением уже известных историй и сказок, либо содержат персонажей и существ из них, а также характерные для них лейтмотивы. Чтобы оценить эти новеллы в полной мере или понять, что это за герои и о чем они говорят, может помочь информация о них из более ранних версий сюжетов; в конце этой книги вы найдете ряд примечаний, в которых указаны источники вдохновения для каждой из историй, а также краткие пересказы оригиналов.

Волчья шкура

Представьте себе: вы в одиночку идете в лес. Зима, хочется есть. Поэтому вы берете с собой винтовку, надеваете куртку из оленьей кожи и сапоги на кроличьем меху. И в путь.

Скажем, уже рассвело, но в лесу пока не видно ни зги. Чистый воздух, земля покрыта снегом, выдающим следы дичи. Ворона зовет вас по имени; готовящаяся ко сну сова предупреждающе ухает в пылающие небеса. Утро только начинается, Орион еще почти не виден. В воздухе витает запах крови зверя, вот-вот готовой пролиться.

Но вы не думаете обо всем этом. Вы пришли сюда не красотами любоваться, а ужин себе добыть.

Допустим, что вы устали: поздно вчера легли спать. Наконец вам удалось подстрелить кролика, и, воодушевленный, вы продолжаете путь. Наступает вечер, усталость не отпускает, хоть душу и греет предстоящая трапеза. Домой идти далеко, и тут, словно из ниоткуда, появляется мельница, которая будто приглашает войти. Что вы и делаете ради ночлега. Может, завтра попадется лань. Вы разводите огонь в гостиной, свежуете кролика, готовите его. Забираетесь на чердак, чтобы поспать. Дрова в камине продолжают успокаивающе потрескивать, иначе откуда взяться теплу? Бульон и кости вы оставляете на сковороде: впереди еще завтрак.

И вот вы почти заснули, но слышите, как открывается дверь. Она скрипит, как во всех известных сказках. Входит волчица. Принюхивается и чувствует: пахнет чем-то вкусным. Подходит к камину, встает на задние лапы и кричит: «Шкура, сползи! Шкура, сползи!» И действительно, ее шкура сползает. Из нее выскальзывает женщина. Мельница – это ее дом. Она вешает шкуру на колышек за дверью, возвращается к огню, грызет кости, пьет теплый бульон и засыпает на камышовом мате.

Тем временем вы наблюдаете за происходящим из отверстия в деревянном полу чердака. Затем осторожно спускаетесь по лестнице и срываете волчью шкуру с колышка. Прибиваете ее гвоздями к мельничному колесу: надежно, не сорвать. Подкрадываетесь к мату и слегка подталкиваете женщину ногой. Она кричит: «Шкура, назад! Шкура, назад!» Но шкура висит на мельничном колесе.

Женщина-волк плачет.

А вы смеетесь.

Ха-ха-ха.

Дальше история стара как мир. Женщина-волк вынуждена выйти замуж за мужчину, потому что ее волчья шкура у него. Мужчина переезжает на заколдованную мельницу; женщина-волк убирает и готовит. Старая сказка. Положим, вы говорите ей, что любите сказки, посему заставляете ее рассказывать вам их каждый вечер, перед сном. Волчьи сказки. Они вас лишь смешат. Вы обещаете ей, что вернете шкуру, если она расскажет сказку, которая вам действительно понравится.

Но на самом деле вы решаете продать волчью шкуру и хорошо заработать на этом. И ведь даже не пришлось свежевать волка: шкура уже была готова к продаже. А женщина-волк увидела, что ее шкура пропала, и заревела.

А вы смеетесь.

Ха-ха-ха.

Допустим, женщина-волк забеременела и в итоге родила человеческого детеныша. Который в утробе убил свою сестру, надежду.

Нравится вам такая сказка? Ну нравится же! Хотя кажется, что сейчас-то вам уже совсем не смешно.

Что ж, тогда представляем дальше: человеческий детеныш слышит, как люди шепчутся, что на самом деле его мать – волчица. И он спросит: «Мама, а ты волчица?»

«Какая чепуха», – ответит мать и отвернется.

И чадо задаст этот же вопрос отцу. Тот ответит утвердительно. Ребенок спросит: «Где же волчья шкура?» Отец ответит, что продал ее.

У малыша возникнет вопрос: может, он тоже волк? Он спросит у матери, как найти его волчью шкуру. Допустим, она скажет, что только она может показать ему, как эту шкуру найти, но лишь тогда, когда сама станет волчицей. Мальчик плачет.

А вы смеетесь в третий раз.

Ха-ха-ха.

Отец посылает мальчика в дом проповедника. Берет свежую шкуру оленя и корзину булочек. Ребенок чувствует запах своей матери, но она дома. Он принюхивается, идет по следу. Своим волчьим носом он находит волчью шкуру, брошенную на деревянную скамью проповедника. Он прибегает домой и говорит матери: «Мама, мама! Я знаю, где твоя шкура!»

Да, женщина-волк потеряла свою шкуру, но у нее остались волчьи кости. Да, потеряла шкуру, но волчье сердце осталось. Да, потеряла шкуру, но остались волчьи глаза. Допустим, она прокралась в темноте, пока муж был на охоте, забралась в окно дома проповедника, да и украла шкуру. «Шкура, назад!» – говорит она. И шкура надевается на нее, тянется к ней, обволакивает ее, плотно сжимает. Нежно касается ее, как возлюбленный, и она дрожит. Шкура дальше покрывает все ее тело, спину, бедра. Мягко обвивается вокруг шеи и успокаивает израненное сердце.

А охотник приходит домой и обнаруживает, что жены там нет, но на кухне сидит волчица. С волчонком рядом. Она рычит и обнажает клыки. Такого вы точно не ожидали.

И именно волк смеется последним.

Ха-ха-ха.

Последний настоящий мужчина

Он уже должен был спуститься с холма, слишком уж долго его не было. Она отворачивается от окна и вытирает руки кухонным полотенцем. За эти годы она научилась не волноваться. Вернее, не суетиться. Больше всего на свете он ненавидит суету. Но уже прошло три часа с тех пор, как он ушел, а она все еще не слышала выстрела.

Жаль, что он ушел сегодня. Сегодня его руки все еще были красными от рытья могилы для старого пса под вчерашним ледяным дождем. Сегодня у него на душе было так тяжело, что она не уверена, смогут ли его старые ноги, которые и сгибаются-то с трудом, донести его до вершины холма. Ему и раньше-то было нелегко, но он нашел способ бороться с этим состоянием: стиснуть зубы, выпрямить спину и подставить ветру свою крепкую, как гранит, грудь. Но она знает, что сейчас все по-другому. Увидела утром, как он изменился, вернувшись из сарая: там он кормил домашних животных, и компанию ему составлял только молодой Руарид. Да, это собака, но не та. Совсем не та. Не тот пес, что ему нужен.

Да, именно тогда она увидела, действительно увидела, словно впервые, что он и в самом деле постарел. В этом возрасте все, что ему дорого, все, что удерживает его на плаву, либо навсегда изменилось, либо неизбежно угасает. Старый уклад почти утратил смысл, который вряд ли когда-нибудь вернется. Почти все земельные участки вдоль этой узкой прибрежной дороги скупили приезжие, многие из которых «отошли от дел». От каких же, интересуется она… От жизни? Землю возделывать сейчас никто не хочет: люди просто хотят сидеть и смотреть на воду из своих панорамных окон. Они называют это видом, словно могут узнать это место только благодаря глазам. Будто эти самые глаза могли бы помочь им разглядеть хоть что-то. Его родные и близкие в течение долгих лет умирали рядом с ним, и порой кажется, что он останется один-одинешенек, когда наступит конец света. Святой, чья святость меркнет; подневольный пережиток навсегда ушедшего образа жизни. Совсем как в том стихотворении, которое она читала много лет назад, о каменной статуе, одиноко стоящей среди бескрайней пустыни и медленно растворяющейся в зыбучих песках неумолимого хода времени.

Возможно, он действительно крепок, как скала. Мягкотелым его не назовешь, но тихим и спокойным он точно был. Надо сказать, что им было хорошо вместе. Он не из тех, кто показывает свои эмоции, но кто из мужчин его поколения вообще это делал? Сейчас в моде проявлять эмоции ни с того ни с сего. Она этого не понимает, не видит в этом необходимости. Если бы сейчас были живы их дети, она бы смогла разобраться в этом дивном новом мире, который вмешивался и разрушал все сакральное, что осталось у предыдущего поколения. Возможно, будь у них внуки…

Да, они не понаслышке знают, что такое утрата, но разве не так устроена жизнь? Победы и поражения, потери и приобретения – и все это повторяется раз за разом, год за годом, так же стабильно, как сменяются времена года и Земля вращается вокруг Солнца. Утраты были и более тяжелыми, нежели смерть старого пса. Калум, Фолклендские острова. Уже сорок лет прошло. Он пережил смерть сына, почему бы и потерю пса не пережить?

Калум. Ей нельзя думать о Калуме. За все эти годы она уже достаточно много о нем думала. Скрывала свою боль, чтобы не разбередить его раны. Испытывал ли он когда-нибудь то же, что и она? Ему и в голову бы не пришло рассказать ей о том, каково ему. А она знала, что его не нужно ни о чем расспрашивать. Она понимала свою роль в их странной сделке, называемой браком. В этом мире ей еще многое предстояло узнать.

Она снова смотрит на часы – почти одиннадцать.

Он не сомневался, что она уже переживает за него. Ах, она пытается скрыть это, но он знает свою жену. Она думает, что он не замечает ее беспокойства: как она нервно сжимает кулаки, неловко улыбается, но тут же подавляет улыбку; рефлекторно сглатывает. Он все видит, но что ему с этим сделать? Ведь не может же он защитить ее как от тревоги, так и от всего остального, происходящего в этом безумном мире. Не смог защитить ее от смерти Калума много лет назад. Не смог спасти ее, даже ее боль разделить не смог. Не знает, как это делать, никогда не знал. Так и не научился. А теперь уже слишком поздно.

Он поднимается на гребень, осторожно ступая по топкой земле и зарослям дремлющего камыша, чтобы не увязнуть в болотах слишком глубоко. Внезапно резким карканьем тишину нарушает серая ворона, и он аж подпрыгивает. Боже ж ты мой. Прежде его было не так легко напугать. Но и медлительным он раньше никогда не был. И старым. Его дрожь берет, он плотнее закутывается во влажную твидовую куртку, вдыхая знакомый запах мокрой шерсти старого пса.

Без этого пса все не так, как раньше. Все изменилось. Сегодня утром он встал, и молодая собака была рядом и подпрыгивала от радости, увидев его. Но все было иначе. У него больше не хватает терпения общаться с малышами: они требуют слишком много внимания и отнимают слишком много сил. Именно старому псу с годами удалось завоевать его сердце. Спокойному псу, крепкому, выносливому. Который зимним утром всегда был с ним в сарае, чтобы покормить овец, а затем на склоне за домом, чтобы покормить кур. Да, он был замечательным псом. И отличной пастушьей собакой.

Мелкий дождик не прекращался со вчерашнего дня, хотя сегодня было немного теплее, чем вчера, когда он копал могилу. Он был рад ощущать острую физическую боль, пронзавшую его старое тело каждый раз, как он зачерпывал землю. Стиснув зубы, он поворачивался спиной к ветру. И продолжает копать, дальше и глубже. Разве не так все устроено? Разве когда-то было иначе?

Ах, но сейчас он устал и постарел. Старый, старый человек. Больше не хочет копать, хочет лишь отдохнуть. Именно так он представлял свою старость. Для пущего комфорта не помешают несколько овец, чтобы держаться на плаву, и старый пес рядом, чтобы чувствовать чье-то тепло. Не этот молодой, бешено скачущий зверь: Руарид, несомненно, в свое время станет хорошей собакой. Но он просто не хочет видеть, как другая собака вырастет, постареет и умрет. Духу не хватит. По правде говоря, он этого не вынесет, и так на протяжении всей жизни людям столько всего приходится выносить, не правда ли? Но порой кажется, что его борьба будет вечной: еще одно поколение собак состарится и умрет, а он все равно останется здесь.

Он знает, что не должен жаловаться. У него хорошая жизнь. После утренних дел на ферме он всегда возвращается в теплый дом, к миске горячей каши и тихому, успокаивающему присутствию своей жены.

Своей жены. Прекрасной, таинственной жены. Это слово до сих пор кажется ему странным. Он рос и взрослел без женщины: его мать умерла, когда ему было шесть лет, и кроме дома, полного молчаливых мужчин, у него не осталось ничего. И даже после стольких лет в браке она по-прежнему остается для него загадкой. Его все еще удивляет, что она ждет его дома, спокойно и нежно улыбаясь, пытаясь избавить его от забот. Он понятия не имеет, откуда она на самом деле появилась. Как и о том, что творится у нее в голове.

Он вышел из дома в половине восьмого, с винтовкой через плечо и фляжкой в кармане старой твидовой куртки. Долгие годы она пыталась мягко намекнуть, что он может выходить на улицу в непромокаемой одежде. Что ж, для работы на ферме такая одежда подходила, но не для выслеживания зверей. Для этого годилась лишь твидовая куртка, и точка. Так было заведено, в конце концов, слишком многое сейчас бесследно исчезало. А эту традицию он хотел сохранить. По крайней мере, это было в его силах: сохранить одну традицию в первозданном виде.

Так было всегда, если не считать потери пса.

Часы бьют одиннадцать, и она вздрагивает.

Именно здесь в прошлом месяце он видел лань, без сомнений. За гребнем, внизу, в защищенной лощине. Сегодня нет ветра, моросит мелкий дождик – скорее всего, они еще бодрствуют в такой день. Он идет медленно и бесшумно, внимательно следит за происходящим, держит ухо востро. Высматривает какой-нибудь знак, тяжелая винтовка висит на плече.

Он скучает по старому псу, который всегда был рядом. Все думали, что он сошел с ума, взяв с собой на охоту собаку. Говорили, что один только ее запах спугнет оленя. Одно лишь дуновение – и они убегут. А еще собаку не заставить сидеть спокойно. Она их распугает, и ему это прекрасно известно. Однако старый пес с щенячьего возраста в течение долгих пятнадцати лет поднимался с ним на холм, аккуратно бежал позади, как тень. Тихо лежал рядом с ним, вытянув лапы вперед и опустив морду между ними. Глаза открыты, носом подергивал, уши навострил и никогда не двигался с места. А лань все же пришла.

За спиной он чувствует пустоту, а не холодную морось, которая проникает сквозь старый твид и бросает его в дрожь. Сейчас ему уже тяжело это делать. Тяжело взбираться на холм в семьдесят семь лет, еще труднее тащить тяжелую тушу оленя вниз. Его кости будто окаменели, и он больше не может лежать часами неподвижно, как раньше, ожидая, когда олень попадет в поле его зрения. Но он делает все, что в его силах: так поступил бы любой мужчина. Иногда кажется, что выслеживание – единственное, что не меняется, что остается прежним. Он верен себе. Всего остального больше нет. Дикого лосося больше нет в переполненных рыбой реках и зловонных озерах; ясени гибнут, а снег на холмах и в полях стал настоящей редкостью.

Справа движение. Вот она. Лань. И не какая-нибудь, а белая. Особь из той самой странной породы, которую его жена привела с собой, когда приехала сюда неизвестно откуда. Он снова садится на корточки, ныряя за гребень, и затем замирает вопреки дрожи в мышцах бедер. Заросли вереска скрывают его голову, и он наблюдает за тем, как она, словно призрак, танцует среди темно-зеленых стеблей. Он ждет обычную самку благородного оленя, красноватую, но, похоже, она тут одна. Какое-то мгновение она колеблется, поднимает голову и принюхивается, повернув морду в сторону гребня. Но ветра, который мог бы донести до нее запах человека, нет, и лань подходит ближе и нагибается, чтобы пощипать траву.

У него сейчас появляется идеальная возможность для выстрела. Она дома будет ждать этот звук. Но он обещал, что никогда не убьет ни одну из ее ланей. Он и многое другое ей обещал и никогда не нарушал своего слова. Раз или два он был близок к этому, но вот чего у него не отнять, так это того, что он человек слова. И так было всегда. Сейчас это уже не в моде: в наше богом забытое время данное слово ничего не стоит. Но оно все еще важно для него. И для его жены. А если это важно для нее, то это важно и для него, поскольку она всегда оставалась верной себе.

Ему не понять, почему она выбрала его. Не то чтобы вокруг не было других мужчин, более подходящих кандидатов. У него за душой была лишь ферма. Его отец умер, братья один за другим уехали в город. Жить всегда было тяжело. Зачем это нужно такой женщине, как она? Она была так прекрасна… да она и сейчас все еще прекрасна: белоснежные волосы, губы, которые сейчас высохли, но всегда были цвета красной розы. Однако она полюбила эту землю и поняла ее с первого взгляда. Ходила по ней, будто знала ее всю жизнь. Должно быть, она сама была фермером, хотя никогда об этом не сказала бы. Иначе зачем бы она взяла с собой животных? Они были своего рода приданым. Странные и таинственные белые лани, которые с первого же дня поселились на холмах; коровы сливочного окраса с рыжими ушами обосновались прямо на полях, поросших редкой травой, как будто никогда не мечтали о чем-то более возвышенном. И белый, как лилия, длинношерстный бык, который каждый день ревел на них из загона у хлева. Он посмотрел на них всех, когда они только появились, и покачал головой. Как такие создания могли выжить в этой суровой северной стране? Словно летние породы скота, и для их разведения нужна более насыщенная трава. На этой земле выживали только самые крепкие породы: бойкие длинношерстные хайлендские коровы либо крошечные серые или серо-коричневые шетландские, как у Родди Алека, живущего неподалеку. К его удивлению, они прижились в этих краях. Более того, плодились и приносили достаточно, чтобы кормить и согревать их обоих в течение долгих лет. Не изобилие, но богатство, и этого богатства, по его мнению, было более чем достаточно. В былые времена эти коровы были предметом зависти всего побережья. Сейчас же их никто даже не замечает. Разве что жалуются порой на коровий навоз на дорожке, когда он перегоняет их на соседнее поле.

Конечно же, он полюбил ее с самого начала. И любит до сих пор, больше всего на свете. Именно благодаря ей их союз держался и держится до сих пор, хоть мир вокруг них и рушится. Правда, он ей об этом никогда не говорил. Никогда не мог подобрать нужные слова. Нужно было стать мягче, чтобы суметь их произнести. Каждый раз, когда он открывал рот, слова застревали у него в горле. Мужчинам его склада нелегко выражать эмоции вслух: такими их воспитывают с самого детства, и ничего с этим уже не поделать. Тем не менее, кажется, она догадывается обо всем. По крайней мере, он надеется на это. Она ведь знает столько всего… Таволга помогает при головной боли, тысячелистник – для заживления ран. За все годы, что она была с ним, ему ни разу не пришлось вызывать доктора.

Он ложится ничком на землю, упирая приклад винтовки в правое плечо. Выпрямляется, прицеливается. Удобно, естественно: человек и оружие в полной гармонии, как и учил его дедушка много лет назад. Он прицеливается в шею лани и…

…ах, черт бы ее побрал! Лань снова поднимает голову и готовится убегать, а он в это время тихо чертыхается про себя. Стреляй, пока можешь, говорит он себе, и пропади оно все пропадом. Он будет ждать этого выстрела, да и какое это теперь имеет значение? Пользуйся этим шансом, пока можешь, ведь он может быть последним: вполне вероятно, что другой возможности подняться на этот холм уже не будет никогда. Он закрывает глаза, и на мгновение кажется, что он сам ощущает напряженную сосредоточенность старого пса, все инстинкты которого говорят ему вскочить и броситься в погоню. Но старый пес прекрасно знал, когда следует остаться, а когда настает пора уходить. Вопреки своим инстинктам, старый пес бы остался на месте, если бы это было необходимо.

Убедившись, что все хорошо, лань снова опускает морду, чтобы пощипать траву.

Он поднимает винтовку…

…и нажимает на курок.

Она слышит. Одиночный выстрел. По долине разносится грохот, словно звон бьющегося стекла. Она рефлекторно сжимает кулаки, чувствуя, как теплый металл потертого обручального кольца впивается в костлявый палец левой руки. Устраивается в кресле-качалке у камина и ждет.

Ждет, как часто ждала раньше. Думает, пока ждет. О долгих годах, проведенных с этим мужчиной: их было больше, чем с каким-либо другим представителем человеческого рода за все время ее существования. Мысленно возвращается к сделанному ей выбору: тогда он удивил ее, пока она нежилась на гладких камнях у озера в прекрасное утро Белтейна¹, почти шестьдесят лет назад. Для такой встречи утро было благоприятным, даже слишком, чтобы списать это на случайность. Медленно поднимаясь, облаченная в белоснежное платье, она подумала, мол, может, снова пришло время? И она улыбнулась ему, такому высокому, застенчивому, долговязому, косноязычному и неуклюжему, но такому искреннему. Он будто появился на свет из огромного каменного сердца самой земли, такой же честной и несокрушимой.

Она сделала правильный выбор, выбрала правильного мужчину, которому достались все ее дары. Она подвергла его обычным испытаниям, и он прошел их, все до единого. Никогда не поднимал на нее руку в гневе, никому никогда не рассказывал о том, где и как он ее нашел. Никогда не целился ни в одну из ее прекрасных, нежных белых ланей.

Она не разжимает кулаки, пока не слышит скрипа калитки, возвещающего, что он вернулся. Характерного скрипа, звука, который калитка издает только от его рук. Короткого, уверенного скрипа. Другие открывают ворота менее решительно: возможно, их вводит в заблуждение видимая на них многолетняя ржавчина, из-за которой калитка не внушает доверия.

Она быстро встает, подходит к раковине, берет кухонное полотенце. Ждет, пока откроется дверь. Слышит его первые шаги по деревянному полу кухни. Оборачивается, улыбается.

Его лицо помрачнело. Оно было еще более мрачным по сравнению с привычной краснощекостью. Она едва заметно наклоняет голову, он качает своей. И говорит: «Я промахнулся». После чего поворачивается и, тихо закрыв за собой дверь, снова выходит из дома.

Он снова поднимается по склону и идет обратно в поле, где вчера похоронил старого пса. Тот был верен до самого конца, даже если для этого приходилось идти против своей природы. И теперь он может сказать, что наконец-то дорос до его уровня. Он вырыл для него могилу в тени старой сливы: старый пес любил это дерево. Он улыбается при мысли об этом: старый пес под деревом, с курами, клюющими опавшие плоды. На мгновение ему кажется, что он видит собаку там. Под тяжестью возраста пес склонил голову, его спутанная шерсть уже блестит далеко не так сильно, чем когда он был щенком. Старый пес виляет хвостом, чтобы увидеть хозяина, но в следующее мгновение его уже нет. И нет ничего, кроме мелкого моросящего дождя и грязных черных кур. Он медленно опускается на могилу и плачет.

Его не было весь день. Уже темнеет. Она раздумывает, не начать ли заваривать чай, но не хочет, чтобы он испортился. Она колеблется: стоит ли ей пойти за ним? Следует ли ей побеспокоить его или просто оставить в покое? Она понимает, когда его не следует трогать, именно это у нее всегда получалось лучше всего. Но сейчас в ней говорят собственные потребности: ей нужно знать, переживет ли он это. Нет, ей нужно знать, как он это переживет. Пережить-то переживет, именно ему это удается лучше всего. В конце концов, разве не из-за этого она выбрала его? Она представляла, что именно этот мужчина мог знать, как быть достойным ее, именно он в итоге мог понять, как оставаться ей преданным. И не только ей, но и всей земле. Навсегда. Исключительно этой земле и существам, которые ходят по ней и являются ее частью. За все годы совместной жизни он ни разу не подвел ни ее, ни эту землю. В глубине души ему никогда не было все равно. Такие вещи ей не нужно измерять словами: она оценивает его преданность иначе. Но сейчас ей нужно увидеть его, понять, как он. Ей нужно знать.

Она натягивает свои старые резиновые сапоги, сгибаясь и кряхтя. В ее спине от напряжения что-то хрустит. Сейчас она и сама стара в человеческом обличье, о чем порой забывает. Она надевает древний, обветшалый плащ и натягивает капюшон на голову. За ее спиной скрипит калитка. Медленнее и не так уверенно, как после него. Она идет по тропинке к большому сараю. Он будет там с овцами, они всегда его успокаивают. Всегда были центром его жизни: в душе он всегда был пастухом. Ранним весенним утром в холодном загоне для ягнят он был на страже, при этом наслаждаясь каждой проведенной там минутой. Запахом мочи и последа. В его глазах всегда было видно улыбку, когда она приносила ему кружку чая. И печенье для старого пса.

В сарае его нет.

Значит, куры. Он будет в хлеву с курами.

Она возвращается к дому и идет по тропинке по склону. Открывает хлипкую деревянную дверь в старый каменный хлев. Там сейчас тихо, чтобы не беспокоить его любимую несушку, Орпингтон, откладывающую яйцо днем. Как же он гордился своими редкими породами с прекрасным оперением. Выставлял их на выставке в Блэк-Айле и продавал их потомство на рынке по хорошей цене. Но нет, с курами его тоже не было.

И тут до нее доходит: конечно же! Он будет со старым псом. Где же ему еще быть?

Именно там она его и находит: он растянулся во весь рост на могиле, обхватив одной рукой крошечный холмик, как будто больше всего на свете он хочет провалиться сквозь землю, свернуться калачиком и уснуть рядом со своим старым псом. Винтовка лежит на земле рядом с ним. На мгновение она останавливается и в страхе зажимает рот рукой. Она бы услышала выстрел, правда? Выстрела она не слышала.

Значит, он спит?

Нет, не спит. Она склоняется над ним, нежно касается его лба, кладет ему руку на грудь, чтобы почувствовать сердце, услышать это уверенное биение, которое она слышала каждую ночь на протяжении пятидесяти восьми лет их брака.

Сердце не бьется.

И даже сейчас она не решается побеспокоить его, поднять шум. Она сжимает кулаки, возвращается в дом, вызывает врача.

Садится в кресло-качалку.

Ждет.

На следующее утро она стоит на безупречно чистой кухне и оглядывается. На разваливающуюся ярко-красную плиту, на камин, который сейчас очищен от сажи и торфяной крошки. На комоде из полированной сосны, принадлежавшем его матери, теперь стоит старинный фарфор, потускневший и весь в трещинах. Она думает, что это последняя кухня, которую она когда-либо увидит. Ее она любила больше всех, этот дом она любила больше других, в которых она жила. Из всех случаев, когда она выходила из озера и понимала, что пора бы уже снова ступить на землю, чтобы сосредоточить свои заботы на делах мужчин. Это был седьмой человеческий дом, в котором она поселилась, седьмой муж из рода человеческого, с которым она разделила постель. Она любила каждого из них, как могло быть иначе? Они все были такими хрупкими, их было так легко ранить и сломать. Она подарила им все свое богатство, дала каждому из них шанс проявить себя с лучшей стороны. Но в этом мужчине было нечто большее. Этот простой мужчина, который остался верным до самого конца. Подобных ему в дни грядущего упадка больше не будет.

Итак, она войдет в озеро в последний раз. Больше не придет украшать дома мужчин. Ей больше не попадутся такие мужчины, которые держат этот шаткий мир в своих окровавленных руках. Она закрывает за собой темно-зеленую дверь. Закрывает старую скрипучую калитку. Идет по усыпанной гравием дорожке к полю и смотрит вниз, на темную глубокую воду, которая пела для нее каждый день в течение долгих пятидесяти восьми лет. Сегодня она не устоит перед этой музыкой. Она подзывает к себе своих черных овец, белых коз, коров с рыжими ушами, белоснежного быка Ангуса. Белые лани уже собрались на вершине холма. Она поворачивается и поет им, чтобы они благополучно спустились вниз. Она пересекает поле, ведя за собой весь свой скот; проходит через ворота старой фермы и спускается по скользкому, усыпанному водорослями берегу озера. Выходит на Черный берег, на порог между этим миром и другим – Ее миром, подводным.

Озеро уже не то, что прежде: лососевая ферма позаботилась об этом. Она наблюдала, как его живые воды превращаются в ядовитый бульон. Чувствовала, как некогда почитаемый лосось, ныне запертый в тесных стальных клетках, разболелся и безобразно пожирнел. Слышала плач боли и изгнания, содрогалась от ужаса перед полчищами паразитов, питавшихся обезображенной серой плотью рыбы. Нет, она больше не придет украшать дома таких мужчин. Она заберет то, что принадлежит ей по праву, и уйдет.

Она стоит на берегу озера, опустив ноги в плещущуюся воду, и подзывает к себе немногих оставшихся свободолюбивых обитателей вод – горбушу и морскую форель, лангустинов и крабов, лобстеров и губанов, сайду и макрель, камбалу и серебряных угрей. Она знает, где они будут в безопасности и где их никто не тронет. Пусть варвары приходят сюда со своими сетями, вонючими лодками, пусть приносят свои распрекрасные удочки, блестящие дизайнерские куртки и дорогие болотники. Они не найдут здесь никакого пропитания. Она подзывает к себе орланов и старых седых цапель с восточного мелководья. Они все отправятся вниз. Вниз и прочь. Глубоко вниз, к вратам в другой мир.

Возможно, когда мир перевернется еще несколько раз, когда все его оставшиеся реликвии обратятся в пепел, она снова искупается на плоской скале у морского озера в Белтейн. Но она не думает, что это случится.

Последний из ее мужей был последним настоящим мужчиной. А она будет последней женой из волшебного народа.

Жена болотника

Выдра нашла меня первой: она зарылась в мелководье на усыпанном камнями дне озера. Она неподвижно стояла на берегу и внимательно смотрела. Один укус – и все было бы кончено, но болотник последовал за ней по следу, навстречу восходящему солнцу. Выдра отпрянула от одного только его запаха. Он подкрался поближе, чтобы посмотреть, кого или что она хотела поймать и почему у нее это не получилось: ее внезапно ослепило утреннее солнце. Затем его окутало облако, а я, вопреки своей проворности, медленно прокладывала серебристый след сквозь валуны. К тому времени я уже устала. Это тяжело для форели – заплывать так далеко вверх по течению.

Думаете, я не хотела, чтобы меня поймали? Не поверите. Я очень этого хотела, уже созрела для спаривания. Подожди я слишком долго – мое серебро потемнело бы. Лето пройдет, приедут удочки, и я наверняка стану лакомым кусочком форели на чьем-нибудь столе. Итак, я выставила напоказ свой прекрасный молодой хвост. Тут махнула, там поманила – и он медленно-медленно вошел в воду. Прикоснулся к хвосту, пощекотал бочок, еще раз прикоснулся и легонько погладил. Его руки словно были созданы для ловли рыбы. Я хотела казаться такой важной, старалась не двигаться, пока он таки не вытащил меня из воды и не взял в руки.

Он был не из тех, кто возвращал пойманную рыбу в воду. Это не про него. Я видела желание в его глазах, видела потребность, которая мертвым грузом вдавливала его в торф. Он был крупным, с густыми и черными, как свежескошенный дерн, волосами; глазами карими, как тень облака, скользящего по залитому солнцем зимнему болоту. Он был голоден, а я была едой, которую он ждал всю свою жизнь. Он понес меня домой. Грубый твидовый пиджак царапал мне чешую, и я ее потихоньку сбрасывала.

Он отнес меня в дом, который построил сам из блоков серого гранита, добытого в старых горах на востоке. И вот соленая вода сменилась пресной, а потом и вовсе землей. Чешуя превратилась в кожу, белую, как простыни, вздымаемые приливной волной на его кровати, а на голове появились волосы, серебристые, как лунный свет, отражающийся от кварца в ручье на вересковой пустоши.

– Женись на мне, – сказала я. И он женился.

Говорили, что это ненадолго, что я выброшенная на берег рыба, а он… Ну, он был суровым, вечно прикованным к камням и торфу. Он был не особо разговорчивым, но, с другой стороны, я и сама-то была немногословна. Мы неплохо ладили. Не могу точно сказать, чем он занимался в горах, но он обеспечивал нас топливом и едой, и мне этого вполне хватало.

По окончании работы по дому я отправлялась на болото. Меня привлекала его влажность и многообразие форм, которые могла принимать вода. Больше всего мне подходили топи, ибо они не могли утянуть меня на дно. Я ныряла прямо в ярко-зеленую траву, содрогалась от радости, увидев черную ледяную воду, окруженную бездонной чашей торфа. Танцевала на зыбком болоте. Там, где никто не мог спокойно ступить, мне было легко, как в пузыре. Но к озеру я почему-то никогда не приближалась. По какой-то причине оно меня печалило.

Мы начали отдаляться в тот день, когда я поняла, что ему была нужна не столько я, сколько мимолетное видение подводного мира, который был светлее и ярче, чем его собственный. Как-то в солнечное воскресенье в середине июня он уговорил меня пойти в его церковь. Тяжесть и грех, проклятия и мучения – вот чему поклонялись в этом холодном каменном доме. Чопорные старые проповедники с библейскими бородами, похожие в своих черных шерстяных костюмах на ворон. Стройте свои дома спиной к берегу, призывали они, ибо море наполнено нерелигиозными вещами. Отвернитесь от Земли, требовали они, ибо ее красота – это грех. И не поднимайте глаз к небу, говорили они, ибо вы недостойны смотреть в лицо Богу. Когда они перестали, брызжа слюной, осуждать плотские грехи, он перестал держать меня за руку.

Тогда я посмеялась над ними, над всеми ними. Увидела цепи, которыми они по собственной воле сковали свои сердца; тюрьмы, в которые они добровольно превратили свои души. Я рассмеялась в лицо их богу и навсегда ушла из этой церкви. Ушла бесповоротно к своему Богу, который говорит голосом волны и живет в доме без всяких дверей. Они со своих мрачных кафедр толкуют о ненависти, а Бог озера поет о любви.

В первый раз я ушла от него в тот день, когда он утром отправился к озеру, а позже принес домой форель. Бросил это темнеющее, вялое, тонкое тельце на кухонный стол. Разделал ее прямо у меня на глазах, и толстый комок икры вывалился из ее брюшка на холодную плитку. Он бросил нож и, сплюнув в огонь, зашагал прочь. Сказал, что будет жареная картошка. Мы съедим ее с картошкой. И чаем запьем.

Я же планировала пожарить другую рыбу. Собрала икру и отнесла ее к озеру, домой, отдав ее в руки сияющего Бога вод. Пролитые мной слезы были солоноватыми, и меня охватила тоска по морю. Я спала на подстилке из мягкой осоки. Утром я нашла дорогу домой и обнаружила, что он оставил костер потухать.

Навсегда я ушла от него, когда он влюбился в женщину, высеченную из того же камня. Огромная, крепко сбитая женщина, именно таких предпочитают проповедники. Я видела, как он таращился на ее большую грудь, как оценивал ширину ее бедер. Она была создана для продолжения рода, он сразу понял, что это у нее от Бога – она родила бы ему сыновей, чего я бы никогда не могла сделать. Она подцепила его на крючок, когда он снова начал лгать, и я наблюдала, как она затягивала его в свои сети. На материке она работала продавщицей сельди, рыбу чистила. На вырученные деньги она приобрела маленький домик, куда каждый вечер впускала его, когда он приходил облизываться к ее окошку. Профессиональная потрошительница, вот кто она такая; я с содроганием заглянула в ее глаза. Он умеет ловить рукой, а у нее есть, что ловить. Он наверняка думал, что они созданы друг для друга. От ее свитера несло кровью и дымом, и я вспомнила, каково это – быть добычей.

Я оставила испачканные торфом простыни и тлеющие угли подле его костра, а также треснутый фундамент его сердца. А еще я оставила ему подсказки, чтобы он смог проследить, куда я отправилась. Но он никогда бы не смог разгадать эти загадки.

 
Следуй за полетом бекаса, за пометом выдры;
Ко мне подойди ближе к воде.
Обратись к ветру северному,
вновь попробуй вкус рыбы,
За дочкой морского царя следуй везде.
Опустись в ковер кувшинок, прижмись нежно телом,
Пусть свяжет тебя рогоз крепчайшей нитью.
Шагай осторожно вслед моим стопам осторожным смело,
Но знай заранее – не найдешь ты дороги привычной.
 

В последний раз меня видели на черном берегу, на песке у сияющего озера. Я сорвала с себя одежду и сбросила обувь. Дуновение воздуха, вспышка серебра – и меня и след простыл.

Я снова пришла в себя на дне, на холодных камнях. Вспомнила, кто я такая. Конечно же, рыба бесчувственная. Когда я всплыла на поверхность, пелена спала с моих глаз. Я преодолела спокойные и святые воды и выбралась на берег в черноте болота. Взглянула на небо и увидела надвигающуюся бурю, затем подняла кулаки к этим грозовым тучам, скрывавшим лицо их угрюмого бога. Если они такого Бога хотели, то его и получили. Око за око, брюхо за брюхо. Я взяла нож для разделки рыбы и отправилась в дом торговки сельдью. Когда я переступила его порог, все свечи в доме погасли.

Первым меня нашел кот. Я была на пороге его дома, ничем не прикрытая, с моих волос стекали водоросли. Тогда еще я не была ни рыбой, ни птицей, но кот все равно закричал похожим на скрип голосом. Собаки начали лаять, и вскоре у двери показался он. Я раскрыла ладонь и протянула ему подарок, у которого слегка позеленели жабры. Но я бережно отнеслась к икре, которая росла в ее мягком, полном животе. Разложила ее на лучшем фартуке для чистки рыбы, аккуратно завязав бантом, сплетенным из косы ее длинных рыжих волос.

Он был не из тех, кто плачет (явно не из тех), но могу сказать, что в тот момент он заплакал. Слезы, черные, как болотная кровь, стекали маслянистыми струйками по его заросшей щетиной щеке. Я поднесла холодную руку к его разгоряченному лицу и подмигнула остекленевшим глазом.

– Ничего-ничего, – сказала я, – в море полно рыбы. А эту мы можем съесть с картошечкой. И чаем запьем.

Лисьи огни

Сначала я увидела лису. И сразу же поняла, что она принадлежит мне. Вспышка рыжего на белоснежной зимней опушке леса была подобна живительной крови. Она была настолько живой, настолько осязаемой. Воплощение всего дикого и свободного. Мое сердце внезапно ожило и чуть не разорвалось: я никогда не видела ничего прекраснее. Столь красивого и живого, что я не сдержалась и вскрикнула. Лиса остановилась, повернулась и посмотрела прямо на меня. Наши взгляды встретились, тепло ее янтаря растопило мой холодный синий лед, и в тот момент я потерялась.

Я начала ходить в лес каждый день, надеясь хотя бы мельком увидеть ее. В большинстве случаев она приходила сама. Лиса чувствовала мое присутствие, и, казалось, это ее совсем не волновало. Она позволяла мне наблюдать и даже порой следовать за ней, время от времени оглядываясь, словно желая убедиться, что я не отстала. Иногда она выводила меня из леса, направлялась к невысоким холмам и широким равнинам за ними. Там мне удавалось немного отдышаться и понаблюдать за тем, как она бегает, играет и катается по снегу. Я возвращалась домой довольной, хоть и утомленной: уже давно я не нагружала свое тело настолько сильно. Уже и забыла, что значит задыхаться и каково это, когда зимний ветер спутывает волосы. Забыла, что значит быть живой. Воспоминания, сохранившиеся в памяти, вовсе не радовали меня.

Я начала приносить ей еду. Разламывала лакомство на кусочки и разбрасывала по земле, отступая назад шаг за шагом, чтобы она научилась подходить ко мне. Но она всегда останавливалась на полпути. Внезапным рывком она хватала кусочек, только что брошенный мной, а затем удирала, словно дразня меня, высунув розовый язычок из широкой пасти и оскалившись. Каким-то образом ей всегда удавалось заставлять меня улыбаться, а тогда это было не так-то просто сделать. После моего последнего, третьего, выкидыша смех покинул меня вместе с мертвым плодом. С каждым потерянным ребенком за эти годы я все больше теряла себя. За несколько месяцев, предшествовавших той зиме в нашем темном северном лесу, я перестала понимать, кто я. Не понимала даже, почему мне должно быть до этого дело.

Однажды я увидела, что лиса дремлет на вершине сухого упавшего ствола посреди леса. Я тихонько подкралась к ней и протянула руку. Ее яркие золотые глаза открылись. Всего на несколько секунд она позволила мне прикоснуться к мягкому меху на ее макушке, а потом вскочила и убежала. Я поднесла руку к носу и вдохнула ее едва уловимый, резкий, дикий запах. Во мне поселился дух лисы. Он начал просачиваться сквозь стенки моих легких, вдыхать жизнь в мои плоть и кости.

Видите ли, я не просто полюбила лису – я хотела быть ею. Мечтала об этом, как ни о чем другом в своей жизни. Быть ловкой и быстрой, красивой и свирепой, дикой и непринужденной. Бежать, куда захочу, обустраивать свое темное жилище в чреве плодородной земли, охотиться на рассвете в дебрях залитого лунным светом леса. Долгое время мне хотелось лишь забвения. Наивной я при этом не была, знала, что жить очень непросто. Зимы были холодными, еды не хватало. Всегда существовала угроза ружья фермера, страх перед охотничьей собакой или железным капканом, созданным, чтобы разрывать плоть и ломать кости. Но без риска не обойтись, если хочешь жить полной жизнью. Моя лисичка жила полной жизнью, и я завидовала ей всем сердцем. Мне хотелось танцевать с ней на заснеженных просторах этой земли. Неважно, кем бы я приходилась ей – сестрой, возлюбленной – я бы приняла все. Вместе мы бы создали Северное сияние. Ведь именно это и делают лисы: бегают по холмам, взбивая снег хвостами, и благодаря этому трению в полуночное небо взлетают искры. Благодаря этому возникает красивое полярное сияние. Мы его называем Revontulet, или «лисьи огни».

С каждым днем я все больше проводила время в лесу и возвращалась с раскрасневшимися щеками и сияющими глазами, потому что мои чувства постепенно оживали. Мой муж начал интересоваться, чем я занимаюсь. Собственно, на то были причины: месяцами я проводила дни в одиночестве и тишине, окутанная темной затхлостью маленькой чистой спальни, в которой, как мы предполагали, будет жить наш ребенок.

– О, да ничего такого, – сказала я, быстро качая головой. – Просто хочу быть на улице, вот и все. Мне нравится свежий, бодрящий воздух. Лучше чувствую себя, вдыхая его.

Но, должно быть, у него возникли подозрения, поскольку однажды утром он прокрался за мной в лес. Его совсем не было слышно, поэтому я и не знала, что он следит за мной, пока лиса не выскочила из-за деревьев, чтобы поприветствовать меня, а затем застыла, устремив сияющие глаза на что-то позади меня. Она даже не успела понять, что я была там, а просто поджала хвост и убежала. Я сразу поняла, что это он. Подняла нос и принюхалась, уловив слабый запах сосновой смолы, которым всегда была пропитана его одежда. Под ногами хрустнула ветка, и он медленно скрылся за деревьями и направился обратно, к дому. Неужели он думал, что я не увижу его следы? Он действительно такого низкого мнения обо мне? Или к тому времени ему уже попросту стало все равно?

В тот день мы не говорили о случившемся, но на следующее утро он встал раньше меня. Вышел за дверь и скрылся в лесу прежде, чем я успела спуститься по лестнице. Теперь настала моя очередь следить за ним. Меня разрывали печаль и ярость. Она была моей лисой. Моей. Тот факт, что он раскрыл мою тайну и бесстыже занял мое место, я не стерпела: он переступил черту.

Почему-то я знала, что она придет к нему. Каким-то непостижимым образом я в этом не сомневалась. И она пришла. Такой уж она была лисой. Бесшумно кралась по лесу, прижав брюхо к земле, будто выслеживала запах только что найденной добычи. И тут она увидела его. А я увидела, что он увидел ее. Я услышала, как у него перехватило дыхание, услышала слабый лающий смех. После этого перед ним в лесу стояла уже не лиса, а женщина. Красивая женщина с золотисто-рыжими волосами и янтарными, как окаменелая сердцевина дерева, глазами.

Я поняла, что мой муж влюбился. И убежала.

На следующее утро он снова выскользнул из дома, и я, конечно же, последовала за ним. Он уверенно пробирался через заросли в более старую и дикую часть леса, которую я прежде никогда не видела. Заглянув в треснувшие окна хорошо укрытой от посторонних глаз полуразрушенной хижины, я увидела то, чего мне не следовало видеть. Мой муж в пыльной, освещенной свечами комнате. В камине ярко горит огонь. Рыжие волосы до пояса. Два тела на матрасе, покрытом мехом. И свисающий с края кровати лисий хвост.

Мое сердце громко застучало в груди. Меня охватил ужас. Хульдра. Она была хульдрой! Неужели он этого не понимал? Неужто ему было все равно? Я слышала эти легенды, все мы их слышали в детстве. После таких историй ребенок дважды подумает, прежде чем в одиночку идти в лесную чащу. Легенды гласят, что стоит вам оказаться лицом к лицу с хульдрой, она предстанет перед вами как невероятно красивая и обворожительная женщина. Перед ее красотой не сможет устоять ни один мужчина. Но если посмотреть на нее сзади, становится ясно, что она не та, кем кажется. На всю спину у нее огромная дыра, а тело полое. Более того, у нее пышный рыжий лисий хвост. Нам рассказывали, что хульдра была непревзойденной соблазнительницей: она с радостью предлагала себя любому мужчине, который оказывался в ее лесу. Но вместо сердца у нее была пустота. Она без всяких раздумий убивала тех мужчин, которые ей наскучили или не смогли ее удовлетворить. И что эта хульдра сделает с моим мужем, когда он ей надоест? А кем бы я стала без него, какой бы вероломной тварью он ни был?

Я отошла от окна, закрыла глаза и стала дышать медленно и глубоко, чтобы успокоить бешено стучащее сердце. Затем побежала домой и составила план.

Он вернулся домой ближе к вечеру в приподнятом настроении, пытаясь (безуспешно) скрыть это. От него пахло лисой (знал ли он об этом?). Давно не видела, чтобы он так сиял. Я подмешала ему в напиток перед сном крепкое снотворное. Проведя бессонную ночь под аккомпанемент его храпа, я улизнула из дома, как только начало светать, и побежала обратно, к хижине.

Она ждала его там, растянувшись под мехами. В старом ржавом камине снова пылал огонь. Она не пошевелилась, когда я ворвалась, а просто приподняла золотисто-красную бровь и улыбнулась. Казалось, она не особенно удивилась, увидев меня. В комнате стоял дико омерзительный запах. Я посмотрела в ее прекрасные золотистые глаза, и мои собственные наполнились слезами. С трудом сглотнула и сжала кулаки, оплакивая не столько свой брак, сколько любимую лису. Лису, которую я считала своей единственной подругой.

Наконец я обрела дар речи.

– Значит, ты хульдра, – сказала я ей. Слова застряли у меня в горле, охрипшем от страха и печали. – Хульдра! Я слышала много легенд о тебе подобных. Ты вовсе не женщина и даже не лиса. Просто какое-то исчадие ада, которое хочет только вредить. Ты убьешь моего мужа, когда он тебе надоест и перестанет тебя удовлетворять? И меня убьешь за то, что раскрыла твою тайну?

Всхлипывая, я вытащила острый серебряный нож, который прятала в глубоких карманах серого шерстяного пальто. Но она лишь в очередной раз улыбнулась, обнажив острые белые зубы, торчавшие из кроваво-красных десен.

– Не стоит верить всему, что тебе рассказывают, – сказала она. – Не все из нас такие, какими кажемся на первый взгляд. Возможно, даже ты.

Затем она встала. Рыжеволосая, с белоснежной кожей, длинноногая, душераздирающе красивая. Повернувшись, она направилась к самому дальнему и темному углу комнаты. Пока она шла, я ахнула: ее обнаженная спина над лисьим хвостом была гладкой и совершенно невредимой.

Что мне оставалось делать? Только бросить нож на пол и последовать за ней. Женщина-лиса остановилась перед высоким деревянным шкафом с зеркалом во всю высоту дверцы. Взяла подсвечник с ближайшего столика, зажгла свечу и подняла ее между нами.

– Встань спиной к зеркалу, – сказала она, и я повернулась. – Теперь поверни голову и посмотри. Увидим, у кого из нас дыра в спине.

Я вытянула шею и посмотрела через плечо в зеркало. Увидев отражение, не сдержала крик: на месте, где должна была быть моя спина, зияла огромная дыра. Полая, как давно сгнивший ствол дерева.

Я сидела у ее огня, меня пробирала дрожь. Я потягивала бульон, который она мне дала: казалось, что впитываю дух самого леса. На вкус он был как щавельник с лесными грибами, с послевкусием лишайника и еловых побегов. Больше она не сказала мне ни слова, но сидела рядом со мной у огня, пока у меня от бульона першило в горле. Я плакала.

Оплакивала детей, которых потеряла, потраченные впустую годы, здоровое тело, которым пренебрегала. Безутешную, полую внутри женщину с закрытым сердцем, которой стала. Мужа, чьи неуклюжие попытки утешить и любить меня я всегда отвергала. Оплакивала нас обоих и каждого из нас, погруженного в свое смертельное горе и запертого в собственной одинокой шкуре. И только лиса смогла показать, в чем мы нуждаемся, чего нам не хватает и как много мы потеряли.

Наконец я убрала руки от мокрого лица. Она исчезла. А на простом деревянном табурете напротив меня лежал лисий хвост.

Я взяла его в руки и прижала к лицу, вдохнув дикий, едкий запах лисы. Погладила мягкую плюшевую шерсть, позволила ее лисьему духу наполнить меня до краев. Обернула хвост вокруг шеи подобно шарфу и пошла домой. К своему мужу и лохмотьям собственной жизни.

К моему мужу она больше никогда не приходила. Конечно, какое-то время он сокрушался по ее утрате. Но когда я крадучись подошла к нашей постели и раскрыла ему объятия, когда потянула его за волосы и укусила за шею острыми белыми зубами, когда запуталась в простынях и разорвала их острыми когтями от удовольствия… я была той, кого он начал искать в самом сердце дикого леса.

Я снова учусь быть полноценной, и лес показывает мне, как это делается. Хожу туда каждый день и лежу среди листьев на влажной, покрытой мхом земле. Зарываюсь в клубке корней и разговариваю с деревьями, начиная понимать, что они шепчут мне в ответ.

Да, я каждый день хожу в лесную чащу и порой замечаю проблеск золотисто-красной шерсти между стволами деревьев. Иногда, просыпаясь посреди ночи, я слышу лисьи крики глубоко в сердце леса. Я рада, что она там, живет своей дикой жизнью. Рада знакомству с ней; благодарна за тяжелый урок, который она мне преподала. Но больше я за ней не последую. Теперь я следую своей дикой тропой, и сила леса преображает меня. Когда я в последний раз прокралась к той хижине и вновь посмотрела на себя в зеркале истины, дыра в моем сердце была почти закрыта.

Знакомство с Бабой-Ягой

Я увидела ее объявление в журнале «Возрождение» в день, когда впервые возвращалась с фестиваля Гластонбери. Пыталась справиться с похмельем после употребления волшебных грибов, и меня все еще не отпускали воспоминания. Поездка прошла неплохо, но говорящие почтовые ящики были слегка странными. Объявление гласило: «Путешествие в Избушку на курьих ножках. Трансформация и тела, и души – то, на чем мы специализируемся». Недавно я прошла какие-то курсы по шаманским путешествиям, но, честно говоря, не то чтобы они были хоть сколько-нибудь полезными. Один из наставников был родом из Перу (или что-то вроде этого), но я не смогла понять ни слова из того, что он говорил. Признаться, шла я исключительно ради того, чтобы найти свое тотемное животное, но, как вы уже поняли, попытки не увенчались успехом.

Объективно, мне нужен был отпуск. Я чувствовала тягу к приключениям, если можно было так выразиться. Работа тянула меня вниз, и мне действительно нужно было потратить какое-то время на саморазвитие. Уже два года я пыталась найти себя, и, если следующим шагом на Пути героини² были русские леса, значит, так тому и быть. Я чувствовала, что делала все правильно: переехала в город Тотнес, прочла все от Луизы Хей³ до Дипака Чопры⁴, подписалась на журнал Kindred Spirit. Увлеклась буддизмом и виккой⁵, изучила технику регрессии прошлой жизни – в общем, немало перепробовала. Но почему-то у меня ничего не получалось. Секрет «Тайны»⁶ (The Secret) не раскрывался. Не настраивались мы на один лад со Вселенной, понимаете?

Итак, неделя в тайге. Возможно, в начале октября там будет немного прохладно, но это будет приятной сменой обстановки относительно моих традиционных ежегодных йога-ретритов на острове Скирос. Я упаковала свои открытки с ангелами, переносной алтарь, новый экземпляр книги «The Power of Now. Сила настоящего»⁷. И отправилась в путь.

Это место выдавали человеческие черепа на столбах ограды. Должна сказать, это было не совсем то, что я ожидала. В каждом из них была зажжена свеча, глазницы светились, ухмыляясь в вечернем сумраке, будто полубезумная кучка фонариков из репы. Не совсем обычной репы. Явно требовалось пораскинуть мозгами. Если окажется, что это какая-то странная русская готесса, то это можно пережить… наверно. Потом до меня дошло, что столбы ограды на самом деле были костями. Ворота будто были сделаны из грудной клетки. Рука скелета выполняла функцию шпингалета, а замком были щелкающие зубы. Я про себя подумала: «Ой, да ладно! Что это за странный, суперарктический Диснейленд под Хэллоуин?» Но потом стало еще хуже: я увидела дом. Если его можно было так назвать. Он был больше похож на хижину сумасшедшей. Да, поначалу он казался обычным бревенчатым домиком, если бы не одно «но». Достаточно просто опустить взгляд вниз, чтобы понять: он стоит на паре гигантских куриных ног! Я не шучу! Курьи ножки!

«Что за…» – начала было я, но мои спутники только захихикали. Мы все встретились в аэропорту, чтобы поехать одной группой, ибо, очевидно, это место было «не по пути». Не по пути? Мы целых три часа ехали по лесу на видавшем виды микроавтобусе, водитель которого был похож на Игоря из старого фильма о Дракуле. И я в любую минуту ожидала, что из-за деревьев вылетят летучие мыши. Я была измотана, и, честно говоря, это выводило меня из себя. С остальными все было в порядке: они уже сказали мне, что бывали тут раньше. По крайней мере, четверо из них. Впервые тут были только я и ирландка по имени Дейрдре. И она оказалась одной из таких, кто все воспринимает, как должное, чем по-настоящему взбесила. Подобные ей люди стоят и глупо ухмыляются, пока Рим сгорает дотла, а варвары собираются у ворот, понимаете? И говорят: «А, да, конечно, мы с этим разберемся».

Так вот. Мы всей толпой вылезаем из микроавтобуса, нас немного шатает. Пытаемся заставить конечности снова двигаться на холоде, протираем глаза… и вдруг из дома доносятся леденящие кровь крики. Нет, я ничего не выдумываю! Как будто сирена, возвещающая о конце света. Я чуть не обмочилась: последний час мне до смерти хотелось в туалет, но старина Игорь был явно не из тех, кого можно было о чем-то попросить. Я снова взглянула на дом, и он задрожал. Он раскачивался из стороны в сторону на своих дурацких костлявых куриных ножках, подпрыгивая в такт собственным вскрикам. И тут я осознала еще одну странную вещь: не было видно ни окон, ни дверей, и я не представляла, как можно было попасть внутрь. При условии, что мы этого вообще захотим. Могу с уверенностью сказать, что совсем не на это я прямо сейчас рассчитывала. Если эта галиматья и дальше будет продолжаться, я вернусь в этот микроавтобус и помчу дальше вместе с Игорем. Свое тотемное животное найду в другой раз, в комфортной обстановке, большое спасибо. Желательно в Тотнесе.

Потом какая-то тощая корова по имени Кэрол из Хартлпула (да-да, из Хартлпула!) как ни в чем не бывало заявляет, что это прекратится только при произнесении правильных слов.

– Да, конечно, – говорю я ей со всем пониманием, закатывая глаза. – И КАКИЕ же это будут слова?

Но она в ответ просто качает головой, тоже закатывает глаза, а потом также просто заходит в ворота и начинает разговаривать с домом. Да-да. К этому времени я уже перестала искать здравый смысл. Начинаю сомневаться: а вдруг я все еще сижу в микроавтобусе, но мне снится жуткий кошмар, навеянный путешествиями? Даже если и так, то семинар по осознанным сновидениям, который я посетила на выходных в Файндхорне, оказался полностью бесполезным. Совершенно не представляю, как вернуть контроль над всем этим делом.

– Повернись к лесу задом, – говорит Кэрол дому, – а ко мне передом.

Разрази меня гром, дом действительно реагирует на это! Он медленно поворачивается к нам лицом. И вот наконец я вижу окна и дверь. Оказывается, они были на противоположной стороне, скрытой от нас. И как мы этого не поняли? Окна украшены нелепой резьбой в красных, синих и желтых тонах. Так украшают дома в какой-нибудь глупой старой сказке. По крайней мере, насколько я знаю, сама никогда сказками не увлекалась. В детстве не понимала их смысла – предпочитала читать о реальных вещах, понимаете? А то все эти глупости о прекрасных принцах, феях-крестных и злых старых ведьмах в лесу…

В общем, внезапно входная дверь с грохотом распахивается, и появляется она. Причина, по которой все мы здесь сегодня собрались.

– Приветствую, – говорит она, – я Баба-Яга. Но вы можете называть меня Ягусей.

Какой она была? Даже не знаю, с чего начать. Она была всем и ничем. Абсолютно нормальной и чрезмерно странной. Только что обычная пожилая леди хлопотала на кухне, заваривала чай. А сейчас она уже резко поворачивалась к нам лицом, и в комнате все внезапно замирало. Воздух начинал щекотать, и малейшее ощущение этой щекотки вызывало покалывание в пальцах рук и ног. Волосы больше всего на свете хотели встать дыбом. Сама по себе она была совсем крошечной, но тень, которую она отбрасывала, всегда была огромной. Забавно, если подумать: она отбрасывала тень, даже когда небо было затянуто тучами или когда вообще не было прямого источника света.

Когда она открыла нам дверь, я не могла разглядеть ничего, кроме силуэта. Все, что я могу вам сказать об этом силуэте, – это то, что он… изменился. Несколько секунд он напоминал очертания совершенно нормального человека, а затем начал мерцать и меняться. Готова была поклясться, что в дверях стоит медведь, а не маленькая старушка. Поэтому признаюсь, что все еще колебалась, а трое других послушников последовали за Кэрол в ворота, и теперь все они исчезли в доме. Мы с Дейрдре немного отстали, но, когда я повернулась к ней в поисках моральной поддержки, она лишь подмигнула мне.

– Конечно, с тобой все в порядке, – сказала она что-то непонятное (ирландское) в этом духе. – Держу пари, что первое, что она сделает, – это предложит нам что-то горяченькое и вкусненькое, и все будет в полном ажуре.

Мне потребовалось целых три дня, чтобы понять, что «горяченькое и вкусненькое» – это чашка чая. Действительно не знаю, почему она просто не могла назвать вещи своими именами.

Итак. Я немного огляделась по сторонам, пытаясь выиграть время. Игорь разгружал наши сумки: он бросил их на приличном расстоянии от ограды. Было что-то в его взгляде на дом, что ясно давало понять: ничто на свете не заставит его пройти через эти ворота. Он за весь путь не сказал нам ни слова, а выгрузив сумки, вернулся в автобус и поехал по трассе. Понятия не имею, что все это значило: он даже не попросил, чтобы ему заплатили. Поэтому, когда Дейрдре тоже направилась в дом, мне ничего не оставалось, как последовать за ней.

Входная дверь вела прямо в большую ярко-желтую кухню. Могу сказать наверняка: это была необычная кухня, и я тут же начала понимать, что во всем этом чертовом «опыте» не будет почти ничего обычного. Бо́льшую часть комнаты занимала исполинская печь во всю стену. Она была сложена из выкрашенного в белый цвет кирпича, бетона или чего-то похожего. В ней была духовка почти два метра в ширину (нет, я не преувеличиваю, честное слово!) и что-то вроде сиденья, встроенного в печь с одной стороны. На нем лежала большая подушка, а на ней восседал по-особенному неприятный на вид черный кот. Да, знаю: мне тоже очень хотелось в тот момент закатить глаза. Если бы не тот факт, что Кэрол и ее прихвостни уже бывали здесь раньше, я бы начала задумываться, а не издеваются ли над нами? Вдруг это подстава? Как бы то ни было, на другой стороне кухни стоял такой же огромный темный деревянный стол, вдоль стены – длинная скамья с высокой спинкой, а с двух других сторон – простые деревянные стулья. С третьей стороны стоял огромный деревянный стул с замысловатой резьбой, больше всего на свете напоминавший трон. Рядом был комод, заставленный ярко раскрашенной посудой, и гигантская керамическая раковина, в которой можно было принимать ванну. В комнате пахло горелой древесиной и свежеиспеченным хлебом. С налетом очень выдержанного сыра, возможно, уже с плесенью. Например, вонючего «Стилтона». Или гротескной «Горгонзолы».