Kitabı oxu: «Колесо желаний. Буддизм, привязанность и свобода чувствовать без страха»

Серия «Между Верой и Собой».

Книга 5 из 8

Шокун Алексей Владимирович

Прежде чем вы начнёте

Эта книга — о традиции, в которой желание не названо грехом. Это не значит, что с ним всё просто. Это значит, что разговор устроен иначе, и в нём есть ходы, которых нет в других традициях серии.

Важно. Книга адресована взрослым читательницам: здесь говорится о взрослой сексуальности, о теле и о желании. Всё сказанное относится к женщинам восемнадцати лет и старше.

Книга не заменяет психотерапию, медицинскую помощь и разговор со знающим человеком. Она не выносит вердиктов о том, как правильно верить: на вопросы об учении отвечает лама или учитель, а не эта книга. Автор — не буддолог и не носитель традиции; это надо помнить на каждой странице.

Книга не обсуждает политику, законодательство и то, как устроены страны и организации. Здесь нет ни одного абзаца о том, кто прав в спорах, которые ведутся без женщин. Есть только разговор о женщине, её теле и её жизни.

Почему отдельная книга о буддизме

Потому что буддизм в России — это не одна история, а несколько, и они почти не пересекаются.

Есть Бурятия, Калмыкия, Тува, Забайкалье. Там буддизм — не учение, вычитанное из книги, а воздух: дацан на окраине, запах масла в храме, бабушка, которая в определённые дни не варит мясо, и никто не объясняет почему. Женщина вырастает внутри этого, зная правила и не зная их смысла.

Есть городской буддизм — Москва, Петербург, любой большой город. Там буддизм — это выбор взрослого человека: книги, курсы, приложения для медитации, ретриты на выходные. Там о желании говорят охотно и много, но часто не тем языком, каким говорит традиция.

И есть третье: женщины, которые выросли в традиции и ушли из неё, или выросли вне её и пришли. Они обнаруживают, что между «буддизмом из дацана» и «буддизмом из книжки» почти нет общего — и не знают, какой из двух настоящий.

Три реальности — три разных разговора о теле. Эта книга обращена ко всем трём.

О чём эта книга не

Политика остаётся за порогом: ни законов, ни государств, ни организаций. И ни одного живого ламы или шамана под настоящим именем.

Она не о «древней мудрости». Никакого придыхания и никакой экзотики. Бурятия — не декорация, а место, где люди ходят на работу, ругаются с роднёй и водят детей в школу. Калмыкия — не «загадочный Восток», а республика с обычной городской жизнью.

Здесь не судят ни традицию, ни тех, кто её оставил, ни тех, кто держится строже. Это правило серии, и в книге о буддизме оно важнее обычного: слишком много людей уже успели сказать, каким буддизм «должен» быть.

И оправдывать традицию книга не станет. Где обычай вредит — он назван обычаем. Где традиция говорит о теле неожиданно точно — это тоже сказано, без придыхания и без скидки на экзотику.

Как устроена книга

Первая часть — учение. Что такое колесо, четыре истины, карма и не-я. О том, что буддизм отвечает не на вопрос «что мне делать с моим телом», а на вопрос «почему мне больно».

Вторая — отречение. Монах и мирянин, обеты, женское монашество, тантра. О том, что отречение — инструмент, а не универсальный закон, и что инструмент этот предназначен не всем.

Третья — дом. Буддизм и шаманизм в одной семье, свадьба, дети, место женщины в дацане. О том, как это выглядит не в книге, а в жизни.

Четвёртая — город. «Восточная духовность», нео-тантра, медитация и терапия. О том, что происходит с традицией, когда она становится товаром и терапией.

Три правила, по которым написана эта книга

Первое: не обобщать. «В буддизме принято» — пустая фраза. В Бурятии, в Калмыкии и в московском центре медитации вам скажут разное, и это будут три разные традиции, а не одна с оговорками.

Второе: различать слои. Тексты — одно. Требования общины — другое. Обычай села, к учению не относящийся, — третье. И среда, которая следит, — четвёртое, и она есть и в дацане, и в городском клубе.

Третье: не решать за читательницу. «Практикуйте» или «не практикуйте» вы здесь не прочитаете. Прочитаете, как это устроено у других, — и решите сами.

Три слова, которые здесь значат не то, что вы думаете

Желание. Не грех. В этой традиции желание — механизм, который производит страдание. Разница огромная: грех требует прощения, механизм — понимания. И это не игра словами: от неё зависит, что вам предлагают делать со своей жизнью.

Отречение. Не запрет и не ненависть к телу. Это инструмент, который берут добровольно и на время, — как берут тяжёлый рюкзак, чтобы пройти маршрут. Для мирянина нормы другие, и об этом почти никогда не говорят внятно.

Тантра. Не «духовный секс». Самая сложная и самая закрытая часть традиции, где главный инструмент — дисциплина и преданность, а не тело. Всё, что продаётся под этим словом в интернете, имеет к ней мало отношения.

Книга начинается в дацане, где женщина в тридцать один год впервые слышит объяснение того, что делала всю жизнь.

Глава 1. Колесо: что это за религия и почему в ней нет греха

Женщина тридцать один год ходит в дацан и впервые слышит, что объясняет, что она там делает. И первое, что ей говорят, ломает всё, что она знала.

Лекция

Сэсэг приходит в дацан в субботу, потому что у матери опять давление. Она приходит два раза в год: на большой праздник и когда что-то не так. Так делала её мать, так делала бабушка.

Она ставит свечи, обходит храм по солнцу, кладёт деньги в ящик. Всё это она умеет с детства и никогда не спрашивала, зачем.

А в этот раз в соседнем здании висит объявление: лекция, на русском, вход свободный. Она заходит просто потому, что холодно и до автобуса сорок минут.

Лама — пожилой, в очках, говорит по-русски медленно, с акцентом. И на третьей минуте произносит фразу, от которой Сэсэг перестаёт слышать остальное.

«В нашей традиции нет греха».

Что она подумала. «Как нет? А что тогда? Я тридцать лет живу с ощущением, что я что-то нарушаю. У меня это в теле. И мне говорят, что этого нет?»

Она сидит до конца. Потом выходит на улицу, идёт к автобусу и понимает, что не помнит дороги.

«Я не знала, что можно спросить. Я тридцать один год не знала, что в дацане можно что-то спросить. Я думала, туда приходят делать, а не понимать».

Где это вообще

Прежде чем говорить об учении, надо понять, где оно находится — физически.

Бурятия. Дацаны — в Улан-Удэ, в Иволгинском районе, в сёлах. Буддизм здесь с восемнадцатого века, и он давно стал частью местной жизни: не «религия», которую выбирают, а обычай, в котором растут.

Калмыкия. Единственный регион в Европе, где буддизм — традиционная религия большинства. Элиста, дацан, хурул — калмыцкое слово для храма.

Тува. Буддизм и шаманизм рядом, часто в одной семье, часто в одном человеке.

Забайкальский край. Бурятские дацаны, старые, с собственной историей.

И ещё. В двадцатом веке всё это было разрушено: храмы закрывали, лам отправляли, практику прятали. Возрождение началось в конце восьмидесятых. Это значит, что сегодня в дацане рядом с пожилым ламой, который помнит старую школу, стоят люди, которые учились по книгам, привезённым из-за границы, — и между ними есть разрыв, о котором не говорят вслух.

Что это даёт женщине. Что буддизм достаётся ей не как учение, а как обычай. Бабушка знала, что делать, но не знала, почему. Мать знает меньше. Дочь приходит и спрашивает — и часто не получает ответа, потому что отвечать некому.

Колесо

Слово, которое дало название книге, — не метафора и не красивая картинка.

Сансара — круговорот. Колесо рождений, смертей и новых рождений, в котором существа движутся, подгоняемые своими же действиями.

Как это изображают. На картинах — круг, который держит страшная фигура; внутри круга шесть областей, где рождаются существа: миры богов, полубогов, людей, животных, голодных духов и адских существ. В центре — три зверя: петух, змея и свинья. Это страсть, гнев и неведение.

Что это значит. Что колесо не наказание. Никто не посадил вас на него и не крутит. Вы крутите его сами — своими желаниями, своей злостью, своим непониманием. И именно поэтому можно перестать.

И вот первое, что стоит понять. Сансара — не «плохой мир, из которого надо сбежать». Это описание того, как работает опыт: возникает, держится, исчезает, возникает снова. Вы можете увидеть это в собственной жизни за один день.

Три драгоценности

Формула, с которой начинается буддист, — и которую большинство «буддистов по паспорту» никогда не произносили.

Что это. Будда, Дхарма, Сангха. Тот, кто нашёл путь; само учение; те, кто идёт вместе.

Что значит «принять прибежище». Сказать вслух, что с этого момента вы опираетесь на эти три вещи. Это не обет и не посвящение в сан — это заявление о том, куда вы смотрите.

Как это делают. Обычно с ламой, в дацане, часто в присутствии других. Иногда — формально, как часть большого обряда. Иногда — просто словами, сказанными вслух.

И вот что важно. Большинство людей, которые называют себя буддистами в Бурятии и Калмыкии, прибежища не принимали. Они родились в этом, как рождаются в языке. Никто не спрашивает ребёнка, хочет ли он говорить по-бурятски.

Что это значит для женщины. Что она может быть внутри традиции, не будучи «принявшей». И может принять прибежище, если захочет, — это доступно мирянам, не требует ухода из дома и не меняет ничего в быту, кроме того, что теперь она знает, на что опирается.

Почему нет греха

Теперь то, из-за чего Сэсэг не спала ночь.

В буддизме нет творца-законодателя. Нет того, кто создал мир, установил правила и может простить их нарушение. Это не «атеизм» в привычном смысле — вопрос о Боге там просто не ставится так, как он ставится в авраамических религиях.

А если нет законодателя, то нет и преступления. Грех в том смысле, в каком о нём говорят в христианстве и исламе, — это нарушение воли Бога, за которое отвечают перед Ним. Здесь такого нет.

Что есть вместо. Две вещи, и их важно не путать.

Первая — заповеди. Пять для мирянина. Это не приказы, а тренировка: «я беру на себя не убивать, не брать чужого, не лгать, не причинять сексуального вреда, не одурманивать себя». Их берут добровольно. Их можно взять не все. Их нарушение не делает вас преступником — оно показывает, что вы пока не удержались.

Вторая — карма. Закон причины и следствия. Не суд: никто не выносит приговор и никто не записывает в книгу. Действие имеет последствие так же, как огонь имеет жар. Это не наказание, это устройство.

И вот в чём разница, которая меняет всё. В системе с грехом вы виноваты и вам нужно прощение. В системе с причиной вы ошиблись и вам нужно понимание. В первом случае вы стоите перед кем-то. Во втором — перед собой и перед последствиями.

Что такое дацан

Прежде чем спрашивать о смысле, стоит понять, куда вы пришли.

Это не церковь. Дацан — монастырский комплекс: храмы, учебные здания, жильё для лам, иногда музей. В Бурятии дацаны стоят на окраинах, за посёлками, и выглядят как двор с несколькими зданиями, а не как одно здание с крестом.

Что внутри. Зал с позолоченной фигурой Будды, тханки на стенах, длинные скамьи, запах топлёного масла и благовоний. Барабаны с мантрами — их крутят по ходу солнца. Свечи. Подношения: деньги, еда, хадаки — длинные шёлковые ленты.

Что делает человек, который пришёл. Входит, обходит по солнцу, кланяется, ставит свечи, крутит барабаны, кладёт деньги. Всё это — обычай, и он разный в разных местах. Никто не проверяет, правильно ли вы это делаете.

Чего там не делают. Не причащаются. Не исповедуются. Не поют вместе с общиной под гитару. Нет проповеди в конце, нет «службы» в привычном смысле: есть ритуал, который ламы совершают, и люди, которые присутствуют.

И вот что важно для женщины. В зале она может стоять, молиться, делать подношения. Но она не совершает ритуал. Ритуал совершают ламы — и это, а не её «нечистота», объясняет, почему она стоит сбоку.

Карма, которая не судьба

Слово, которое в русской речи значит совсем не то, что в традиции.

Как говорят у нас. «У меня карма такая». «Это карма». «Карма испортилась». Во всех этих фразах карма — синоним судьбы, рока, чего-то, что на вас свалилось и что нельзя изменить.

Что это на самом деле. Карма — это действие. Санскритское слово означает «дело», «поступок». Карма — не то, что с вами происходит, а то, что вы делаете. Последствия — это випака, «созревание», и вот они-то и происходят с вами.

Почему разница важна. Потому что судьбу нельзя изменить, а действие можно. Пока карма — рок, вы жертва. Когда карма — поступок, вы автор. Это не утешение, это точность.

И второе, что путают. Карма не объясняет конкретное несчастье. Когда женщине говорят «ты родила больного ребёнка из-за своей кармы», это не буддийское объяснение, а жестокость, переодетая в религиозный язык. В традиции карма — общий механизм, а не справка о причинах вашей личной боли.

И третье. Карма не отменяет действий. Молиться, чтобы «карма очистилась», — это, в лучшем случае, создавать хорошие причины. В худшем — попытка договориться с тем, с кем договориться нельзя, потому что никого нет.

Не только философия

Фраза, которую в России слышат все, кто интересуется темой: «буддизм — это не религия, а философия».

Почему её говорят. Потому что она удобна. Если это философия, то не надо ни во что верить, не надо ходить в храм, не надо соблюдать. Можно читать книги и считать себя причастным.

Почему это неправда. Потому что в реальном буддизме есть всё, что есть в религиях: храмы, изображения, подношения, праздники, календарь, духовенство, обряды для умерших, обряды для больных, обряды для новорождённых. Есть божества. Есть молитвы — не в смысле «просьбы к творцу», а в смысле обращения и восхваления. Есть вера — в карму, в перерождение, в то, что путь работает.

И вторая причина, по которой это неправда. Это снисходительно. Фраза «это философия, а не религия» обычно означает «это серьёзное, в отличие от ваших суеверий». Людям, которые стоят в дацане со свечами, она говорит: то, что вы делаете, — не настоящее, а настоящее — вот эти книги.

Что можно сказать точнее. Что буддизм — религия, в которой много философии. Одно не отменяет другого. И что философский уровень в ней действительно очень высокий — но он не заменяет практику, а вырастает из неё.

Что это меняет для женщины

Очень многое, и не только в голове.

Первое: нет исповеди. Нет человека, который отпускает. Нет процедуры, после которой вы выходите чистой. Это освобождает — и это же оставляет вас одну.

Второе: нет «падшей». Женщина, у которой была внебрачная связь, в этой системе не «осквернилась». Она совершила действие, у которого будут последствия, — и всё. Она не стала другим существом.

Третье: нет прощения, но есть изменение. Содеянное не отменяется. Но можно изменить то, что вы делаете дальше, — и в этом смысле будущее открыто.

Четвёртое, и оно неприятное. Ответственность больше, а не меньше. Потому что нельзя сказать «мне отпустили». Можно только понять и перестать.

А стыд есть

Здесь надо остановиться, потому что иначе глава будет неправдой.

Доктрина не производит стыда. Она его не требует. В текстах нет требования чувствовать себя плохой.

Но среда производит. И очень успешно. Бабушка, которая говорит «нельзя» без объяснения. Мать, которая вздыхает, когда дочь приходит в короткой юбке. Родня, которая обсуждает, когда она выйдет замуж. Соседки, которые знают, что у неё «что-то не так».

Откуда это берётся. Из обычая, а не из учения. Из того, что в советское время религия была вытеснена в быт, а в быту остались запреты без оснований. Запрет без основания превращается в стыд: человек не знает, что нарушил, но знает, что нарушил.

И вот что важно понять. Сэсэг тридцать лет носила стыд, который не имеет отношения к буддизму. Она носила его по форме, которую не выбирала: в семье, где запрещали, но не объясняли.

«Я думала, что я плохая по религиозным причинам. А оказалось, что причин нет. Есть бабушка, которая боялась, и мать, которая не спрашивала. И я, которая унаследовала это, как наследуют квартиру».

Буддист по паспорту

Реальность, которая не описана ни в одной книге об учении.

Что происходит. Человек называет себя буддистом. Ходит в дацан два раза в год. Не знает ни одной молитвы. Не читал ничего. Не держит обетов. Не медитирует.

Означает ли это, что он не буддист? Вопрос сложнее, чем кажется. Потому что для бурята, калмыка, тувинца буддизм — это не только вера. Это часть того, кто он, наравне с языком и родом. Можно не верить и оставаться буддистом — так же, как можно не ходить в церковь и оставаться русским.

Что это даёт. Принадлежность без усилий. Ребёнок знает, кто он, и ему не надо это выбирать.

Чего это стоит. Что учение не передаётся. Передаётся форма: прийти, поставить свечи, обойти. Смысл остаётся за скобками, и через три поколения его нет вообще.

И вот что говорит об этом Сэсэг. «Я буддистка. Я так себя называю, и это правда. Но если бы меня спросили, что я исповедую, я бы не ответила. Я знаю, что делать руками. Я не знаю, что думать головой. И я подозреваю, что я такая не одна, а нас тысячи».

Бабушка Дулма

Ей восемьдесят два. Она помнит дацан закрытым.

Что она рассказывает. «Сначала перестали звонить в колокол. Потом пришли и сказали, что это больше не нужно. Потом увезли лам. Я была девчонкой, мне было лет девять, и я помню, как наша соседка плакала в огороде и говорила: „Теперь ничего нельзя“».

Что стало с практикой. Она ушла в дом. Свечи ставили ночью. Молились шёпотом. Мать учила дочь не словам, а порядку действий — и никогда не объясняла смысл, потому что объяснять было опасно, а делать — можно.

«Мне не рассказывали, почему. Мне говорили: делай так. Я делала. Потом я говорила своей дочери: делай так. Она делала. И вот ты приходишь и спрашиваешь — почему. А я не знаю. Мне никто не сказал».

И вот главное, что она говорит. «Я тебе не про веру расскажу, я тебе про страх расскажу. Вера была, наверное. Но я её не помню отдельно от страха. Когда нельзя говорить, то, во что ты веришь, и то, чего ты боишься, становятся одним и тем же».

Что из этого следует для книги. Что стыд, о котором говорилось выше, имеет историю. Он не вечный и не «в крови». Он появился в конкретное время, по конкретной причине, и передался дальше — не как учение, а как привычка молчать.

Сэсэг после этого разговора сказала одну фразу, и она стоит того, чтобы её привести.

«Я всю жизнь думала, что я плохая буддистка. А оказывается, я просто третье поколение людей, которым не объяснили».

Почему об этом не говорят

Потому что некому.

В дацане. Ламы отвечают на вопросы, но вопрос надо уметь задать. Женщина, которая приходит со свечами и деньгами, не спрашивает «а что такое грех». Она делает то, что делали до неё.

Дома. Мать не знает. Бабушка знала, но не считала нужным объяснять: в её мире объяснять было не принято, потому что все и так знали.

В книгах. Их много, и они на другом языке. Философские тексты написаны для тех, кто уже внутри. Популярные — часто написаны людьми, которые узнали о буддизме из других популярных книг.

И в городе. Там буддизм — это курс за деньги, и на курсе рассказывают про осознанность, а не про колесо.

Что остаётся. Спросить. Прийти и спросить. Это звучит как издевательство в книге, где всё держится на незнании, — но это единственный работающий ход, и он работает чаще, чем кажется.

Слова, без которых не разобраться. Дхарма — учение; также «то, как вещи устроены».

Сансара — круговорот обусловленного существования. Не «мир», а способ, которым он работает.

Карма — действие и его след. Не суд, не приговор, не «судьба».

Буян — заслуга, доброе дело. Слово, которое в Бурятии употребляют постоянно и не всегда понимают.

Лама — учитель. Не «священник»: он не совершает таинств и не отпускает ничего.

Глава 2. Четыре истины: где в них желание

Самое известное и самое неправильно понятое место. «Желание — причина страдания» — фраза, которую слышали все и которая в оригинале значит не то, что в пересказе.

Два часа ночи

Сэсэг не спит. Дочь спит, Баир спит, а она лежит и читает в телефоне статью про четыре благородные истины, потому что после той лекции не может остановиться.

И натыкается на фразу: «Причина страдания — желание».

Она читает её три раза.

«Я лежала и думала: ну вот. Опять. Всю жизнь мне говорят одно и то же разными словами. В церкви — что тело грешное. В дацане — что желание причина страдания. Учителя в школе — что думать надо об учёбе, а не о мальчиках. И вот теперь буддизм мне говорит: не хочешь — не страдай. Спасибо».

Она закрывает телефон, потом открывает снова, потому что не может уснуть, и читает дальше — уже не первую статью, а следующую.

И через час понимает, что прочитала неправильно.

«Я всю жизнь слышала „желание — это плохо“. А там написано другое. Там написано: желание — это механизм. И если ты поймёшь, как он работает, он перестанет тобой командовать. Это не „не хотеть“. Это „видеть, как ты хочешь“».

Четыре истины

Изложим их коротко, потому что дальше всё будет об этом.

Первая: есть страдание. Не «жизнь ужасна», а «в жизни есть неудовлетворительность». Рождение, болезнь, старость, смерть, разлука с тем, что дорого, встреча с тем, что не мило, и — самое точное — «неполучение желаемого».

Вторая: у страдания есть причина. Эта причина названа: танха, жажда. Не «желание вообще», а именно жажда — цепляние, вцепиться, не отпускать.

Третья: причина может быть устранена. Значит, есть состояние, в котором этой жажды нет. Это не «рай», не «место». Это прекращение.

Четвёртая: есть путь. Восьмеричный путь: взгляды, намерение, речь, поведение, образ жизни, усилие, внимание, сосредоточение. Не заповеди, а тренировка.

Сравнение, которое используют сами учителя. Это структура врачебного разговора. Симптом. Диагноз. Прогноз. Лечение. Будда здесь не спаситель, а врач, который говорит: вот что у вас, вот отчего, вот что с этим можно сделать.

Что такое дуккха

Слово, которое переводят как «страдание», и это перевод неточный.

Буквальный образ. Дуккха — это колесо, которое сидит на оси неправильно. Оно крутится, но с трением. Едет, но подпрыгивает. Не сломано — просто не по центру.

Что это значит. Не «жизнь — сплошная боль». А «в жизни есть постоянная неудовлетворительность, даже когда всё хорошо». Особенно когда всё хорошо.

Три вида, которые различают в традиции.

Первый — обычная боль. Зуб, спина, потеря, горе. То, что называют страданием без всяких терминов.

Второй — то, что возникает от изменения. Приятное не длится. Праздник заканчивается, любовь меняется, ребёнок вырастает. И сама мысль «это пройдёт», которая отравляет самое счастливое время.

Третий — самый тонкий. Само устройство: то, что мы составлены из частей, которые не держатся. Это не боль, это фон.

Зачем это различать. Потому что женщина, которая читает «жизнь есть страдание», обычно слышит первое: «у тебя всё плохо, и так и будет». А речь о третьем: о том, что даже в хорошем есть лёгкое трение, и его замечают все, но никто не называет.

И вот что это даёт. Не утешение. Точность. Вы перестаёте искать состояние, в котором трения не будет, и начинаете видеть, как оно устроено.

Что такое танха

Слово, которое перевели как «желание», и этим всё испортили.

Буквально. «Жажда». Как у человека в пустыне: не «мне хотелось бы воды», а «я не могу без воды».

Три вида. Жажда чувственных удовольствий — хочу приятного. Жажда существования — хочу быть, хочу продолжаться. Жажда несуществования — хочу исчезнуть, хочу, чтобы этого не было.

Что общего. Во всех трёх есть вцепившаяся рука. Не само желание проблема, а хватка.

Пример, который понятен без терминов. Вы хотите есть. Это не страдание — это сигнал. Вы хотите есть и злитесь, потому что обед задержали, и думаете об этом весь час, и портите себе вечер. Вот это — танха. Разница не в желании, а в том, что вокруг него выстроилось.

И вот ключевое. Танха — не «плохое желание». Это желание, которое стало обязанностью. «Мне нужно, чтобы это было, иначе я не могу».

Восьмеричный путь: где там тело

Четвёртая истина обычно остаётся списком из восьми пунктов, который никто не запоминает. Разберём её по-человечески.

Взгляд. То, как вы понимаете, что происходит. Не «правильное мнение», а отсутствие иллюзий.

Намерение. То, чего вы хотите на самом деле: не причинять вреда, отпускать, а не хватать.

Речь. Не лгать, не грубить, не сеять раздор, не болтать зря. Для женщины это часто самое трудное место — потому что её речь с детства регулировали: «не говори так», «не спорь», «помолчи».

Поведение. Не убивать, не брать чужого, не причинять сексуального вреда. Здесь и находится всё, что связано с телом и близостью.

Образ жизни. То, чем вы зарабатываете, не должно причинять вреда. Список профессий, которые традиция считает неподходящими, — отдельный разговор, и он историчен.

Усилие. Не «стараться изо всех сил», а «поддерживать то, что уже началось, и не давать возникнуть тому, что вредит».

Внимание. Замечать, что происходит, сейчас.

Сосредоточение. Умение не разваливаться.

И вот главное про этот список. В нём нет ни слова про удовольствие как таковое. Нет «не ешь вкусного», нет «не спи на мягком», нет «не смейся». Есть про вред и про внимание.

Где в нём сексуальность. В пункте «поведение», и формулировка там — «не причинять сексуального вреда». Не «не заниматься сексом». Разница принципиальная, и ей посвящена глава пятая.

Значит, не хотеть?

Самый частый вывод — и самый неверный.

Что говорят люди. «Надо убить желание». «Надо ничего не хотеть». «Надо стать равнодушным».

Почему это не работает. Потому что попытка не хотеть — это тоже желание, только направленное против себя. Оно усиливает то, с чем борется. Человек, который изо всех сил старается ничего не чувствовать, чувствует вдвое больше.

Что говорит традиция. Серединный путь. И есть история, которую приводят именно в этом месте: учитель говорит ученику, который слишком усердствовал, о струне. Натянешь слишком сильно — порвётся. Ослабишь — не зазвучит. Нужна середина.

И второе. Желание освобождения — тоже желание, и от него не отказываются. Без него никто не начал бы. Традиция это знает и не требует от новичка невозможного.

И третье, самое точное. Есть сравнение с плотом. Учение — плот, чтобы перебраться на другой берег. Перебрался — плот больше не нужен, его оставляют. Но пока не перебрался, выбрасывать его рано.

Три яда

Образ, который объясняет всё это без единого термина.

Что изображено. В центре колеса — три зверя, которые держат друг друга за хвост. Петух, змея и свинья.

Что они значат. Петух — страсть, влечение, хватание. Змея — гнев, отвращение, отталкивание. Свинья — неведение, тупость, нежелание видеть.

Почему их три, а не одно. Потому что это три способа, которыми ум реагирует на опыт: притянуть, оттолкнуть, проигнорировать. Больше ничего нет. Любая ваша реакция на что угодно — один из трёх.

И почему они держат друг друга. Потому что работают вместе. Страсть без неведения не была бы проблемой. Гнев без страсти не имел бы предмета.

Что это даёт женщине. Простую вещь: она может посмотреть на своё состояние и спросить — что сейчас, петух, змея или свинья? Не «какая я плохая», а «какой механизм включился».

Сэсэг говорит: «Я попробовала. Поруглась с мужем — змея. Зависла в телефоне на два часа — свинья. Разозлилась на мать и потом весь день себя грызла — все три сразу. И это оказалось гораздо полезнее, чем спрашивать себя, хорошая ли я».

И оговорка. Это не игра в классификацию. Цель не в том, чтобы навесить на себя ярлык, а в том, чтобы увидеть механизм в момент, когда он работает. Увидели — уже не полностью в нём.

Четыре безмерных

Практика, которую можно делать без подушки и без терминов.

Что это. Четыре состояния, которые в традиции называют безмерными, потому что их нельзя «выполнить до конца»: дружелюбие, сострадание, радость за другого, равностность.

Дружелюбие. Пожелание, чтобы существо было счастливо. Начинают с себя — и это многих сбивает: «как это с себя, это же эгоизм». В традиции наоборот: человек, который не желает добра себе, не сможет пожелать его другому, у него просто нет материала.

Сострадание. Отклик на боль. Не жалость сверху вниз, а «мне не всё равно».

Радость за другого. Самое трудное из четырёх и самое проверочное. Порадоваться чужому успеху без примеси «а почему не у меня» — это упражнение, а не характер.

Равностность. Способность не делить людей на тех, кто заслуживает, и тех, кто нет.

И вот где женщине надо быть осторожной. Равностность легко спутать с самостиранием. «Мне всё равно» — это не равностность, это уход. Настоящая равностность включает вас в число существ, к которым она относится. Если из четырёх состояний вы практикуете три по отношению к другим и ноль по отношению к себе — это не практика, это старая привычка в новых словах.

Как это делают. Сидят и повторяют про себя короткие пожелания — сначала себе, потом близкому, потом нейтральному человеку, потом трудному. Пять минут. Ничего не происходит. Через месяц что-то сдвигается.

Подавить или увидеть

Практическая разница, и она огромная.

Подавление. «Нельзя хотеть». Желание замечается и запихивается обратно. Результат: оно уходит в подвал и оттуда управляет всем. Женщина, которая двадцать лет не позволяла себе хотеть, обнаруживает в сорок, что не может не только хотеть, но и чувствовать вообще.

Наблюдение. «Ага, вот оно». Желание замечается и остаётся на месте. Вы смотрите на него, как смотрят на погоду. Результат: оно перестаёт быть командой и становится явлением.

Что это значит на практике. Не «я не должна этого хотеть», а «я замечаю, что хочу, и замечаю, что происходит со мной, когда не получаю». Между стимулом и реакцией появляется щель. В ней и живёт свобода — не большая, но своя.

И честно. Это звучит легко и делается годами. Первые месяцы практики человек обнаруживает, что видит свои желания примерно через час после того, как они им овладели. Это нормально. Способность замечать растёт, как мышца.

Можно ли практиковать, не веря в перерождение

Вопрос, который в России задаёт почти каждый, кто приходит к теме, — и на который в традиции нет одного ответа.

Что говорит учение. Перерождение — часть картины мира. Колесо, сансара, карма, прошлые жизни — всё это связано. Вырвать одно и оставить остальное — значит изменить систему.

Что говорит практика. Что можно сидеть, наблюдать дыхание и замечать, как работает ум, не имея мнения о прошлых жизнях. Это делают миллионы людей, и традиция это в целом допускает: есть уровни объяснения, и не всё нужно принимать сразу.

Что говорят учителя. По-разному. Одни настаивают, что без принятия основ картина не работает. Другие отвечают: начните с того, что можете проверить, — и проверьте, становится ли вам легче. Третьи молчат, потому что вопрос задан не вовремя.

И что это значит для женщины, которая не знает, во что верит. Что она не обязана решать это сейчас. Практика внимания не требует метафизической подписки. Требует она другого: честности с собой.

И одна оговорка. Если вы практикуете годами и не принимаете ничего из основ, стоит спросить себя, чем вы тогда занимаетесь. Может оказаться, что вы занимаетесь психологией в восточной упаковке — и это нормально, но лучше называть это своим именем.

Первая попытка

Сэсэг решает попробовать. Не читать, а делать.

Что она делает. Садится на подушку на полу, скрестив ноги. Ставит таймер на десять минут. Закрывает глаза. Пытается следить за дыханием.

Что происходит. Первые две минуты — ничего. Потом начинает болеть спина. Потом она вспоминает, что не оплатила интернет. Потом думает о том, что надо купить дочери кроссовки. Потом замечает, что не следила за дыханием примерно восемь минут, и злится на себя. Потом думает, что у неё «не получается». Таймер звенит.

«Я встала и подумала: ну и ерунда. Десять минут просидела, ничего не почувствовала, только спина болит. И потом весь день была раздражённая».

Что она сделала на следующий день. Не села. И на следующий тоже.

Что она сделала через неделю. Села снова, потому что прочитала фразу, которая её зацепила: замечать, что ты отвлёкся, — это и есть практика. Не «не отвлекаться», а «заметить, что отвлеклась».

«Я думала, что цель — сидеть и ни о чём не думать. А цель, оказывается, — сто раз за десять минут поймать себя на том, что думаю, и вернуться. То есть если я отвлекалась сто раз и сто раз вернулась — я молодец, а не неудачница».

И что она говорит через полгода. «Я до сих пор не знаю, медитирую ли я. Я знаю, что я стала замечать, когда злюсь, — не через час, а через минуту. Мне это помогает в жизни с мужем и ребёнком. Больше мне от этого ничего не нужно».

Женское тело в этой картине мира

Разговор, который нельзя обойти, и в котором традиция говорит разное.

С одной стороны. В буддизме нет утверждения, что женщина не может достичь освобождения. Наоборот: в текстах есть прямые слова о том, что различие пола не является препятствием. И есть истории женщин, которые достигали — их немало, и они входят в канон.

С другой стороны. Есть тексты, где говорится, что для некоторых уровней нужно родиться мужчиной. Есть высказывания, которые сегодня читаются как унизительные. Есть монастырские порядки, где монахиня формально ниже монаха — независимо от возраста и опыта.

Что с этим делают. В традиции это обсуждают и обсуждали всегда. Одни объясняют такие тексты историческим контекстом — тем, что они писались в обществе, где положение женщины было другим. Другие принимают их буквально. Третьи считают, что вопрос решён и обсуждать больше нечего.

Что можно сказать без вердикта. Что в этой традиции женщине не отказано в пути. И что институт, в котором она идёт, устроен так, что ей труднее. Это две разные вещи, и их постоянно смешивают: «в доктрине равны» говорят в ответ на жалобу о том, что в храме ей не дают слова.

И вот что это значит для Сэсэг. Что ей не надо решать, «уважает ли буддизм женщин» вообще. Ей надо решать конкретное: может ли она в своём дацане получить то, за чем пришла. Об этом — глава двенадцатая.

Почему это важно именно женщине

Потому что с её желанием обычно поступают иначе.

Что ей говорят в других системах. Что её желание — проблема, которую надо решить: обуздать, направить в брак, сублимировать в материнство, «перетерпеть». Её желание — объект управления.

Что говорит эта традиция. Что желание — не проблема и не грех. Это явление, которое можно изучать. Изучать — не то же, что потакать, и не то же, что подавлять.

Что это меняет. Женщина перестаёт быть объектом своей же природы. Она становится человеком, который смотрит на неё с интересом. Это не «разрешение хотеть» — это другое: право не воевать с собой.

И вот фраза Сэсэг, после той ночи. «Я поняла, что мне всю жизнь предлагали два варианта: терпи или сломайся. А есть третий: смотри. И я впервые за много лет почувствовала, что мне не надо ничего с собой делать».

Одна ошибка, которую делают все

Смешение двух уровней, и без него глава была бы неполной.

Первый уровень — бытовой. «Я хочу шоколадку, я её съел, мне приятно». Здесь буддизм не требует ничего героического. Мирянин ест шоколад.

Второй уровень — тот, о котором говорят четыре истины. Не «шоколадка плоха», а «в самой структуре хотения заложена неудовлетворительность»: получил — мало, не получил — больно, получил и потерял — хуже, чем не имел.

Что происходит при смешении. Человек начинает применять монашескую строгость к бытовым мелочам и чувствует себя виноватым за каждое удовольствие. Это не практика, это невроз с буддийской терминологией.

Что говорит традиция. Что мирянин живёт в мире желаний и не обязан из него выходить. Он тренируется в другом: не причинять вреда, быть внимательным, замечать, как работает его ум.

И что это значит для женщины, у которой и без того всё под запретом. Что ей не нужно добавлять ещё один запрет. Ей нужно ровно противоположное: разрешение смотреть на своё желание без ужаса.

Глава 3. Не грех, а причина: чем буддийская вина отличается от христианской

Там, где нет законодателя, нет и преступления. Но остаётся то, что вы сделали, и то, что вы с этим делаете. Об этом — глава.

«Просто нельзя»

Сэсэг двадцать девять. Она приезжает к матери на выходные, и они ссорятся из-за ерунды: Сэсэг хочет поехать с дочерью на озеро в воскресенье.

Мать говорит: «В воскресенье нельзя».

Сэсэг спрашивает: «Почему?»

Мать говорит: «Просто нельзя. Так не делают».

И Сэсэг вдруг останавливается, потому что понимает: она слышала эту фразу тысячу раз. В детстве — про юбку, про краску для волос, про мальчика, про то, чтобы выйти из дома после захода солнца. Всегда «просто нельзя», всегда без причины.

«Я стояла на кухне и думала: а кто это сказал? Кто установил, что в воскресенье нельзя на озеро? Будда? Лама? Или бабушка, которой тоже никто не объяснил?»

Что она сделала. Поехала. И весь день чувствовала себя виноватой.

«Вот это самое интересное. Я поехала, потому что не нашла запрета. И всё равно была виновата. Значит, запрет был не в законе. Он был во мне».

Две разные конструкции

Разберём по частям, потому что разница здесь не в словах.

В системе с грехом есть тот, кто установил правило. Нарушение — это проступок против него. Дальше есть процедура: признание, покаяние, отпущение. После неё вы чисты — не «стали лучше», а именно чисты, как будто не было.

В системе с причиной установителя нет. Есть действие и его след. След нельзя отменить — можно только создать другие условия. Процедуры отпущения нет, потому что некому отпускать.

Что это меняет в ощущении. В первом случае вы стоите перед кем-то и ждёте решения. Во втором вы стоите перед последствиями и смотрите, что можно сделать.

И вот неприятная часть. Второе — не легче. Первое даёт момент, после которого можно выдохнуть. Второе такого момента не даёт: вы просто живёте дальше с тем, что сделали, и постепенно это меняется.

Почему в России это путают

Потому что слова, которыми здесь говорят о внутренней жизни, — христианские по происхождению.

Что это за слова. Грех. Покаяние. Душа. Совесть. Спасение. Благодать. Они вошли в русский язык вместе с христианством и несут его смысл, даже когда их произносит человек, который никогда не был в церкви.

Что происходит в бурятской семье. Бабушка говорит «грех», потому что другого слова нет. Мать говорит «совесть». Дочь слышит христианскую конструкцию: есть правило, есть нарушение, есть тот, кто судит, и есть то, что нужно заслужить.

А в буддизме всё иначе. Правил в этом смысле нет. Судии нет. Заслуживать нечего — есть причина и след, и есть работа с умом.

И вот результат. Женщина живёт с христианской формой вины внутри буддийской традиции. Она ищет, кому исповедаться, — и не находит. Она ждёт отпущения — и не получает. Она думает, что плохо верит, — а на самом деле она просто говорит на чужом языке о своём опыте.

Что с этим делать. Одно: различать слова. Когда вы говорите «я грешна», спросите себя — перед кем? Если ответа нет, значит, вы пользуетесь чужим словом. Можно найти своё: «я сделала то, о чём жалею». Это точнее и это ваше.

Что делать с содеянным

В традиции на этот вопрос есть ответ, и он не «страдать».

Первое: увидеть. Не «признаться» — увидеть без оправданий, что именно было сделано. Не «я была не в себе», не «он сам виноват», а: я сделала вот это.

Второе: пожалеть. Не «возненавидеть себя», а пожалеть о сделанном. Разница огромная: сожаление направлено на поступок, ненависть — на себя. Ненависть бесполезна, потому что она тоже действие, и она создаёт своё.

Третье: решить. Не обещать навсегда, а намериваться: в следующий раз, когда будет так же, я поступлю иначе. Намерение, а не клятва.

Четвёртое: сделать что-то. Противоядие. Помочь, исправить, если можно; если нельзя — сделать доброе в другую сторону.

Как это называют. Четырьмя силами, или четырьмя опорами. Формулировки в разных школах разные, суть одна: увидеть, пожалеть, намериться, сделать.

И чего здесь нет. Нет момента, когда вам говорят «всё, ты прощена». Есть процесс, который идёт и меняет вас. И в какой-то момент вы замечаете, что это перестало быть тяжестью — не потому, что отменили, а потому, что вы перестали это носить.

Карму нельзя выпросить

Отсюда — самое одинокое следствие этой системы.

Что люди пытаются делать. Прийти в дацан, заказать обряд, заплатить, поставить свечи, попросить ламу «убрать». Логика простая: если есть проблема, надо кому-то заплатить, и он решит.

Почему это не работает. Потому что некому решать. Лама не судья и не ходатай. Он может объяснить, может провести обряд, может благословить — но он не может отменить то, что уже произошло.

Что делает лама. Учит. Совершает ритуалы, которые в традиции считаются полезными. Иногда — говорит жёсткие вещи, которых не ждут.

«Мне один лама сказал: „Ты пришла, чтобы я за тебя подумал?“ Я не поняла. Он повторил: „Ты пришла, чтобы я за тебя подумал. Так не бывает“».

И что это значит для женщины, которая привыкла к другой схеме. Что здесь нельзя «замолить». Нельзя компенсировать деньгами, обрядами, подношениями. Можно только понять и перестать. Это гораздо более требовательно, чем кажется, и гораздо более честно.

Буян

Слово, которое в Бурятии слышат все и мало кто понимает.

Что это. Заслуга. «Сделать буян» — совершить доброе дело, часто в религиозном контексте: покормить, помочь, поставить свечи, заказать обряд, отпустить животное, накормить собак.

Зачем это делают. Чтобы было лучше. Не «чтобы меня простили», а «чтобы стало больше хорошего». Заслугу можно посвятить — себе, живому, умершему.

Что это даёт. Простое действие, доступное каждому. Женщина, которая не знает ни одной молитвы и не умеет медитировать, может купить хлеба и отнести соседке. Это считается.

Где это ломается. Когда буян становится валютой. «Я тебе свечей на тысячу, ты мне здоровье». Тогда практика превращается в сделку, а сделка — в разочарование, когда не срабатывает.

Что говорят ламы. Что важна не сумма, а намерение. И что буян, сделанный напоказ, — не то же самое, что сделанный тихо.

И что это значит для женщины, которая выросла с «просто нельзя». Что здесь есть положительное действие, которое можно совершить прямо сейчас. Не «не делай плохого», а «сделай вот это». Для человека, выросшего на запретах, разрешение что-то сделать — само по себе облегчение.

Но ритуалы есть

И это не противоречие — если понять, что они делают.

Что происходит в дацане. Люди заказывают обряды: на здоровье, на удачу, для умерших. Ставят свечи. Просят лам почитать.

Как это понимают в традиции. Как создание хороших условий. Не «отмену плохого», а «добавление хорошего». Заслуга — буян — может быть посвящена другим, в том числе умершим. Это не прощение, это передача тепла.

Где граница. Между «я делаю хорошее и посвящаю это» и «я плачу, и мне за это отменяют последствия» — огромная разница. Первое — практика. Второе — торговля, и её критикуют сами ламы.

И честно. Народная практика часто работает именно как торговля: заплатил — получил. Люди приходят с этим ожиданием, и их не всегда разубеждают. Это не «неправильная вера», это то, во что превращается религия, когда её язык непонятен.

И вот что важно для женщины. Если она пришла в дацан с чувством вины и надеждой, что её «почистят», — её надежда не сбудется, и это может оказаться жестоким разочарованием. Лучше знать заранее: здесь не чистят. Здесь учат смотреть.

Откуда тогда стыд

Потому что стыд в Бурятии есть, и он сильный.

Первая причина: семья. Запреты без объяснений. «Нельзя» и всё. Ребёнок не знает, что нарушил, но знает, что нарушил, — и это ровно механизм стыда, а не вины.

Вторая: деревня и род. В среде, где все друг друга знают, репутация — не абстракция. «Что скажут» — не пустая фраза, а реальный регулятор. Женщина, которая сделала иначе, чем принято, чувствует не вину перед Богом, а холод вокруг себя.

Третья: советское время. Два поколения, в которых религия была под запретом, научились прятать. Прятать — значит чувствовать, что то, что ты делаешь, нельзя показывать. Это тоже стыд, и он передался дальше.

Четвёртая: смешение с чужим словарём. В России буддийские семьи живут в русской культурной среде, где «грех» и «стыдно» — почти синонимы. Женщина слышит «грех» от бабушки, которая сама не знает, что это слово значит в буддизме, и берёт его как есть.

Что из этого следует. Что стыд, который носит Сэсэг, не имеет буддийского происхождения. Он собран из семьи, села, советского страха и русской лексики. И это хорошая новость: то, что собрано, можно разобрать.

Можно ли простить себя

Вопрос, который приходит из другого словаря, — и на него здесь нет готового ответа.

Что предлагает привычная рамка. «Простить себя». Это язык психологии, и он полезен: он снимает самонаказание, он возвращает человеку право жить дальше.

Что предлагает буддийская рамка. Не прощение, а ясность. Увидеть, что было, без оправданий и без ненависти. Не «я не виновата», а «я это сделала, вот почему, вот что теперь».

В чём разница. Прощение предполагает суд, который был, и приговор, который снимают. Ясность предполагает, что суда не было вовсе — было действие и след.

Что это даёт. Что вам не нужно решать, прощены ли вы. Этот вопрос отпадает. Остаётся другой: что вы делаете дальше.

И честная оговорка. Для многих женщин «простить себя» — единственный доступный язык, и он работает. Это не «западная выдумка», которую надо заменить восточной. Если вам помогает — пользуйтесь. Просто знайте, что в традиции, о которой идёт речь, есть и другой ход, и он иногда точнее.

И третий вариант, который встречается чаще всего. Ни прощения, ни ясности — а глухая вина, которая просто лежит. С ней ничего не делают, потому что не знают, что с ней делать. Именно от неё эта глава.

Предки

Слой вины, которого нет в учении, но который есть почти в каждой семье.

Что это. Обязательство перед умершими. Прийти на кладбище в определённый день. Сделать обряд. Не забыть. Не опозорить род.

Откуда это. Из родового обычая, который в Бурятии силён и который буддизм частично впитал, а частично к нему приспособился. Поминальные обряды, дни памяти, подношения — всё это существует и практикуется.

Что здесь от учения. Посвящение заслуг умершим — да, это в традиции есть.

Что здесь от обычая. Требование обязательно приехать, обязательно в этот день, обязательно всем вместе, иначе — «ты не уважаешь род». Это не буддийское требование. Это требование семьи.

Почему это давит на женщину сильнее. Потому что она отвечает за связи. Кто позвонил, кто приехал, кто приготовил, кто напомнил. Мужчины приходят, женщины организуют. И если что-то не так, спрашивают с неё.

И что это даёт в сумме. Ещё один источник вины, не имеющий отношения к её собственной жизни: она виновата перед теми, кого нет, за то, что не сделала так, как принято.

Что с этим делать. Различать. Помянуть отца — ваше дело и ваше горе. Приехать в определённый день, потому что «так положено», — обычай. Обычаи можно соблюдать, а можно обсуждать. И в этом обсуждении вы не предаёте род, а просто спрашиваете, чего в этом больше — памяти или страха.

Вина, которая помогает, и вина, которая не даёт жить

Различение, без которого глава была бы бесполезной.

Полезная вина указывает на конкретное. «Я накричала на дочь». Она короткая, она ведёт к действию, она заканчивается, когда действие сделано.

Бесполезная вина не имеет предмета. «Я плохая мать». Она бесконечная, она не ведёт никуда, и она требует не исправления, а наказания.

Как отличить. По вопросу. Если после неё вы знаете, что делать, — это первая. Если вы просто хотите, чтобы стало больно, — вторая.

И что с этим делать. Первую — исполнять: пойти, сказать, исправить. Вторую — разбирать: обычно за ней стоит не поступок, а чей-то голос из детства, который говорил «ты плохая» без объяснений. С этим голосом можно разговаривать. И, если он громкий, — с терапевтом.

Если вы выросли с «просто нельзя». Спросите у запрета, откуда он. Не у себя — у взрослых. «Мама, а почему нельзя?» Часто ответ будет «не знаю» — и это уже полезно: вы оба увидите, что запрет ничей.

Разделите: что из этого — учение, что — обычай, что — страх бабушки. Списком, на бумаге. Список почти всегда короче, чем казалось.

И помните: то, что вы чувствуете себя виноватой, не доказывает, что вы виноваты. Чувство — не доказательство.

Почему лама не психолог

Граница, которую в России переходят постоянно — в обе стороны.

Что делает лама. Объясняет учение. Отвечает на вопросы о практике. Проводит обряды. Иногда — говорит от себя, и это может быть очень точным.

Чего он не делает. Не лечит тревогу, депрессию, травму, зависимость. Не разбирает ваше детство. Не работает с парой. Не даёт медицинских советов.

Почему к нему всё равно идут. Потому что он доступен, потому что он «человек святой жизни», потому что в маленьком городе больше не к кому. И потому что в русской традиции сложилось: с душевным идут к духовному.

Чем это плохо. Тем, что настоящая проблема остаётся. Человек с депрессией получает совет «больше медитировать» и теряет год. Человек с травмой получает наставление и становится хуже, потому что практика вскрывает то, с чем некому работать.

Чем это плохо в другую сторону. Тем, что психолог, который ничего не знает о традиции, может обесценить то, что для женщины важно. «Зачем вам эти обряды» — фраза, после которой она закрывается.

Что работает. Вместе. Терапевт — про вашу жизнь и вашу историю. Лама — про практику и учение. Один не заменяет другого, и хороший лама сам скажет: «Это не ко мне, это к врачу».

Если исправить нельзя

Самый частый и самый молчаливый случай.

О чём речь. О том, что уже произошло и не отменяется: аборт, измена, уход из семьи, слово, которое сказали и не вернёшь, смерть, к которой вы, как вам кажется, причастны.

Что делает с этим обычная религиозная схема. Даёт процедуру. Исповедь, епитимья, отпущение. Женщина выходит и живёт дальше.

Что делает буддийская схема. Не даёт процедуры. Даёт понимание: вот причина, вот след, вот что можно сделать теперь. И оставляет вас с этим.

Почему это может быть жестоко. Потому что человеку в горе нужна форма, а не объяснение. Женщина, которая потеряла ребёнка или сделала аборт, приходит не за философией. Ей нужно, чтобы кто-то сказал: это кончилось, ты можешь идти.

Что есть вместо. Обряды для умерших — их заказывают, и это принято. Разговор с ламой — иногда он говорит то, что нужно. Буян — конкретное доброе дело, посвящённое тому, кого нет. Многие женщины делают именно это и говорят, что им стало легче — не потому, что «отпустили», а потому, что появилось действие.

И честно. Иногда не становится легче. Ни через год, ни через десять. Это не провал практики и не наказание. Некоторые вещи остаются с человеком навсегда, и задача не в том, чтобы их убрать, а в том, чтобы они не заняли всю жизнь.

И одно, что стоит сказать прямо. Если вам тяжело настолько, что вы не спите, не едите и не видите смысла, — это не вопрос веры. Это вопрос здоровья. Идти нужно к врачу, а не к ламе, и это не признак слабости.

Глава 4. Анатта: кто вообще хочет

Самый радикальный ход этой традиции — она ставит под вопрос не желание, а того, кто желает. Не «перестань хотеть», а «посмотри, кто это делает». Об этом — глава.

«Я не знаю, чего я хочу»

Сэсэг девятнадцать. Кухня у матери, чай, родня за столом. Решают, куда ей идти учиться.

Тётя говорит: «На бухгалтера. Всегда работа будет». Вторая тётя говорит: «На врача, но это долго». Кто-то вспоминает племянника, который «хорошо устроился». Мать молчит и смотрит в стол.

Потом тётя говорит: «Сэсэг, а ты сама чего хочешь?»

И Сэсэг молчит.

«Я не знала. Я знала, чего я не хочу: оставаться здесь. Это всё, что у меня было. Дальше — туман, и в тумане ничего».

Что сделала родня. Решила, что это дефект. «Ну как это не знаешь? Все знают». Ей сказали это с любовью — в этом возрасте почти всё говорят с любовью, — но услышала она другое: с тобой что-то не так, нормальный человек хочет, а ты пустая.

Она пошла на библиотечное. Не потому, что мечтала. Потому что в детстве ходила в библиотеку на Ленина, где было тихо и где её никто не трогал, и это было единственное место, про которое она могла сказать: «мне там хорошо». Этого хватило на профессию.

«Я потом много лет думала, что я человек без желаний. Так и говорила про себя: я бесхотелочная какая-то. Как будто во мне не хватает детали, которая у всех есть».

А потом ей сказали, что её и нет. Не грубо, не в лицо. Лама в дацане объяснял, что такое анатта, и сказал: того, кто хочет, тоже нет — есть только хотение. И Сэсэг почувствовала облегчение.

«Вот это было стыдно. Я сижу в дацане, слушаю про освобождение, а думаю: значит, и спрашивать с меня нечего. Нет того, кто хочет, — нет и виноватого».

Облегчение длилось примерно сутки. Потом она поняла, что услышала половину.

Слово

Анатта. (на пали; по-санскритски анатман) — «не-я». Приставка «а» здесь означает отрицание, а «атта» — то самое «я», «самость», «душа»: то, что, как нам кажется, сидит внутри и смотрит на мир через глаза.

Утверждение звучит так: среди всего, из чего вы состоите, нет ни одной части, которая была бы этим «я». Ни одна не является им, и ни одна не содержит его, и всё вместе тоже не является.

Это не призыв и не лозунг. Это описание того, что находят, когда начинают искать. И искать предлагают не в философской беседе, а в собственном теле и уме, прямо сейчас.

Важная деталь, которую обычно теряют. Анатта — не первое, что говорят. В той же традиции есть три признака всего составного: аничча — непостоянство, дуккха — неудовлетворительность, и анатта — не-я. Они идут вместе, и порядок не случаен: сначала вы замечаете, что всё меняется, потом — что из-за этого ни на что нельзя опереться до конца, и только потом — что и тот, кто искал опору, тоже не совсем то, чем казался.

Если начать с третьего, минуя первые два, получается дешёвый нигилизм: «меня нет, значит можно ничего не делать». Это не буддизм. Это усталость, надевшая буддийские слова.

Пять совокупностей

Чтобы искать, нужен список, по которому искать. В традиции он есть: пять совокупностей, кхандха. Считается, что всё, что вы можете назвать собой, попадает в одну из пяти корзин.

Как это искать. Возьмите любую из пяти и спросите: это я? Тело — я? Оно меняется, болеет, стареет, и вы про него говорите «моё тело», как про пальто. Ощущение — я? Оно приходит и уходит без спроса. Распознавание — я? Оно ошибается, и вы это замечаете, значит вы не оно. Побуждения — я? Вы их сдерживаете, значит между вами и ими есть зазор. Сознание — я? Оно тоже то есть, то нет.

В «Вопросах Милинды» — тексте, который читают уже две тысячи лет, — царь спрашивает монаха: что такое колесница? Это колёса? Ось? Кузов? Оглобли? Монах отвечает: нет. Царь: значит, колесницы нет? Монах: колесница есть, но она не колёса и не ось — это слово для того, что собрано из них и работает вместе.

Дальше царь спрашивает про человека, и ответ такой же. Человек есть. Человека как отдельной детали — нет.

Что это меняет практически. Обычно мы ищем «я» как вещь: вот оно, внутри, у него есть свойства, у него есть желания, и его надо либо слушаться, либо перевоспитывать. Анатта предлагает искать и не находить — и это не поражение, а результат. Найти нечего не потому, что вы плохо искали. Потому что искали не то.

Три фразы, которые повторяют

В текстах есть формула, которую произносят, когда смотрят на что-то в себе. Звучит она так: это не моё, это не я, это не моя сущность.

Формула хорошая и очень старая — она встречается в самых ранних записях бесед. Но у неё есть свойство, о котором стоит знать: повторяемая механически, она превращается в самовнушение. Человек полгода говорит себе «это не я» про злость, про усталость, про желание — и через полгода обнаруживает, что просто перестал замечать, что с ним происходит. Не увидел не-я, а отключил внимание.

Как её используют правильно. Не как заклинание, а как проверку. Сначала вы что-то замечаете — вот оно, здесь, в теле или в уме. Потом смотрите: это постоянное? Нет, оно уже меняется. Это под контролем? Нет, оно пришло без спроса. Это то, чем вы являетесь? И вот тут фраза становится не утверждением, а вопросом, на который вы честно не находите ответа.

Разница принципиальная. В первом случае вы себе сообщаете готовый вывод и уходите. Во втором — остаётесь с открытым вопросом, а именно в нём, как считает традиция, и происходит работа.

И ещё: эту формулу никогда не применяют ко всему человеку целиком. Никто не говорит «меня нет, есть только тело и ощущения». Её применяют к тому, что только что возникло и уже уходит. К желанию — в том числе.

«Я хочу» — это процесс, а не вещь

Теперь главное для этой книги. Русский язык устроен так, что желание выглядит как вещь: есть «я», есть «хочу», между ними глагол. Раз есть подлежащее, кажется, что внутри сидит кто-то с желанием в руках.

Традиция описывает другое: цепочку. Есть контакт — что-то коснулось органа чувств. Есть ощущение — приятно, неприятно, никак. Есть жажда — тяга к приятному, отталкивание неприятного. Есть цепляние — «моё, хочу, чтобы было». И только на этом конце появляется фраза «я хочу».