Kitabı oxu: «Дневник капитана Ртьера»

Люди в сером. 6-е число

Меня зовут капитан Ртьер, и это мой дневник.

Прадед говорит, что настоящий учёный записывает всё — и удачные опыты, и неудачные, и особенно те, после которых приходится белить потолок. Я учёный. Ещё я программист. А с сегодняшнего дня, кажется, ещё и супергерой, так что тетрадка мне понадобится толстая.

Сначала про себя, а то потом будет некогда. Я высокий — в автобусе всегда держусь не за поручень, а за потолок. Волосы у меня красные. Не рыжие, а прямо красные, как сигнал светофора, и торчат зигзагом, будто их нарисовали одной быстрой линией и забыли причесать. Глаза голубые, только их почти никто не видит: я ношу чёрные очки, как у шпиона. На работу хожу в синем пиджаке с фиолетовым галстуком и жёлтой пуговицей, которая блестит, как маленькое солнце, когда я наклоняюсь над клавиатурой.

Живу я в нашем городе. Он большой и шумный, весь в крышах, трубах и пожарных лестницах, а дворы в нём закручены так, что даже голуби иногда летают кругами, пока не найдут выход. Злодею в таком городе есть где спрятаться. Значит, и мне будет чем заняться.

Хотя утром я об этом ещё не знал.

* * *

Утром я поехал к прадеду пить чай.

Прадеду шестьдесят пять. Волосы у него серые, как старая алюминиевая кастрюля, на руке часы, которые тикают громче, чем ходики на кухне, а одевается он так, что его видно с другого конца улицы: серые брюки, фиолетовая футболка, розовый пиджак и красный галстук. Я как-то спросил, зачем всё сразу. Прадед объяснил: в сером человек незаметен, а в розовом бодр, и он хочет быть незаметным и бодрым одновременно. Спорить с этим я не стал. Это тот случай, когда логика прадеда сильнее любой науки.

Дом у него старый, с длинным коридором, где пол скрипит на каждый шаг, словно жалуется, что по нему опять кто-то ходит. По стенам висят картины в тяжёлых рамах: корабли, горы и какой-то господин с усами, который смотрит на всех так, будто ему недодали сдачу.

Прадед ушёл во двор чинить калитку. Чайник на кухне только начинал шуметь. А я бродил по коридору, разглядывал корабли и думал о том, о чём думаю последние полгода: мне чего-то не хватает. Работа у меня хорошая, программы пишутся, опыты получаются, но всё это как-то… маленькое. Как будто я сижу в лодке у самого берега, а где-то за горизонтом плывут настоящие корабли.

И вот именно перед картиной с кораблём я остановился.

Рама у неё была толще, чем у остальных. И висела она чуть криво — совсем чуть-чуть, на волосок, но я программист, я такие вещи замечаю, как лишнюю запятую в коде. Я взялся поправить её и сдвинул в сторону.

За картиной в стене были кнопки.

Учёный не жмёт незнакомые кнопки просто так. Учёный сначала думает. Я подумал секунды три — для учёного это очень долго — и нажал одну.

Ничего.

Нажал вторую. Под полом что-то щёлкнуло, как будто проснулся огромный будильник, потом низко загудело, и кусок стены рядом с картиной медленно уехал в сторону. За ним начиналась лестница. Она уходила вниз, в темноту, и снизу тянуло прохладой и чем-то химическим, похожим на запах школьного кабинета после опыта.

Я, конечно, спустился. Вы бы тоже спустились.

* * *

Скрытая лаборатория прадеда выглядит как метро. Честное слово — длинный туннель с круглым потолком, редкие жёлтые лампы, гулкое эхо от шагов. Только вместо поездов здесь стоят столы, а вместо рекламы на стенах — коричневые обои и полки. Обои, кстати, настоящие, в мелкую полоску. Не знаю, зачем прадеду обои в подземелье. Наверное, для уюта.

На полках бутылки с химией. Их сотни: синие, зелёные, мутные, как вода в луже, пузатые и тонкие, как карандаши. У каждой наклейка, подписанная прадедовым почерком, который не прочтёт ни один шпион в мире. Я пробовал, у меня не получилось. На столах колбы, катушки с проводами, магниты, приборы со стрелками, которые чуть подрагивали, хотя их никто не трогал. Здесь явно ставили самые научные опыты с химией и с физикой. Это было видно сразу, как сразу видно, что в булочной пекут хлеб.

А дальше пошли изобретения, которые даже могут помочь жизни. Секретные ножи в аккуратных бархатных футлярах. Пароходы — маленькие, по колено, но совершенно настоящие, с трубами, колёсами и крошечными спасательными кругами. И тут я остановился, потому что среди прадедовых изобретений увидел свои.

Вот самоподогревающаяся кружка, которую мы с ним собрали прошлой зимой. Вот робот-пылесос, который вместо пыли собирал носки. Вот фонарик, светящий за угол. Я думал, они потерялись. А прадед, оказывается, все эти годы тихонько уносил их сюда, вниз, и ставил на полку рядом со своими, как ставят фотографии в рамочках. У меня даже в носу защипало. Наверное, от химии.

Ещё ниже были подвалы для хранения. Там лежат запасы на зиму или в период взрыва — так написано на двери, прадедовым почерком, но это я как раз разобрал. Консервы, крупы, банки с вареньем, бутыли с водой, ящики с соком и галетами. Если когда-нибудь случится что-то совсем плохое, в лаборатории прадеда можно будет прожить долго. И, судя по варенью, даже вкусно.

Но самое главное ждало в конце туннеля, в нише под отдельной лампой.

Костюм.

Чёрный, гладкий, из самого прочного металла. Свет лампы скатывался по нему, как вода по стеклу. Я постучал костяшками — он отозвался долгим чистым звоном, как колокол на далёкой колокольне. Я снял пиджак, аккуратно повесил его на спинку стула и надел костюм.

Он сел так, будто его шили по моим меркам. И был лёгкий — а на вид весил, как небольшой холодильник. Шлема не было. Сначала я удивился, а потом понял: правильно. В шлеме не видно очков. А без чёрных очков какой из меня шпион?

Я посмотрел на себя в тёмное стекло шкафа. Из стекла на меня смотрел незнакомый человек: красные волосы, чёрные очки, чёрный металл. Человек был похож на меня, только увереннее. Я ему подмигнул. Он подмигнул в ответ.

Когда я поднялся наверх, прадед стоял в коридоре с чайником в руке. Он оглядел меня с головы до ног — медленно, как оглядывают новый забор.

— Нашёл, значит, — сказал он. — Сам нашёл. Это хорошо.

И пошёл разливать чай, будто внук каждый день вылезает из стены в металлическом костюме.

* * *

Супергерою нужна команда. Это я понял где-то между вторым стаканом чая и третьей сушкой.

Один человек может поймать одного злодея. Ну, двух, если повезёт. А чтобы спасать мир от злодеяния, нужна компания. Мир большой. Даже человеку в костюме из самого прочного металла его в одиночку не обойти — он просто не успеет, злодеи разбегутся.

Я сел за прадедов компьютер и написал объявление. Переписывал его раз шесть. Сначала получалось слишком скучно, потом слишком хвастливо, потом почему-то стихами. В конце концов вышло так:

«Ищу команду, чтобы спасать мир лучше, чем служба спасения».

И ниже, помельче, — где меня найти. Я напечатал сто листовок. Принтер у прадеда старый, он печатал каждую так, будто делает мне огромное одолжение, и к сотой листовке уже откровенно вздыхал.

С пачкой тёплых листовок я пошёл на главную площадь. Там всегда толпа, а в толпе, рассуждал я, обязательно найдутся люди, которые давно мечтают спасать мир, просто стесняются сказать.

Люди, мечтающие спасать мир, очень хорошо прятались.

Женщина с коляской взяла листовку и прикрыла ею малыша от солнца, как козырьком. Мужчина с портфелем вежливо сказал «спасибо», сложил её вчетверо и подложил под ножку шаткого столика в кафе. Теперь столик, наверное, стоит ровно, это тоже польза. Мальчишка лет восьми сделал из моей листовки самолётик, и самолётик описал над площадью красивую петлю и нырнул прямо в фонтан. Я даже залюбовался. Голубь клюнул угол листовки, понял, что это не хлеб, и посмотрел на меня с упрёком. Остальные проходили мимо и косились на меня так, как косятся на человека в металлическом костюме посреди площади. То есть удивлённо и на всякий случай издалека.

Через пару часов у меня оставалось девяносто три листовки и ни одного члена команды. Я сел на край фонтана рядом с размокшим самолётиком и подумал, что, может, служба спасения и так неплохо справляется.

И тут ко мне подошли трое.

Про себя я сразу назвал их людьми в сером. Почему — сам не знаю: как-то они двигались по-серому, неприметно, будто их нарочно сделали для того, чтобы их не запоминали. Фиолетовые плащи я разглядел уже потом. И чёрные перчатки — хотя день был тёплый, даже жаркий. Один был худой и светловолосый, с улыбкой, которая держалась на лице как приклеенная. Другой — толстый, темноволосый, пыхтел, как чайник перед тем, как закипеть, и за всё время не сказал ни слова. Третий, тоже худой, с волосами красно-розовыми, как недоспелая клубника, всё время вертел головой, будто ждал, что его кто-нибудь позовёт.

Светловолосый взял у меня листовку и прочитал её медленно, шевеля губами.

— Спасать мир, — сказал он. — Благородно. Очень благородно. А людей спасаешь?

— Конечно. Людей в первую очередь.

— Тогда спаси нас. — Он вздохнул так тяжело, что у меня сжалось сердце. — Нас выгнали из старой квартиры. Совсем выгнали, на улицу. Нам нужно новое жильё. Есть одна квартирка на примете, хозяева разрешили посмотреть, но втроём, понимаешь, страшновато. Район незнакомый, мало ли что. А ты, сразу видно, человек надёжный. Железный, можно сказать. Поехали с нами? Мы заплатим за компанию.

Толстый кивнул. Красно-розовый посмотрел на часы.

Я подумал так: команда не падает с неба. Сначала ты помогаешь людям, потом люди помогают тебе. Может, с этого всё и начинается — не с геройства, а с того, что ты просто поехал с кем-то смотреть квартиру.

— Поехали, — сказал я.

* * *

Ехали мы на автобусе через весь город. Люди в сером сели на заднее сиденье, а я рядом, на откидное, и гремел на каждой кочке, как ведро с гайками. Пассажиры косились. Один дедушка даже постучал по моей коленке палочкой — проверял, настоящая ли. Убедился и уважительно хмыкнул.

Всю дорогу светловолосый задавал вопросы. Вежливые и какие-то кривые, как гвозди, которые забили не с той стороны.

— А костюм у тебя крепкий? — спрашивал он.

— Из самого прочного металла.

— И пули его не берут?

— Не знаю, — честно сказал я. — Ещё не проверял.

Толстый при этих словах перестал пыхтеть и посмотрел на меня долгим взглядом. Красно-розовый хихикнул. Светловолосый ткнул его локтем, не переставая улыбаться.

— А вот если, допустим, в квартире окажется что-нибудь ценное, — продолжал он, — ты ведь не побежишь сразу всем рассказывать? Хозяевам может не понравиться, что чужие люди видели их вещи.

— Зачем мне рассказывать про чужие вещи? — удивился я.

— Вот и мы так думаем, — сказал светловолосый и снова улыбнулся.

Если бы у меня тогда уже был этот дневник, я бы, может, записал эти вопросы и заметил, что любопытство у них какое-то не такое. Но дневник начался только сегодня вечером. Так что учитесь на моих ошибках: записывайте всё сразу.

Дом оказался высоким, на другом конце города. Мы поднялись на лифте на последний этаж, двери разъехались — и я увидел ту самую дверь.

Таких дверей я раньше не видел даже в кино. Железная, толстая, усыпанная заклёпками, как пряник изюмом, а вместо ручки посредине большое круглое колесо.

— Совсем как у сейфа, — сказал я.

— Как у большого сейфа, — поправил светловолосый с гордостью, будто это его дверь. — Защищает от разных угроз. Даже от атомного взрыва.

Рядом, прямо на лестничной площадке, висела картина: море, скалы и маяк. Светловолосый отодвинул её уверенно, как будто делал это сто раз. За картиной были две кнопки, чёрная и синяя.

— Синяя открывает дверь, — объяснил он. — Чёрная вызывает полицию. Если вдруг что случится, жмёшь чёрную, и через пять минут тут полный подъезд полицейских.

— А почему полиция — чёрная? — спросил я. Мне правда было интересно.

Светловолосый улыбнулся шире.

— Чёрный — это темнота, — сказал он. — Как будто наказание для преступников. Темница.

Мне это понравилось. Люди, которые первым делом показывают тебе кнопку вызова полиции, наверное, честные — так я рассуждал. Только потом я понял, что про чёрную кнопку они рассказали мне нарочно. Как фокусник показывает пустую ладонь, чтобы ты не смотрел на другую.

— Нажми синюю, — попросил светловолосый и пошевелил пальцами в перчатках. — У нас перчатки толстые, промахнёмся ещё.

Я нажал. Колесо на двери само повернулось, внутри лязгнуло, будто кто-то уронил связку огромных ключей, и тяжёлая дверь медленно, с достоинством открылась.

Квартира была огромная. Светлый коридор, ковры такие мягкие, что в них тонули ботинки, зеркала в золотых рамах. В большом зале под потолком висела хрустальная люстра размером с карусель в парке. А в одной из комнат был бассейн с фруктами.

Не с водой. С фруктами. Яблоки, апельсины, груши, персики, виноград гроздьями, а сверху, как короли, лежали ананасы. Всё это было насыпано до самых краёв, и пахло там так, будто ты нырнул головой в огромный компот.

— Ты пока отдохни, угощайся, — сказал светловолосый. — А мы тут кое-что рассудим, а потом и с тобой разберёмся со счётом.

И все трое ушли в дальние комнаты. Дверь за собой прикрыли — но не до конца.

* * *

Я сел на край бассейна и съел яблоко. Потом грушу. Потом персик, такой сочный, что пришлось вытирать металлический рукав. Ананас я трогать не стал — его же надо чистить, а ножа у меня с собой не было. Секретные ножи остались у прадеда.

Из дальних комнат доносились звуки. Сначала тихие — шаги, шорох. Потом всё громче: выдвигались ящики, что-то звякало, вжикали молнии на сумках. Я жевал виноград и слушал. Люди, которые выбирают квартиру, так не шумят. Они ходят, смотрят в окна, спорят, куда поставить диван. Они не выдвигают все ящики подряд.

Виноградина застряла у меня в горле. Я встал, тихо подошёл к двери и заглянул в щель.

Светловолосый вытряхивал из шкатулки цепочки и кольца прямо в сумку, и они блестели у него в руках, как рыбья чешуя. Красно-розовый скручивал в трубку картину, только что снятую со стены. Толстый запихивал в мешок серебряные ложки, ноутбук и зачем-то настольную лампу — прямо с проводом, проводом вперёд.

Они грабили квартиру.

И тут у меня в голове всё сложилось, щёлк-щёлк, как детали в приборе. Перчатки — чтобы не оставлять отпечатков пальцев. «Нажми синюю ты» — чтобы на кнопке остались мои отпечатки, а не их. «Хозяева разрешили посмотреть» — а сами-то хозяева где? Хозяев не было. Потом я узнал, что они уехали в отпуск на целых три месяца, а люди в сером следили за ними и знали, что квартира пустая. Знали про картину с маяком, знали про кнопки. Никакого жилья они не искали. Им нужен был человек, который откроет дверь, — простодушный, в железном костюме, с пачкой листовок.

То есть я.

Мне стало жарко, как в бане, хотя металл обычно холодит. Я отошёл от двери на цыпочках — попробуйте как-нибудь ходить на цыпочках в железе, это примерно как играть на скрипке в варежках, — вышел на лестничную площадку и отодвинул картину.

Чёрная кнопка. Темнота, наказание для преступников, темница.

Палец у меня завис над ней. Ведь можно было просто уйти. Спуститься на лифте, выйти на улицу, сделать вид, что я ничего не видел. Они бы и не заметили. Но тогда зачем мне костюм? Зачем сто листовок про то, чтобы спасать мир лучше, чем служба спасения? Мир — это ведь не где-то далеко за горизонтом. Мир — это и вот эта квартира, хозяева которой сейчас лежат где-то на пляже, мажутся кремом от солнца и ничего не знают.

Я нажал.

Где-то далеко внизу, на улице, завыла сирена — тонко, а потом всё громче, как комар, который летит прямо к тебе.

* * *

Дверь дальней комнаты распахнулась. На пороге стоял толстый. В руках у него был автомат.

— Ты что нажал?! — заорал он. Это были его первые слова за весь день.

И выстрелил.

Пули застучали по моему костюму, как горох по кастрюле: дзынь, дзынь, дзынь-дзынь. Было громко и неприятно, будто стоишь под железной крышей в град. Но не больно. Нисколько. Я даже удивился, как это просто: костюм защищает от пуль. Значит, бежать надо не от того, кто стреляет. А прямо на него.

Так я и сделал.

Толстый такого не ожидал. Он перестал стрелять, развернулся и побежал, тяжело топая. Из комнаты выскочили остальные двое, увидели меня и тоже побежали. И тут началась настоящая погоня.