Kitabı oxu: «Найди меня в сердце ночи, Каноко»

Name: Найди меня в сердце ночи, Каноко
Author: Си Ён Лин
ISBN: 978-5-17-176085-4

Си Ён Лин

Şrift:

Серия «LAV. Азия»

Иллюстрация на обложке Екатерины Климовой

Дизайн обложки и полусупера Вероники Мухановой

Глава 1,
в которой главная героиня побеждает дракона и проигрывает жабе

В тени высоких, заросших мхом скал, где древние деревья шептались о давно минувших временах, встретились два могучих существа. Огромный, смертоносный дракон с завораживающе-розовой чешуей и бронированным гребнем. И девочка. Довольно миленькая, кстати.

– Тебе не победить, – из ноздрей дракона вырвался ядовитый пар. – Я не был бы Великим драконом Пещеры светлячков, если бы какая-то жалкая малявка вроде тебя могла со мной разделаться!

– Великий дракон Равнины говорил мне так же.

Девочка передернула плечами, перехватила резинкой розовые – почти тон в тон с чешуей дракона, вот совпадение-то! – волосы и вынула из ножен меч. Нет, она все же слишком устала. Надо больше себя жалеть. Решено, этот дракон – последняя ее задача на ближайшую неделю. Соберет его сокровища, продаст Ёхею – и все! Купальни, лавки с безделушками, дрема в теньке и, может быть, изредка – варка зелий.

– Я не этот слабак! Я старше на целую сотню лет!

Пещера была слишком узкой для того, чтобы у дракона получилось расправить крылья, но вот грозно топорщить их ничего не мешало. Еще бы это кого-то пугало.

– А мне девятнадцать.

– Молодые мягкие косточки! Из тебя получится нежный десерт.

Битва началась почти внезапно. Дракон рванулся вперед с неожиданной быстротой, выпустив столп ядовитого огня.

Каноко застыла на месте. Знала она этот фокус. Сам огонь ее доспехи отразят с легкостью, но стоит шевельнуться – надышится ядовитых паров. И все, пиши пропало.

Дракон замер. Из-за густой взвеси – каменная крошка и пепел – было не видно, достигла ли его атака цели. Каноко такие мелочи помешать не могли, разглядеть тушу дракона она могла и сквозь толщу камня. Мгновение стоило использовать, и она ринулась в контратаку: оттолкнулась каблуком от стены пещеры, завела меч за спину, увеличивая амплитуду, и внезапно появилась прямо перед носом дракона.

Один резкий удар – и исход битвы предрешен. Почти. Снова почти. Крокодил-переросток успел широко открыть пасть, обнажая подозрительно желтые клыки. На них-то Каноко чуть и не упала – пришлось тратить заряд телепорта и возвращаться обратно к стене пещеры.

– Куда же ты? Ведь так хотела попасть прямо в глотку!

Смех у дракона оказался грудной, низкий.

Нет, никаких больше прямых атак. Иначе она действительно станет десертом. А возрождаться потом – такое муторное дело, что челюсть сводит от одних воспоминаний. Лучше уж действовать по старинке. Измотать, запутать, дождаться, пока преимущество будет явно на ее стороне.

Дракон мощно, не сдерживаясь, хлестнул хвостом. С потолка пещеры посыпались сталактиты. Он едва не сбил ее с ног! Каноко подпрыгнула, отталкиваясь от пола столь чудесно пружинящими каблуками, и в последний момент избежала удара. Еще секунда – и контратака достигла хвоста чудища.

Дракон взвыл от боли и ярости. Хвост забился об пол и стены, крылья замерли полураскрытые, и вой перешел в надрывный рык.

Каноко приготовилась. Она была словно вода, текучая и непредсказуемая, и в то же время как огонь – неуловимая и смертельная. Магия хлынула в меч. Дракон видел это, чувствовал каждой розовой чешуйкой, но поделать ничего не мог.

– Я все равно заберу тебя с собой! И после смерти мы продолжим наш бой!

«А вот пасть открывать не стоило», – Каноко замахнулась, кончиком лезвия намечая траекторию удара.

– Извини, другие планы. Уже столик на ужин заказала.

Вскочила на морду дракона – прямо между ноздрей – и, собрав в едином ударе всю магическую силу и мастерство, погрузила меч в кристалл на лбу чудища. Морда под каблуками завибрировала в предсмертных мучениях – и истаяла, развеявшись клубами розового дыма.

Каноко, тяжело дыша, стояла посреди пещеры совершенно одна, и лишь подпалины на доспехах выдавали, что совсем недавно где-то здесь находился дракон. Ну, и гора сокровищ в дальнем углу. Куда же без нее.

– И все? – спросила она, хотя рядом не было никого, кто пожелал бы ответить.

Оглядевшись по сторонам и убедившись, что опасность окончательно миновала, Каноко самодовольно улыбнулась. Усталость никуда не делась, но как же приятно было лицезреть плод своих усилий. Это сражение станет легендой, местные будут пересказывать истории о нем из поколения в поколение, а ее имя навечно останется в анналах истории как символ несокрушимой силы и непоколебимой храбрости. «Каноко, великая победительница драконов» – так назовут ее жители близлежащей деревушки. Они обещали.

– Ты победила! – Широ даже зааплодировал, стоило ей выйти из пещеры на солнечный свет. – Или это превратившийся дракон?

– Это все еще я, не надейся.

– Да здравствует Каноко-кун, великая победительница драконов! – Он засмеялся и запрыгал как ребенок, и ей оставалось лишь не морщиться от боли в пострадавшей ноге, чтобы не портить момент собственного триумфа.

Она хотела нащупать в сумке сменную батарею для телепорта, заменить аккумулятор и наконец переместиться в город, но перед глазами вдруг потемнело.

Экран неожиданно потух. Контроллеры, до того утробно вибрировавшие и послушно отзывавшиеся на каждое ее движение, прекратили ласково подмигивать и остались лежать в руках кусками мертвого пластика.

Глаза болели от перенапряжения. Пальцы едва разгибались: сказывалась усталость от длительной игры, – а спина вспотела. Не надо было прятаться под толстым одеялом, наверно. Каноко едва-едва высунула руку, дотянулась до края заваленного хламом стола и пристроила на него консоль.

Ногу прошила резкая боль. Пришлось закрыть глаза. Руки не держали, она рухнула на подушку и накрылась одеялом с головой.

– …Ну и она, в общем, говорит ему: «Что, хочешь?»

– И он?

– Ну а ты как думаешь! – Сакура усмехнулась и посмотрела на Каноко.

По коридору мимо них пробежали Миядзава и Судзуки. Неужели уже тренировка начинается? Каноко взглянула на наручные часы. До времени, назначенного тренером, оставалось еще пять минут.

– Ладно, хватит. Сама поиграю и потом уже, – сказала Каноко, поднимаясь с лавки. – Пойдем лучше, а то снова орать будет, что мы самые последние.

– Я где-то уже это слышала. Поиграет она. Я тебе «Капризы апельсиновой улицы» месяца два назад дала и уверена, что ты вообще еще ничего не прочитала.

Продолжая ворчать, Сакура наконец забрала кофту – в ноябре в школе было прохладно – и вышла из раздевалки. Там они прятались как раз из-за мороза. Стоять в перерыв вместе со всеми вокруг обогревателя не хотелось, переодеваться из спортивной формы на пятнадцать минут – тоже. В крошечной же комнатке с лавками и крючками не было даже намека на вентиляцию, и два человека, хорошенько подышав, легко генерировали там вполне приемлемую для жизнедеятельности температуру.

– Шевелитесь быстрее, тренер уже про вас спрашивала! – крикнула из-за угла Такахаши Юзуки, однофамилица Каноко.

– Скажи – через секунду.

Каноко сунула бутылку с водой в рюкзак, прихватила ленту и наконец вошла в зал.

Там уже царила «атмосфера». Густой, настоявшийся запах пота принимал в свои объятия каждого, кто решался зайти из общеобразовательной части школы в крыло клубов – спортивных в основном. Японская спортивная старшая школа Окинавы хоть и не была настолько известна, как всякие выскочки из Йокогамы, зато специализировалась не только на бейсболе, но и на художественной гимнастике с фигурным катанием.

Каноко жила на Окинаве уже четыре года: уехала от родителей еще в средней школе, а сейчас заканчивала второй класс старшей. Где-то глубоко в груди становилось тяжело и больно, стоило подумать о приближающемся выпускном. Утешали лишь мысли о том, что впереди еще целый год. Она успеет насладиться жизнью.

– Тренер, не сердитесь, – голос Сакуры казался на тон выше, чем обычно. Магия, не иначе.

Каноко встрепенулась, отвлеклась от мыслей и тут же умильно улыбнулась.

– Мы не опоздали. – Она показала на часы. – Пять ровно, как вы и говорили, Сато-сенсей.

– Я и не говорю, что вы опоздали. – Тренер смутилась бы, если бы умела. – Каноко, я хотела с тобой поговорить до тренировки: префектура устраивает соревнования среди юниоров. Но сейчас уже времени нет, подойдешь тогда после. Надо будет документы подписать.

Каноко излишне старательно кивнула, а Сакура уже дергала ее за руку. Победный танец чемпионок они сумели исполнить за то мгновение, пока Сато-сенсей отвернулась, созывая всех к станку. Каноко чуть не прыгала от радости. Префектура устраивает соревнования! Какая безупречно отточенная формулировка, тренер! И кого вы пытаетесь обмануть? Да тут даже первоклассницы знают, что сейчас префектура только одни соревнования устраивает: Весенний чемпионат! И ее, Такахаши Каноко, туда берут!

К станку она бежала вприпрыжку. Берегитесь, мышцы, сейчас вы будете страдать во имя великого будущего вашей хозяйки!

А Сато-сенсей уже диктовала:

– Раз, два, три… И четыре, задержали в верхней точке. Судзуки, выпрямись! Должна быть как стрела, а ты вся скособочилась.

Каноко считала про себя, изо всех сил сжимая носок. Как же хорошо, что нога не болит. Эта боль уже выжала из нее все соки. Даже ходить нормально не получалось, а тут она спокойно держит ногу в верхней точке гранд батман.

Кстати, а почему не болит нога? Стоило подумать об этом, как боль тут же вернулась. Перед глазами помутилось.

Где-то впереди послышался мужской смех. «Ты такая трусиха, Каноко-тян!» В лицо хлестнул ветер – холодный, океанический. Конечно, они ведь мчались вдоль берега. «Держись крепче». Не удержалась. И он не удержался. В темноте ночи мелькали огни, кто-то что-то говорил, но она запомнила только запах. Пахло жженым мясом.

– Клянусь, я разобью эту твою игрушку.

Разлепить глаза было почти так же сложно, как в больнице после аварии. В том, почему ей снятся кошмары, маме она так и не призналась.

– Что-то случилось? – В горле пересохло, и слова вырывались нехотя, будто шуршанием наждачки о дерево.

«Ты кричала во сне».

– Ты кричала во сне. – Мама стояла совсем близко к кровати, одеяло свешивалось и касалось ее ноги. – Каноко, сколько можно? Сначала в приставку полночи играешь, а потом снятся всякие ужасы. Самой не надоело?

– Не надоело.

– Так и будешь здесь лежать?

Отвечать она не стала. Да мама уже, похоже, и не надеялась. Это вначале лекция на тему «Каноко, ты должна выходить на улицу, радоваться жизни и поступить в институт» затягивалась на полчаса минимум. Прошло не так уж и много времени – и всем почти надоело. Кажется, она уже стала привидением родного дома. Наконец-то.

– Это, – мама двумя пальцами, будто что-то давно стухшее и покрывшееся плесенью, подцепила портативную консоль, – я у тебя изымаю. Захочешь получить обратно, спустишься в гостиную. Харухи поздравишь.

– С чем? – Каноко даже приподнялась на локтях от удивления.

– У твоего брата сегодня день рождения, если ты забыла. Поэтому будь, пожалуйста, в приличном виде.

Развернувшись, мама вышла, принципиально не став выключать свет и закрывать дверь. Это была их маленькая война: стоило Каноко идеально настроить микроклимат, как мать врывалась в комнату с идеей проветрить «эту твою затхлость». Хорошо, что до выключателя и ручки удавалось дотянуться здоровой ногой и вставать с кровати не пришлось.

В комнате царила приятная душе тьма, нарушаемая лишь мерцанием огоньков на новеньком двухкассетном магнитофоне и белесом табло электронных часов. Семь вечера. Через четыре часа в их префектуре выключают фонари – можно будет открыть занавески. Каноко поправила сдвинутый мамой компьютерный стул, – на него грудой были свалены коробки от картриджей, – и нажала play на магнитофоне. Тот сначала захрипел, но все же сосредоточился на одной бесконечной сити-поп мелодии, которая, не замолкая, играла уже больше недели. Слушать ее никто и не собирался, но она отлично заглушала внешние звуки.

Иллюзия изолированного мира восстановлена.

В комнате было почти идеально: Каноко дотянулась до подоконника и отдернула занавеску. Потерла лицо, порадовалась, что больше не красится. Жжение в глазах от слишком яркого света снаружи никуда не исчезло, но появилась растерянность: какое сегодня число? Она звонила Сакуре позавчера. Хотела спросить, что говорила по поводу нее Сато-сенсей, но Сакура тогда так и не ответила. Каноко повернула голову в сторону двери: основной телефон в гостиной, еще папин у него в кабинете.

Можно было бы сходить, попробовать позвонить еще раз. Ногу обожгло болью – и Каноко уткнулась носом в подушку. Внизу тоже кто-то шумел.

А, у Харухи же день рождения. А она еще спрашивала, какое сегодня число. Уже двадцатое марта, значит, в школе скоро начнутся весенние каникулы. Получается, почти год, как она закончила учиться. И два года с аварии.

Хината был на два года старше: студент Тодая, на каникулы вернувшийся к родителям на Окинаву. Каноко готовилась к Весеннему чемпионату с утра до ночи. Еще бы, это ведь шанс войти в национальную сборную. Когда в тот вечер Сакура предложила чуть-чуть отдохнуть, она сначала отпиралась: драгоценное время можно было потратить с пользой. И согласилась, лишь узнав, что они пойдут в бар. Совсем как взрослые.

Лучше бы дома сидела.

Каноко до сих пор не знала, чем ему понравилась, но понравилась однозначно: по мальчишкам это сразу видно. Весь вечер вокруг вился, а потом предложил прокатить вдоль берега на мотоцикле. Они врезались в дорожное ограждение.

И все: ни Весеннего чемпионата, ни Тодая, ни последнего учебного года с выпускным, ни отдыха с родителями и возвращения в Токио. Когда директриса, складывая руки перед грудью, объясняла родителям, что школу Каноко лучше закончить на домашнем обучении, она чуть не плакала. Готова была на коленях стоять, вымаливая возможность остаться. А увидев поляроиды с выпускного подруг, радовалась, что вернулась в родной дом в получасе езды от столицы. Будь на Окинаве вместе со всеми, не выдержала бы собственной убогости.

Врачи оказались категоричны: со спортом придется закончить. Кости срослись, но давать на них большую нагрузку не стоило, как и на разодранные мышцы и растянутые связки. Потом, уже в родной больнице, ей рекомендовали умеренные физические нагрузки, чтобы снова привыкнуть ходить. Сами бы попробовали! Нога, с точки зрения врачей совершенно здоровая, болела так, что Каноко стоять не могла.

Вот только ей никто не верил! А последний врач вообще посоветовал посетить психолога. Как будто она какая-то сумасшедшая, чертиков видит и на людей кидается! «Резкая смена жизненных обстоятельств», видите ли.

Хотя, строго говоря, ёкаев она действительно видит.

Тишина, которая наступила после, была густой и почти осязаемой. В упавшем на комнату безмолвии звуки улицы – плеск воды в ближайшей реке и праздника: голоса брата и его друзей – казались раздражающе громкими.

Семья собиралась праздновать день рождения. Смех, разговоры, звон посуды – все напомнило о том, что жизнь продолжается. Правда, без нее. Каноко пыталась вспомнить, когда последний раз чувствовала радость от общения с родственниками. Она уехала из дома в двенадцать, еще три года до этого были отданы в жертву гимнастике. А сейчас ей девятнадцать. Десять лет? Неожиданно. Вот почему детские воспоминания казались такими далекими и нереальными, будто принадлежали другому человеку.

Грудь сдавило болью, и Каноко пришлось глубоко вдохнуть, чтобы не дать выплеснуться слезам. Как ее накрыло. А была бы у нее приставка, просто сидела и играла бы без всех этих дурацких мыслей.

Встать с кровати и подойти к выходу из комнаты оказалось удивительно легко: даже нога почти не болела. Оставалось еще немного.

Тело не слушалось, и каждое движение давалось с огромным трудом. Каноко обхватила себя руками, словно пытаясь защититься от неощутимого холода. Она никогда не думала, что так трудно будет сделать несколько шагов, но страх и тревога парализовывали. Нога болела настолько нестерпимо, что приходилось цепляться за ручку двери. Зачем ей выходить наружу? Этот вопрос эхом отдавался в голове Каноко, заставляя сомневаться в каждом движении. Внутри ее комнаты было безопасно. Спокойно. И зачем тогда выходить?

Каноко вздохнула. Как бы она ни умоляла всех существующих и несуществующих богов об обратном, вся жизнь была снаружи. Ее знакомые, друзья, семья. Решено: она выйдет и поздравит брата с днем рождения. Мама будет рада и обязательно отдаст ей приставку.

Каноко шагнула за порог и замерла на лестнице, желание куда-то идти неожиданно пропало. Из большого окна, занимавшего всю правую стену, было видно, как по обе стороны тротуара горят фонари. За ними, выстроившись в ряд, росли деревья. Еще дальше – видно ее не было, но Каноко знала, что она там, – текла речушка. Или канал, неважно.

В детстве она очень хотела хоть разок к нему спуститься, но так и не получилось, – может, спуститься сейчас?

Мысль была странная.

Взгляд зацепился за что-то у самой воды. Идею о том, что это просто куча водорослей или выброшенный мусор, быстро пришлось отбросить: штука зашевелилась. Поднялась на коротенькие лапки и, быстро перебирая ими, поспешила прочь от воды. Кошка? Они же не любят воду. Водоплавающая кошка?

Кожа существа была зеленой, как летняя трава, и блестела под лунным светом. Голову покрывали… нет, не листья. Водоросли. Аккуратно уложенные в подобие каре. В одной из жилистых ручонок блестел швейцарский нож.

Каппа¹. Вот еще одна причина, почему она предпочла бы никогда не выходить из комнаты. Уж там-то никого из этих тварей не было, к счастью. А тут – стоило пересечь порог, так сразу вылез, жаба-переросток.

Каппа крутил швейцарский нож между пальцев, словно оценивая, какой инструмент выбрать. Надо было, наверное, что-то сделать: закричать или окно открыть. Но Каноко лишь растерянно замерла. Ну зачем, зачем мама забрала приставку? Сидела бы сейчас, играла, проходила квест с горным озером и даже не подозревала бы, что совсем рядом, в канале, может жить какая-то жуть. В то, что ёкаи «миленькие существа из детских сказок», Каноко давно перестала верить.

Каппа тем временем начал аккуратно, с невероятной точностью и вниманием к деталям обрезать ветви. Сцена была настолько абсурдной, что Каноко едва не расхохоталась. Наружу вырвался только один истерический смешок. Победа, можно сказать.

«Что ж, жизнь полна неожиданностей. И иногда они вылезают из каналов со швейцарским ножом в руке».

А теперь она просто вернется в комнату, включит компьютер и больше никогда не будет видеть мифических жаб, собирающих в охапку сухие веточки. Вязанка у него получилась немаленькая. Интересно, в воду с собой утащит? Они же намокнут. В печку их уже не положишь.

Каноко улыбнулась, представляя, как каппа, оказавшись в традиционном доме, задвигает сёдзи и аккуратно раскладывает по полу веточки – на просушку. А может, привязывает каждую на веревочку и вешает на веранду – пусть ветер с гор обдует их со всех сторон. А потом разводит в очаге огонь – яркий, жаркий, с блестящими оранжевыми и желтыми искрами – и греется около него долгими вечерами.

Вот только каппа, кажется, что-то перепутал. Ветки он потащил не в воду – а к ее, Каноко, дому. Аккуратно сложил костерком и начал хлопать себя по бокам, будто забыл, в какой из карманов брюк положил чрезвычайно важную и нужную ему сейчас вещь.

И тут до Каноко дошло, что дела обстоят куда серьезнее, чем казалось на первый взгляд. Каппа, видимо, предпочитал греться под котацу или вообще в онсене², гоблин водяной. А ветки собирал для самого настоящего костра.

И стоит ему найти в карманах несуществующих брюк зажигалку, как все, пиши пропало. Звони пожарным то есть.

«Извини, дорогуша, но я, кажется, против», – подумала Каноко и рванула к выходу из дома.

Каким чудом удалось не переломать ноги на лестнице – отдельная история, известная одному дзасики-вараси³. Каноко обеими руками уперлась в витраж в центре входной двери, толкнула его – безрезультатно, все осталось как было.

– Да открывайся же! – прикрикнула она, стукнув непослушную стекляшку кулаком.

Когда она была маленькой, запасные ключи лежали на полочке рядом с входной дверью. Сейчас ни ключей, ни самой полочки не было и в помине: на ее месте красовалась бесполезнейшая ваза, подарок отцу от кого-то из партнеров.

«Мама вечно забывает ключи в куртке», – мысль была почти спасительной: оставалось найти нужный карман среди полусотни находившихся сейчас в коридоре. Каноко оглядела изящную вешалку, чуть не падавшую под напором верхней одежды, и напряженно сощурилась, всматриваясь: не моргает ли откуда-нибудь большой белый глаз? Эта гадость обожала появляться именно в такие моменты.

К счастью, карманы оставались просто карманами, никаких признаков мокумокурэн⁴. Бросив опасливый взгляд на примостившиеся в углу зонтики, она принялась осматривать куртки. В карманы Каноко заглядывать не собиралась, конечно. Лишь бегло ощупывала саму ткань, – рассматривать что-то в полумраке коридора было бесполезно, – и шла дальше.

– Не знал, что существуют такие наглые и глупые воровки.

Не везет так не везет. Каноко резко выдохнула, морально готовясь к неприятной встрече. Это явно был кто-то покрупнее, чем безобидный проклятый фонарик. Голос молодой, мужской – горё?⁵

– Вообще-то, я в этом доме хозяйка, – произнесла она, даже не взглянув в его сторону. Ёкаям надо было сразу указывать их место, иначе они наглели и сами начинали диктовать условия.

– Хозяйка? Как интересно. Сейчас достану меч и посмотрим, что ты скажешь по этому поводу.

Нет, это был уже явный перебор. Каноко дотронулась до еще одной куртки – точно не мамина, у той никогда не было страсти к брелкам с Hello Kitty, – развернулась и шагнула навстречу к неизвестному, но чрезвычайно заносчивому ёкаю.

Вопреки предположению, тот носил не средневековое хаори и вакидзаси за спиной, а вполне современные майку и джинсы. И все же это был ёкай, Каноко могла поклясться. Не из-за белой, чуть серебрящейся в лунном свете кожи или больших черных глаз, а из-за мистического, ощущаемого где-то на грани восприятия потустороннего холода, волной прошедшего по коже.

«Сильный. Очень-очень сильный. И просто так явно не отступит». – Каноко закинула в самый дальний уголок сознания нытье о «чудесной приставочке, в которую она могла бы сейчас играть, сидя в комнате», и приготовилась к столкновению. Мало было каппы, еще какая-то дрянь повылезла. Или они работают в паре?

Ёкай тоже готовился к схватке. Чуть сместил назад правую ногу – хотел сделать резкий выпад, чтобы быстрее до нее добраться? – и левой рукой нащупал неряшливо брошенный в углу бамбуковый меч для кендо.

С грохотом открылась дверь в гостиную, и из нее в потоке слишком яркого для тьмы коридора света вывалился Харухи. Каноко чуть не застонала: сражаться с ёкаем и сражаться с ёкаем, защищая глупенького младшего брата, – это совершенно разные стартовые условия.

– Казуо, ты где застрял? Там Акико скоро с ума сойдет.

Ёкай растерялся. Ощущение потустороннего холода исчезло, и Каноко даже пришлось сосредоточиться, чтобы вспомнить: а было ли оно? Перед ней стоял самый обычный парень: темные волосы, темные глаза, бледная кожа, майка с принтом Dragon Ball, синие джинсы и смущенная улыбка на миленьком личике. Последнее, правда, больше соответствовало наследнику даймё периода Эдо, чем обычному подростку, но все равно оставалось вполне человеческим.

– Я уже иду, пусть не волнуется, – усмехнулся он, мгновенно забыв о существовании Каноко. Будто ее вовсе не было! – Увидел твой меч для кендо…

– Меч? А, ты про этот! Родители вчера нормальный, новый подарили, сейчас покажу…

Каноко шагнула в угол, прочь от узкой полоски лунного света. От стыда захотелось спрятаться. И почему вдруг стало так обидно? Из гостиной доносились голоса, слышался девичий смех – гости веселились. И брат специально вышел, чтобы позвать недоёкая обратно. А про нее даже не вспомнил.

Будто издеваясь, Харухи повернул голову, посмотрев прямо в тот угол, где она стояла. Даже сощурился, чтобы в темноте лучше разглядеть.

– Ты-то зачем сюда притащилась, – чуть не простонал он. – Я же говорил тебе в комнате сидеть.

– Мама попросила.

Каноко знала, насколько жалко это прозвучало, но лучшего оправдания придумать не успела: наблюдала за шокированным лицом недоёкая. Казуо, так ведь брат его назвал? Едва Харухи с ней заговорил, как тот растерянно открыл рот, будто хотел что-то спросить, а потом не менее растерянно его закрыл.

– Вы знакомы? – наконец произнес он. Бамбуковый меч, до сих пор находившийся в его руках, Казуо тщетно пытался прислонить к стене. Тот становиться ровно не желал, соскальзывал и падал.

Каноко пригляделась: на рукоятке задорно подмигивал одинокий глаз. Радужка – даже в темноте было видно – того же самого оттенка, что и бамбуковая основа меча.

– Пожалуйста, уйди в свою комнату, – прошипел Харухи, проигнорировав вопрос друга.

Казуо, впрочем, все еще ждал ответа. Смотрел он при этом почему-то на Каноко, причем так пристально, что ей даже неудобно стало.

– Мы…

Но брат, видимо, решивший возглавить, раз уж предотвратить не получалось, не дал ей договорить.

– Это моя старшая сестра, Каноко, – на одном дыхании выпалил он. – Она… сразу после войны родилась, понимаешь? В выпускном классе к нам приехала, теперь сидит круглосуточно в своей комнате, хикикомори⁶.

Каноко поежилась. В изложении Харухи ее история звучала как-то совсем отвратительно. Казуо тоже нахмурился – бамбуковый меч он все-таки поставил в угол и, к удивлению Каноко, неплохо знакомой с дурным характером мокумокурэн, тот даже не пытался никуда сбежать.

– Не учится и не работает, понятно. – Казуо хмыкнул. Его лицо, до этого удивительным образом совмещавшее выражение удивления и решимости, скривилось от отвращения. – Ворует мелочь по карманам гостей.

Каноко хотела было возразить, но ей снова не дали.

– Да уж. – Харухи кивнул и тише добавил: – В приставку всегда играет… Только сейчас зачем-то выползла.

Слез не было, только в груди вдруг стало горячо-горячо, а горло перекрыл ком: ни вдохнуть, ни выдохнуть, ни слова произнести. Каноко отчаянно взмахнула руками, пытаясь хоть так доказать свою невиновность, но Казуо ее уже не слушал: развернувшись, он шагнул в залитую светом гостиную, мгновенно растворившись в праздничной атмосфере.

– С днем рождения.

На большее Каноко, голос к которой внезапно вернулся, не хватило.

– Спасибо, – Харухи кивнул. – Может, наконец, пойдешь к себе? Что ты вообще в коридоре делаешь?

– Мне нужно на улицу. Где ключи?

Харухи протянул руку к двери – раздался негромкий щелчок, – и с легким шорохом створка открылась, освобождая путь наружу. Ключи все это время были в замке, – но Каноко об этом даже не подумала.

– Осторожнее будь: темно. И дождь недавно шел, – пробурчал брат перед тем, как захлопнуть дверь у нее за спиной.

Она оказалась на улице совершенно одна, что было по-своему неплохо. Все прошлые разы, когда мама пыталась выгнать ее наружу, заканчивались одинаково: Каноко представляла, как незнакомый прохожий кривится, глядя на нее, а старшеклассники из соседней школы ерничают за спиной, после чего решала, что просидеть в комнате всю оставшуюся жизнь – довольно неплохая затея.

Сейчас же, в вечерней тишине и спокойствии, находиться на улице было почти приятно. Холодный ночной ветер быстро выдул из головы все мысли: брат, гости на его дне рождения, недоёкай, презрительно крививший губы, – все перестали существовать, едва Каноко уловила запах тины. Нет, не запах. Нос улавливал скорее аромат свежей земли и влажности. Рожденные после войны – Третьей мировой, – ощущали ёкаев не обонянием, осязанием или любым другим привычным чувством.

Каноко просто знала, что он здесь и что он очень опасен: пожалуй, она раньше таких не встречала. Надо было действовать, иначе все это могло закончиться крайне плохо.

В небольшом садике, который мама отчаянно пыталась разбить, несмотря на скученность жизни в пригороде Токио, Каноко подцепила ведро с дождевой водой и, держа его обеими руками, будто оружие, потащила за собой к задней части дома.

Каппа был здесь. Все еще без брюк и карманов на них – зато с самой настоящей зажигалкой: прямоугольной, с гравировкой – на крышке даже очертания Фудзи можно было разглядеть. Каноко задумалась бы, откуда все-таки каппа успел ее добыть – тем более такую пафосную, – если бы теперь ёкай не пытался вовсю поджечь ветки. Да и Казуо задержал ее достаточно, чтобы каппа успел нырнуть на дно канала, – а там уж чего только не валяется. Нет, точно эти двое работают в паре.

Перепончатые пальцы бесполезно скользили по кнопке, вода с тельца капала на сухие ветки, делая их уже не такими сухими. Существо чуть не плакало с досады, – Каноко поджала губы, желание броситься и пожалеть несчастного было выше ее сил.

Зато исчезло сразу же, как только каппа, постоянно оглядывающийся, будто неопытный воришка, заметил Каноко. Острые зубы оскалились, лапы с длинными зелеными пальцами ощетинились когтями. Зажатая в них зажигалка перестала скользить, и по кострищу заплясали редкие искры.

Каноко хотела было подбежать ближе и опрокинуть ведро воды на ветки – вот только каппа со швейцарским ножом наперевес преградил ей дорогу. Мгновение они стояли друг напротив друга – Каноко с ведром воды в руках и сказочная жаба со швейцарским ножом в когтистой лапе.

«Тебе меня не победить!» – пытаясь убедить в этом в первую очередь саму себя, повторяла Каноко.

Каппа не двигался: лишь настороженно смотрел на Каноко и что-то шептал. Звуки походили на нечто среднее между шипением дырявого шланга, лягушачьим кваканьем и бульканьем трубы, когда выключаешь кран. Тихий горловой рокот успокаивал. Захотелось лечь в ванну с пеной, съехать с горки в аквапарке, устроить заплыв на скорость… и желательно все сразу. Ветки костра, тоже подчиняясь говору каппы, стали потихоньку тлеть, но пламя так и не вспыхнуло.

Приятный океанический бриз – откуда он в спальном районе, в часе езды от моря? – окутал Каноко пушистым пледом, напоминая, как они играли в волейбол на пляже. На губах возник вкус клубничного лимонада и хрустящего печенья – как оно там называлось? Хината еще притащил целую коробку в больницу незадолго до выписки.

Выписка. Больница. Авария. Ногу прострелило болью, – как она вообще смогла сюда доковылять, да еще и притащить с собой тяжеленное ведро?

Каноко потрясла головой, избавляясь от остатков морока, и уставилась на каппу. Тот был шокирован и, кажется, немного обижен: даже с мерного речитатива сбился. Время на разработку коварных планов вышло: сделав шаг вперед, Каноко одним движением выплеснула воду из ведра. Попало больше на каппу, чем на костер, но цель была достигнута.

Капли шипели и улетучивались, разлетались во все стороны, попадая на горячие ветки. Каппа отшатнулся и издал разочарованно-квакающий вопль.

– Почему ты хотел сжечь мой дом? – неожиданно даже для самой себя закричала Каноко.

Каппа испуганно замер, раздумывая, стоит ли отвечать. Выражение моськи стало растерянным и почти раскаивающимся. Он вновь что-то пробормотал, мягко и грустно, словно вода, покидающая родное русло. Перед ней только что… извинились?

Нечеловечески лупоглазое лицо побелело, а потом по щекам потекли слезы. Каноко замерла было в недоумении – хотела спросить, что же случилось, но не успела: каппа рванул обратно к воде, оставляя за собой влажный след похожих на ласты лап.

Каноко растерянно опустила ведро. Будь это видеоигра, она бы уже искала в журналах заметки о глюках с модельками и кодах разработчиков, помогающих от них избавиться. Ну или про пасхалки. Хотя странный, конечно, сюрприз, – а если бы она не заметила? Если бы каппе удалось поджечь их дом?

Ночевали бы сегодня в отеле. И праздник Харухи был бы испорчен. Неожиданно, но брата оказалось жаль даже больше, чем собственную комнату. Хотя перспектива оставаться – и, возможно, не один день – в гостинице вместе со всей семьей наводила страх успешнее любого ужастика.

Каппа и его намерения остались загадкой. Кусочек пазла, который не вписывается ни в одну из картинок. На заводе коробки перепутали, не иначе. Каноко стиснула губы: решено. К ёкаям все это. И ёкая к ёкаям! Она заберет у мамы приставку, отчитается, что поздравила брата, потерпит еще пять минут нравоучений, а потом больше никогда не вспомнит ни про каких жаб.

– Почему ты кричала?

Каноко, до того всматривавшаяся в темные воды канала, резко развернулась. На крыльце у распахнутой задней двери столпились все, кто был в доме: мама, брат, гости… Выражения лиц четко свидетельствовали о том, что поджог в плане празднования обозначен не был.

– Почему ты кричала? – повторила мама. А вот брат был более проницателен:

– Ты хотела нас сжечь?

Каноко замахала было руками, чуть не физически пытаясь отвести от себя любые подозрения. Еще бы ей кто-нибудь поверил.

Глава 2,
в которой слишком много премьер-министра

«…ростом около метра». Точка. Дальше надо было описать, что именно сделал «неправильный ёкай». Каппа то есть. Но слова в предложения упорно не складывались, ведь Каноко ужасно не хотелось признаваться – даже собственному дневнику. Она свернулась в кресле калачиком: подтянула колени к груди и обхватила их руками. Стиснула зубы – нога аж затряслась от боли. Пришлось ее вытянуть, голая пятка коснулась холодного пола, и Каноко поморщилась.

«Вчера около канала увидела очень странного каппу (зеленый, с лягушачьей мордой, телом ящерицы и короткими перепончатыми лапами, ростом около метра)». Растерянно добавила: «Вел себя подозрительно человечно. Огурцы, в отличие от остальных, украсть не пытался. Это радиоактивный мутант какой-то или мне пора завязывать играть в консоль?»

Внутренне морщась, Каноко поставила точку и закрыла дневник, коротко, но прочувствованно поклявшись, что никогда больше его не откроет – это грозило скоропостижной смертью от стыда.

– Бесполезное ничтожество, что ты творишь?! – брат орал так громко, что Каноко даже за него испугалась. – Неужели ты не можешь просто сидеть в своей комнате и не шляться по дому, когда у меня гости? Ну почему надо объяснять такие банальные вещи?

– Харухи, прекрати.

Мама была явно недовольна: даже когда они были детьми, она не переносила их ссор. И, как оказалось, за прошедшие годы отношения не изменила.

– Что? Она испортила мой день рождения! Опозорила меня перед всеми! И я должен молчать? Да я бы…

– Что ты бы? Каноко – твоя сестра, родной человек. Найди в себе силы общаться с ней цивилизованно.

– А она со мной тоже цивилизованно будет общаться?! Она вообще это умеет?

Раньше ей было бы обидно: ну как же, о ней говорят в третьем лице. Сейчас же Каноко больше всего хотелось спрятаться. Закрыться в комнате, залезть под одеяло, включить магнитофон и больше никогда-никогда не вылезать. Будь у нее возможность отделить свою душу от тела, записать первую на картридж – как сохранения для консольных игр записывают, – а второе деть куда-нибудь, чтобы перестало наконец мешать, она обязательно бы так и поступила. Может быть, еще несколько лет, и технологии дойдут до подобного?

– Умеет, – мама вздохнула и посмотрела на Каноко. – Не так ли?

– Умею.

– Умеет она. – Харухи, до того метавшийся по комнате и размахивавший руками, упал в кресло. – Хорошо, я успокоился.

Каноко хмыкнула бы, не чувствуй она себя так паршиво. Уж на кого-кого, а на успокоившегося человека брат был похож меньше всего на свете. Вообще по нижнему этажу дома будто стихийное бедствие прошлось: вещи не на своих местах, все перевернуто, покрыто конфетти и заставлено тарелками с остатками еды.

Ее крик: «Почему ты хотел сжечь мой дом?» услышали внутри случайно. Заори Каноко на пять минут позже – когда брат уже включил бы музыку, – никто, наверное, и не заметил бы. Ни картонные стены, ни открытое окно помешать позору не пожелали – и гости, забыв про брата и его попытки устроить домашнюю вечеринку, побежали смотреть, что случилось.

Задней дверью обычно не пользовались, но подоспевшая со второго этажа мама зачем-то решила ее отпереть.

Каноко не сердилась. Она сама понимала, что картина, которую все увидели: странная девушка в пижаме и с грязными волосами, стоящая рядом с залитым водой кострищем и кричащая что-то про пожар, – не самая располагающая. Гости были более чем впечатлены.

Она даже брата понимала: естественно, ему просто хотелось весело отметить день рождения в кругу друзей. По возможности без закидонов чудаковатой сестрицы. Вообще, за весь вечер Каноко лишь однажды почувствовала существенный укол самолюбия: когда Казуо, ёкай недоделанный, манерно отвернулся, не пожелав даже смотреть на нее.

«Я, пожалуй, пойду. Много дел еще, сам знаешь. До завтра!» – попрощался он тогда с Харухи и как ни в чем не бывало шагнул к выходу.

Причем Каноко даже не знала, за кого обиднее: за себя, раз ее так показательно презирали, или за Харухи, лицо которого после этого обрело обреченно-страдальческое выражение. «Хотел подружится с кем-то популярным, а я ему все планы сломала», – с грустной улыбкой подумала тогда она.

При ярком свете оказалось, что Казуо действительно был как со старинной гравюры: немного детское наивное лицо, волосы средней длины, большие глаза. Красивый. Как раз такой, какие нравятся Каноко. Если бы еще все его поведение не кричало: «Мне совсем-совсем все равно, что тут у вас, примитивных плебеев, происходит», – было бы вообще замечательно. Но нет в мире идеала!

Мама больше всего беспокоилась за нее. И тогда, едва заметив на заднем дворе, и сейчас.

– Каноко, – она явно подбирала слова, – ты можешь мне внятно объяснить, что произошло?

«Могу. Я заметила, что каппа хочет поджечь наш дом. Решила предотвратить. Предотвратила», – вполне внятно, логично и понятно объяснила про себя Каноко. К сожалению, прямо так матери и брату ответить было нельзя. О наличии ёкаев за двадцать лет успела узнать каждая собака, но это совсем не значит, что она с этим смирилась. Мутировавшие всегда были отдельно, нормальные люди – отдельно. И рассказывать сейчас родителям о том, что видела, а потом наблюдать их встревоженные перешептывания и слушать про «обязательно надо проконсультироваться со специалистом»? Нет уж, надоело. Да и Харухи за сегодняшний вечер уже достаточно натренировался в закатывании глаз – незачем давать ему еще один повод.

– Могу. Я вышла из комнаты, хотела спуститься вниз, как ты сказала, и из окна на лестнице увидела, что на заднем дворе сидит каппа. Решила помочь ему вернуться в канал. Ну, как в легендах. Ты помогаешь каппе, – а он тебе взамен сокровища.

– Ты правда сказала ей спуститься вниз?! – брат вскипел мгновенно.

– Харухи!

– Ты сказала Каноко спуститься вниз? – переспросил он уже более спокойно.

– Да, я сказала Каноко спуститься. – Мама вздохнула. – Хотела, чтобы сестра тоже тебя с днем рождения поздравила.

– Но я ее не приглашал!

– Харухи!

– Что «Харухи»? – Брат снова вскочил, заметавшись по комнате. – Она меня перед всеми друзьями опозорила и даже не извинилась, и я еще виноват…

– Извини. – Каноко действительно чувствовала себя виноватой. – Все получилось случайно: я больше думала про пожар и нож… Не хотела тебе помешать, в общем.

Гостиная была большая, в пастельных тонах. Ноги грел старый, но удивительно мягкий ковер. В центре комнаты стоял деревянный стол, вокруг которого теснились три глубоких кресла. У стен полки с книгами – обложки давно выцвели от времени – и семейные фотографии в рамках. Каноко была на двух из них: фотографии из роддома, вместе с молодой мамой, и из парка развлечений. Там была вся семья: мама, папа и семилетняя Каноко с Харухи за руку.

Когда год назад Каноко закончила школу, должна была появиться еще фотография с выпускного. Но в день праздника она наотрез отказалась выходить из комнаты, объявив, что нога болит совершенно невыносимо.

Казалось, что это неправильно: зачем в этом доме фотографии взрослой Каноко? Она ведь жила здесь только в детстве. А сейчас была просто чужой – инородным элементом, привидением, которого не желал видеть на дне рождения ее собственный брат.

– Пожар? Нож? – Мама была очень обеспокоена. – Про это ты ничего не говорила.

Каноко открыла рот для ответа, но не успела: запищал дверной звонок – домой вернулся отец. Уставший, в костюме и с портфелем. Мама сразу засуетилась с ужином, брат кинулся собирать остатки вечеринки, поэтому для дачи объяснений никого, кроме нее, не осталось.

– Праздник уже закончился? Что случилось? Ты почему не нарядная? – сразу завалил ее вопросами отец.

– Не хотелось наряжаться, – начала с последнего Каноко.

– Очень зря. Ты должна сразу производить на людей хорошее впечатление, поэтому лучше всего носить костюм. Допустим, ты сидишь на переговорах, перед тобой – представители фирмы-партнера, с которыми тебе надо заключить контракт. За короткий промежуток времени они должны тебе поверить, проникнуться тем, что ты их не подведешь: выполнишь все условия, и вы получите прибыль, понимаешь?

Каноко кивнула. Представила, как выходит к каппе в костюме, выставляет на дорожке у канала складной столик и садится напротив, приготовившись вести переговоры. Помотала головой. Снова кивнула, чтобы не расстраивать папу. Иногда ей казалось, что они говорят на разных языках.

– Ты меня совсем не слушаешь. – Отец был явно недоволен. – Чем ты сегодня занималась? Как проходит твоя подготовка к поступлению в университет?

Вот поэтому она не любила выходить из своей комнаты. «Когда ты поступишь в университет?», «С твоими оценками надо ходить на подготовительные курсы, иначе ты не сдашь экзамены», «Что ты думаешь делать в будущем? Тебе надо устроиться на подработку».

Каноко не знала. Ни про будущее, ни про настоящее. Одни мысли о том, как можно было бы ответить на эти вопросы, доставляли физический дискомфорт. Поэтому каждый раз и хотелось сбежать в комнату: там было тихо, темно и спокойно. Никто не спрашивал, что и зачем она собирается делать и почему она это еще не делает.

– Каноко.

Отцу следовало ответить.

– Сегодня я делала задание по алгебре – повторяла материал. Еще читала по истории…

– Алгебра и история… Куда ты собираешься поступать? Нет же факультетов с таким набором предметов. Готовишься сразу к нескольким? Лучше сосредоточься на чем-то одном.

– Никуда она не готовится! Она сегодня спала целый день, пока я не пришла ругаться, а потом… У нас далеко телефон охранной фирмы? Ты можешь им позвонить? Надо проверить отпугивающие амулеты, которые они у канала установили: сегодня к нам забрел какой-то подозрительный каппа.

Мама вернулась с кухни. Следом за ней плелся грустный брат. Каноко могла поклясться работоспособностью приставки, что все это время его ругали – настолько понурый был у Харухи вид.

– Каппа? – папа вздохнул, и Каноко поняла, что, по крайней мере, разговор о будущем откладывается.

За ужином быстро, хоть и очень эмоционально, пересказали ситуацию. Из-за этого Каноко пришлось остаться внизу – обычно она ела у себя в комнате. Сейчас же отец остановил ее одной короткой фразой: «Мы еще с тобой не договорили».

В охранной фирме не ответили – логично, было уже полдевятого, вряд ли они работали так поздно. Договорились, что мама перезвонит им завтра. Харухи еще раз повторили, что сестра важнее, чем какой-то там капитан команды по кендо. Даже если скоро соревнования, а Харухи очень хочет в команду. Каноко хмыкнула. «Недоёкай» – Сато Казуо – еще и кендо занимался. Теперь понятно, почему он так быстро схватился за меч.

На нее саму внимание, к счастью, обратили лишь к самому концу разговора.

– Что же касается тебя, – отец посмотрел на Каноко в упор, – то мы уже давно так решили, а сейчас хороший момент, чтобы озвучить. Одна ты не учишься и ни к чему не стремишься. С нового учебного года пойдешь на подготовительные курсы к университету, а по их окончании – хочешь, поступай в университет и переезжай в общежитие, хочешь – начинай работать и снимай квартиру. Но дома сидеть я тебе больше не позволю.

– …опасные пещеры Долины. Подумайте трижды, прежде чем отправиться туда, о благородные путники!

Голос у старичка хрипел, он предостерегающе вздымал узловатый пальчик и всем видом пытался отговорить отважную воительницу Каноко и ее совершенно не отважного оруженосца Широ от самоубийственной затеи.

– Не беспокойтесь за нас, Оджи-сан!

Тот лишь покачал головой, глядя им вслед. Каноко его понимала: если так бояться Ковен, действительно не стоит соваться в их логово. Хорошо, что у нее самой визит в выдолбленное в скале логово вызывал скорее любопытство, чем ужас. После стольких сражений на арене, да и на улицах, втайне от городской стражи, ужасно хотелось посмотреть, как же члены Ковена живут.

Широ плелся сзади мрачной тенью.

– Может быть, не пойдем?

– Не переживай, Широ! Я обязательно защищу тебя. – Каноко улыбнулась, надеясь, что это ему поможет.

Тот действительно чуть-чуть повеселел.

– Ты самая лучшая, Каноко! Мне кажется, для тебя нет ничего невозможного!

«Ага-ага, я такая», – слова грели душу. Они как раз дошли до начала каменного лабиринта: запутанные коридоры – одинаковые с виду и совершенно хаотично расположенные – образовывали ловушку, в которую попалась не одна сотня незваных гостей Ковена.

Каноко рубанула мечом воздух: ее такими глупостями было не испугать. Она покажет, кто здесь настоящий воин. И… что это за противный звон?

В голове звенело. Перед глазами мелькали красные, оранжевые и черные круги, а виски готовы были лопнуть от сковавшей их боли. Левая нога затекла от долгого лежания в неудобной позе и жутко вспотела из-за одеяла. Правая, наоборот, примерзла к ледяной стене – и почему ночью всегда так холодно?

– Тебе пора привыкать к режиму дня.

Сфокусировать взгляд удалось со второго раза – успех. Перед кроватью, держа в руках будильник, стоял отец, и это была крайне неожиданная ситуация. Она жила в доме родителей уже второй год, и за все это время ее убежище посещали лишь сама Каноко, мама, пытавшаяся расшевелить дочь и разворошить комнату, и Харухи, которого присылали с какими-нибудь поручениями. Отец оставался персонажем незнакомым и среди разбросанных книг и кассет для видеомагнитофона смотрелся крайне инородно. Издевательски-белоснежная рубашка и черный, без единой полосочки, костюм казались недоделанным фрагментом раскраски на фоне буйства фиолетового, синего и фуксии, царившего в комнате. Хотелось хоть гирлянду из голубеньких дораэмонов⁷ ему на плечи накинуть, чтоб не так сильно контрастировал.

– Зачем?

Первой идеей было спросить: «Что?», но память вовремя подсказала, что это, вероятно, последствия вчерашнего разговора. Отец явно не удовлетворился словами «В комнате ты сидеть не будешь» и решил действовать.

– Потому что люди так живут.

Отлично, она нелюдь. Каноко такое уже говорили, но раньше хоть связывали со способностью видеть ёкаев.

– Я встала.

Заявление было спорное – технически Каноко сидела. Но на то, чтобы сделать последний рывок и подняться с кровати, воли не хватило. Голова кружилась от недосыпа, и комната плясала перед глазами в сумасшедшем танце, посыпанная сверху крошкой телевизионных помех. Интересно, это у всех так или только у нее из-за плохого зрения?

Отец наблюдал за ней без вполне ожидаемого для Каноко скептицизма. И без осуждения, нравоучений или жалости. Строго говоря, вообще без эмоций. И это почему-то бесило еще больше: она ведь знала, насколько бестолковая, так почему не заявить громогласное: «Как жаль, что ты – не Харухи!»

– Мы ждем тебя на кухне, приходи завтракать, – произнес отец, когда убедился, что Каноко окончательно проснулась.

«Мы» оказались, к счастью, самим отцом, мамой, расстроенным Харухи и телевизором, грузно возлежавшим на специальной тумбочке. Диктор, подозрительно бодрый для такого раннего утра, рассказывал что-то о каких-то гражданах Японии, попавших в неприятности в Китае. Или о гражданах Китая в Японии? Каноко слишком хотелось спать, чтобы сосредоточиться на таких мелочах.

– О, кто решил почтить нас своим обществом, – Харухи мигом встрепенулся и из унылого превратился в ехидного. Решил сорвать раздражение из-за собственных проблем на сестре?

– Харухи, – одернула его мама. – Садись, Каноко, доброе утро.

Она перенесла на подоконник стопку книг, стоявшую на четвертом стуле все те два года, что Каноко жила с родителями, и убрала висевшие на спинке полотенца. Без этого убранства несчастная мебель, да и вся кухня, приобрела совсем потерянный и непривычный вид.

– …замечены в префектуре Сайтама, – диктор, не обращая внимания на такие перемены, продолжал вещать о чем-то своем. – …трассе E6, местные жители видели их на мосту через реку Аракава и озеро Сай. Мэр города Тода так прокомментировал произошедшее…

Экран переключился, мужчина в костюме и с залысинами клятвенно пообещал бороться с хулиганами и поддерживать порядок на вверенной ему территории, поклонился – слишком глубоко, на взгляд Каноко, – и исчез с экрана, сменившись тем самым мостом.

– Все повторяется, – отец покачал головой. – Как будто в детство вернулся.

– Босодзоку просто на мотоциклах гоняют, чего все вдруг с ума посходили? – хмыкнул в ответ Харухи.

Каноко, до этого поглощенная размазыванием мисо-супа по краям тарелки, прислушалась. Она достаточно потеряла связь с реальностью, чтобы не понимать, о чем говорят в новостях, но слово «босодзоку» казалось подозрительно знакомым. На Окинаве так называли байкеров, украшающих мотоциклы. Но в Токио, похоже, даже босодзоку были ненормальные.

– Босодзоку – не болезнь, а симптом. Молодежная безработица, отсутствие социальных лифтов и бытовая неустроенность подталкивают ваших с Каноко сверстников к вступлению в банды. – Отец внимательно смотрел на Харухи и тем самым в корне подавлял его порывы сбежать куда глаза глядят. – Они не получают образование, не находят нормальную работу…

– Как будто на «Гражданском образовании» сижу.

– А там вам об этом не рассказывали? Надо поговорить с вашим преподавателем.

Ложка, которую Каноко пристроила прямо по центру тарелки, соскользнула с края и нырнула в суп. «Плюх» был совсем негромким, но заметили все. Харухи закатил глаза, отец прервался на полуслове, а мама вскочила, чтобы протянуть ей салфетки и новую ложку. Каноко же наконец вынырнула из мыслей.

– А что потом?

Она растерянно посмотрела на отца.

– Что потом?

– Ну, они не получают образование, не находят работу. А что потом?

– Потом маленькие хулиганы вырастают и становятся взрослыми бандитами. – Отец вздохнул. – После Второй мировой войны было точно так же: много оружия, сироты, калеки, бездомные. Я помню…

– А теперь к спортивным новостям. О них вам подробнее расскажет мой коллега, Минато-сан…

– Так-так-так, стоп. Все воспоминания потом: сейчас уже пора выходить. – Мама вновь вскочила, за ней поднялся брат.

– Да, вечером поговорим, – кивнул отец. – А сейчас, если хочешь узнать подробнее: в моем кабинете есть мемуары премьер-министра Судзуки, почитай их⁸.

В кабинет отца Каноко, конечно, идти не собиралась – пока через пять минут не обнаружила, что из ее комнаты магическим образом исчезли не только портативная приставка, но и провод от телевизора, магнитофон и даже миниатюрная радиоточка в виде кодамы⁹. Последнее было особенно обидно: ведь радио Каноко терпеть не могла и поставила на стол фигурку лишь из-за того, что та была милой.

Ну и лапочки кодамы, в отличие от остальных ёкаев, не сводили ее с ума выходками: просто духи, которые просто сидели на деревьях. Не кривлялись, не передразнивали, не брызгались водой и не лезли обниматься. Тихое счастье одной маленькой Каноко, а не духи!

Для проформы Каноко еще полчаса одиноко побродила по дому: стянула манго с кухни, нехотя покрутила старенький йо-йо, потрогала четки, лежащие перед буцуданом¹⁰, выглянула в окно и тут же нырнула обратно – на улице было по-утреннему многолюдно.

За завтраком она почти засыпала, сейчас же полудрема куда-то исчезла, и Каноко впервые за долгое время оказалась днем не в постели. Брат в школе, отец на работе, мама уехала за покупками в Токио: дома стало тихо, пусто и совсем не страшно. Никто не будет доставать тебя вопросами или упрекать, если ты один. А сидеть одной в гостиной было почти так же приятно, как и закутаться в одеяло на собственной кровати. Нехотя Каноко даже признала, что мама была права – жить здесь не так уж и плохо.

Как и тысячи других в пригородах Токио, дом семьи Такахаши имел два этажа, чердак, узкую веранду сзади и малюсенький, полметра на два, садик спереди. Крохотные окна, высокий забор, сплошь оплетенный не то виноградом, не то маракуйей, и гордая табличка о том, что это был, собственно, дом семьи Такахаши.

Он ни капельки не походил ни на заваленные хламом комнатки студенческого общежития, ни на традиционную матию¹¹, в которой далеко в горах жили бабушка и дедушка Каноко. Да и от двухкомнатной квартиры из их с Харухи детства, где входная дверь вела на длинную галерею, он разительно отличался.

Ей было одиннадцать, когда родители решили переехать в пригород. Впервые оказавшись за витражной дверью, Каноко была счастлива. Даже сейчас она помнила, как громогласно поучала тогда Харухи, объясняла ему что-то совсем уж несуразное о правильных и неправильных цветах игрушек и необходимости учить уроки непременно в своей комнате.

Захлопнув за спиной дверь после возвращения из больницы, Каноко отмахнулась от родителей, зыркнула на Харухи и молча поплелась наверх, руководствуясь полузабытыми воспоминаниями. Той же ночью она попыталась сбежать. План был так себе: добраться до станции, сесть на синкансен¹² до Токио, а там – на самолет до Окинавы. Вот только доковыляла она лишь до угла улицы, после этого нога разболелась настолько нестерпимо, что сил хватило лишь опуститься на асфальт у угла здания. Врачи рекомендовали сократить нагрузки, и после побега мама тщательно за этим следила. А еще спустя месяц Каноко привыкла не выходить из комнаты.

Потому в кабинете за прошедшее время была считаные разы, а днем так и вообще – впервые. Массивный стол в окружении тяжелых книжных шкафов угнетал одним своим видом. Сейчас она смотрелась здесь дико и инородно: казалось, даже ворсинки на ковре были возмущены, что Каноко, в фиолетовой пижаме с розовыми звездочками, посмела переступить порог. Ходят тут всякие, нарушают покой и пыльную тишину!

Биографии премьер-министра Судзуки нигде видно не было. Корешки с полустертыми названиями вообще не упрощали процесс поиска. Вот когда пригодилась бы помощь какого-нибудь не слишком вредного ёкая. Каноко прошлась вдоль полок еще раз и заметила в самом углу, у стола, стопку из жалкой пары томов. Они лежали отдельно от всех, не походили друг на друга ни по внешнему виду, ни, как быстро оказалось, по теме.

Недолго думая, Каноко залезла в отцовское кресло с ногами, стянула одну из книг и приготовилась к чтению. Решение было опрометчивым, ей с большим трудом удалось не швырнуть том о ближайшую стену. Фотоальбом. Нет, даже не так. Семейный фотоальбом со всеми пупсами в чепчиках и первыми учебными днями. Каноко не глядя перелистывала страницы, пока не наткнулась на черно-белую фотографию девушки в военной форме. За спиной у нее висел автомат, а из-под фуражки выбивалась кудрявая челка.

«Какие у меня интересные троюродные тетушки. Или это какая-то сводная сестра по линии бывшего соседа?»

Подпись была категорична: Ито (Такахаши) Масако.

И вот этого никак не могло быть. Каноко слишком хорошо знала маму: изящную домохозяйку с выглаженными полотенцами, миллионом средств для дезинфекции и вечной понимающей улыбкой, чтобы поверить, что хищно скалящаяся на снимке девица имеет к ней хоть какое-то отношение.

Но нет. Это была семнадцатилетняя мама на выпускном средней школы с военным уклоном. Рядом, на соседней странице, в фетровой шляпе набекрень красовался папа. Ниже – сама Каноко с ногой в «свечке», а в другом углу – брат с друзьями.

Каноко вгляделась в лица и удивленно подняла брови: она знала всех на фото, но… недоёкая не было. Он фотографировал? Нет, это невозможно. Фотографирует всегда самый бесполезный член компании, которого не особо-то и хочется видеть на снимке, но никак не ее лидер. Тогда куда он успел деться?

Не пришел на выпускной? Разругался со всеми? Или просто учился в другой средней школе? Гадать бесполезно, тем более – ни один из вариантов не казался хоть сколько-то состоятельным. Каноко еще пару минут вглядывалась в неровный ряд друзей брата и хотела уже закрыть книгу, когда услышала подозрительный шорох.

До боли знакомое чувство вопило: оглядись. Но даже этого делать не пришлось, она просто подняла взгляд на ту самую стопку, из которой выудила фотоальбом. На ней, болтая ножками, восседала кодама: молочно-белая, в платьишке из мха и с рожками-веточками. Совсем как радиостанция, только живая и любопытная. Рядом с ней, отдельно от остальных, валялись еще две книги: справочник по ёкаям и – мемуары премьер-министра Судзуки, чтобы он воскрес и напугал маленькую поганку!

– Ты в лесах должна жить, понимаешь?

Кодама в ответ пожала плечами и похлопала по обложке тома, на котором сидела.

– Да, я знаю, книги тоже дерево, а книг здесь много. – Каноко нахмурилась. – Но неужели тебе не хочется на волю? Природа, погода, птички поют.

Кодама закатила глаза, переместилась на стол, в импровизированный гамак из носового платка, и спряталась в нем. В воздухе повисла фраза: «Ну, ты тоже что-то на волю не рвешься».

– Кодама – прорицательница.

Каноко отчаянно пыталась сползти под сиденье так, чтобы этого никто не заметил. Поворот в судьбе был настолько внезапный, что она даже план экстренного отступления придумать не успела. Отец, после полудня неожиданно появившийся дома, просто и безапелляционно объявил, что через пятнадцать минут их ждут в старшей школе города Кавагути, той самой, где учился Харухи. Обрадовавшаяся мама выудила откуда-то белую блузку, юбку в складку, школьные чулки и овальные очки, которые Каноко тут же поклялась разбить.

А через мгновение она уже сидела в машине и отчаянно желала, чтобы школа переместилась на другой конец Японии.

– Что ты говоришь?

– Не-не, ничего. – Каноко посмотрела направо, на сидящего за рулем отца.

– Волнуешься?

– Все в порядке.

Каноко неохотно выглянула в окно. На остановке выстроились дедушка, мама с дочерью и компания студентов. Парень обнимал девушку, что-то нашептывая ей на ушко. Та смеялась в ответ и, кажется, слишком громко – дедушка недовольно косился на невоспитанную молодежь. На мгновение Каноко показалось, что ее шеи тоже кто-то коснулся. «Когда ты последний раз была в Токио? Кажется, я тебя где-то видел». «Учусь в Тодае, на юриста. Неплохо. Лучше, чем я думал». Она представила, как все могло бы быть: она окончила школу, переехала в Токио – не в дом к родителям, а в отдельную комнатку на шесть татами. Училась бы в Тодае, а по вечерам шла до станции под одним зонтиком с Хинатой. Они стояли бы вместе на остановке, и он что-то нашептывал ей на ухо.

Машина остановилась, заставив Каноко подскочить на месте.

– Приехали! Выходи быстрее, директор нас уже ждет.

К счастью, директор ждала исключительно отца. От Каноко хватило лишь глубокого поклона, короткого «Меня зовут Такахаши Каноко» и согласия чуть-чуть подождать, пока они все обсудят. Разговор затянулся уже на полчаса, и рассматривать стену в школьном коридоре окончательно наскучило.

Каноко подвинулась к огромной старой раме. На стекле виднелись капли от недавнего дождя, школьники быстро наполняли двор – видимо, занятия только закончились. Каноко они видеть не могли: свет в коридоре не горел, – а вот у нее вполне получалось их разглядеть. И Каноко лишь усмехнулась, увидев брата в форме для кендо. Рядом шел недоёкай Сато Казуо.

Красивый и популярный – пара девочек уже несколько минут поджидали около площадки и, едва завидев его, начали отчаянно махать руками. Казуо перехватил меч и помахал им в ответ. Что произошло дальше, Каноко не поняла – и не удивительно, разговора ей было совсем не слышно, – но брат вдруг подскочил к одному из парней, а Казуо властно отстранил его. Все поспешно рассыпались по площадке, и лишь недоёкай с обидчиком остались в самом центре.

Дальнейшее Каноко могла охарактеризовать лишь излишней нервозностью от переизбытка впечатлений и полной собственной некомпетентностью в кендо. Было красиво. Казуо точно ёкай – не из-за ощущений. Люди просто физически не могут быть настолько плавно-грациозными. Как не вытягивается у человеческой гейши шея на три метра, сколько ни старайся!

Казуо же творил что-то совершенно невероятное. Сколько соперник ни метался по площадке, сколько ни напирал, пытаясь победить за счет большей массы и длины конечностей, все бесполезно. Казалось, Казуо был рожден для кендо, и именно с мечом в руках обретал завершенную форму.

Подсечка, тычок в плечо – нет, это блеф! Настоящий удар будет слева – блок, и Казуо аккуратно отвел чужой меч в сторону, одновременно готовясь к контратаке.

Где-то на периферии сознания Каноко отмечала, что школьников во дворе стало еще больше и что все они сгрудились вокруг площадки. Что из спортивного зала уже бежит тренер, а Харухи что-то экспрессивно доказывает дежурному. Но интересовал ее лишь бой.

– …не беспокоиться, наша школа – одна из лучших в Сайтама. Скандалов, травли и драк у нас не бывает.

– Слышишь, Каноко? – голос отца заставил ее резко повернуться. – Тебе не о чем беспокоиться.

Каноко резко отвернулась от окна и дергано поклонилась. Подумала – и еще кивнула на всякий случай.

– Рада приветствовать тебя в нашей школе, Каноко-тян. – Директор улыбнулась. – Надеюсь, дополнительные занятия помогут тебе подготовиться к поступлению в университет.

– Уверена в этом, тренер! – Каноко вздрогнула. – То есть… учитель. Благодарю вас за возможность учиться… Ну, я имела в виду… подготовиться к экзаменам.

И директриса, и отец оказались достаточно деликатными, чтобы проигнорировать заминку. Каноко даже успела перевести дыхание, когда директриса поймала пробегавшего по лестнице первокурсника и, походя отчитав его, велела отвести «новенькую» в кабинет, где сейчас проходило дополнительное занятие по истории.

– Твой отец говорил, ты интересовалась периодом премьер-министра Судзуки? Очень повезло, сегодня, насколько я знаю, как раз эта тема.

Возразить Каноко не успела. Да даже если бы успела, не смогла бы объяснить, что один невинный вопрос – совсем не готовность написать научную работу на эту тему. Потому лишь бросила взгляд на отца. Вдруг тот передумает? Но папа лишь улыбнулся и одобрительно кивнул.

Первокурсник был младше Каноко на четыре года и, как она подозревала, сейчас отчаянно соображал, зачем ей, взрослой, потребовалось возвращаться в школу. Мысли его наверняка были не слишком радужные, – и что-то внутри Каноко сдулось, не успев наполниться. А чего она ожидала? Типичная хикикомори, некрасивая, неуспешная, не умеющая общаться с людьми, да еще и ёкаев видит. Комбо непопулярности.

– Кабинет здесь.

Каноко кивнула в ответ и замерла, собираясь с силами, чтобы постучать. Знала директор плохо – даже сквозь дверь было слышно, что темой занятия была не Вторая, а Третья мировая война. Первокурскник явно не понял, почему она не проходит внутрь, и сам отворил дверь.

– Накамура-сенсей, добрый день! Извините, что прерываю: Мори-сенсей велела проводить новую ученицу!

– Новенькая? Заходи, садись, занятие уже началось, поэтому представишься в конце.

Каноко замерла было в ступоре, но первокурсник не слишком почтительно ткнул ее в плечо, а когда она пошатнулась, переступила ногами, чтобы не потерять равновесие, и оказалась внутри класса, захлопнул сзади дверь. Лучше бы в мышеловку попалась, было бы не так больно.

Двадцать пар глаз смотрели на Каноко, а та отчаянно уговаривала себя, что разреветься – вообще не лучшая идея. Вся сила воли ушла на то, чтобы ноги не совсем уж подгибались и она смогла добрести до первого попавшегося свободного места. На контроль выражения лица – наверняка абсолютно нелепого, – рук, мнущих краешек кофты, и направления движения уже не хватало вычислительных мощностей.

Рухнув на стул, Каноко сгорбилась было, но вбитая тяжелой рукой тренера осанка сама вылезла наружу. Пришлось поднять взгляд на доску: там красовалась огромная схема театров военных действий. Заполнен был только 1962 год, но учитель, все это время что-то сверявший в журнале, уже зажал в пальцах мел и приготовился писать дальше.

Совсем молодой, он, наверно, был ровесником Каноко, может на пару лет старше. А вот, уже окончил университет, преподает. И когда только успел? Сенсей наконец повернулся лицом к студентам, и Каноко пропустила вдох.

«Куда ты потом? Ну, когда выпишут?»

«Попрошу остаться здесь. Но… скорее всего, в Токио, к родителям».

«Отлично! То есть… Я знаю, что тебе здесь нравится гораздо больше. Но в Токио мы можем встретиться, если захочешь».

Кажется, встретились. Сенсей приветливо улыбнулся, и Каноко вспомнила эту улыбку.

А Хината уже рассказывал про следующий, 1963-й, год.

Глава 3,
в которой ёкаи делают бизнес

– …на этом фронте японская авиация существенно продвинулась, – Хината продолжал писать на доске, и Каноко, буква в букву, черточка в черточку, копировала все в тетрадь.

«Продвижения на фронте» вместе с «положением в международных отношениях» и «особенностями сложившейся в регионе гуманитарной ситуации» казались густым цветистым лесом, слишком грязным и разросшимся от бесконечных бестолковых слов и избыточных формулировок. Каноко пряталась в нем не хуже каппы или кодамы, лишь бы не видеть чужой лукавой улыбки.

Неизвестно откуда взявшаяся внутри традиционалистская ханжа поджимала губы и недовольно морщилась. «Как он смеет улыбаться, будучи учителем? Неужели он не понимает, что…»

«Что провоцирует безвольных учениц? Конечно, лучше бы ходил надменный и безразличный. Это Хината-то», – отвечала ей уже сама Каноко, а потом сжималась, пыталась снова взять себя в руки и, не преуспев, продолжала слушать сенсея.

Хината был хорошим, правильным парнем. В том самом смысле, который обычно подразумевают матери, наставляя дочерей относительно выбора жениха. Из приличной семьи, воспитанный, образованный, студент Тодая, – а значит, в будущем еще и хорошо зарабатывающий. Добрый, спокойный и без вредных привычек.

Проблема была в том, что семнадцатилетняя Каноко его отшила. После аварии, когда жизнь казалась оконченной, неуместные нелепые ухаживания бесили. Она это и не скрывала, особенно когда Хинату, пострадавшего чуть меньше, выписали из больницы. Он тогда чуть не каждый день таскался к ней то со сладостями, то с томами манги, то еще с какой-нибудь дребеденью.

Каноко, хоть сама себе в этом и не признавалась, винила Хинату в аварии. «Если бы он не был за рулем, если бы не предложил, если бы не пытался впечатлить, я бы продолжала жить как жила».

Зажмурившись, Каноко заставила себя вынырнуть из мыслей. Она слишком хорошо знала, к чему приводят приступы жалости к себе. Надо было пережить еще совсем чуть-чуть, и кошмар закончится – ее вместе с остальными учениками выпустят в коридор.

Вот только Хината, кажется, все еще был обижен на нее за давний отказ. И оказался более мстительным, чем Каноко предполагала: в конце занятия он широко улыбнулся, сказал, что на этом урок окончен и…

– Нам осталось лишь поприветствовать нашу новенькую. Выйди сюда и представься, пожалуйста.

Паника внутри Каноко исчезла почти бесследно – слегка покусанный ноготь на правой руке не в счет. Она знала, что это будет позор, и понимала, что физически не способна нормально даже собственное имя произнести. Так зачем переживать? Пять минут кошмара – и ты свободна.

– Такахаши Каноко, девятнадцать лет. Решила вернуться в школу, чтобы подготовиться к университету. Буду рада учиться с вами. – Она поклонилась, отчаянно стараясь не смотреть на лица одноклассников.

Хината тепло улыбался. Поднимать взгляд, чтобы в этом убедиться, не требовалось: она буквально кожей чувствовала его спокойную уверенность.

– Все свободны. – Хината улыбнулся чуть шире, дождался, пока поднимется гул: ученики начинали собираться и выходить из класса, – и тихо продолжил: – Нам нужно поговорить, Каноко.

– Да, конечно.

А что еще она могла сказать? «Извини, но единственное мое желание сейчас – сбежать от тебя так далеко, как только получится»?

– …тогда. Именно поэтому я все это время хотел увидеться с тобой, понимаешь, Каноко-тян?

Она кивнула. «Он хотел со мной увидеться?!» – Грудь заболела от бушевавшей внутри паники.

– Накамура-сенсей, извините, пожалуйста!

Разговор прервали, Хината отвлекся на ученицу, поспешив на помощь, а Каноко поняла, что это ее шанс сбежать куда-нибудь прочь.

Новоявленные одноклассники разбредались по коридорам, и она лишь надеялась, что найдет тихое спокойное место. Идти на следующий урок Каноко не собиралась. Хватило и пятидесяти минут ужаса.

Нужную дверь она нашла быстро – в конце длинной лестницы. Дернула ручку, даже не думая, что выход может быть закрыт. Струя холодного воздуха ударила в лицо. Стало чуть-чуть легче, достаточно для того, чтобы расслабиться и дальше идти уже спокойно, а не перескакивая с шага на бег.

В школе было всего три этажа, но то ли из-за высоких потолков, то ли – чердака она возвышалась над всеми окрестными домишками. Можно было попытаться даже родительский найти. Но Каноко вместо этого лишь рухнула у стенки, закрыв лицо руками. Что за дурацкий день?

Вопреки обыкновению, одиночество не помогало. Раньше, стоило очутиться в каком-нибудь тихом месте, как бестолковые мысли немедленно исчезали и она могла выдохнуть. Сейчас же какие-то жалкие пара часов успели впитать в себя столько, что отвлечься не получалось. С чего все началось? Казуо и его кендо. Нет, это, наверно, случилось еще вчера – не может быть, что прошло так мало времени.

А потом был Хината. Она будто вернулась в прошлое, причем сразу дважды, в те несчастно-счастливые месяцы в больнице и в ночь перед аварией. Казалось, достаточно чуть-чуть отойти от школы – и окажешься на набережной. Запахнет печеньем, Сакура крикнет, чтобы она, Каноко, пошевеливалась, а знакомый продавец помашет рукой. Как же болела нога! Почти нестерпимо. Каноко вытянула ее – пусть хотя бы это поможет.

– Ты забыла сумку в кабинете.

Хината материализовался прямо перед ней.

– Первый раз вижу учителей, таскающих ученицам сумки, – слова вырвались из горла прежде, чем Каноко успела сообразить, что произносит их вслух.

– И ни капельки не изменилась.

– Такая же бестолковая дурында?

– Такая же язвительная вредина. Хоть и очень грустная.

Сумка рухнула рядом с Каноко, что-то нехорошо брякнуло у нее на дне. Хината приземлился следом.

– Уже нет.

– Что?

– Не язвительная вредина. Просто очень грустная. – Каноко прикусила губу: нога все еще болела. – А вот ты очень изменился за эти два года.

– Я знаю. – Он вздохнул и, Каноко почувствовала, пошевелился. Наверно, запрокинул голову.

– Точно изменился. Прошлый ты сказал бы: «В худшую или в лучшую сторону?»

Хината молчал не меньше минуты.

– Что с тобой случилось?

– Ты первый. – Каноко помотала головой. Не готова она была так сразу выворачивать душу наизнанку. Даже Хинате.

– Вернулся в Токио, закончил лечение, пытался и дальше учиться в Тодае, как до этого всего. Но знаешь, волноваться из-за несданной домашки сложнее, если только что волновался из-за чуть не закончившейся жизни.

– Ты постиг дзен?

– Язва.

– Говорю же, нет! – Каноко всплеснула руками и повернулась к нему.

– Я решил, что если вдруг завтра мне предстоит умереть, сегодняшний день должен быть счастливым.

– И?

– Понял, что не в восторге от профессии, и решил учиться на фольклориста. Правда, на факультет окружающей среды меня не взяли, пришлось идти на гуманитарный. Зато обнаружил, что мне нравится преподавать, и пошел практиковаться – допы в школе вести.

Настырный ветер промораживал каждую клеточку тела. Каноко пыталась его игнорировать, но вдруг поняла, что Хината рядом кутается в куртку.

– Вау.

– И это все?

– Да тут по-другому и не скажешь!

Она замолчала, не зная, что еще говорить. Как можно было столько всего успеть? Ей казалось, все эти два года – один миг. Раз, и пролетел. Каноко только упиралась и цеплялась за прошлое, пока рядом кто-то… жил. Учился, решал, чего ему по-настоящему хочется, старался сделать свой мир хоть чуточку более счастливым.

– Ну а ты? – Хината поднялся на ноги.

– Прошла до конца «Драгон слеера», «Хидлид» и «Блэк Оникс». В последнем, правда, чуть контроллеры не сломала.

– А сейчас во что играешь?

Он подал Каноко руку, и ей ничего не оставалось, как тоже встать.

– «Кишихиме», это…

– Знаю, слышал. Розововолосая девица бродит по волшебной стране, побеждает всех подряд и игнорирует оруженосца.

Плоская, как блин, школьная крыша с гигантской жестяной бочкой для воды и решеткой по краям нисколько не защищала от посторонних взглядов. Каноко думала – начнет паниковать. Но… так не хотелось.

И когда Хината потянул ее за руку к краю крыши, она не стала противиться.

– Что, не будешь возмущаться: «Ты все эти два года только в консоль играла?!» – она улыбалась. Почти как раньше.

– Ну, во-первых, очевидно, что да. Ты очень упорная…

– Упертая.

Хината засмеялся и вдруг резко дернул за руку, заставляя Каноко повернуться. Можно было, наверно, вырвать запястье из чужой ладони. Но зачем? Чтобы вновь спрятаться?

– Ну, если тебе так больше нравится. Если бы ты хотела, уж в институт как-нибудь поступила бы. А тебя даже сегодня, кажется, родители в школу притащили.

– И тебе не противно? Ну, со мной общаться? – Каноко замерла. Воздух вокруг стал слишком колючим, горло отказывалось пропускать его в легкие.

– А должно быть?

– Не знаю.

Уходить не хотелось. И вырывать руку не хотелось. Она была эгоисткой уже слишком долго, так почему не побыть еще чуть-чуть и не продлить этот краткий миг?

– Расскажи что-нибудь. – Каноко отвернулась и не уследила, когда Хината подхватил и вторую ее руку. Правда, уже за пальцы, а не за запястье.

– Третья мировая война началась 27 октября 1962 года… – Он смотрел прямо на Каноко.

– Это что?

– Материал моего сегодняшнего урока, который ты благополучно прослушала.

– Я записывала! Слово в слово, как на диктофон!

– Понимания было столько же, как у диктофона.

Хината сделал шаг назад – но не резко, чтобы закружить по крыше, а плавно, давая Каноко возможность ступить следом.

– Ее причиной стал Карибский кризис. Холодная война превратилась в горячую, стороны обменялись серией ядерных ударов…

Каноко задумалась. Отец рассказывал, что когда-то, в далеком прошлом, после Второй мировой войны, когда ядерное оружие только изобрели, были популярны истории о постапокалипсисе. Мир, разрушенный ядерной войной, тогда представляли как безбрежную пустыню, в которой люди вечно строили из ржавого железного хлама другой ржавый железный хлам, а потом усиленно выпендривались друг перед другом результатами.

В реальности мир после ядерной войны представлял собой гигантский муравейник. Отстраивали разрушенные города, искали потерянных родственников, латали дыры в рассыпавшейся на куски экономике. Мир вошел в свою колею. Просто теперь в некоторые области ходить было нельзя, потому что там радиационный фон зашкаливал.

– Ты снова не слушаешь, – Хината не возмущался, просто констатировал факт.

Он опять шагнул назад, и Каноко наконец поняла, что от нее требовалось. Глупо, конечно, но, заново поймав его взгляд, она уже не могла сдержаться. Пусть не играла музыка – значит, это будет особый, тихий вальс.

Они молчали долго. Не тяжело, когда от тишины сбежать хочется, а как когда-то в больнице. Только ветра в Токио, конечно, гораздо холоднее. Каноко было почти неправдоподобно хорошо. Знать бы почему. Как так получилось, что Хината ворвался в ее жизнь и два прошедших года будто перестали существовать?

– Расскажи что-нибудь более интересное.

– Еще полчаса назад ты была менее привередливой. – Хината отпустил ее, дал сделать оборот – уже знал, что через мгновение она схватит его руку сама. – Чего хочешь-то?

– На твой вкус.

– Тогда про ёкаев.

Каноко поморщилась было – только этой гадости ей не хватало, но решила больше не возмущаться. Сама же сказала: «На твой вкус». Тем более, усилившийся ветер надежно опустошал голову, сдувал лишние мысли так же, как уносил бумаги с подоконника. И оставался лишь разговор и неловкий танец на крыше.

– Ты знаешь, что первые сведения о ёкаях появились еще…

– В древности.

– Нет, это легенды. А точно узнали лишь в 45-м, после ядерных ударов по Хиросиме и Нагасаки.

– Бред! – Каноко даже руками попыталась всплеснуть, но получилось, что налетела на Хинату, чуть не сбив его с ног. – Первая, кто начал видеть ёкаев, – Мария Фогель, это все знают. Она родилась в июле 1965-го, через пять месяцев после окончания Третьей мировой. Во время беременности ее мать подверглась воздействию радиации, произошли мутации, и у Марии изменился спектр зрения.

Хината не дал отстраниться: лишь удивленно и заинтересованно смотрел. «Я знаю, что ты знаешь, а ты знаешь, что я знаю. А теперь попробуй доказать обратное». Или просто признайся?

Каноко понимала, что ей надо заткнуться, но больная тема заставляла рассуждать дальше, все больше выдавая себя.

– У-у, какие познания. Мне прямо стало интересно. – Он повернулся к Каноко и удивленно осмотрел ее. – И даже все почти правильно. А про доклад американской оккупационной администрации «О радиационном поле в зоне поражения» от 45-го маленьким детям с интересными мутациями, видимо, не рассказывают.

Каноко замерла – как была, с открытым ртом. Что ж, она никогда не старалась скрыть, что видит ёкаев. И теперь надо было сказать очевидное, хотя очень не хотелось. Люди недолюбливали тех, кто от них отличался. «Мутировавшие» отличались очень сильно. Дело не только в ёкаях: у Каноко иначе работали органы чувств, она была сильнее и проворнее сверстников, легче переносила физические нагрузки. Обычный человек после той аварии вряд ли выжил бы. Хорошо для гимнастики, плохо для интеграции в социуме.

Но Хината не требовал ответа, лишь продолжал кружить ее в танце. И все же Каноко решилась. Так было просто честнее.

– Я вижу ёкаев.

– Я думал, вы обычно говорите «чувствую». – Он усмехнулся. – И почему так потерянно?

Каноко остановилась. Потом вдруг спохватилась, сама шагнула первой навстречу, – и Хината не стал сопротивляться, вновь утаскивая ее в самую глубину вальса.

– Почему? Ну, знаешь, не сильно хочется быть мутантом.

– Не льсти себе. Мутанты – зеленые монстры из комиксов, а ты человек.

Каноко поежилась, ветер становился все холоднее. Где она куртку оставила, кстати?

– Зеленые человечки, к сожалению, существуют лишь в комиксах. По сравнению с обычными людьми я самый настоящий монстр. – Она бы постаралась плотнее закутаться в легкую блузку, имей это хоть какой-то смысл. – Если в мире нет никого, кто более «нелюдь» и «монстр», чем ты, то ты…

Хината рассмеялся и вдруг дернул ее к перилам.

– Чего? – Каноко стало безумно обидно. Она тут в самых сокровенных вещах признавалась, а он решил над ней посмеяться.

– Проблема в том, что настоящие «нелюди» и «монстры» существуют. Даже в Японии, я молчу про мир.

Сотни домиков теснились внизу. Между ними плелись по узким улицам машины, скрипели велосипеды. Люди начинали прятаться по домам, готовились ужинать. И Каноко лишь надеялась, что никому из них не придет идея задрать голову, чтобы посмотреть, кто же кричит на крыше школы.

– Нет, я же искала!

– Дай угадаю, ты купила пару книжек с названиями, – Хината замер, пытаясь придумать что-то глупое и пафосное, – «„Мутировавшие“: кто они, пришельцы из мира духов или обычные дети?».

– Ну не настолько…

– Но с общей идеей я угадал, да? – Он тоже поежился, посмотрел на давно продрогшую Каноко и махнул рукой. – Идем!

Каноко поплелась следом за Хинатой к выходу с крыши. Лишь на секунду замешкалась – надо было подобрать многострадальную сумку.

– В любом случае ни про какие другие мутации там не писали.

Хината уже успел спуститься с крыши и вновь растянуть губы в понимающую «учительскую» улыбку.

– Да это даже и не мутация по сути, – его слова эхом разнесло по школьному коридору. Он огляделся и заговорил тише. – А что-то вроде договора, подкрепленного крайне неестественным отбором.

– Чего? – Каноко удивленно замерла.

– Ты как домой должна идти?

«Харухи тебя найдет и проводит» – так сказал отец перед тем, как они вышли из машины. Школьный двор, да и сама школа, давно опустели. И Каноко очень сомневалась, что младший брат где-то трудолюбиво корпел над домашкой – скорее, уж давно ушел с друзьями и забыл, что в школе осталась сестра.

Она представила, как идет по улице с Хинатой: почти как парочка студентов после занятий. Окружающие бы оглядывались, девушки смотрели бы на нее с завистью. А потом у нее разболелась бы нога, Каноко упала бы и… Думать дальше было слишком мучительно.

– Так что там с договором?

– Ходят слухи, в древности сёгуны просили ёкаев о защите для своих детей. – Хината нахмурился, подбирая слова. – И даже были готовы на крайне сомнительные практики.

– Какие еще практики?

– Свадьбы, например.

Каноко замерла, понимая, что ничего не понимает.

– Им надо было добавить гены ёкаев к своим собственным, – попытался объяснить Хината.

– Они с ними скрещивались, что ли?

Каноко обернулась на угол школьного коридора. Там, из-за двери в школьный туалет, выглядывал аканамэ¹³. Жирные пряди в пыли и паутине свисали до самой земли, а нос подрагивал, вынюхивая запах плесени. Длинный ярко-алый язык вылизывал засохшее пятно от йогурта на полу. Ёкай чуть не урчал от удовольствия. Каноко поежилась.

– Ну, не с аканамэ, конечно. С теми, что умеют превращаться в людей, – кицунэ¹⁴, например.

Каноко резко остановилась.

– Ты тоже видишь ёкаев?

Аканамэ в углу, напуганный ее воплем, прикусил длиннющий язык и возмущенно зашипел. Пришлось обернуться еще раз и грозно на него зыркнуть.

– Нет, конечно. – Хината расхохотался. – Ты думаешь, почему мне в университете ёкаев только в теории разрешили изучать? Но догадаться было несложно. Эти грязнули часто в туалетах прячутся.

Каноко поморщилась. «Грязнули»! Говори уж правду: помойные крысы.

– Зачем их изучать?

– Хочу понять, как они влияют на наш мир. Представляешь, еще пятьдесят лет назад человечество лишь догадывалось об их существовании, а сейчас на Хоккайдо тридцать процентов электричества с помощью райдзю¹⁵ вырабатывают! – на последних словах Хината всплеснул руками и чуть не схватил ее за плечи. Каноко никогда не видела его настолько воодушевленным.

И это Хината со всем его вселенским умиротворением! Не зря он сменил факультет. Каноко помнила их разговоры на Окинаве:

– …юристом. – Он приосанился.

Она подумала бы: выпендривается, но ей самой родители и учителя уже не первый месяц в унисон рассказывали, как важно выбрать подходящую профессию: стабильную, высокооплачиваемую и обязательно престижную. «Юрист» соответствовал всем параметрам, кроме одного – она физически не могла им стать. Просто другой склад характера! Сидеть целыми днями, разбираться в мельчайших детальках и зубрить километры текста казалось смерти подобным.

– Молодец, – звучало явно неискренне. – И как тебе?

– Очень познавательно. – Неискренность, видимо, была заразна. Воздушно-капельным путем передавалась, не иначе. – Я так рад, что туда поступил. Может, сменим тему?..

– …Каноко!

– Что?

Она настороженно подняла взгляд. Отвлеклась ведь всего на секундочку, что еще успело случиться? Прямо перед ней стоял отец. На дорогом костюме расплывались мелкие темные пятнышки – видимо, снаружи накрапывал дождь. На лице отпечатался испуг.

– Почему ты не позвонила?

– Позвонила? Куда? – Сначала она совсем растерялась. – Откуда? Это же школа, а не телефонная станция.

– Попросила бы воспользоваться телефоном… – отец взмахнул рукой, – учителя или директора.

– Внизу есть телефон-автомат, мы как раз шли туда.

Хината вклинился в разговор достаточно резко, чтобы обратить на себя внимание. Отец замер, вглядываясь в лицо. Узнал или нет? Когда Каноко лежала в больнице на Окинаве, мама приехала туда на целый месяц – и каждый день навещала ее, частенько пересекаясь с Хинатой. А вот отец появлялся всего пару раз: они вместе с Харухи остались дома, в пригороде Токио.

– Накамура Хината, мы дружим с Каноко. Я учусь в Тодае и, в качестве практики, веду занятия по истории у старшеклассников, – не стал дожидаться вопросов Хината.

Отец кивнул.

– Я вас помню. Еще удивился, почему вы не в университете.

Каноко выдохнула от неожиданности – она думала, папа даже стандартный тест «Сколько лет? В каком классе?» не мог пройти.

– Нам надо торопиться: еще Харухи забрать, он хотя бы отзвонился.

– Да, я поняла. – Каноко кивнула, как-то неуверенно махнула рукой Хинате и еще раз зыркнула на дверь туалета: аканамэ разделался с пятном и активно подбирался к вендинговому автомату в коридоре. Грозить кулаком было бесполезно: ёкай прекрасно понимал, что она уже уходит. Зато Хината быстро сообразил, в чем проблема. Каноко оставалось надеяться, что тот догадается предупредить дежурных: все, чего касался аканамэ, необходимо было продезинфицировать.

Каноко поскребла пальцем стекло машины. Была бы ребенком – точно услышала бы возмущенный окрик: «Не пачкай окна!» Но своя прелесть была даже в ее положении: никто не мог заподозрить взрослую девушку в желании потрогать капли на стекле. Находились они, правда, с другой стороны, но какая, в сущности, разница? Главное, что красивые.

Стекло под пальцами неожиданно поехало вниз, и резинка бесцеремонно смела все капли прочь.

Каноко очнулась от мыслей и удивленно огляделась. Она давно не была в Токио – лет пять, не меньше, – и сейчас не могла даже предположить, в каком районе находится.

Многоэтажные здания, сверкающие на солнце, возвышались над дорогами как гигантские стражи, наблюдающие за суетой внизу. Из детства вспоминались лишь эскалаторы в метро и мама, которая тащила ее за руку по бесконечным тротуарам. Каноко не успевала переставлять ногами, а мама повторяла: «Тренер сказал прийти к восьми, сейчас уже без пятнадцати семь. Надо поспешить, а то до соревнований не успеем тебя накрасить и волосы уложить».

Теперь же перед ней раскинулся настоящий мегаполис с широкими проспектами, тысячами магазинов и бесконечными толпами людей. Совсем не Окинава.

– Извините, вы не подскажете, как проехать к… – Отец разочарованно выдохнул. – К «Королеве вкусностей».

Мужчина, у которого он собирался уточнить путь, лишь пожал плечами. Открыл было рот – наверно, чтобы извиниться и сообщить, что, к сожалению, ничем не может помочь. Но проходивший мимо и явно уже злоупотребивший сегодня алкоголем парень вдруг заорал, привлекая внимание всей улицы:

– Прямо едьте и потом налево. – Он заржал и ухватился рукой за фонарный столб, чтобы не упасть. – Ни вы, ни девчонка ваша не пожалеете.

– Благодарю.

Отец кивнул и закрыл окно. Каноко скосила на него взгляд и поняла, что, будь она на месте брата, уже паковала бы вещички и торопилась в сторону Нариты, ближе к аэропорту.

Брат, впрочем, никуда бежать не собирался: они едва успели запарковаться в захламленном тупичке около входа в «Королеву вкусностей», как заметили за стеклом его силуэт – Харухи сидел за столиком, помешивал коктейль и самозабвенно хохотал.

Отец, и до этого настроенный не слишком позитивно, и вовсе перешел в состояние «Я работаю инженером в Sony, а теперь попробуйте сделать мне хоть что-нибудь».

Насколько поняла Каноко, за пару часов ее отсутствия мама успела сожрать себя заживо от беспокойства, а потому принялась названивать знакомой преподавательнице в школе Харухи, чтобы та нашла если не саму Каноко, так хотя бы брата, и немедленно убедилась, что с ними все хорошо. Проблема была в том, что Каноко к тому времени добросовестно прогуливала занятия и отсиживалась на крыше вместе с Хинатой, а Харухи успел куда-то испариться.

Впрочем, не бесследно, – видимо, преподавательница подвергла пыткам фразами «вызовем в учительскую» и «будут проблемы со студсоветом» одного из его друзей. И тот, решив не добавлять себе неприятностей, быстренько сдал братца.

Пока учительница бегала туда-сюда по школе и отзванивалась маме, брату успели сообщить, что на него готовится облава. Тот нашел неподалеку телефон-автомат и попытался успокоить взволнованную маму. Вот только рабочий день уже близился к концу и, вопреки обыкновению, отец вернулся домой не к ночи, а всего лишь в семь. Так что прятаться и Каноко, и Харухи было уже поздно.

– Посидишь в машине?

Каноко огляделась. Парочка неприятных типов у стены активно корчила рожи и что-то орала. По всей видимости, ей.

– Нет, можно с тобой? – сказала она раньше, чем успела прикусить язык.

Дыра в обшарпанной стене, прикрытая цветастой занавеской, и мутные стекла не добавляли ни капли респектабельности образу «Королевы вкусностей». Невыразительная, но отчаянно благоухающая публика, рассыпавшаяся по проулку, тоже вызывала лишь крайне смешанные чувства. Нет, Каноко одинаково не хотела как оставаться в машине в гордом одиночестве, так и идти внутрь. Впрочем, выбирать уже не приходилось.

Отец открыл дверь, выпуская наружу густой сигаретный дым. Каноко подавила желание закашляться. Понятно было, что приветливого «Окяку-сама!» здесь можно не ждать, но тяжелый запах прогорклого масла чуть не заставил Каноко немедленно развернуться и сбежать.

К сожалению, не только «мутировавшие» остро реагировали на ёкаев, некоторые из духов активно отвечали им взаимностью.

– Госпожа! Как я рад вас видеть!

Сначала Каноко услышала лишь этот голос, тяжелое «плюх-плюх-плюх» и звук отчаянно скрипевших досок пола, и лишь потом увидела его, местного красавца: огромного и круглого нуппеэппо¹⁶. Молочно-белое, оплывшее, как свеча, тело на две головы возвышалось над сухонькой старушонкой с длинной трубкой в зубах – хозяйкой заведения.

– Доброго денечка! – поприветствовала она отца. – Вы к нам с проверкой? Я уже Хикари-кун ситуацию обрисовала.

– Добрый день. Нет, я ищу кое-кого.

Отец посмотрел Харухи прямо в глаза, и тот, даже не пытаясь спрятаться в крохотном зальчике забегаловки, растерянно кивнул. Скосил было глаза куда-то в сторону кухни, потом снова посмотрел на отца – и все же направился к нему.

– Пап, привет…

– Дома.

– Но пап!..

– Дома все обсудим.

Спор мог длиться долго, а у Каноко были проблемы пострашнее. Хозяйка осознала, что это не к ней, и куда-то удалилась, шепча себе под нос, что так никаких нервов не хватит. А вот нуппеэппо направился прямо к Каноко, решив, видимо, что без его компании она непременно заскучает.

– Приветствую в моем ресторане! Сегодня у нас в меню суп из гнилой рыбы, сэндвичи с протухшей якисобой¹⁷ и, конечно же, большой выбор натто¹⁸! – торжественно объявил он.

1.Каппа (河童) – существо в японском фольклоре, обитающее в реках и озерах. Чаще всего изображается как нечто среднее между лягушкой и черепахой, с клювом вместо носа. Считается, что каппы питают слабость к огурцам. Здесь и далее прим. автора, если не указано иное.

2.Онсен – японский горячий источник с температурой от 25 °C. Так же обозначается и вся связанная с источниками туристическая инфраструктура.

3.Дзасики-вараси (座敷童子) – существо из японского фольклора, известное как дух-хранитель дома.

4.Мокумокурэн (目目連) – существо в японском фольклоре, предстает в виде множества глаз, появляющихся на бумажных поверхностях сёдзи.

5.Горё (御霊) – существо в японском фольклоре, неупокоенный дух человека.

6.Хикикомори – люди, живущие в тотальной изоляции, могут годами не покидать квартиру.

7.Дораэмон – чрезвычайно популярный в Японии персонаж, кот-робот, герой манги, аниме и нескольких мультфильмов.

8.Кантаро Судзуки (Kantarō Suzuki, 1868–1948) был адмиралом Императорского флота Японии и политиком, занимал пост премьер-министра Японии с апреля по август 1945 года. Он играл ключевую роль в переговорах о капитуляции Японии в конце Второй мировой войны. Его мемуары и дневники, опубликованные посмертно, являются важными источниками для изучения политической и военной истории Японии этого периода.

9.Кодама (木霊) – существо в японском фольклоре, дух дерева. Считается, что они защищают природу и оберегают леса от вреда.

10.Буцудан – буддийский семейный алтарь, устанавливавшийся в японских домах.

11.Матия – традиционный японский деревянный городской дом.

12.Синкансен – высокоскоростная железнодорожная сеть.

13.Аканамэ (垢嘗) – мифологическое существо в японском фольклоре, облизывающее грязь и пятна в общественных банях, заброшенных ванных комнатах и туалетах. Разносит опасные заболевания.

14.Кицунэ (狐) – мифологическое существо в японском фольклоре, оборотень-лиса. Считается, что кицунэ обладают магическими способностями, умеют создавать иллюзии. Кицунэ выступают как в роли защитников, так и обманщиков.

15.Райдзю (雷獣) – мифологическое существо в японском фольклоре, связанное с грозами и молниями. Оно может принимать разные формы, часто изображается как маленький зверек, реагирующий на электричество.

16.Нуппеэппо (ぬっぺっぽう) – мифологическое существо в японском фольклоре, представляющее собой оживший сгусток грязи. Обитает в заброшенных храмах, на кладбищах и среди руин. Издает гнилостный запах.

17.Якисоба – блюдо японской кухни, жареная гречневая лапша в соусе.

18.Натто – традиционное японское блюдо, ферментированные соевые бобы. Обладает сильным запахом и липкой, вязкой текстурой, что делает его своеобразным на вкус.

Pulsuz fraqment bitdi.