Kitabı oxu: «От Фарер до Сибири»

© Перевод, оформление. Паулсен, 2019

Предисловие переводчика¹

Автор книги «От Фарер до Сибири» Сигерт Олуф Патурссон родился в 1869 году на Фарерских островах в поселке Чирчубёвур (Kirkjubøur). Родина Патурссона – небольшой архипелаг из восемнадцати живописных островов, затерянных в самом сердце Северной Атлантики в треугольнике между Исландией, Норвегией и Шотландией.

Жители архипелага – фарерцы – являются потомками викингов из Западной Норвегии, начавших заселять острова в IX веке н. э. Фарерские острова до прихода викингов были практически безлюдными, не считая редких поселений ирландских монахов-отшельников. С XI века Фарерами владели норвежские короли, а с 1380 года после заключения Кальмарской унии острова вместе с Норвегией отошли к Дании. Фареры долгое время были датской колонией, но в 1948 году им была предоставлена широкая автономия в составе Королевства Дании, разрешено иметь собственное правительство, парламент, законы, бюджет. В отличие от Дании Фарерские острова не входят в Евросоюз и Шенгенскую зону. Местные СМИ вещают на фарерском языке (прямом потомке языка викингов), на нем же ведется обучение в школах. Однако Фареры не самостоятельны во внешней политике, обороне и сфере юстиции и получают от датской метрополии ежегодную субсидию в размере 3–4 % местного валового внутреннего продукта².

Изолированность Фарерских островов, бедность природы и непростые климатические условия делают их далеко не самым пригодным для проживания местом. Благодаря морскому климату зимы там мягкие, однако нередки ураганы, а прохладным летом обычны дожди и туманы. Из-за обилия осадков, сильных ветров и отсутствия бо́льшую часть года солнца сельскохозяйственные культуры на островах почти не выращиваются; гораздо шире распространено животноводство – разведение овец (по одной из версий, «фарерские» означает «овечьи»). Но основное и практически единственное богатство местного населения – морские ресурсы; все фарерцы (по крайней мере, мужчины) – прирожденные рыболовы и мореплаватели.

В таких почти спартанских условиях и появился на свет Сигерт Патурссон. Впрочем, он происходил из влиятельной, по местным меркам, семьи, которая владела самой большой фермой на островах. Его прадедом был Поул Поульсен Нольсё, прославившийся под именем Нёльсойар-Подл (Nólsoyar-Páll), – видный литератор, предприниматель и, конечно же, рыболов. Родная деревня Патурссона в Средние века считалась столицей Фарер, о чем напоминает расположенное там недостроенное здание собора Св. Магнуса (хотя столичный статус уже давно перешел к находящемуся в нескольких километрах от Чирчубёвура городу Торсхавну). Благодаря всем этим обстоятельствам, а также полученному в семье воспитанию практически все дети четы Патурссонов, включая Сигерта, стали известными людьми. Больше всего прославился старший брат Йоуаннес, писатель и поэт, лидер национального движения за независимость Фарер, создатель и поныне существующих Партии самоуправления (Sjálvstýrisflokkurin) и Народной партии (Fólkaflokkurin). Сестра Хелене активно боролась за права женщин, стала первой женщиной-писателем и публицистом, писавшим на фарерском. Еще один брат – Сверре – видный писатель, поэт, журналист, а самый младший из братьев – Гасет – был первым ученым- ботаником и создателем агрономической науки на Фарерах.

Сигерт Патурссон сначала обучался на дому, потом начал посещать школу в Торсхавне. Отец с семилетнего возраста учил его гимнастике и стрельбе, а также манерам высшего общества, включая столовый этикет и бальные танцы. Эти познания позже очень пригодилось Патурссону при светском общении в крупных сибирских городах, где ему удалось снискать популярность (гл. XVIII – описание устроенного сургутской знатью роскошного приема в честь Патурссона как «земляка императрицы», то есть датчанки Марии Федоровны, жены Александра III). Помимо родного фарерского Патурссон также мог изъясняться на английском (разговор с ссыльным поляком, гл. XXV), немецком (с молодыми дамами в Тобольске, гл. IV) и французском (с сербкой-гадалкой, гл. XX), а благодаря датскому, которым владели и владеют все образованные фарерцы, он мог также понимать шведский (гл. I) и норвежский (возможно, это был родной язык капитана судна «Мар8 гарита» Миккельсена). И, разумеется, юный Сигерт умел то, что умели все фарерские мужчины вне зависимости от своего социального статуса, – пасти овец, ловить рыбу, охотиться, плавать на лодке по бурным волнам Северной Атлантики.

Таким образом, Патурссон физически, психологически и практически был прекрасно подготовлен для того, чтобы путешествовать по просторам Крайнего Севера.

И случай не заставил себя ждать. Между 1887 и 1889 годами Патурссон познакомился с работавшим в Торсхавне шведским инженером, у которого он увидел книгу о Сибири. Прочитав ее, юный романтик «заболел» этим краем, прямо называя его в своей книге «землей будущего».

В итоге Патурссон отправился в путешествие в Сибирь, которое иначе как крайне рискованным назвать нельзя. Несколько раз лишь чудо спасало его от верной гибели. Однако его юношеский энтузиазм, дух авантюризма, а также фарерская закалка, сноровка и упорство всегда помогали ему брать верх над попадавшимися на его пути бесчисленными трудностями и препятствиями.

Благодаря Патурссону мы обладаем ценнейшими описаниями быта как коренных народов Сибири (ненцев, хантов, эвенков и др.), так и проживающих там русских. Специалистам могут быть интересны детальные описания рельефа, климата, флоры и фауны районов Сибири, где побывал наш автор.

Патурссон, судя по всему, был первым фарерцем, выучившим русский язык. И уж точно единственным уроженцем Фарер и одним из немногих иностранцев, освоивших ненецкий язык и, вероятно, в какой-то степени – наречия соседних самодийских народов, а также хантов.

Возможно, читателю не всегда понравится юношеский максимализм Патурссона, проявлявшийся, в частности, в его отношении к обычаям местных жителей. Воспитанный в духе позитивизма науки XIX века, фаререц без особого уважения относился к языческим верованиям сибирских аборигенов, порой открыто выражая свою неприязнь к ним и доводя дело до конфликтных ситуаций. Тем не менее, когда нашему герою представилась возможность присутствовать на церемонии жертвоприношения язычников, исследователь в нем моментально победил моралиста и он, невзирая на 65-градусный мороз, отправился наблюдать за этим обрядом и даже участвовать в нем (гл. XV).

Далеко не все, о чем Сигерт Патурссон пишет в своей книге, мы можем принять на веру. Ошибочны его утверждения о том, что в амурском регионе водятся львы, а в степях Южной Сибири и нынешнего Казахстана – яки, которые на самом деле обитают лишь в высокогорных регионах (гл. XXIX). Сибирских комаров и мошек Патурссон на протяжении всей книги называет ядовитыми, что сильно преувеличено. В последней главе автор излагает фантастическую версию происхождения Ермака и завоевания им Сибири, основанную, как можно предположить, на народных легендах или «популярной истории». Не будучи хорошо знакомым с географией Украины, автор называет Запорожье островом.

Местами Патурссон непоследователен в изложении. Например, в главе XV он начинает рассказывать о своей остановке на острове Ямбург, но потом его мысль прерывается и он переходит к рассказу о коренных народах Сибири. Возможно, именно из-за этого фрагмент «Сила воображения в одиночестве полярной ночи», обозначенный в подзаголовке главы XV, так и не был написан автором. В главе XXIII автор, описывая русскую свадьбу, упоминает, что стол ломился от закусок, среди которых было и мясо, но, когда речь заходит о главных блюдах, он пишет, что русские даже на свадьбах едят «непритязательную» еду – поэтому, мол, мяса на столе не увидишь. В главе XXVII, рассказывая о рыбаках, ранее сидевших в тюрьме, он утверждает, что никто из них не родился в Сибири, а в следующих строках говорит, что один из них все-таки рожден именно там.

Очевидно, подобные несостыковки объясняются тем, что книга создавалась на основе многочисленных путевых заметок автора, накопившихся за шесть лет поездки, и автор не до конца сумел подчистить и унифицировать текст, – это, впрочем, никоим образом не умаляет его достоинств.

Книга была написана и впервые издана на датском языке, который до середины ХХ века был основным письменным языком фарерцев. Однако в одном месте (гл. ХХ) автор не удержался и употребил в кавычках фарерское слово tinganaest (совр. tinganest), означающее «гостинец», – видимо, не найдя подходящего датского аналога. В главе VII он упоминает фарерское название игры в ниточки – krágefótur (совр. krákufótur), дав лишь буквальный перевод на датский («нога вороны»), хотя в датском языке эта игра называется по- другому (kattens vugge, то есть «кошачья колыбель»).

Свои путевые заметки Патурссон опубликовал в двенадцати частях в 1900–1901 годах. В 1901 году они были выпущены единым томом под названием «Сибирь в наши дни» (Sibirien i vore dage). Датский издатель настоял на замене имени Сигерт (Sigert) на созвучное ему, но более распространенное Сигурд (Sigurd), считая, что это прибавит популярности книге доселе неизвестного молодого фарерского автора.

Несмотря на настоящий бум арктических экспедиций, охвативший мир в конце XIX – начале XX века, Сигерту Патурссону не суждено было превратиться в настоящего полярного исследователя, хотя у него и были все предпо10 сылки к этому. Однако путешествовать он не прекратил. После возвращения из России в 1895 году он посетил ряд других стран, в том числе Монголию и Египет. Впоследствии опять бывал в России, на этот раз предпочтя морозному северу теплый юг: в 1911 году на русском языке была издана его книга «Курорты Кавказа; Кавказские Минеральные Воды», а в 1912 году – «Курорты Крыма». В обоих случаях автор фигурировал под именем Сигурд О. Патурссон и Киркюбе, где последние два слова (í Kirkjubø, то есть в Чирчубёвуре) относились к его малой родине, которую фарерцы нередко отмечают в своих причудливых фамилиях.

Книга «От Фарер до Сибири» будет интересна специалистам по истории, этнографии, географии, уралистике и другим дисциплинам. Для жителей Сибири она будет познавательна как описание жизни и быта их недавних предков, живших почти 130 лет назад. Не менее интересна она и для обычного читателя, ищущего в книге не скучных информационных выкладок, а приключений – их в произведении Патурссона тоже представлено с избытком, причем не выдуманных, а пережитых им самим в реальности. И, наконец, выход этого произведения будет приятным подарком как россиянам, интересующимся Фарерами, так и друзьям России с Фарерских островов.

А. С. Мельников

Хронология путешествия Сигерта Патурссона

Июнь 1889 – май 1890: начало путешествия (Фарерские острова – Шотландия – Швеция – Финляндия – Санкт-Петербург – Москва – Самара – Уфа – Екатеринбург – Тюмень)

Май – август 1890: Тюмень – Тобольск – Самарово – Обдорск – Обская губа – Тазовская губа

Август – октябрь 1890: проживание на острове Находка в Тазовской губе

Ноябрь 1890 – январь 1891: Нейве-Сале – Южный Таз

Январь – февраль 1891: попытка достичь Новой Земли. Возвращение на Южный Таз

Февраль – май 1891: Гыданская губа – полуостров Таймыр – возвращение на Южный Таз

Лето 1891: Тазовская губа

Осень 1891: полуостров Ямал

Ноябрь 1891 – январь 1892: Сургут, Тундрена. Отъезд в Тобольск

Февраль 1892: Тобольск

Февраль 1892 – июнь 1893: Тюмень

Февраль 1893 – поездка в Ирбит на ярмарку

Июнь 1893: Тюмень – Тобольск – Самарово – Тундрена – Сургут – Томск

Лето 1893 – март 1895: Томск и окрестности

Март – май 1895: Томск – Барнаул – Бийск – Барнаул – Томск

Июль 1895: Томск – Мариинск – Ачинск – Енисейск – Красноярск – Иркутск

Июль – сентябрь 1895: Иркутск – Ангара – Енисейск – Туруханск – Гольчиха – Енисейский залив

Сентябрь – ноябрь1895: Енисейский залив – Северный Ледовитый океан – остров Белый – остров Вайгач – остров Вардё (Норвегия) – Тромсё – Олесунн – Ньюкасл (Великобритания) – Лондон – Копенгаген – Фарерские острова

Сигерт О. Патурссон (1869–1931)

Глава I
Из Фарер в Россию

Прощание с Фарерами. – Курс на Торсхавн. – В Шотландии. – Любопытные датчане. – Путешествую по Швеции. – Разговариваю в Емтланде по-фарерски. – Изучение русского языка в Стокгольме. – Проблемы с таможней в Санкт-Петербурге. – Москва. Башня Ивана Великого. – Из Москвы в Самару, а затем в Уфу

Это случилось погожим июньским утром 1889 года. Я в последний раз поцеловал семью и друзей, окончательно с ними попрощавшись. После этого я отправился на пароме до Торсхавна³, где должен был сесть на почтовое судно. Величественная фарерская природа казалось мне красивее, чем когда-либо ранее. На черных, как уголь, горах, возвышавшихся над зеленой равниной, где находился мой дом, золотое сияние солнца встречалось с каплями воды, которые делали цвет скал еще чернее. Подобно тому как сверкает и светится дорогая шкура черной лисы, когда шевелятся ее отдельные волоски, или как сияют драгоценные камни в оправе, так в это утреннее время светила и сияла обрывистая гора над пещерой Сверрахола⁴. Море блестело как зеркало, цветы распустили свои лепестки, через фьорд слышались крики куликов, из выси небесной синевы доносились песни жаворонков, а над морем крупными стаями пролетали кайры.

Мое восемнадцатилетнее сердце застучало необычным образом, когда в глубине души зародилось новое, ранее неведомое чувство – тоска по дому как неотъемлемая часть любви к родине.

Но мне нужно было отправляться в путь. И когда пароход «Тюра» после полудня поднял якорь, я, опираясь на поручни, двенадцать раз взмахнул платком, окончательно прощаясь с множеством лодок, на которых были знакомые лица, только что проводившие меня на судно.

В полночь наши скалистые спутники – Фарерские острова – исчезли за горизонтом. На борту было четыреста исландских эмигрантов, заполонивших весь трюм, среди них – женщина, которая прыгнула за борт. Причиной была ее крайняя нужда. Но через двенадцать минут женщину подняли на палубу и привели в чувство. Она не пошла ко дну лишь благодаря своим плотным юбкам. Другая женщина- эмигрант увеличила число пассажиров, родив мальчика.

После двух дней плавания мы приплыли в Лит⁵. Я отправился на кэбе в Эдинбург. Под предлогом того, что было воскресенье, извозчик за пятнадцатиминутную поездку взял с меня шесть шиллингов. Воскресенье в Шотландии – официальный выходной: с утра люди идут в церковь, во второй половине дня читают «Отче наш» дома или гуляют в парках и садах. По воскресеньям никто не занимается спортом, а в домах жителей, особенно интеллигенции, как правило, царит праздничная атмосфера и покой. Домашнее фортепьяно обычно стоит закрытым, в лучшем случае кто-то может сыграть псалом или хорал. Пивным заведениям разрешено продавать спиртное только приезжим.

Я провел несколько замечательных дней в этом живописном горном шотландском городе, красоту которого отмечают все туристы. На главной улице Принсес-стрит по левую руку можно увидеть открывающийся красивый вид на находящуюся в центре города крепость, где когда-то сидела в заключении королева Шотландии неудачливая Мария Стюарт. В центре города можно прогуляться мимо парков и скульптур, справа от которых стоят красивые дома и строения с множеством ювелирных магазинов, где в витринах сверкают драгоценности и где также можно увидеть выделанную голову шотландского барана с большими изогнутыми рогами, усыпанными золотом и серебром. Особо приятное впечатление оставляют стройные и крепкие мужчины, многие из которых ходят по улицам в красивых, разноцветных национальных костюмах горцев, а некоторые – в военных мундирах. Представители образованных слоев населения здесь очень вежливы, просты и всегда готовы прийти на помощь, поэтому поездка в Англию всегда будет вспоминаться с радостью. После восьмидневной остановки в Шотландии я направился с пароходом «Торса» через норвежский Кристиансанн в Копенгаген, где, однако, пробыл совсем недолго. Жители города мне очень досаждали: как только я показывался на улицах в фарерском национальном костюме, меня тут же окружали и начинали наперебой задавать вопросы. Поэтому не оставалось ничего другого, кроме как переправиться через пролив в Мальмё. Шведы оказались менее любопытными. По железной дороге я приехал на вокзал Спаррехольм, а оттуда – в Вальхаллу, дачный поселок в провинции Сёдерманланд. Я познакомился с семьями дворян, священников, купцов и землевладельцев, на протяжении нескольких месяцев пользуясь шведским гостеприимством. Несмотря на посещение балов, светских раутов и т. п., я не забывал поддерживать отношения с лесниками и любящими охоту джентльменами, с которыми я много раз удачно сходил в походы. В конце лета того года я покинул Вальхаллу и отправился в шведскую провинцию Норрланд. Там в области Емтланд разговаривают на разновидности древнескандинавского языка, который мне очень сильно напомнил мой родной фарерский.

Было забавно вступать в беседу с пожилыми емтландцами: они говорили на своем языке, я – на фарерском, и разговор проходил без каких-либо проблем. Я охотился на лосей, зайцев, куропаток, вепрей и уток, переплывал на лодке озеро Миклеваттен, где проживает Змей Мидгарда⁶, а под конец съездил в путешествие к лопарям⁷ в горах Сюльтоппар у норвежской границы. Бодрящим холодным осенним утром я отправился в путь к Сюльтоппар с сыном приютившего меня хозяина, который был кандидатом теологии. Мы прошли через чащу располагавшегося по соседству леса и некоторое время следовали вдоль реки Эно, после чего вышли на одиноко стоящий хутор, где взяли лодку, чтобы продолжить свой путь по реке. Пропутешествовав на лодке достаточно много времени, мы пристали к берегу и пошли пешком через леса и горы. В сумерках мы вышли на широкое плато в тундровых районах Швеции. Там мы наткнулись на три «палатки», то есть чума, увидеть которые мы и стремились. Их обитатели встретили нас очень радушно. Мы подкрепились своим походным провиантом с кофе, которым нас угостили лопари, а ночь проспали на мягких дубленых оленьих шкурах. Утром хозяйка, пышущая здоровьем и хорошо сложенная полноватая женщина, угостила нас олениной, от которой я – по непривычке – отказался, вежливо попросив прощения. Впоследствии мне пришлось таким же образом пересиливать себя, когда я пробовал первый кусок сырого мяса и сырой рыбы, которыми меня в Сибири угощали юраки-самоеды⁸. Посещение лопарей оказалось для меня очень интересным опытом. Эти гостеприимные люди были к нам настроены очень дружелюбно и совершенно не хотели брать с нас денег, которые мы, прощаясь, положили на поднос с кофе. Мы покинули эти конусообразные жилища, покрытые берестой и дерном, где, как бы то ни было, было приятно находиться внутри. Снаружи в березовых зарослях везде были развешаны куски свежей оленины. У широкой горной реки, путь которой пролегал по каменистому руслу, был построен сарай для хранения пушнины и еды. Снаружи играли красивые и пышущие здоровьем дети лопарей – они вносили оживление в жизнь стойбища, радостно крича, когда мы шли мимо них по направлению к Сюльтоппар под чистым и прохладным небом высокогорья. Когда мы наконец добрались до одного из самых высоких пиков этих гор и поочередно посмотрели на Норвегию и Швецию, солнце зашло за горизонт, а вечерний багрянец распространил умиротворенность на обе страны, чьи жители еще не научились понимать друг друга⁹.

Я вернулся из Емтланда в Вальхаллу, а оттуда поехал в Стокгольм, где в течение месяца изучал русский язык.

В январе 1890 года я сел на пароход «Экспресс», который довез меня до Хангё¹⁰ в Финляндии. Далее путь следовал по железной дороге через Санкт-Петербург, Москву и Самару в Уфу, а оттуда на санях через Урал к сказочной земле – Сибири.

В Санкт-Петербурге у меня было много хлопот с полицией и таможней, так как они конфисковали у меня ружья и долго их не отдавали. После того как я целую неделю мотался с нанятым мною переводчиком между таможенным и полицейским участками, мне в конечном счете удалось заплатить достаточно большую пошлину и получить обратно свое охотничье снаряжение с другим багажом. Это упростило решение вопроса о получении в паспортном бюро для иностранцев столь необходимого мне разрешения на проезд в Россию.

Когда я наконец смог покинуть грандиозный град Петра Великого с его широкими улицами и великолепными дворцами, где я задержался больше нужного, я направился в Москву, будучи одновременно и рассерженным, и радостным. Когда я приехал в город колоколов (говорят, что их в Москве около семи сотен), в связи с религиозным праздником повсюду был слышен их звон. Из-за этого я толком не смог отдохнуть, что мне очень хотелось сделать после всех мытарств в Санкт-Петербурге. Сразу по приезде я посетил датского консула, профессора, полномочного посланника Тора Ланге. Этот любезный и гостеприимный представитель Дании уделил мне все свое внимание. За те три дня, что я гостил у консула и его необыкновенно приветливой жены, у меня появилась прекрасная возможность осмотреть город. Московский Кремль (крепость) вполне стоит того, чтобы его посетить. Вход туда пролегает через тройную арку. Сверху над одной из арок находится барельеф Святой девы, проходя мимо которого следует снимать головной убор. Знаменитый колокол – тот самый, что упал с башни Ивана Великого¹¹ и который так стремятся увидеть все приезжие, – лежит на земле. Он настолько широкий, что внутри него вполне могут танцевать вальс три-четыре пары. От края колокола откололся небольшой кусок, поэтому люди могут заходить внутрь как через обычный дверной проем. Внутри колокол насчитывает шесть локтей¹² в высоту. С внутренней стороны вала лежит несколько заржавелых пушек. Дома в Кремле, как и практически везде в остальной части Москвы, красивы, построены из красного песчаника и имеют железные крыши, окрашенные в зеленый или синий цвет. При солнечном свете город, если на него смотреть с колокольни Ивана Великого, необычайно красив – золотые купола и крыши домов сверкают и сияют на солнце, оживляя этот кипящий жизнью город, который одновременно принадлежит и Азии, и Европе.

В Самаре я погостил у одного видного датского агронома и консультанта в области сельского хозяйства. Мы прогулялись по льду Волги, на берегу которой стоит город. Когда я приехал в Уфу, там был открыт рынок, из-за чего наблюдалось большое оживление. Я завершил подготовку своего снаряжения и в дополнение к тому, что у меня имелось, добыл енотовый и бараний тулупы, а также валяные шерстяные сапоги¹³ – теперь я был достаточно хорошо экипирован для трехдневной поездки на санях через Урал в Екатеринбург.

Глава II
О неизведанной Сибири

Пересечение Урала. – С Сибиряковым. – Земля будущего. – Пасхальное шествие

Прошло много времени, прежде чем я сумел объяснить управляющему станции в Уфе, что мне были нужны извозчик и три лошади (тройка). В конечном счете он понял, что я от него хотел. В повозку были запряжены три борзых коня, которым так хотелось пуститься вскачь, что их едва сдерживали три могучих крестьянина, пока все не было готово. В то время когда запрягали коней, я сидел в комнате писаря и наслаждался русским чаем из самовара. После этого я вышел во двор и уселся в упряжку на солому, покрытую подушками и мехами. Крестьяне вывели коней, и мы помчались вперед. Мы неслись по ровной дороге, вниз и вверх по склонам, через покрытые льдом реки. На самых крутых подъемах мне больше всего хотелось попросить извозчика снизить скорость, но вместо этого раздавались удары плетью с дружелюбными и в то же время бешеными криками: «Лусатейма! Ай, голубчик!», и мы неслись на восток без остановок, пока не сделали первый привал в сорока верстах (около шести миль)¹⁴ от Уфы.

За те три дня и три ночи, что я ехал через Урал до Екатеринбурга, дорога была однообразной, путешествовать одному было скучно. Мы ехали днем и ночью, останавливаясь только для смены лошадей. Холодный пейзаж, который мы проезжали, был пустынным и безжизненным. Я видел между деревьями двух отвратительно каркающих воронов – но больше никакой живности. Периодически нам попадались крестьяне. Когда они слишком мешкали, уводя своих коней в снег глубиной с локоть, чтобы мы могли проехать по узкой дорожке, извозчик хлестал их плетью по спине или лицу. Сочувствие, которое я испытывал по отношению к этим так несправедливо пострадавшим людям, не уменьшало их боль.

Утром третьего дня после отъезда извозчик сказал: «Вот Урал!» Перед нами предстали низкие холмы и гряды, которые, извиваясь, сменяли друг друга и вскоре остались позади. Вдали, к северо-западу от Обдорска¹⁵, горы Урала весьма красивы, на них обитают многочисленные дикие козы и другие животные.

На одной из остановок на Урале я волей случая познакомился с Сибиряковым¹⁶, известным сибирским купцом и активным сторонником развития морского сообщения в Северной Сибири, с которым мы выпили несколько стаканов чая, пока меняли лошадей. У купца были венские булочки из Екатеринбурга, а у меня – чай из Самары. Я получил от Сибирякова адреса целого ряда жителей Сибири, которые впоследствии принесли мне большую пользу. Приехав в Екатеринбург, я остановился в одной из трех крупнейших гостиниц в городе, но номера в ней были настолько переполнены прусаками (так русские обычно называют тараканов), что мне было не по себе.

В наши дни еще встречаются люди с ошибочными представлениями о Сибири. Но, несмотря на свою плохую репутацию, эта земля, надеюсь, постепенно станет известной с лучшей стороны и превратится в страну будущего, причем не только для русских, но и для нас, скандинавов.

Сибирь, превышающая по размерам треть площади всей Азии, может быть разделена на три пояса: Северную Сибирь с тундрой, Центральную Сибирь с тайгой и Южную Сибирь, которая охватывает степи. Приведенная формула не исключает и другое деление: большая сибирская низина к западу от реки Енисей и сибирское высокогорье к востоку от нее. Самая высокая гора в Восточной Сибири насчитывает 11 000 футов¹⁷. Там во многих местах можно встретить прекраснейшие пейзажи и виды. Крупная восточносибирская река Амур (600 миль) протекает по обширной равнине, которая по своей плодородности может сравниться с прериями Америки. Сибирские реки прекрасно подходят для судоходства и разбросаны по всей территории этой земли. Только по одной Оби с ее притоками нынче плавает триста пароходов, как грузовых, так и пассажирских. Потратив большие средства, властям удалось соединить каналом Обь и Енисей¹⁸ в середине течения. Вместе с открытием Центрально-Сибирской железной дороги это сыграло большую роль в росте поездок и общем прогрессе всей территории. В 1896 году было так много переселенцев, желавших переехать в Сибирь, что новая железная дорога плохо справлялась с транспортировкой всего этого потока пассажиров. Летом 1896 года в Сибирь переехало 172 тыс. русских. В основном они селились в привлекательном амурском регионе, куда приезжали как колонисты. Каждый поселенец безвозмездно получал от российских властей достаточно большой участок для сельскохозяйственной деятельности. Скорее всего, там, где в этом году еще находятся лес и луга, в следующем году, как по мановению волшебной палочки, вырастут новые деревянные избы. А если приехать туда спустя еще один год, можно будет увидеть, что земля возделана и везде красуются зеленые поля. Неурожайных годов там практически не бывает – сибиряки собирают не один урожай. Сибирская земля необычайно плодородна. Там, где климат этому благоприятствует – на 62° с. ш., – выращиваются все зерновые культуры. В Южной Сибири с учетом количества населения выращивается больше зерна, чем в какой-либо другой стране; при этом землю возделывают очень примитивными методами и ее практически никогда не удобряют навозом. Сибиряки, чтобы избавиться от навоза, обычно его сжигают. Сибирь производит около 100 млн пудов зерна ежегодно (1 пуд составляет около 33 датских фунтов)¹⁹, из них как минимум 20 млн пудов идет на экспорт. Земля богата природными ресурсами, которые весьма важны для современной промышленности. Промышленных предприятий в Сибири пока не очень много, около одной тысячи, наиболее значимые: водочные, черепичные и спичечные заводы, пивоварни, мыльное, стеклянное, фарфоровое производство и др. Маслобоен в Сибири пока еще мало, большинство жителей этого региона даже не знают, из чего делается сыр. Однако именно для этой отрасли там существуют прекрасные условия: обширные поля, почти бесплатная земля, на которой можно держать множество коров. Разведение скотины ведется неразумным способом: коровы пасутся под открытым небом практически круглый год, как летом, так и зимой, в том числе в сильные морозы. В Сибири еще толком нет нормальных хлевов, а коровы живут впроголодь, и о них никто не заботится. Как часто мне приходилось жалеть коров на улицах сибирских поселков в 30–40-градусный мороз, когда они, испачканные грязью и нечистотами, стояли и дрожали, понурив головы!

В Сибири большие запасы металлов, во многих местах моют золото, особенно в северо-восточном регионе. В 1893 году было добыто: 1776 пудов золота, 480 пудов серебра, 9800 пудов свинца, 13 298 пудов меди, 241 720 пудов железа, 185 996 пудов колчедана, 437 782 пуда каменного угля, 1 753 087 пудов соли. В горах Урала и Алтая в изобилии встречаются всевозможные драгоценные камни (алмазы, рубины и т. д.). В некоторых местах есть большие залежи графита, огнеупорной каолиновой глины, извести, гранита, мрамора, красного песчаника и др.

На огромных лесных просторах Центральной Сибири обитает множество видов съедобных птиц и зверей, а реки, заводи и озера изобилуют рыбой ценных пород.

Из-за необъятных размеров Сибири (она простирается на 40 градусов широты и более чем на 140 градусов долготы) не удивительно, что в разных ее частях существуют различные климатические условия. На юге Сибири летом жара достигает 40 °R в тени²⁰. Зима здесь длится около пяти месяцев и очень морозна. В Центральной Сибири летом также случается жара – люди в такое время надевают только тонкую вышиванку или рубашку с легким сюртуком. Однако зима в этом районе сурова и длится около 5–6 месяцев. В Северной Сибири 8–8,5 месяцев лежит снежный покров и на реках лежит лед, а в лето, длящееся 3–4 месяца, далеко не каждый год случается жара. И тем не менее, однажды в Заполярье в районе Тазовской губы я зафиксировал более 20 градусов в тени в течение трех дней подряд. В остальные же дни того лета температура не превышала 10–15 градусов. Вода в заливах севера Сибири иногда, хотя и не больше трех недель, может иметь температуру 10–18 градусов.

В Сибири расположено немало крупных городов – например, Томск и Иркутск («Париж Востока», место проживания владельцев золотых приисков в Восточной Сибири), в каждом из этих городов проживает около 40 тыс. жителей. Можно также перечислить города с 10–20 тыс. жителей: Тюмень, Тобольск, Омск, Барнаул, Бийск, Семипалатинск, Красноярск, Енисейск, Минусинск, Владивосток, Кяхта, Чита, Нижнеудинск и др. Самые северные поселки – Якутск, Колымск, Сургут, Берёзов, Обдорск, Туруханск. Северная Сибирь мало заселена, русские вытесняют коренных жителей на север. Большинство коренных народов ведут кочевой образ жизни. В Северной Сибири живут несколько крупных народов: буряты, тунгусы²¹, гольды²², гиляки²³ и т. д. В Южной Сибири живут богатые кочевые народы – киргизы²⁴ и др. Среди них встречаются люди, которые обладают стадами коров, овец и лошадей в 20 тыс. голов. Огромные пространства остаются незаселенными. В Центральной Сибири находится крупнейший в мире массив леса периметром несколько сотен миль.

Наиболее важные отрасли хозяйства в Сибири – горное дело, выращивание зерновых культур, торговля, промышленность, разведение скота, рыболовство, охота, добыча бивней мамонта. Каждый год на продажу поступают большие объемы мамонтовой кости с Новосибирских островов и из северо-восточных районов Сибири.

В последние годы, после того как многие министры и сам наследник трона пропутешествовали по этой земле и ознакомились с условиями на местах, было сделано многое для распространения просвещения. В городах были открыты школы-интернаты, две сельскохозяйственные академии, технические училища, начали читаться публичные лекции и т. д. В Томске открыт университет (медицинский факультет), где работают сорок профессоров и учатся несколько сотен студентов. Сюда приезжают на учебу студенты из самых западных районов европейской части России. Учиться в сибирском университете намного дешевле, чем на западе России, хотя это, естественно, не облегчает жизнь руководству этого учебного заведения. Старшее поколение бедноты и горожан среди русских сибиряков едва умеет читать и писать, однако нынче уже не редкость, когда молодежь умеет и то и другое. Горделивый аристократический дух царит здесь в высших слоях общества, а молодые дамы хорошо осведомлены о последних новинках парижской моды. В крупнейших городах Сибири далеко не редкость встретить людей, катающихся на велосипедах, – как правило, мужчин, так как сибирские амазонки пока еще относятся к велосипедам с предубеждением. В магазинах можно купить как товары первой необходимости, так и предметы роскоши. Все цены здесь ниже, чем на Фарерах. Пищевые продукты местного изготовления недороги: например, фунт мяса стоит всего 3–7 эре²⁵. То же самое можно сказать и о других продовольственных товарах, за исключением рыбы, которая временами, особенно в пост, дорожает в городах, хотя в остальной части Сибири ее можно приобрести почти за бесценок.

По мере развития транспортных коммуникаций между отдельными районами Сибири, а также улучшения сообщения с окружающим миром растут промышленное производство и экспорт, что начинает отражаться на ценах. Зимой многие продовольственные товары продаются на базарах в замороженном виде, даже молоко и яйца. При этом не следует покупать брикеты с замороженным молоком, так как его легко подделать.

Во время остановки в Екатеринбурге у меня появилась возможность увидеть, как сибиряки отмечают Масленицу. Когда начинается этот праздник, православным русским приходится отказываться от мясных блюд, а популярные у них щи (капуста)²⁶ можно есть не ранее утра в день Пасхи. Яйца и молочные продукты все же разрешены на период всей Масленицы. Обычной едой в эти дни являются блины из овсяной муки, которые съедают сразу после приготовления. Их ставят горячими на кухонный стол с полной миской растопленного масла, в которое присутствующие окунают блины. Русские обычно не пьют молоко в пост, вместо этого они его настаивают и дают ему прокиснуть. Для ускорения квашения они наливают молоко в узкие высокие глиняные кувшины и ставят их в печь, предназначенную для варки и выпечки. Сырную массу кладут в бочки, из чего получается народное блюдо, разновидность сыра со специями и изюмом, который они едят на Пасху. Сметану они взбивают в очень примитивных маслобойках, масло растапливается и таким образом теряет весь вкус. Его используют для выпечки, но никогда не употребляют в качестве намазки на хлеб, который они едят только с чаем, русским национальным напитком.

Во время Масленицы по пятницам, субботам и воскресеньям все высыпают на улицу и катаются на санях. Их на улицах многие сотни, самых разных типов, как простецкие, так и элегантные, запряженные небольшими сибирскими лошадьми чистой и смешанной породы. Чтобы движение не останавливалось, все, кто едет в одном направлении, используют одну сторону улицы, а те, кто едет в противоположном направлении, следуют по другой стороне. На лицах всех людей светятся радость и крепкое здоровье. Светлая улыбка на обветренных щеках женщин в шубах вызывает радость у любого, кто на них смотрит. Часто женщины сами ведут повозки вместо своих спутников, которые сидят рядом. На Масленицу народ также развлекается тем, что катается на коньках по льду.

Глава III
В Западной Сибири

Горное дело и промышленность в Екатеринбурге и окрестностях. – В сибирском поместье. – Батраки с зарплатой в 50 эре без питания. – Условия содержания коров. – Почему коровы сибирского помещика давали мало молока. – Поцелуй утром в Пасху. – Фаререц в роли пахаря в Сибири. – На охоте. – Лабиринты кротов. – В театре Тобольска. – По тюменской грязи

В настоящее время в окрестностях Екатеринбурга, с восточной стороны Урала, активно развивается горное дело – здесь находится множество фабрик, перерабатывающих заводов, серебряных, золотых и платиновых приисков, плавильных и литейных заводов, где из железа и меди изготовляются листы и бруски. Неподалеку от Екатеринбурга находятся Уральские горы, известные своими богатыми залежами ценных и полезных минералов. В самом городе находится множество гравировальных мастерских, где производятся прекраснейшие произведения искусства. Из блоков ясписа²⁷ и мрамора вырезаются столешницы, капители, вазы и всевозможные строительные декоративные элементы. В других мастерских гравируются камеи и инталии по образцам античных произведений. Проживающие в городе англичане основали несколько крупных механических заводов, а немец построил небольшую маслобойню. Из Екатеринбурга я отправился по железной дороге в Тюмень, где у меня была рекомендация (от Сибирякова) к фирме «Братья Уордроппер»²⁸. После нескольких дней приятного времяпрепровождения в этом городе, где кипела бурная деятельность, я отправился в крупное поместье, находившееся в нескольких милях от города, – им заведовал богатый русский из Москвы г-н Памфиловой²⁹, который был женат на дочери г-на Уордроппера. К поместью относилась большая территория с лесами и лугами. Помещик был готов безвозмездно передать мне столько земли для возделывания, сколько я бы захотел. Предложение было очень заманчивым, но я на тот момент пока еще не задумывался о том, чтобы осесть на земле и заняться сельским хозяйством. Неподалеку от поместья находилась бедная деревенька с двенадцатью ветхими избушками, где жили крестьяне и работники поместья. Их жалованье составляло лишь 25 копеек (50 эре) в день без питания. У нас на Фарерах никому бы и в голову не пришло работать за такую низкую плату, но сибирский крестьянин нетребователен, может целый день обходиться чаем и сухарями, а если придется, полдня – самодельными папиросами.

Для возделывания своих полей у г-на Памфилового были достаточно современные сельскохозяйственные инструменты. Тем не менее он не обладал необходимым опытом их использования; культивирование осуществлялось достаточно устаревшим способом, хотя благодаря плодородию почвы и жаркому лету там выращивалось много различных зерновых культур, а также свекла, лен и картофель. От западных окрестностей Тюмени на восток до Томска простирается зона глубоких залежей чернозема, не имеющая четких контуров. Почва в этих местах необычайно плодородна, за исключением мест вблизи озер, где она закисляется и становится болотистой. Чем далее на север, тем больше чернозем сменяют глинистые и песчаные почвы, а погодные условия становятся все менее благоприятными для выращивания сельскохозяйственных культур.

Из поместья, где я наслаждался русским гостеприимством, я предпринимал короткие поездки по окрестностям, в том числе чтобы познакомиться со скотоводческим хозяйством местных крестьян. Здесь мне нередко приходилось испытывать разочарование. Когда я спрашивал крестьян о загонах для животных, в ответ мне говорили, что таких построек у них не имелось. Рогатый скот находился под открытым небом как летом, так и зимой, под снежными буранами и в лютые морозы. Кое-где коров на ночь загоняли под крышу – в совершенно темное, холодное строение, где животные могли свободно перемещаться. Или же, что случалось чаще всего, коровы могли – если в этом было хоть какое утешение – укрываться под соломенной крышей, установленной на четырех столбах, которые были вбиты в землю на территории просторного двора, окружающего жилой дом. На этой соломенной крыше, не имеющей стен, всегда лежало какое-то количество корма (сено и солома).

К одной из стен дома был пристроен длинный низкий сарай с плоской крышей из веток или решеток. Этот сарай, также неотапливаемый и темный, был предназначен для лошадей хозяина, которых у местных крестьян обычно было по несколько штук. Сарай находился внутри ограды и мог занимать треть всего дворового пространства. В крупных западносибирских городах начали строить загоны для коров, более соответствующие современным требованиям, однако в сельской местности пока еще не просматривается никакого улучшения убогих условий содержания скота и ухода за ним. Крестьяне кормят коров исключительно сеном, но немногим более снисходительны к лошадям, которым иногда дают овес.

У Памфилового было около шестидесяти коров, которые зимой стояли в теплом, светлом, недавно построенном хлеву с подведенной к нему водой. Это был единственный настоящий хлев, который я увидел в сельской местности в Сибири. Днем коров всегда выгоняли наружу, даже при температуре –40 °R. Г-жа Памфиловая интересовалась у меня как у сына землевладельца, из-за чего ее коровы постоянно давали мало молока, несмотря на то что они были очень хорошей породы, и как могло так случиться, что коровы ее работников, которые содержались в намного худших условиях и получали более скудный корм, почти всегда находясь в холоде и под снежными буранами, давали намного больше молока и лучшего качества, чем у нее.

Я с самого начала столкнулся с тем, что ее скот подвергался необычайно жесткому и жестокому обращению. Нередко можно было наблюдать, как свободно гуляющие животные лихорадочно спешили к корыту с водой, чтобы удовлетворить жажду. Но только несчастные животные начинали пить, работники из хлева накидывались на них с палками и кнутами и, извергая на них проклятия, выгоняли со двора. Соответственно, вечером, когда было нужно ставить коров в хлев, их загоняли туда с руганью, пинками и ударами, как только они смели посмотреть с вожделением на воду. Коров здесь, как и по всей России, привязывали за рога. Не было смысла делать работникам предупреждение или замечание: если их увольняли и нанимали других, то те проявляли себя такими же жестокими, бесчеловечными и бесчувственными по отношению к животным, как и их предшественники. В целом работники и слуги в России не выказывают особого рвения относиться с уважением к кому бы то ни было или проявлять терпение.

В поместье была масляная фабрика (для выработки масла из бобовых) и механическая маслобойка. Маслобой-лифляндец делал там кисломолочный сыр и прекрасное столовое масло, которое продавалось в Тюмени по цене 1 крона за русский фунт (около 90 квинт³⁰). Осадок от производства масла использовался для кормления телят. Крестьяне продавали свое молоко на маслобойню, сами же его практически никогда не пили, а также не ели масла или сыра.

Во время моего пребывания на «Фабрике у Черного ручья», как называлось это поместье, русские праздновали Пасху. На утро первого дня Пасхи, когда я уже был готов покинуть свою комнату, ко мне зашел управляющий помещика, хорошо сложенный, рослый темноволосый русский, который, к моему полному замешательству, обнял меня и поцеловал три раза, сначала в губы, потом в обе щеки, после чего поздравил меня: «Христос воскрес!» Мне полагалось ответить: «Воистину воскрес!»

Еще с раннего утра крестьяне по примеру управляющего уже были сильно навеселе. Целый день они досаждали хозяев поздравлениями, прекрасно зная, что нельзя было нарушать старый обычай и отказать им в полстакане водки за каждое поздравление. В поместье, естественно, не имелось недостатка в еде и питье.

Выехав из «Черного ручья», я отправился через Тюмень и Шадринск в Ялуторовск, где у меня появилась возможность попахать на поле. Земля была, как и везде в Западной Сибири, ровной и рассыпчатой, без единого камня, поэтому было одно удовольствие идти за примитивным плугом – «сохой», которую лошади долгое время могли тащить без остановки. Я также несколько раз съездил на охоту на рябчиков и глухарей, когда снег в лесу уже начал отступать. После того как тронулся лед, на реках и озерах появилось множество уток. Вдоль берегов многих рек и ручьев виднелись бесконечные норы и лабиринты кротов и крыс, поэтому земля иногда была такой изрытой, что охотник почти не мог сделать шага, не провалившись в землю.

3 мая 1890 года, пока дороги еще были в плохом состоянии, я отправился на повозке в Тобольск. Всю дорогу дул сильный ветер и шел ливень. На конном пароме мы переплыли реку Тобол. Повсюду была грязь и слякоть. По прошествии пяти дней я достиг цели, будучи весь забрызганный грязью. Однако прекрасная неделя, проведенная в Тобольске, вернула меня в наилучшее расположение духа. Помимо всего прочего я посетил пару аристократических балов и один раз сходил в театр. И хотя я мало что понял из диалогов, я хорошо развлекся. Декламации были очень реалистичными, а мимика и сюжет – непринужденными и естественными. После этого путь пролегал обратно в Тюмень. Там уже несколько дней с силой дул холодный восточный ветер, поэтому дороги подсохли и стали более пригодными для езды.

В Тюмени я поселился в свою прежнюю гостиницу «Щербакова» с ее уютными, тихими, но достаточно дорогими номерами (2–5 крон за ночь). Блюда были вкусными, а порции – большими, однако по сравнению с рыночными ценами – дорогими. К примеру, английский бифштекс стоил 60 копеек (120 эре), полбутылки пива – 25 эре, вино – 4–7 крон за бутылку. Улицы в Тюмени после сильных дождей 19 и 20 мая стали совершенно непроходимыми из- за грязи и слякоти. Однажды, когда я не мог добраться в гостиницу, я взял дрожки. На одной из улиц движение полностью остановилось, наша лошадь стояла по грудь в грязи, поэтому мне пришлось «бродом» добираться до тротуара. Галоши потерялись, штаны и полы пиджака были напрочь испачканы – в таком виде я и добрался до гостиницы. Я не покидал номера, пока не начала отступать распутица.

Глава IV
Плавание по Туре, Тоболу и Иртышу

Я оставляю Тюмень. – Большая скорость. – Утки и затопленные берега. – Татарские коневоды. – Русские и татарские деревни. – Прибытие в Тобольск. – Поп, проповедующий на речной барже, кричит мне, чтобы я снял шляпу. – Мой приезд в город и знакомство с двумя молодыми сибирскими дамами. – Выезд из Тобольска. – Спокойные дни. – Автор крадет уток. – Русские деревенские дома. – Русская непритязательность. – Чай и сахар. – Приезд в Самарово

Ночью выпало много снега. К 9 часам утра (10) 22 мая 1890 года белый ковер, покрывший город, уже сошел. Установилась ясная погода с небольшим западным ветром. Я выехал из Тюмени на принадлежащей фирме Уордроппер торговой шлюпке «Маргарита» (капитан – Миккельсен), которую отбуксировали в Тобольск при помощи парохода «Север». «Маргарита», грузоподъемность которой составляет 100 тонн, должна была отправиться в низовье реки [Оби] на север в Обскую губу, а оттуда в Тазовскую губу, где планировалось погрузить на борт пушнину и рыбу. Путь к маленькой реке Тура прошел быстро, так как из-за весеннего сезона течение было очень сильным. Везде, где были затоплены берега, между деревьями и кустами, торчащими из воды, можно было наблюдать уток различных пород.

Рядом с татарским городком с мечетью, находящимся на левом берегу в тридцати верстах от Тюмени, можно было с палубы видеть татар в пестрых одеждах, носящихся взад-вперед по широкой поляне на великолепных чистокровных конях. Это были коневоды, проводившие состязания. На зеленых лугах у городов паслись стада рогатого скота и отары овец. Изредка виднелись вспаханные поля, однако бóльшая часть невозделанных земель, поросших пышной травой, предназначалась для использования в качестве пастбищ. Ландшафт выглядел идиллически. На затопленной паводком территории росли ивы, липы, осины и березы, далее выше на сухом месте в глубине зеленых полей в густых лесах вокруг деревень стоят ели, сосны и кедры. Большая часть домов была покрашена, чаще всего в белый и зеленый цвета, у отдельных домов были балконы или веранды, украшенные орнаментом фронтоны и завитые резные наличники зеленого цвета, что выглядело очень красочно. Во многих поселках над домами возвышался высокий шпиль с позолоченным куполом или минарет мечети с позолоченным полумесяцем. Мы плыли по реке так близко к правому берегу, что вполне можно было допрыгнуть до суши. Когда мы шли мимо населенных пунктов, редкое зрелище проплывающего судна привлекало людей к реке. К вечеру подул прохладный юго-восточный бриз. Сегодня утром в 5 часов в Тюмени было 0,5°, в 8 часов – 6°, в 2 часа – 10° и в 9 часов вечера – 4° (R).

Вечером 23 мая 1890 года мы приплыли к старому историческому городу Тобольск. Когда мы пришвартовались к причалу, по обе стороны нашего судна плавали льдины самых разных размеров. По пути мы задержались на двенадцать часов для пополнения запасов топлива и взяли с собой крупную речную баржу, которую «Север» должен был отбуксировать по Иртышу в Семипалатинск, где предполагалось загрузить ее пшеницей для дальнейшей доставки в Тюмень.

«Маргарита» простояла в Тобольске десять дней. 30 мая оттуда должна была отправиться в Обдорск первая рыбная баржа, которую в связи с этим вместе с ее экипажем благословлял священник. На этом торжественном событии присутствовало много людей. Люди стояли без головного убора, крестились и кланялись перед иконами святых и хоругвями, которые были принесены на баржу. Там проповедовал поп, на котором была белая ряса, достигавшая затылка, и черная ермолка³¹. Вдруг поп остановился и прокричал: «Эй, барин, шапку сними!» Поскольку я был в неведении, что это было обращено ко мне, я промешкал и не снял свою турецкую шапку. На этом священник повторил свое требование еще громче. Я сдвинул головной убор на затылок и пошагал по направлению к городу.

По дороге к базару я заметил двух прекрасных молодых дам аристократической внешности, на лице которых было написано любопытство. Поправив криво сидевшую на мне шапку, я вознамерился поприветствовать дам и представиться. Ведь в чужой стране обязательно должно случиться какое-то приключение! Поскольку дамы стояли у торговой лавки, не выказывая намерения торговаться, а вместо этого искоса глядели в сторону, где я стоял, чтобы рассмотреть подержанные товары старьевщика, я подошел к ним и поприветствовал, почтительно извинившись за беспокойство. Я ожидал быть встреченным рассерженным взглядом, однако этого не случилось. Весьма льстивым голосом обе дамы, дочери ссыльных русских бояр, сообщили мне на немецком языке, что для них было большим удовольствием поприветствовать добродушного иноземца такой редкой национальности, как фарерская. После нескольких неуверенных фраз и багрянца на щеках у обеих сторон эта необычная встреча закончилась тем, что две юные прекрасные дамы дали мне свои адреса и пригласили меня домой на ужин при условии получения родительского согласия. Я с ними вежливо распрощался и, необычайно довольный, вернулся на борт судна, чтобы найти капитана и рассказать ему о случившемся со мной забавном приключении. Это было в полдень, солнце улыбалось, посылая свои теплые лучи на дышащую весной землю. На другой стороне реки находился затопленный кустарник, вокруг которого плавало бесчисленное множество черных и серых уток. Сверху слышалось кукование кукушки. Я одолжил лодку и поплыл на другую сторону реки, чтобы приятно провести день в охоте и речной прогулке, а затем вечером в прекрасном настроении духа пойти на ужин к прекрасным дамам.

Вернувшись на судно после полудня, я встретил г-на Знаменского, высокопоставленного городского чиновника, правую руку губернатора. Во время моей первой остановки в Тобольске я уже его приветствовал. Я с ним переписывался еще до отъезда из Швеции.

В 18.30, одевшись в элегантный новенький фарерский национальный костюм, я отправился в город во исполнение приглашения. Две изящные дамы собрались со своими семьями в назначенном доме, и было бы излишним говорить, что встречен я был очень любезно и гостеприимно. Там было в изобилии все, что свойственно цивилизованной светской жизни. Поздно вечером я опять пришел на судно. В моей голове еще звучали веселые песни, исполненные юной красавицей под аккомпанемент фортепьяно, что позволяло мне не обращать внимания на неудобную, жесткую койку, в которую я лег спать.

Я провел в этом городе три дня. Было тяжело на сердце и грустно, когда настал час расставания с милым Тобольском. Благодаря моему веселому лицу и простому нраву у меня там появилось много друзей.

В крестьянской избе

Накануне отплытия, после того как на борт были подняты последние товары и провиант, а также наняты караваны для рыбного промысла на станциях (караваны – люди с сомнительным прошлым, из низов)³², к нам с визитом пришли исправник³³ (в Сибири – самое высокое должностное лицо после губернатора) и городской врач. Они совместно проверили провиант, ради чего врач подверг экипаж и караванов досмотру – если кто-то страдал какой-либо формой инфекции, его надлежало снять с борта.

3 июня, в очень погожий день, мы отшвартовались и с приспущенными парусами пошли по течению. Севернее от города над рекой на высоте приблизительно 500 футов возвышался крутой обрыв, к северу он снижался. У большой деревни в четверти мили от города ширина реки была небольшой. По обрыву ходили люди, занятые каким-то делом. С палубы шлюпки до них доносились песни и музыка. Матросы и караваны были достаточно пьяны и крайне веселы. В первый день капитан не мог и заикаться о дисциплине – команде разрешили пить и делать на палубе все, что заблагорассудится. На судне не было ни одного трезвого человека кроме меня и юноши, стоявшего у штурвала. Но на следующий день о пиршестве уже никто и не вспоминал, почти все были трезвы, и большинство тех, кому было чем заняться, уже были погружены в деятельность: некоторые из караванов скрепляли бочки, в которых на рыбных станциях должна была солиться рыба, другие приводили в порядок сети и лески.

У матросов забот было меньше. Погода была спокойной, поэтому от парусов не было никакого проку.

День оставался хорошим и безветренным. Поскольку судно шло исключительно за счет силы течения, у меня часто была возможность выплывать на своем каноэ к затопленным паводком кустарникам или приставать к берегу и идти на охоту. Судно тем временем продолжало свой путь на север, но за несколько часов я его всегда догонял. Благодаря моей охоте экипаж снабжался свежей птицей. Но тут я должен признать, что, когда я натыкался на диких уток, которые вели безнадежную борьбу за жизнь в силках, установленных русскими охотниками на пологих песчаных островках, я обычно прекращал страдания птиц и, как правило, прибирал эту добычу к рукам.

Мы прошли множество деревень, которые были окружены ровными зелеными вспаханными полями. В ряде мест мы бросали якорь. Я, естественно, тоже сходил на берег. Дома были сделаны из круглых бревен (бревенчатые избы), которые ни снаружи, ни изнутри не были обшиты досками или панелями. Обычно внутри них была одна или две комнаты, гостиная и кухня. В гостиной на расстоянии ¾ локтя от потолка находилась антресоль, которая зачастую расположена у входа, так что входящий должен нагибаться, пока он не дойдёт до центра комнаты. Такая антресоль (полати) также есть в норвежских избах, где она может использоваться как спальное место. В сибирской деревенской избе нередко можно услышать реплики, идущие как бы ниоткуда, – их произносят люди, которые лежат и отдыхают на таких полатях, где температура заметно выше, чем внизу. На полати можно забраться по узкой лестнице, которую, когда она не используется, прикрепляют к стене. Лишь в немногих домах есть кровати. Русские предпочитают лежать на теплых полатях, на печи или просто располагаться на полу, на который, как правило, предварительно кладут овечью шкуру или какие-нибудь куски материи. Люди обычно идут спать полураздетыми. Если в избе есть кровать, она ночью, как правило, стоит пустой, а днем на ней хранятся ковры, шкуры и материи, которые используются для настила на полу.

Гостиная не очень велика. Утварь состоит из нескольких простеньких стульев, тяжелого прямоугольного стола из сосны, пары сундуков и ткацкого станка. Маленькие окна украшены красивыми ухоженными домашними растениями в горшках. Так же как и в некоторых удаленных деревнях в Вестланне на западе Норвегии, детские колыбели вешают на высокий гибкий шест, толстый конец которого упирается в потолок. Если несильно потянуть за веревку, привязанную к колыбели, та благодаря гибкости шеста начинает двигаться вверх и вниз. Колыбель висит на высоте нескольких локтей от пола; ее покачивания усыпляют ребенка. Это оказывает гораздо менее вредное влияние на его душевное состояние, чем в случае обычных колыбелей, стоящих на полу. Старательные домохозяйки ткут грубое полотно для верхней одежды мужчин и серо- коричневое сукно для мужских зипунов – своего рода верхней куртки. Разведение льна, которое здесь широко распространено, так или иначе создает женщинам очень много работы.

Непритязательность русских хорошо известна. В деревнях у Оби люди кормятся почти исключительно чаем, хлебом и огурцами, солеными или свежими. В одном из домов, куда я нанес визит, я купил у хозяйки несколько куриных яиц, которые она мне сварила и подала с сухим черным хлебом домашнего приготовления. Масло или другие добавки к хлебу там не существуют в принципе. К яйцам я получил плохо заваренный листовой чай. Домочадцы сели за стол со мной. Внутрь зашло несколько односельчан, которые приветствовали сидящих: «Здравствуйте! С чаем, с сахаром!» Среди простого народа обычно принято говорить «приятного аппетита!». Если вы встретили человека за обедом, то тогда надо говорить: «Хлеб и соль!» или «Приятного кушанья!».

После примерно двухнедельного плавания мы достигли грузового порта Самарово³⁴ у места слияния Иртыша с Обью, не испытав потребности в использовании парусов, потому что все это время был полный штиль.

Глава V
На реке Обь

Самарово, город диких гусей и откормленных телят. – Вниз по Оби. – Окна из телячьих желудков. – Рыбные баржи. – Земля для туристов. – Малая Обь и Большая Обь. – Вид на самый северный пик Урала. – Приезд в Обдорск. – Охота на рябчиков в тундре. – Северные птицы и ласточки. – Опасности посещений сибирских паровых бань. – Остякский идол. – На рыболовной станции. – Охота на болоте. – Турухтан. – Черные лисята. – Солнце днем и ночью. – Прогулка на лодке. – Жаркое из лебедя

В Самарове живут 500 человек. Это охотники, чье главное занятие весной – добыча гусей. Для охоты используются манки, каждый из которых помогает поймать от 5 до 10 птиц. Мы причалили к берегу у деревни. Кок сошел на сушу для пополнения провианта, принеся по пути обратно свежее молоко, несколько тушек гусей по 30 копеек за штуку, а также откормленного теленка, стоившего 80 копеек (160 эре). На широте Самарова заканчивается зона культивирования зерновых культур, поэтому здесь выращивают капусту и другие овощи, свеклу, картофель, а также траву. Почва вокруг города очень глинистая и песчаная. После шестичасовой остановки мы поплыли дальше. Это было 13 июня 1890 года. Погода была прохладной, дул северо-западный ветер, а во второй половине дня выпал мокрый снег. В нескольких верстах от Самарова нас догнала лодка-плоскодонка, в которой гребли двое мужчин, а третий на корме управлял ходом при помощи весла. Лодка шла по направлению к нам и остановилась у правого борта. Из люка в передней части сводчатой надстройки посреди лодки показалась голова священника, который поднялся на судно и сообщил, что следовал по пути из Тобольска в Обдорск, но очень устал от дороги, и поинтересовался, не могли бы мы взять его со спутниками на борт до Обдорска. Г-н Миккельсен тут же ответил отказом на его просьбу, так как каюта была слишком мала, чтобы вместить трех человек. Опечаленному священнику поэтому пришлось покинуть судно. Я почувствовал к нему жалость, но в любом случае он бы добрался до места назначения быстрее, чем мы.

Во время дрейфа (паруса постоянно были приспущены) мы проследовали мимо множества остякских³⁵ юрт (деревень), состоявших из нескольких десятков избушек (низкие, неприглядные бревенчатые дома). Во многих из этих домов в окна было вставлено маленькое стекло или телячий желудок, растянутый на деревянной раме. Остяки, постоянно проживающие в районе Оби, почти все крещеные – в некоторых деревнях мы видели небольшие часовни.

15 июня мы находились на 64° с. ш., ночи уже начали становиться белыми. В течение нескольких недель мы с нетерпением ждали того момента, когда солнце будет светить целые сутки. Мы проходили мимо множества барж, пришвартовавшихся у пологих песчаных берегов, где занимаются рыбным промыслом, бросая невод. Первая рыбная баржа находилась неподалеку, к северу от Самарова.

Левый берег Оби по большей части низкий и часто затапливается, тогда как на правом много высоких обрывов или живописных песчаных отмелей, за которыми следуют луга, как правило, находящиеся рядом с русскими, вогульскими³⁶ или остякскими деревнями. Местные жители летом ловят рыбу, а также в разные времена года охотятся на лосей, медведей, белок, лисиц и др. Во многих деревнях, которые я посетил, на стенах домов сушились растянутые лосиные шкуры. По обе стороны реки – густые леса, практически непроходимые даже для охотников. Путешественникам, интересующимся охотой и рыбалкой, можно порекомендовать совершить поездку в северные районы Сибири, где можно поохотиться на тюленей и дельфинов, а затем осенью южнее – на медведей, лосей, куропаток, уток и т. д., имеющихся в изобилии в сибирских лесах и озерах.

В 300 верстах к югу от Обдорска Обь разделяется на два рукава. Наконец-то подул попутный ветер, мы проплыли через естественный канал из более крупного и более широкого рукава в более узкий, называемый Малой Обью. В устье этого узкого рукава находилось остяцкое становье, состоявшее из трех чумов. В ста верстах далее к северу рукава соединялись в одно русло, усеянное множеством островков самых разных размеров. Местами на берегах виднелись куски льда, а в ложбинах у берега – сугробы. На северо-западе пред нами предстало величественное зрелище Уральских гор. Погода стояла ясная, благодаря чему отчетливо были видны контуры покрытых снегом вершин на фоне чистого синего неба.

19 июня мы оказались в 75 верстах к югу от Обдорска, где из-за тумана нам пришлось причалить к берегу. На следующий день опять установилась ясная погода. Мы проплыли еще какое-то расстояние, а после обеда встали, найдя укрытие от ветра рядом с одним из островков в паре верст от Обдорска.

Судно не было видно с суши – капитан совершенно не хотел, чтобы его посетили представители местных властей, не желая иметь с ними никаких дел.

Иногда бывает трудно вести дела с полицией и таможней. Я с капитаном и двумя матросами направился к суше на лодке. В маленьком отдаленном городке Обдорск находится много красивых домов, а также деревянная церковь. Во время нашего прибытия там как раз велась работа по возведению большой и красивой каменной церкви. Руководителя строительных работ, немца, выписали из Лифляндии. В Обдорске живет много богатых купцов, их деревянные дома с внешней стороны нередко украшены орнаментами.

Мы посетили нескольких купцов – нас угощали наилучшим образом. В Обдорске обитают различные аборигенные народы – остяки, вогулы и юраки (юраки-самоеды). Их землянки, шалаши из еловых веток и чумы находятся неподалеку от берега на окраине города. Мы увидели много представителей местных народов на улицах, гулявших в задвинутых на затылок капюшонах, пришитых к меховым курткам. Когда мы покинули город на лодке, пред нами предстал прекрасный вид, где в вечернем багрянце над другими зданиями возвышалась красивая обсерватория.

На берегу, где еще оставалась узкая полоска снега, уже прыгала пара вестников лета – красногрудых певцов³⁷. Ночью мы подняли якорь и поплыли дальше. В 60 верстах к северу от Обдорска мы его опять опустили по течению в самой реке, чтобы сгрузить соль для небольшой рыболовной станции. Я доплыл до берега на своем каноэ и произвел рекогносцировку местности по направлению к тундре. Пейзаж там был слегка холмистый, во многих местах виднелись небольшие рощи лиственниц. Везде были кудахтающие и радующиеся весне куропатки – как меж деревьев, так и на равнине, покрытой вереском и мхом. Повсюду лежали остатки разорванных и съеденных птиц – судя по всему, это сделали охотничьи соколы, которых я видел в большом количестве, или песцы.

Из северных видов птиц в окрестностях станции были представлены орланы, несколько видов соколов, сорока (один экземпляр), различные мелкие птицы, морские петушки, морские ласточки, клуши, гагары, нырки, утки, гуси и лебеди. В верхней части реки Обь в нескольких сотнях верст к югу от Обдорска мы видели бесчисленные стаи ласточек. В высоких обрывистых берегах они роют норы, в глубине которых устраивают гнезда. У противоположного берега кружились не менее многочисленные стаи этих птичек, напоминая рой пернатых на птичьих базарах в фарерских скалах.

На станции, где мы сгружали соль, была типичная русско- сибирская паровая баня. Капитан, я и матросы воспользовались возможностью помыться. Когда лили кипящую воду на раскаленные камни вокруг очага, пар в помещении становился необычайно горячим. Мне пришлось лечь на пол, потому что я не мог находиться в вертикальном положении. В то же время один из русских лежал сверху под потолком на скамье и хлестал себя веником (охапка веток березы с листьями). Другой продолжал лить воду на очаг, и когда я опять встал, пар стал таким жарким, мучительным и давящим, что я был вынужден броситься к двери, чтобы вырваться оттуда. Но дверь была закрыта. Тело горело, в глазах начало темнеть, когда мне из последних сил посчастливилось выдавить дверь. Снаружи стояли заговорщики во главе с г-ном капитаном и хохотали. Это выглядело почти как дурная шутка. Хотя в целом это не повредило хорошим отношениям между мной и экипажем во главе с капитаном. Они признали, что переборщили, и поэтому я решил не держать на них зла. Я никак не мог понять, каким образом русские, которые были в бане вместе со мной, могли выдерживать эту страшную жару. Сейчас, после того как я многократно побывал в сибирских банях, у меня выработалась привычка, сделавшая меня более сильным и стойким. Однако даже у сибиряков в их примитивных банных заведениях дело иногда принимает плохой оборот. По причине слишком высокого жара, а часто из-за угарного газа, когда слишком рано закрывают тягу в дымовой трубе, люди нередко падают в обморок, зарабатывают сильную мигрень или даже погибают, если их вовремя не вытаскивают наружу.

Русский рыбак имел в своем подчинении нескольких остяков, чей чум стоял на берегу у станции. Когда я после полудня проплыл на лодке мимо берега, я увидел истукана, замотанного в ткани, а также несколько других необычных предметов, лежавших на берегу. Я привязал лодку к берегу и подошел к тому месту, чтобы получше их рассмотреть. Среди этих предметов были три красиво выделанные серебряные тарелки с надписью «Альберт Виктория», на четвертой тарелке была надпись по-шведски. Чуть поодаль я нашел три большие изогнутые сабли, половник из серебра и обычный деревянный бочонок. В тряпках, в которые был завернут идол, лежало почти 60 рублей серебром – что это означало, я узнал позже. У чумов я встретил пару аборигенов и предложил им хорошую сумму за истукана со всеми принадлежностями. Как и ожидалось, последовал решительный отказ – аборигены выглядели очень неуступчивыми и оскорбленными. Вечером мы с капитаном пришли в гости к русскому, который угостил нас водкой, черным хлебом, сырой осетриной и икрой. Когда мы вернулись к берегу, я хотел показать г-ну Миккельсену истукана, но его к тому времени уже унесли. Аборигены наверняка подозревали меня в злом умысле, из-за чего забрали все предметы. Летом следующего года я услышал, что все эти предметы украли русские, после того как нашли там 60 рублей.

Утром 25 июня мы подняли якорь. Ветер был сильным, на реке было достаточно большое волнение. Многие караваны заболели морской болезнью. В течение дня мы прошли 67° с. ш. Здесь и там на берегу виднелись чумы остяков. 26 июня мы бросили якорь у рыбацкого местечка, состоявшего из восьми чумов. В одном из них жил русский из Обдорска со своей семьей. В этом месте выловили очень много рыбы, благодаря чему «Маргарита» облегчилась на несколько пудов соли. Станция лишь немного возвышалась над водой. Территория вокруг чумов, стоявших группой, была затоплена. Там можно было охотиться на уток и лебедей. В непосредственной близости к чумам целый день между собой бились турухтаны. Некоторые из них заканчивали жизненный путь в силках из конского волоса, установленных рыбаками. У одного остяка было четыре черных лисенка, за которых он просил 600 крон (300 рублей). До торга дело не дошло, хотя я хорошо видел, что у капитана Миккельсена было желание приобрести и выкормить этих прекрасных редких зверьков.

27 июня мы покинули станцию. Погода была очень хорошей, солнце светило и днем и ночью. 30 июня мы прибыли ко второй станции Уордропперов, которая находилась в самой губе примерно в 250 верстах к северу от Обдорска. Там остались 12 караванов, которые должны были в течение лета ловить муксуна неводом. «Маргарита» два дня простояла у причала для разгрузки соли, рыболовных снастей и провианта.

Я сел в свое любимое каноэ и направился по глубокой, узкой и спокойной речке, которая впадала в губу. Через полчаса я подплыл к маленькому озерцу, изобиловавшему утками. Берега были низкими, но сухими. В направлении тундры протянулись пышные зеленые луга. Я поплыл обратно. На этом живописном берегу у губы, где расположена станция, состоявшая из группы низких зданий – жилого дома, амбара и сараев для соления рыбы и временного хранения, – длинными рядами лежали или сидели дикие гуси, в то время как стаи лебедей, гогоча, искали пищу на соседнем озере. Повсюду царил чарующий покой, действуя как почти непреодолимое и завораживающее приглашение продлить пребывание в этом месте. Я не решался вмешиваться и вносить беспокойство. Лишь на следующий день, когда мы должны были отплывать, я сделал выстрел, который неизбежно вызвал ужас и отчаяние в стаях пернатых. С криками и хорошо слышимым шумом крыльев они поднялись в воздух. Два лебедя и два гуся остались на песке. На следующий день наш умелый кок приготовил одного из лебедей, в жареном виде подав его на стол каюты. Однако от русских, которые не ели лебединое мясо, мне пришлось услышать, что я грешник.

Глава VI
В Обской губе

На мели. – Полуночная охота. – Сбор растений. – Как обходить низководные места. – На второй рыболовной станции г-на Уордроппера на Оби. – Начало нашествия комаров. – Экскурсия в тундру. – Я – мародер. – Посещение аборигенов. – На новой станции. – Тропическая жара. – Люди, комары, лебеди и мелкие птицы. – Длительный шторм. – 31 час без еды. – Кок с черепами покойников. – Судно, потерпевшее крушение. – Медвежьи следы. – Первые тюлени и дельфины. – Ледовые препятствия. – Множество тюленей. – На 72° с. ш. – Возвращение на юг. – Множество дельфинов

Примерно в 250 верстах к северу от Обдорска Обь расширяется, образуя губу, где в начале идет мелководье глубиной не более 10–15 футов, а в некоторых местах максимум 7–8 футов или даже меньше, испещренное островками самых разных размеров. 1 июля после разгрузки снаряжения, необходимого для обеспечения остающихся двенадцати человек, мы покинули станцию под свежим северо-восточным бризом. Мы прошли совсем немного, когда судно натолкнулось дном на илистую банку³⁸. Лишь на третий день, после того как мы облегчили судно, вывезя несколько сот мешков с мукой на ближайший участок суши, при помощи лебедки и верпанкера³⁹ нам удалось сойти с мели. Во время плавания на носу всегда стоит человек, измеряющий глубину дна при помощи шеста с отметками длиной в фут. Он информирует рулевого, и, если вода внезапно начинает убывать, тут же сбавляется скорость. Однако в случае с парусным судном нельзя совсем исключить вероятность посадки на мель, особенно там, где дно неровное.

В 10 часов вечера я подплыл к берегу, чтобы настрелять уток для завтрашнего обеда. Перейдя через широкую, но ровную и низкую полосу суши, изрезанную маленькими, почти что недвижимыми ручьями, я подошел к крякающим повсюду уткам, которые при этом были пугливы, не подпуская к себе на расстояние выстрела, вероятно, по причине начавшегося сезона высиживания птенцов и смены оперения. На песчаном, заросшем травой пологом островке, куда я не без труда прошел вброд между маленькими, тесно стоящими кочками, расположилась стая клуш. На верхушке покрытой травой кочки я нашел еще больше гнезд с коричневыми яйцами в крапинку. Владельцы гнезд – маленькие, скрытные, кивающие головой песочники. Молчаливый перелет чаек, тихий всплеск взлетающих уток также внесли свой вклад в общее впечатление полуночного спокойствия и тишины в не тронутой человеком природе.

Когда я добрался до судна, был уже час ночи. На следующий день, лишь только судно подняло якорь, я вернулся на лодке обратно на берег для сбора трав. От цветущих кустиков повсюду шел очень приятный и сильный аромат, и, поскольку комары только лишь появились, эта поездка с целью пополнения моих коллекций стала такой же интересной и богатой впечатлениями, как и все предыдущие.

7 июля мы прибыли к другой летней станции, основанной г-ном Уордроппером несколько лет назад на правом (восточном) берегу Обской губы, мимо которого мы постоянно шли, приближаясь или удаляясь в зависимости от того, насколько это позволял уровень воды. Сегодня мы плыли со средней скоростью 13 верст в час, иногда по мелководью. Вдали от берега глубина нередко не превышала 2 футов. Мы часто должны были выплывать на шлюпке и выбирать путь, где была достаточная глубина. Хотя нам приходилось считаться с тем, что на карте Обского бассейна неточно были обозначены градусы широты, обозначения уровня воды были выполнены вполне корректно.

Дул сильный ветер, из-за чего в губе начались достаточно большие и высокие волны. При такой погоде было опасно приближаться к берегу на мелководье. Нам пришлось бросить якорь на некотором расстоянии от станции. Ветер не утихал на протяжении четырех суток, в течение которых «Маргарита» стояла на приколе. Разгрузка муки и соли шла очень медленно. Высаженные на берег караваны во главе с приказчиком незамедлительно занялись подготовкой к рыбному промыслу.

Станция, состоявшая из двух небольших деревянных домов, построенных из сплавного леса, была создана восемь лет назад, то есть в то время, когда г-н Уордроппер начал осваивать Северную Сибирь и арендовать у аборигенов участки земли в заливах для организации рыбного промысла и бартерной торговли. Приказчики рыболовной станции в течение сезона ведут обмен с аборигенами, так что и рыболовство, и бартер приносят хороший доход. На второй станции г-на Уордроппера в Обской губе мы опять встретили юраков-самоедов, которые сразу же были наняты, как и в предыдущие годы, приказчиком. Вознаграждение за двухмесячную работу на рыбном промысле составляло лишь два пуда муки. Аборигены также ловят рыбу для английской фирмы и русских, которые занимаются промыслом в низовьях реки на условии, что те оставляют себе треть улова за использование невода и сетей.

Станция расположена на широкой живописной песчаной отмели, которую сменяет покрытая пышной травой равнина, а далее на возвышении начинается тундра.

С этого времени начали причинять серьезное беспокойство полчища комаров. Для непривычного человека они представляют опасность, так как в состоянии доставать свою добычу даже сквозь толстый слой одежды. Если тереть лицо и руки после бесконечных комариных укусов, появляются белые волдыри, подобные тем, которые образуются от ожога, в том числе от ядовитого растения, а лицо и руки распухают.

Несмотря на нашествие этих насекомых, я отправился в длительную поездку по тундре. Неподалеку от станции находилось множество небольших озер с низкими равнинными островками, куда можно было добраться вброд. По озерам плавали утки, а на островках располагались колонии чаек. Поскольку чайка в Сибири питается преимущественно мышами, естественно, что никто из русских не интересовался их яйцами. Я нашел гнезда ржанок, гагар и овсянок: везде из яиц скоро должны были вылупиться птенцы.

Пройдя небольшое расстояние по тундре, я увидел небольшие заросли лиственниц, самая высокая из которых достигала 30 футов. В низинной части тундры разлились ручьи, чьи берега покрыты густыми кустарниками ивы, карликовой березы, ольхи и смородины. На возвышенных участках я обнаружил множество могильников аборигенов. Умерших заворачивали в меховые одежды и клали на землю, вокруг них возводились тяжелые коробы из сплавного леса. В целях защиты от хищников и для того, чтобы удерживать такой гроб на месте, по его бокам ставилось по два кола, которые возвышались над ним, а сверху соединялись попарно крепкими поперечными досками.

Могила на севере Сибири. На заднем плане – принадлежности умершего: лук, лодка, стрелы, котел, сани

Я подошел к могильнику, где стояло четыре гроба. С большим трудом мне удалось отодрать одну доску, под которой я увидел полуразложившийся труп. На меховых одеждах, в которые был завернут покойник, лежало несколько латунных пуговиц, которые я забрал себе на память о своем походе в тундру. Вокруг гробов лежали опрокинутые, частично развалившиеся сани, луки, стрелы, железные бочонки, котелки из чугуна и другие предметы, принадлежавшие умершим. Плотно прибив оторванную доску на прежнее место, я удалился от этого не самого приятного места.

В это позднее тихое ночное время кудахтанье куропаток звучало как необычный раскатистый смех, а может быть, и как шум костей. В других обстоятельствах мне это показалось бы тем, чем это и являлось в действительности, – выражением радости от счастливой семейной жизни и прекрасного солнечного лета в тундре. Но я видел птиц, сидевших на гробах, а караваны мне рассказывали, как они пытались пробраться к трупам и с охотой их склевывали, когда для этого представлялась возможность. В унылом настроении я покинул тундру и отправился по направлению к станции, в то время как солнце начало садиться.

Комары меня одолевали со всех сторон. Когда утром я добрался до судна, мое лицо и руки были все покрыты волдырями.

Накануне отплытия от станции на борт поднялись юраки-самоеды. Каждый из них получил по стакану водки. Их психологическая неполноценность вкупе с отсутствием привычки к крепким напиткам приводила к тому, что они быстро пьянели, некоторые из них отупевали и становились вялыми, другие же – горделивыми и вспыльчивыми. Они по-разному выражали свою благодарность, когда после обеда им приказывали возвращаться на берег: падали на колени и посылали нам воздушные поцелуи руками. Некоторые из аборигенов говорили по-русски. Это были люди, которые раньше работали на станциях г-на Уордроппера.

В те дни, когда судно стояло на якоре вдали от станции, было поймано много хорошей и ценной рыбы, особенно осетров.

13 июля мы подняли якорь и поплыли дальше. День был особенно теплым. Температура воды в бухте повысилась аж до 18°. Термометр показывал в 8 ч. 17°, в 1 ч. 27°, (на солнце 32°), в 2 ч. 21°, в 9 ч. 21 °R. Мы шли по достаточно слабому течению, был мертвый штиль. В 40 верстах к северу от второй станции мы опять бросили якорь у живописной песчаной отмели, где приказчик и шестеро остававшихся на берегу караванов должны были соорудить новую рыболовную станцию. Сразу после остановки на борт пришли аборигены. Некоторые из них носили на груди крест по примеру русских – они, должно быть, тоже были крещеными. Большинство пришедших несли с собой по одной-две пушной шкуре, которые они предлагали для продажи. Пребывание на третьей станции продлилось несколько дней. Погода была необычайно хорошей, в воздухе царила практически тропическая жара. Температура воды была около 18 °R. На берегу чуть поодаль от воды в песке находились обширные заросли кустарника, покрытого белыми цветками, источавшими очень приятный аромат. Но на берегу нам не представилась возможность спокойно насладиться красотой природы: еще не доплыв до суши, мы были атакованы безжалостно жалящими ядовитыми комарами, которые тучами окружили нас, словно клубы пыли. Живописный пейзаж из-за нашествия насекомых превратился в настоящий ад. Я натянул свою фарерскую шапку до ушей и надел волосяную сетку на лицо, что немного помогло мне защититься от комаров. Но они знали, как проделать себе дорогу до вожделенной крови через эти препятствия, к тому же было очень душно и неприятно ходить с шапкой и сетью, покрывавшей нос и рот.

Станции была окружена пышной растительностью, травой и цветами, от которых шел сладкий опьяняющий запах. За двумя юракскими чумами рядом с тем местом на берегу, где караваны с прибывшим плотником сразу занялись возведением маленькой хижины, находились два красивых сверкающих на солнце озера, обрамленных высокими песчаными берегами, где множество лебединых пар благодарили судьбу за идиллическую тишину и красоту, которой они наслаждались. В кустарнике и между лиственницами, растущими поблизости, слышались радостные звуки камышевки и желтых жаворонков – они пели о прекрасном синем небе Северной Сибири, о коротком, но богатом лете на этой земле, выражая радость и удовлетворение, благо на них не нападали ядовитые комары.

На станции один мастеровитый русский за короткий срок соорудил из местных материалов печь, которую можно было использовать в самых разных целях. Но хлеб, который он выпекал, а также тесто для него, замешанное под открытым небом, оказались приправленными комарами и ядовитыми мушками, на что, впрочем, русские не обращали особого внимания. Они говорили, что хлеб от этого станет еще более «питательным», поскольку множество комаров заканчивало свою грешную жизнь в хлебном корыте. Я испытывал определенное удовлетворение, видя, как мои мучители исчезали в ржаном тесте. На второй станции капитан приказал местному повару испечь партию хлеба, которую потом на лодке нужно было перевезти на третью станцию. Как говорилось выше, расстояние между этими станциями составляло 40 верст. 16 июля боцман и два матроса отправились за хлебом – с ними поехал и я.

После обеда начался сильный дождь, дело шло к шторму. После того как мы прошли около восьми верст, ветер стал таким сильным, что нам пришлось взять риф на парус⁴⁰ на рее. Дул сильный встречный ветер, из-за чего мы продвигались на небольшой скорости, курсируя против течения. Наконец начался шторм и сильное волнение. Мы опять взяли риф на парус, и я был бы рад вернуться обратно на судно. Но так как все русские хотели как можно скорее укрыться на суше, лодка заплыла прямо на берег. Она наткнулась на песчаную отмель, тут же наполнилась водой и опрокинулась. Наполовину плывя, наполовину идя через прибой, мы добрались до песчаного берега. Лодка была предоставлена своей судьбе, а мы тем временем, промокнув до нитки, побрели к краю широкого обрыва у края отмели. Здесь были небольшие заросли полярной ивы и карликовой березы, и нам с большим трудом удалось при помощи спичек, которые я всегда носил в герметичном капсюле, разжечь костер. Но поскольку дерево было мокрое и лил дождь, не доставляло никакого удовольствия находиться у костра. Шел сильный дым, притом что сам огонь был очень слабым, и даже к позднему вечеру нам не удалось высушить свои одежды. Мы проголодались, но уйти оттуда не представлялось возможным. Шторм еще более усилился, и поскольку он шел в западном направлении и теперь бушевал на берегу, волны стали такими высокими, что нельзя было подобраться к лодке, чей якорь плотно зацепился за песчаную отмель, и вытащить ее на сушу. Вдали мы могли видеть судно, когда оно поднималось над волнами.

В 8.30 мы улеглись спать, после того как перенесли костер и выкопали лежанку в теплой золе. Однако это была холодная ночь, и нам мало удалось поспать. Дождь не переставал лить, а наши тонкие, мокрые одежды не согревали. Если кто-то из нас просыпался, он тут же подбавлял жару в огонь, подкидывая туда веток.

Следующим утром непогода еще продолжалась, но после обеда шторм начал ослабевать. Нам удалось вытащить лодку на сушу – она была наполовину заполнена песком и получила некоторые повреждения например, два верхних помостка по правому борту были расколоты, парус разорван, а мачта сломана. Погода была еще слишком плохой, поэтому русские пока не собирались возвращаться на судно. Тем временем мы уже не на шутку проголодались. Накануне я во время плавания заметил на возвышенности в тундре чум. В случае, если бы мы до него добрались, то, вероятно, смогли бы получить от аборигенов что-нибудь поесть; поэтому было решено, что я с одним из матросов отправлюсь на поиски этого чума.

Мы покинули лагерь в 7 ч. вечера и пошли через тундру неуверенной, пошатывающейся походкой. Прошел 31 час после того, как мы поели, и наша радость была безграничной, когда по прошествии нескольких часов мы увидели неподалеку уходящий в небо столб дыма. Перспектива добраться до еды придала нам сил, и вскоре мы подошли к чуму. Аборигены только что закололи олененка.

Они дали нам немного мяса и сушеной рыбы в обмен на обещание принести им с судна муки. Аборигены не говорили по-русски, но при помощи мимики и жестов, а также показывая на стоящий в заливе корабль, который оттуда можно было разглядеть, нам удалось прийти к взаимопониманию. Поздно вечером мы вернулись к ожидавшим нас двум русским. Они сразу накинулись на принесенную сушеную рыбу – свою часть мы уже съели по дороге. Следующую ночь мы провели так же, как и первую.

На следующий день погода стала такой хорошей, что мы уже начали подумывать, как нам покинуть это вынужденное и негостеприимное место. Повреждения на лодке были заделаны, насколько это было возможно, после чего русские при помощи тонкого шеста, к нижней части которого была привязана веревка, начали искать в глубине, где перевернулась лодка, длинную цепь, служившую балластом, однако ничего не нашли.

Наконец во второй половине дня мы отплыли и без каких-либо неприятностей, обессиленные, мокрые и изможденные, к вечеру добрались до судна.

Нам повезло, что мы успели это сделать, потому как на следующий день шторм возобновился с новой силой. Дождь хлестал изо всей мочи. Ветер, который с утра дул с юга, переменил направление на юго-западное, достигнув ураганной силы. Перед полуночью «Маргарита», стоявшая на двух якорях, начала передвигаться в сторону берега, несмотря на то что якоря сидели в дне очень крепко. Но волнение было настолько сильным, а волны обрушивались на палубу с такой энергией, что судно начало крениться и чуть не легло набок. Для того чтобы удержаться на своем месте в каюте, мне пришлось привязать себя к стене. Кок и трое из четырех матросов лежали с приступом морской болезни.

На следующий день, 21 июля, шторм и волнение начали утихатъ. Вечером весь экипаж судна отъехал от судна на шлюпке. В двух верстах к югу от станции мы причалили к берегу, который был весь забит сплавным лесом. Мы совершили короткую прогулку в тундру, где нас встречал освежающий аромат вереска и других кустарников и цветов. Во мху и зарослях вереска семенила ржанка. Ее флейта смешивалась с дудкой зуйки, а нырки с озер добавляли бас. Везде виднелись соколы. На обрыве, где я и матросы были вынуждены остановиться, я нашел их гнезда с маленькими белыми оперившимися птенчиками. Взрослые птицы жалостно кричали и шумели, «выстреливая» в меня, когда я приближался к их птенцам в гнездах. В тундре капитан дал указание открыть несколько старых гробов, откуда были взяты черепа, представлявшие френологический интерес. Кок трясся во время ограбления могильников, но был, тем не менее, вынужден смириться с тем, что придется унести с собой два оскалившихся черепа. На пути обратно к кораблю мы зашли на лодке в новую, третью станцию, чтобы взять там два десятка буханок хлеба, которые выпекли для нас.

Вечером 23 июля мы подняли якоря и в прекрасную погоду поплыли дальше на север. На 68° с. ш. у устья губы мы обнаружили у берега остатки корпуса судна. Как я потом узнал, потерпевший крушение корабль десять лет назад использовался в научных, гидрографических и картографических экспедициях в Обском бассейне, а потом был куплен русским купцом, который переоборудовал его для использования в бартерной торговле. Этот человек, самолично руководивший судном, не обладал достаточным мореходным опытом, и однажды в непогоду судно выкинуло на берег, где оно потерпело крушение, потеряв бóльшую часть груза – ткани, муку, чай, табак, кремневые ружья, порох, свинец и т. д. Мы бросили якорь и вышли на берег, чтобы осмотреть судно. На берегу лежали наполовину утопленные в песке цепи, якоря и тросы, а сам корабль, бывший на вид красивым и хорошо сделанным, стоял на киле в песке в 50 саженях от воды. С судна уже были сняты такелаж и каюты, или же их уничтожили аборигены. К моей печали капитан дал указание прорубить два больших отверстия в судне, которое было наполнено водой. Когда вода сошла, на дне трюма нашлась небольшая пушка, несколько цепей и железных лотов. Чуть поодаль на берегу лежали груды прогнивших одежд, которые везлись на продажу. На пути к избушке, которую построили и использовали потерпевшие крушение, делавшие попытки спустить судно на воду до тех пор, пока их не отвезли юраки (юраки-самоеды) в Обдорск, мы нашли свежие следы медведей, для которых густые заросли ивы и березы служили хорошим укрытием. Пробыв на суше несколько часов, мы вернулись на лодке, загруженной доверху, на наше судно.

Малороссы

Вогулы

Плывя к нашему судну, мы увидели первых тюленей. Вечером подняли якорь, и благодаря небольшому южному бризу «Маргарита» направилась на север. В следующие два дня мы имели дело со встречным ветром либо штилем. 28 июля мы впервые увидели черного дельфина. 29 июля погода – так же как и несколько следующих дней – была хорошей и теплой. В полдень мы обнаружили большое количество дрейфующего льда, который, как мы предположили, шел из бухты Преображения⁴¹ к югу устья Тазовской губы или из оной. Льдины быстро нагромождались друг на друга, отрезая нам путь, поэтому мы опустили якорь в самой бухте на глубину 20 футов. Постепенно надо льдом появился туман, формируя в некоторых направлениях сплошную завесу. Лишь в зените было чистое небо. Полуденное солнце осветило округлые легкие белые облака тумана, которые у горизонта поднимались со всех сторон, чтобы сойтись в центре неба и закрыть собой солнце, что у них, однако, не совсем получалось. Вот так из неба и облаков, воды и льда образовалась прекраснейшая фата-моргана с материком, горами, светящимися самыми разнообразными цветами, и долинами с ярко сверкающими озерами. Внезапно картина преобразилась, и лед, вода, туман и облака начали сменять друг друга самым невероятным образом. Невозможно было постичь то, что происходило перед тобой. В 10 ч. вечера снова подул восточный ветер. Температура заметно падала: в 8 ч. утра 10°, в 2 ч. дня 8°, в 9 ч. вечера 9°.

Мы два дня простояли на якоре на одном и том же месте. 1 августа в России был праздник, по поводу которого особенно радовались матросы. На судне были большие запасы спиртного, кроме того, у двух матросов с собой тоже было немного водки, которая, наверное, предназначалась прежде всего для аборигенов – охотников на пушного зверя. Под веселые звуки тамбурина, на котором играл наш жизнерадостный шеф-повар, знакомый с этим специфическим инструментом, на палубе начались танцы до упаду.

1 августа губа была весь день покрыта туманом. На следующее утро туман стал рассеиваться, и нам показалось, что лед за форштевнем пришел в движение. После полудня мы подняли якорь, но смогли пробыть на ходу лишь несколько часов, пока не увидели плотный лед, тянущийся к северу, из-за чего мы опять остановились. Надо льдом сохранялся туман, но в остальном погода была хорошей и спокойной, небо в зените оставалось чистым, а солнце посылало свои лучи на наше судно. Мы опустили якорь, на этот раз на глубину 25 футов, приблизительно в полуверсте от кромки льда. Повсюду можно было увидеть тюленей – они кучно лежали на льду и загорали. Куда ни посмотри, мы видели их черные головы, торчащие из воды. Тюлени в больших количествах кружили вокруг судна и даже вели себя настолько уверенно, что ловили кусочки хлеба и отбросы пищи, которые мы им кидали. Периодически кто-то из них запрыгивал на якорь, который висел у ватерлинии, но тогда этим беднягам, как правило, приходилось расплачиваться жизнью за большое доверие и незнание опасных и кровожадных человеческих существ. Я подстрелил множество тюленей из дробовика, и можно себе представить дистанцию до них, если было слышно, как раскалывались их черепа. После полудня 3 августа, когда обнаружилось, что лед начал рассеиваться, мы подняли якорь. Утром следующего дня, измерив высоту солнца над горизонтом, мы определили, что достигли 72° с. ш. Вместе с тем заметно увеличилась и глубина. На этом мы повернули назад, встретив лед, который быстро двигался на север. Бесчисленное множество дельфинов – белых, пестрых, синих и черных – резвилось в губе, неутомимо охотясь за пищей. Тем временем большинство дельфинов последовало на север вместе с льдинами, куда также поплыли и груды сплавного леса.

Наличие дельфинов и малых китов различных видов в Обской губе еще до полного ухода льда можно объяснить следующим образом. После того как лед вдоль сибирского берега между Обью и Беринговым проливом⁴² или Югорским Шаром начинает давать трещины, в движение приходят его большие массы; соответственно, дельфины, направляющиеся на восток или запад, получают возможность проплывать между льдинами. Тюлени, по всей вероятности, зимуют в губе, благо они могут даже в самый суровый мороз поддерживать лунки во льду, чтобы через них дышать.

Глава VII
В Тазовской губе

Летняя жизнь. – Гроза. – Шторм. – Трудности с проходом Обской и Тазовской губ. – Прибытие в Мунго Юрибей⁴³, Нейве-сале⁴⁴ (где река Пур впадает в Тазовскую губу). – Пруды с рыбой. – Эксплуатация аборигенов. – Визит аборигенов на «Маргариту». – Я веду переговоры о покупке жены и целую юную аборигенку. – На медвежьей охоте. – Борцовское состязание. – Игры детей аборигенов. – Отплытие из Нейве-сале. – Я застрелил еще одного медведя. – Расставание с судном

4августа в 5 ч. утра мы подошли к устью Тазовской губы. Ночь была восхитительно красивой, просто мечта! Судно не спеша скользило по блестящей воде. В полной тишине можно было услышать скрежет якорной цепи. На поверхности воды играли миллионы рыбешек, и на них с беззвучным взмахом крыльев бросались стаи полярных морских ласточек и клуш. А наверху в небе клуш высматривали короткохвостые поморники черной окраски с белыми пятнами на груди. Они не владели искусством рыбной ловли, но лучше всего умели отбирать добычу у других птиц, хватая ее в воздухе, когда атакованные ими жертвы выпускали ее из клюва. Мелкие птички приветствовали наше прибытие в Тазовскую губу, расположившись на такелаже. Капитан поймал одну из них шапкой на палубе. По мере того как солнце поднималось на небе, начала устанавливаться тропическая жара. Команда ходила в одних рубахах, да и в них было жарко. Для охлаждения перегретых тел многие из нас снимали рубашки, окунали их в воду и опять надевали. Температура воды была 20°, а на палубе (в тени) 28°.

Матросы не решались плавать в губе из боязни быть атакованными тюленями и дельфинами. Поэтому я оказался единственным, кто позволил себе такое удовольствие.

Днем мы дремали, а вечером начался небольшой северный бриз, в связи с чем мы немедленно снялись с якоря и подняли паруса.

5 августа небо было пасмурным, с низкой облачностью, вдали слышались раскаты грома. Солнце зашло за горизонт в 9.30, но ночью было еще достаточно светло, поэтому в полночь можно было еще читать и писать.

6 августа была неустойчивая погода с переменчивым ветром. Мы пробирались через губу, медленно двигаясь вперед в условиях сильной качки. В ночь на 7 августа была отличная погода. В полдень с северо-запада пришел шторм. Мы находились на мелководье, поэтому пришлось бросить якорь. Вдали мы увидели остров Ямбург, лежащий посередине губы. Вокруг острова дно было очень мелкое, 3–5 футов. Мы отправили лодку с экипажем, чтобы изучить один из двух находящихся там фарватеров глубиной 7–9 футов.

После непростого, в условиях штормовой погоды, замера глубины шестом с черными и белыми делениями мы наконец-то нашли достаточно глубокий фарватер, который при этом оказался очень узким. В качестве вех – как на время поездки в верховья, так и обратно – на воде на достаточном расстоянии друг от друга были расставлены бакены. Они были сделаны из трех досок, прибитых друг к другу в форме треугольника. В каждом его углу находилось отверстие, куда просовывалась гибкая ветка ивы. Ветви, на кончике которых были листья, сгибались по направлению друг к другу и сверху связывались в один узел.

Эти практичные, хоть и примитивные навигационные знаки были закреплены при помощи камней и лыковой веревки.

7 августа во второй половине дня ветер ослабел, в связи с чем «Маргарита», используя из парусов лишь фок, направилась точно по заданному пути. Вскоре мы прошли самые опасные участки и вечером обогнули мыс Ямсале, находящийся всего в 40 верстах от рыбной станции г-на Уордроппера в Тазе.

В ночь на 8 августа был шторм и темнота. День начался дождем и северным ветром. Волны были высокие, поэтому мы не решились отправиться в путь и целый день простояли на месте, болтаясь на якоре. В Тазовской и Обской губах трудно плавать из-за многочисленных илистых и песчаных банок – при попутном ветре редко когда можно идти вперед, расправив все паруса. Судно, на полной скорости наткнувшееся на илистую банку, снять с мели будет нелегко. Если судно село на мель при южном ветре, можно рассчитывать на возвращение на воду с северным ветром, когда в губу поступают новые водные массы с моря.

9 августа погода опять улучшилась. Все паруса были подняты, и в полдень мы подошли к станции Мунго Юрибей. Сразу же к нашему судну отправилось множество лодок. Впереди плыл русский приказчик со станции с двумя рыбаками. Мы преодолели одну версту по узкой реке Юрибей, где покрутились между низкими, покрытыми кустарником берегами, прежде чем дошли до станции. В одной неприглядной хижине было устроено пиршество, в котором, конечно же, участвовали все. На следующий день лодка доставила нас обратно на борт, и «Маргарита» направилась к главной станции Нейве-сале у устья реки Пур, впадающей в Тазовскую губу. Два дня спустя мы достигли цели. «Маргариту» отбуксировали на некоторое расстояние к устью Пура и пришвартовали у летней станции Нейве-сале. Как здесь, так и у Мунго Юрибей вылавливались и засаливались большие объемы осетра и рыб других видов.

У Тазовской бухты на 67° 15´ с. ш. в 1870 году находилась маленькая русская избушка, а в 40 верстах севернее – другая, построенная в 1860 году. До недавнего времени это были единственные жилые места на сотни миль вокруг, населенные русскими. В южной избушке жила семья из Туруханска, в северной – семья из Обдорска. Обе семьи уехали в такую даль в поисках удачи на краю земли и занимались рыболовством и бартером. Выменянная пушнина и отборные рыбные продукты (осетровая икра и рыбий клей) каждую осень, когда мороз и снег делают проходимыми водоемы и заболоченные просторы тундры, транспортировались на оленьих санях соответственно в Туруханск и Обдорск. Весной, до таяния снега, эти люди опять выезжали на север с новыми товарами – мукой, табаком, чаем, рыболовными снастями, железными ведрами и прочей мелочью – для бартера. На этих товарах наваривались многие сотни и даже тысячи процентов. О весах здесь никто и не задумывался. К примеру, за песцовую шкуру здесь могли дать несколько пригоршней муки, несколько листьев табака или латунных пуговиц, которые аборигены использовали для украшения своих кожаных ремней, отдавая русским ценнейшую рыбу и икру почти задаром. Аборигены, которые раньше совершенно не были знакомы с мукой, табаком и чаем, быстро привыкли к потреблению этих новых культурных продуктов и были рады, когда ими расплачивались за пушнину.

Но одним хорошим погожим днем в 1880 году в Тазовскую губу пришло небольшое парусное судно. Владельцем судна и одновременно его шкипером был немец Функ. В том же году он основал две станции: одну на острове Ямбург, другую – на том месте, где сейчас находится зимняя станция г-на Уордроппера. В первый год Функ провел блестящие сделки, рыбный промысел шел хорошо, а бартерная торговля велась с большой прибылью. Но после того как на следующий год потерпело крушение судно, направлявшееся из губы в Тобольск, в результате чего было утеряно много товаров, утонули два человека из команды и Тазовскую губу признали сложной для судоходства, Функ выставил свою компанию на продажу. Новый покупатель нашелся быстро: им стал энергичный англичанин Джекоб Уордроппер из Тюмени. 1890 год был девятым, когда фирма Уордроппера вела дела в Тазовской губе. За этот промежуток времени здесь были построены еще четыре станции, управляющие которых происходили из Нейве-сале, где они работали на английскую фирму. Они еще частично зависели от главной станции и осенью отправляли бóльшую часть своей рыбы и пушнины на зимнюю станцию в Нейве-сале.

В 1888 году купец из Сургута основал новую станцию на Йидингхёве, в 40 верстах к югу от Нейве-сале. Этой станцией управлял приказчик, который осенью перевозил на оленьих упряжках добытые продукты в Сургут.

Большая часть осетров, выловленных в течение лета рыбаками станции, а также аборигенами, которые рыбачат за свой счет, выпускается в небольшие пруды, где остается до осени. С наступлением холодов рыбу поднимают неводом. Рыба быстро замерзает, и ее в таком виде можно транспортировать и хранить всю зиму. Мороженая осетрина имеет гораздо бóльшую ценность, чем соленая. Рыба, которая погибает в ходе промысла в естественных водоемах, идет в пищу рыбакам.

На летней станции в Нейве-сале, которая состоит из одного небольшого деревянного дома и нескольких чумов и находится в миле от зимней станции, промысел ко времени нашего прибытия был уже почти закончен. В избе жили русские рыбаки и засольщики, а в чумах – остяки и юраки. Распорядитель станции проживал со своей супругой в небольшом шлюпе с убранной оснасткой, который много лет назад привезли из Тюмени.

Русские знали, как эксплуатировать аборигенов. Они приучили их к торговле с собой, постоянно держа их в кабале. В Нейве-сале аборигены не были постоянно нанятыми работниками. Но вся рыба, которую они вылавливали, уходила на станцию за старые долги или аренду неводов – аборигенам специально не давали их приобрести.

За аренду невода, который мог стоить от 10 до 30 рублей, они отдавали треть улова, хотя могли бы в течение лета зарабатывать на этом многие тысячи крон.

Пока мы стояли у Пура, нас ежедневно посещали аборигены, которые приплывали на своих каноэ с самых разных направлений и предлагали на продажу рыбу, пушнину и морошку. Последнюю мы, впрочем, чаще всего получали в подарок, но взамен ожидалось вознаграждение в виде печенья или чего-нибудь подобного. Из множества аборигенов, поднимавшихся на борт судна, мне особенно запомнились две юные девушки в красных тканых платьях – в противоположность остальным женщинам, одетым в меха. Помимо этого, у них были умытые лица, они носили беличьи воротники вокруг шеи, а платья были вышиты разноцветными стеклянными бусами и отделаны мохнатыми собачьими шкурками, которые выделялись своей белизной. У одной из них под обоими плечами было по колокольчику, которые трезвонили, как только она двигалась. Я узнал, что девушка с колокольчиками была на выданье, а ее подруга была свободной. При помощи остяка, говорившего по-русски, я попытался в шутку поторговаться с ее не очень далекой матерью о дочери (в Северной Сибири люди покупают себе жен), но старая женщина не выказала интереса к переговорам – если, конечно, переводчик не исказил мои или ее слова. Чтобы испытать, как неожиданная попытка сближения могла повлиять на девушку, когда она однажды утром пришла на борт в сопровождении других аборигенов, я подошел к ней и поцеловал в левую щеку. Наверное, мне не следовало это делать – позже я узнал, что аборигены поцелуем выражают только благодарность, – окружающие посмотрели друг на друга, и девушка, чье лицо покрылось румянцем, застенчиво отступила назад. Я, видимо, оскорбил ее чувство стыдливости, потому как снова она показалась лишь в тот день, когда мы покидали станцию, – я увидел ее среди группы аборигенов, стоявших на берегу.

Во время стоянки судна у станции я много раз ходил на охоту – либо один, либо с нанятыми аборигенами. Приказчик станции, живший на Йидингхёве, прислал мне сообщение с просьбой прийти и помочь ему избавиться от медведей, которые каждую ночь устраивали охоту на осетров в пруду. После дежурства в течение двух ночей я завалил одного из похитителей осетра. Но, судя по многим признакам, в округе хозяйничало еще множество других медведей. Я тем временем также должен был заниматься своей собственной охотой на готовых к отлету гусей и уток – первые водились крупными стаями на низких островках, у рек и озер, тогда как утки были в меньших количествах, – поэтому охота на медведей, которая проходила в 50 верстах от станции и отняла у меня четыре дня, была приостановлена.

В Нейве-сале люди были заняты разгрузкой и погрузкой. По вечерам, закончив работу, матросы обычно боролись с аборигенами на песчаном пляже. Среди аборигенов, которые, как правило, не очень сильны физически, нашелся один высокий, худой юноша, юрак-самоед, который постоянно побеждал самого сильного из наших матросов. Дети рыбаков-аборигенов между чумами играли в мяч и стреляли из лука. Мальчишки оказались необычайно ловкими стрелками – они могли попасть в стрелу, летящую над ними. Один выпускает в воздух стрелу, а другой, пока она еще находится в высоте, поражает ее своей стрелой. Но эти мальчишки плохо поступали, оттачивая свое искусство на еще толком не способных летать детенышах маленьких птиц, которых было множество вокруг станции. Я сошелся с этими красивыми, загорелыми мальчуганами и, когда предоставлялась возможность, принимал участие в их соревнованиях по стрельбе, хотя мне и не удалось стать хоть сколько-нибудь выдающимся лучником. На пальцах ребятишки могли демонстрировать различные фокусы с помощью нитки: их «хундье-хо» («нога куропатки») была полным аналогом фарерского «кракуфоутура» («ноги вороны»)⁴⁵. Маленькая компания детей на станции состояла в основном из мальчиков. В ходе наших игр они относились друг к другу очень дружелюбно, и я ни разу не видел, чтобы они ссорились.

20 августа с рыбных станций юга Тазовской губы пришли крупные партии осетра и пушнины, которые тут же были перегружены на наше судно. На Нейве-сале помимо сушеной и соленой рыбы было принято 1000 беличьих и 4000 песцовых шкур, несколько росомашьих и горностаевых шкур, несколько тысяч оленьих шкур, порядка 20 тыс. заячьих шкур, а также икра, рыбий клей, осетровая ворвань, перо и пух.

21 августа мы наконец-то были готовы к отплытию, и в связи с полным штилем «Маргарита» была отбуксирована русскими и аборигенами на четырех лодках через узкий рукав реки в губу. Чуть позже подул попутный ветер, после чего лодки нас оставили, повернув обратно в Южный Таз либо в Нейве-сале. Большинство русских рыбаков г-на Уордроппера должны были вернуться домой на нашем судне. Оставшиеся на месте, а также четверо русских из Южного Таза попрощались с ними с некоторой грустью. С уходом судна цивилизация оставила их, и этим людям, живущим на расстоянии друг от друга, в наступающую на восемь-девять месяцев зиму наверняка будет недоставать общения с себе подобными.

Утром 22 августа мы прибыли к другой рыбной станции. Забрав оттуда улов, мы направились к Мунго Юрибею. Здесь я услышал, что опять появился медведь – не воровать рыбу, а посещать могильники аборигенов. Поскольку судно должно было несколько дней стоять на загрузке, я быстро приготовился к небольшой экспедиции в тундру, где, как нам сообщили, медведь совершал свои злодеяния. В санях, запряженных пятью оленями-самцами, я с аборигеном-юраком отправился вдаль от станции. Это была утомительная поездка, порой мы увязали в бездонных болотах, порой – в кустарниках и подлесках. Бедняги-олени смертельно устали, когда мы наконец доехали до места, где в два ряда стояло пять гробов. Это было вечером. Мы привязали оленей под прикрытием кустарника, после чего разбили лагерь в 40 локтях от развороченного гроба, на скорую руку соорудив из веток шалаш. Положившись на бдительность и остроту чувств моего спутника, я погрузился в сон. На рассвете я проснулся от того, что юрак дышал мне в ухо. По выражению его лица было понятно, что происходило что-то необычное. Я выглянул из хижины и увидел отчетливые очертания медведя между двумя гробами. Сразу же прозвучал выстрел. Когда дым от пороха рассеялся, мы увидели, что хищник лежит на земле. Мы выбежали и еще несколькими выстрелами в упор окончательно добили медведя. Все случилось очень быстро, но прошло еще много времени пока не прекратились непонятные мне слова похвалы, объектом которой я стал со стороны юрака. Он хлопал меня по плечу и выкрикивал: «Совво! Совво! Совво юро!» («Отлично! Прекрасно, друг!») Мы вместе сняли шкуру с нашего трофея, который оказался большой жирной медведицей. Когда мы вечером вернулись на станцию с лоснящейся бурой шкурой трупоедки, нам устроили роскошный прием. Но этот охотничий поход имел более серьезное значение: он помог мне реализовать идею, которую я вынашивал еще с моего прибытия в Таз. Я хотел остаться в Северной Сибири и насладиться покоем среди аборигенов. В Мунго Юрибее был юрак, неплохо говоривший по-русски. Он спросил меня, видимо, почти в шутку, не хотел ли я остаться там и заняться охотой – в этом случае он был готов показать мне места, где есть возможность и поохотиться, и порыбачить. Я поговорил с капитаном Миккельсеном, который сошел на берег с несколькими матросами для последней погрузки пуха и пушнины на борт. Он настойчиво пытался меня переубедить, советовал не обрекать себя на невзгоды, которые были неизбежно связаны с жизнью у аборигенов вдали от цивилизации. Как я буду переносить мороз? Но я как раз хотел испытать и мороз, и голод. Юрак в ответ на эту новость сказал, что, спрашивая у меня, хотел ли я у него пожить, он всего лишь шутил. Он не верил, что я могу пережить суровую зиму, и если я заболею, это не будет приятным известием ни для меня, ни для него. Матросы, узнав о чем шла речь, сказали, что они ни за что в жизни не рискнули бы проводить зиму в Северной Сибири, особенно с аборигенами в их чумах. Но чем больше доводов против я слышал, тем больше крепла моя решимость: я хотел остаться, чтобы терпеть все невзгоды и трудности, которые меня ожидали.

– Я останусь в Северной Сибири у аборигенов, – сказал я капитану.

– Хорошо, пожалуйста, как скажете, я не рассчитываю снова увидеть вас живым, – ответил он.

Таким образом, решение было принято. Я попрощался с возвращавшимися русскими, матросами и особенно с любезнейшим капитаном, чье рациональное мышление и сердечное отношение ко мне я высоко ценил во время нашего совместного плавания и общения. Я увидел, что все, кто был на судне, беспокоились за меня – мягко говоря, они считали меня слишком легкомысленным.

Меня сопроводили на борт судна, я в спешке написал письма на Фареры, а затем отчалил на одной из лодок аборигенов вместе со своими вещами. Судно же, пользуясь попутным ветром, подняло якорь.

Бесспорно, я почувствовал себя одиноким и покинутым, стоя на станции у Мунго Юрибея среди аборигенов, чей язык я не понимал, и наблюдая, как судно удалялось, пока окончательно не исчезло из виду. Я дал волю своим чувствам и, плача, пошагал в тундру, где утолил жажду сочной спелой морошкой.

Глава VIII
Длительное пребывание на необитаемом острове в Тазовской губе

Внешний вид острова Находка⁴⁶. – Отшельническая жизнь. – Находка мертвецов. – Визит незнакомцев. – Отъезд с острова

Япока еще не собирался жить вместе с аборигенами, присмотрев для своего временного проживания необитаемый остров Находка в Тазовской губе. Среди юраков-самоедов был человек, с которым я мог изъясняться на ломаном русском. После длительных переговоров я нанял шестерых аборигенов, и они на большой плоскодонной лодке отвезти меня к вышеупомянутому острову, лежащему примерно посередине губы в 30 верстах от станции Мунго Юрибей.

Дело было в середине августа во второй половине дня. Аборигены высадили меня на остров площадью четыре квадратных мили, который должен был стать моим местом проживания в следующие несколько месяцев. Это была добровольная ссылка. Когда юраки принесли мои вещи на плоский песчаный берег на юго-западной стороне острова, куда мы причалили, они, получив согласно договоренности вознаграждение в русских рублях купюрами, повернули домой, попрощавшись со мной словами: «Локумбой, локумбой, савуйете!» («Прощай, всего наилучшего!»)

Моей первой мыслью было строительство хижины из сплавного леса, которого везде было в изобилии (он с весенними оттепелями поступает по рекам в губу, где его повсеместно водой выбрасывает на берег).

К моей большой радости я вскоре нашел недалеко от места прибытия старую полуразвалившуюся избушку, которая, как я позже выяснил, была построена двумя русскими, работавшими на немца Функа и занимавшимися здесь рыбным промыслом в летний период. Я занес вещи в избушку и, поскольку там было темновато, сел и задремал, прислонившись к стене. Вскоре я очнулся, достал спичечный коробок и зажег спичку. Снаружи в кромешной темноте лил дождь. Тем временем мое убежище было незавидным: дождь капал сквозь крышу, а холодный ветер дул через дверной проем. Вся изба, состоявшая из одного помещения, была всего лишь 5,5 фута в высоту, 8 футов в ширину и столько же в длину. Наконец-то закончилась ночь. Когда просветлело и погода нормализовалась, я сразу же начал приводить в порядок свою хижину, сгребая песок к стенам, делая дверь и т. п.

Западный и северный берега острова Находка представляют собой широкую песчаную отмель, местами покрытую пышной травянистой растительностью. Там, где заканчивается отмель, возвышается обрыв характерной формы высотой 150 футов. В ложбинах и на склонах растут ивы, вязы, карликовая береза и смородина. В середине острова находится цепь больших холмов, окруженная бугорками, низкими холмами, ложбинами, ручьями и болотами. С восточной стороны остров более низменный и переходит в заросли ив у залива. В центре острова, у холмов, в нескольких сотнях шагов на север от моей хижины находились три небольших озера.

На второй день после моего прибытия на остров я встал рано утром, побрился и принял туалет в заливе, где искупался в освежающей воде. После завтрака я соорудил из бревен плот и выплыл на некоторое расстояние в залив, чтобы установить сети. Погода была великолепной, под солнечными лучами начал рассеиваться туман. Поверхность воды в бухте блестела словно зеркало. Спустя час я проверил сети – к моей радости, в них оказалось много рыбы (осетр и еще две рыбы других видов). Я снова опустил сети в воду, подплыл к берегу, занес рыбу в хижину, освежевал ее и принял скудную трапезу. Потом вскинул одно из ружей на плечо и вышел произвести рекогносцировку местности на острове. С северной стороны от избушки находились упомянутые ранее озера, где плавали утки и гагары. Я подстрелил двух уток и спрятал их до моего возвращения домой в ивовых зарослях у берега озера. Идя вдоль холмов в северном направлении, я заметил в кустах множество зайцев, которых преследовали охотящиеся соколы, непрестанно кружась над ними в воздухе и высматривая их силуэты, чтобы атаковать сверху.

Мимо меня проскакал заяц, направлявшийся к прорехе в кустах, и тут же прямо перед моими глазами на него спикировал сокол. Я убил выстрелом хищника, но заяц остался на месте, не шевелясь. Я взял его в руки, погладил и убедился, что он не ранен, а просто парализован от страха. Когда я вернул его на землю, он пробежал небольшое расстояние, облизал свои лапы, повернулся и посмотрел на меня. Я убежден, что он был благодарен мне за спасение. В целом, зайцы на острове были такими терпеливыми, что я мог долго стоять и смотреть на них, пока они грызли кору и растения, не вызывая у них никакого беспокойства. После этого я направился к берегу, где постоял некоторое время рядом с «деревом бога». На острове есть всего лишь одно настоящее дерево, весьма красивая лиственница (высотой около 60 футов), освященная, очевидно, периодически заплывающими на остров аборигенами, которые поклоняются ей как богу. На ветвях дерева висели оленьи черепа, куски мехов, латунные кольца, рыбья шкура и несколько русских серебряных монет. От одиноко стоящей наряженной лиственницы я направился в глубь острова. По пути я наткнулся на могильник с двумя гробами. После утомительной прогулки через центральную часть острова ко второй половине дня я достиг восточного берега, где сделал привал, чтобы передохнуть. Окинув взором залив и пару островков на востоке, я вдруг увидел нечто, похожее на чум, возвышавшийся из затопленных водой кустов. Я перешел вброд к этому месту. И действительно, там на возвышении стоял чум, который, однако, был ободранным и обветшалым. Сделав прореху в его обшивке, я вошел вовнутрь, где меня ожидало неприятное зрелище. На полу лежали три полуразложившихся человеческих тела: мужчина, женщина и ребенок. Поблизости лежал скелет собаки. Судя по всему, эти аборигены погибли от голода. Я вброд вернулся обратно на берег. Охотничьим ножом я сделал из выброшенный на берег древесины примитивную лопату, при помощи которой мне удалось выкопать могилу в мягкой земле. После двух часов напряженной работы я посчитал, что могила достигла необходимого размера, чтобы вместить три тела. Но вытащить мертвых на сушу и положить их в могилу было задачей не из легких. Забросав могилу землей, я нацарапал на лопате надпись русскими буквами «Здесь лежат три аборигена» и воткнул ее черенком в землю. Уже почти стемнело, когда я отправился домой. Я не прошел и полпути, как установилась полная темнота – поэтому мне пришлось лечь на влажную землю, чтобы дождаться рассвета. Когда я проснулся ночью, насквозь промерзший, я решил опять встать и пойти, чтобы найти дорогу к хижине. Это мне в конце концов удалось. Не раздеваясь, я повалился на жесткий лежак. Писк мышей смешивался со стенанием ночного бриза в моей не очень-то непроницаемой хижине.

Это была ужасная ночь.

Я проснулся совершенно замерзший, а поскольку утро было достаточно прохладным, начал готовить чай в жестяной банке из- под пороха. К моему крайнему разочарованию выяснилось, что маленький котелок, который я намеревался использовать на острове, оказался забытым на станции Мунго Юрибей. Из продовольствия у меня было несколько фунтов баранок, немного муки, чая и сахара. Но ввиду того, что на острове было полно дичи и я взял с собой почти 2000 патронов и два ружья, я мог с уверенностью смотреть в будущее – и это не считая возможности ловить рыбу в бухте. На завтрак я пожарил перед хижиной на углях очень вкусного осетра, после чего отправился в залив проверить сети. Оттуда я пришел с весьма большим уловом, среди которого было три необычайно вкусных рыбины разных видов. В тот же вечер я пристрелил пять гусей.

Но моя постель в отшельничестве на острове не была мягкой, и я в конце пребывания там очень страдал от ночных холодов. На стоявших в хижине жестких нарах, сделанных из пла`вника, не было никакой подстилки, и для защиты от приближающихся ночных морозов (температура ночью стала опускаться до –12 °R) у меня были лишь мои меховые куртки, которыми я мог укрываться. Однако погода еще долгое время была хорошей, да и я постоянно был занят либо на острове, занимаясь ботаникой (там я собрал около 100 различных растений), охотясь на зайцев, лис, а особенно куропаток, коих там было в изобилии, лебедей, гусей, уток, либо рыбача в заливе. В конечном счете ямы, где я хранил запасы, были переполнены дичью. Но не было никого, с кем я мог бы делиться своим богатством. И когда я скучал по людям и испытывал меланхолию, играя фарерские мелодии на скрипке, которую я привез с собой, я пускался через остров собирать смородину, которая к моему удивлению и радости вызревала здесь на 70° с. ш. Одиночество под открытым небом оказывает полезное влияние на духовную жизнь человека – что-то есть в этом позитивное, необычайно красивое, переполняющее грудь. Тягостная тоска возносится высоко в синеву, к непонятному, неизвестному; человек становится кротким духом и преданно хвалит Всесущего Создателя.

И все-таки человек – социальное существо, и когда я пробыл на острове почти два месяца – а с наступлением октября снежные штормы начали вступать в свои права, из-за чего нельзя было ничем заниматься снаружи, – нахождение в четырех стенах холодной хижины становилось очень тягостным. Я предвкушал тот момент, когда залив покроется льдом и я смогу вступить в контакт с местными жителями, поскольку Питсери – русскоговорящий абориген – обещал забрать меня на санях, когда установится лед в бухте.

В утренний час я встал с топчана и через дырку в окне из рыбьей кожи увидел пуночек, жаворонков и пару клестов, окруживших зернышко, которое еще сохранилось в скудной траве, растущей в песке рядом с хижиной. Бóльшая часть этих птиц уже попала в мои силки, и я намеревался выйти, чтобы завладеть добычей, когда вдруг услышал, как кто-то скребется в дверь. Я осторожно выглянул и наткнулся на трех незнакомцев. Мимикой и жестами аборигены дали мне понять, что они хотели продать мне немного рыбьего клея и несколько птичьих шеек и что они были голодны. Для меня, естественно, было большой радостью накрыть для них стол со всем, что я мог предложить из своих запасов: птицу и рыбу, немного муки, чай и табак. Они попили чаю в банке из-под пороха, каждый из них получил еще по рогалику, за что они были настолько благодарны, что упали на колени, глубоко наклонившись и пытаясь поцеловать мои руки. Стопка коньяка привела каждого в веселое настроение. Когда они под вечер отправились восвояси, я их проводил грустным взглядом: я не мог понять их речь, но был убежден в том, что они были очень бедны, о чем говорили их оборванные, дырявые меховые одежды и худые фигуры. Возможно, что их ожидала голодная смерть, как это случилось с их соплеменниками на восточной стороне острова Находка. Увидев, куда они направили свое каноэ, я понял, что они были с невысоких островков к северо-востоку от Находки.

Уже стало серьезно холодать. Постепенно в заливе начал появляться лед. Было видно, как по тонкой корочке льда передвигались песцы и землеройки – первых я время от времени добывал на охоте. Когда лед стал достаточно толстым, чтобы выдержать меня на некотором расстоянии от берега, я бродил там целый день с ружьем, выискивая возможность послать пулю белому лису, направлявшемуся охотиться на мышей. Что мыши вообще могли делать на льду, я так и не понял. Соколы, клуши, гуси, лебеди и утки уже улетели; в лучшем случае можно было увидеть меланхолически кричащую гагару, парящую высоко в небе над зимним ковром на юго-западе. Куропатки собирались в большие стаи, тогда как пуночки и большие синицы кружили рядом с хижиной; последние – чтобы насытиться отходами моего домашнего хозяйства. Иногда внезапно могли начаться штормы со снежными буранами, которые кружились вокруг моего пристанища, – в этом случае слышалось завывание ветра в расщелине, а когда погода была настолько плохой, что снег и песок клубились, как будто на острове был пожар, я сидел в избушке и трясся от холода. После бурана погода нормализовывалась и становилось холоднее. Как-то раз красивым свежим зимним утром, сидя перед хижиной и жаря рыбу с зайчатиной на вертеле, я увидел вдали с противоположной стороны залива две темные точки. Через пару часов к моей хижине подъехал Питсери на двух санях. Обменявшись сердечными приветствиями, мы погрузили в сани мои вещи. Через два с небольшим часа мы прибыли к зимнему чуму Питсери на левом берегу Тазовской губы.