Kitabı oxu: «Потерянный мир. Книга Первая»
Глава
Предисловие
Отрывок из Визидарского Сказания о Чёрных временах
…и белый день стал чёрным. Чернота эта падала с неба на лучших и пожирала их. Оставалась от визидарцев лишь пыль на камнях. На камнях, которые ожили и защитили. Ибо нет смерти для благородных, нет бесчестия для чистых душой, как нет забвения для Прославленных.
Прославленных, которые когда-нибудь вернутся, чтобы рассеять мглу...
Глава первая
Жёлтая бабочка Итиро и духи вещей.
…С тёмного неба лило. Вода гулко стучала по деревянному настилу, скапливаясь в выбоинках и размывая песчаные гребни маленького сада камней во внутреннем дворике дома достопочтимого господина Кудо Таисуке.
Итиро, замотавшись в одеяло, старался не двигаться, не слушать, не дышать. Он боялся темноты, но такая вот дождливая ночь, полная шорохов, делала его жизнь одним слипшимся кошмаром. Всё сильнее и тошнотворнее пахло мокрой землёй и горячим металлом. Итиро не понимал, откуда знал этот запах - запах его страха. Но от него начинали ныть шрамы. Которых у него никогда не было. Да и какие боевые шрамы у обычного подростка из тихой деревушки?
«Я сумасшедший, - привычно подытожил Итиро ощущения, - сумасшедший и трус». Он откинул одеяло и вперился в оконце.
Его мысли опять заглушили ночные звуки. Они были разные. Одни - как ногти, скребущие по шёлку. Другие - как волосы, что кто-то медленно расчёсывает в темноте. Третьи - почти человеческие шаги, но с паузами между ними чуть длиннее, чем нужно живому. И почти неразборчивый шёпот, что исходил, казалось, от самой темноты. Шёпот, от которого, стыли жилы.
Дождь падал не сверху вниз, а будто изнутри ночи наружу - как хлещет кровь из вывернутой раны. Каждая капля оставляла на стекле медленно расползающийся иероглиф, что Итиро не мог прочесть, но которого противно ныли зубы. Он откуда-то знал: если собрать все эти знаки за ночь - получится приглашение. Или приговор.
Итиро больше не мог выдержать какофонии ужаса и, вскочив, стал одеваться. Он решил навестить супитцу - уж им то сейчас, наверняка, было страшнее.
Стараясь как можно тише откатить ставню, Итиро выскользнул из дома. Он сунул тощие ноги в сандалии и, вжимая голову в кимоно, побежал к пристройке, откуда раздавались возня и ворчание - супитцу не спали.
Парнишка юркнул в тёмное помещение, затворил хлипкую дверь и, нащупав, щёлкнул тумблером выключателя. Круг лампочки осветил корзинки и подстилки, на которых устроились пушистые комочки всех кофейных оттенков. Как только стало светло, комочки ожили и, замахав хвостами, побежали навстречу хозяину.
Лишь четверо из них были взрослыми, остальные, штук двенадцать, – щенки. Парень осмотрел малышей, и стал подкармливать тех, кто, по его разумению, в этом нуждался. После Итиро достал щёточку, и щенки вокруг запрыгали - каждый хотел, чтобы ему расчесали шерсть. А парня эти хлопоты отвлекали и успокаивали.
Во дворе, перекрывая шум дождя, решительно взвизгнула ставня. В ночь высунулась лысая голова Таисуке и грозно зарычала:
- Ты где?!
Итиро напрягся. Дед всегда говорил так, словно махал катаной: врасплох, коротко, отрывисто. Попробуй не ответь.
- Я в сарае, дедушка, - прочистив горло, как можно увереннее, прокричал Итиро, - ложись без меня. Я покормлю супитцу и вернусь.
Ответа не последовало, но парень услышал, как дед закрыл дверь в дом плотнее. Итиро расслабился - теперь здесь можно было посидеть подольше.
Сегодня ему исполнилось восемнадцать. И можно было надеяться, что выпитое дедом по этому случаю за ужином саке, подействует не хуже снотворного.
Итиро оглядел лежанки, где сытые, обласканные супицу сбились в кучки и приготовились ко сну. Лампочка на сквозняке качнулась, высветив стены комнатушки, что когда-то принадлежала бабушке Минами. Именно она первой принялась разводить милых щенков, в тщетной попытке скопить внуку деньги на учёбу. Которой уже никогда не будет.
А тогда, давно, у Минами дело пошло. Да так бойко! За славными супитцу приезжали из самого Токио. И не мудрено! Ни у кого в Японии не было таких собак, на них глядели, как на диковинку. И где их достала бабушка?
Итиро помогал ей выхаживать слабеньких, от которых достопочтимая Минами порой не отходила сутки напролёт. Тогда мальчик ложился прямо здесь, на соломенных циновках подле бабушки и слушал её долгие истории.
Иногда рассказы были страшными – как погибли в море его родители, но чаще - чуднЫе.
Бабушка, гладя Итиро по длинным прядям смоляных волос, рассказывала, что она - ёкай, из рода волшебников, и когда-нибудь совершит далёкое путешествие на удивительную родину, полную чудес. Но где эта родина, она и сама не знала. Только повторяла: «Придёт время, солнышко, надо только подождать». А ещё она говорила, что когда умрёт, то станет жёлтой бабочкой с чёрным рисунком на крыльях и обязательно прилетит к Итиро, чтобы их с дедом оберегать.
То, что смерть Кудо Минами случится так скоро, Итиро тогда не мог и предположить.
Но однажды, страшным утром, они с дедом обнаружили тело бабушки на настиле у дома. Минами лежала бледная, напуганная. Ночью выпал лёгкий снег, спрятавший грязь. По двору от калитки к настилу вели босые бабушкины следы. Видно было, что она заплеталась, падала, но стремилась к дому.
Дошла и свалилась перед дверью. Распластала руки, словно раненый лебедь. Её белая кожа вся была в тёмных пятнах – отпечатках от зубов. Но ни врачи, ни Итиро с дедом так и не поняли, что случилось с Минами. Женщина ничего не говорила. Лишь иногда с трудом открывала глаза, протягивала слабую руку к внуку и плакала.
Ночью бабушки не стало.
На вторые сутки после случившегося, дед с Итиро тихо развеяли её пепел в их крошечном саду. И Кудо Таисуке с удвоенной силой стал за ним ухаживать, как будто его любимая жена переселилась в камни под горной сосной.
Так Итиро и жил с дедом. Но с того момента строгий Таисуке пресекал любые разговоры о странной смерти жены, хотя всегда любил её больше жизни. Он только стал заботиться о внуке пуще прежнего, никуда его не отпускал одного, каждый день провожал и встречал из школы. И заставлял Итиро тренироваться с дзё и катаной, которых парень старательно избегал - эти жестокие забавы были ему неинтересны. А дед сердился, психовал.
…Маленькое окно задребезжало. Что-то в него заколотилось, заскреблось - резко, требовательно. Итиро вздрогнул и, аккуратно спустив с колен щенка, подошёл посмотреть.
В стекло билась жёлтая бабочка. С траурным рисунком на крылышках. Ночью. Под ливнем. Сердце Итиро замерло. Пальцы задрожали, когда он отворил щель. Бабочка влетела мгновенно, точно была внутри уже тысячу раз.
Мотылёк подлетел к парню, покружил над его протянутой рукой и поднялся выше. Он впорхнул в темноту, куда не доставал круг света. Итиро схватил фонарь и направил его на потолок.
Он сразу её увидел. В углу. От фонаря тень бабочки причудливо выросла и чем-то напомнила профиль бабушки. Или Итиро так почудилось.
Его сердце колотилось так, словно это и правда бабушка сидела там, на потолке, и внимательно смотрела на него. Приглядевшись, парень заметил, что бабочка села на маленькую жестяную щеколду. Раньше он точно её не видел. Это определённо был люк. На чердак.
Итиро выглянул во двор, убедился, что дед потушил в доме фонари. Тогда парень, стараясь не думать о липкой темноте, аккуратно взял лестницу из дровницы, втащил её в сарай, и легко открыл крышку на потолке. Бабочка залетела туда. Итиро подтянулся и, секунду поколебавшись, нырнул за ней.
На чердачке его вновь оглушил дождь, черепица усилила и размножила шорохи. Тут голоса ночи звучали отчётливее и страшнее.
В узком пространстве не разогнёшься. Везде паутина. А дальше темень. Итиро пришлось спуститься вниз за фонарём. Подсветив себе, парень с досадой обнаружил, что на чердаке почти ничего нет. Лишь чемоданчик и небольшой сундук.
Первым Итиро решил исследовать чемодан. В нём оказалась аккуратно сложенная женская одежда. Поверху - бабушкина фотокарточка. На ней молоденькая черноокая Минами, хохоча, стеснительно прятала лицо в ладони. На фотокарточке проступали еле заметные на ощупь прожилки, словно она была отпечатанной на листке растения.
Всё время, пока Итиро разглядывал снимок, желтая бабочка сидела на сундучке. Её крылья подрагивали. Она ждала.
Наконец, Итиро подполз к сундучку. Бабочка вспорхнула и села парню на голову. А он смахнул с сундука пыль, щёлкнул застёжками и открыл крышку.
Наверху лежал пучок трав, перевязанных лентой. Итиро поднёс его к носу и втянул воздух. Пучок пах бабушкой. Этими травами она полоскала свои густые волосы. Итиро вздохнул. Дальше обнаружилась разрисованная ученическая тетрадь. Парень пролистал её – она была заполнена ровными иероглифами бабушкиного почерка. Каждая страница начиналась с даты. Это был дневник Минами. Под тетрадью лежала стопка писем. Их было шестнадцать. И все они пришли из неизвестного Итиро места в Норвегии. На дне сундучка обнаружился свёрток: что-то обёрнутое плотной льняной тканью, и туго перетянутое верёвочкой. Итиро понюхал и свёрток. Странный запах. Густой, непривычный. Фонарик замигал и погас.
Парень подполз поближе к свету, бьющему снизу, размотал узелки, аккуратно развернул находку и, вскрикнув, тут же выронил её из рук. Вот этого уж он никак не ожидал увидеть!
В полотнище оказалась завёрнута отрезанная ступня. Высохшая, но настоящая.
Ступня упала вниз, на пол сарая. Щенки, окружив, обнюхивали её.
Итиро быстро спустился, прихватив сундучок с содержимым. Он забрал ногу у супицу, но те и сами, заскулив, разбежались по углам. И, ощетинившись, придушенно, захлёбываясь,подвывали, не сводя глаз со ступни.
Нога была похожа на человеческую, но всё же в ней присутствовало что-то необычное. Острые изумрудные загнутые ногти на волосатых пальцах, больше походили на когти. Истончённая, пергаментная, кожа, была тёмно-коричневой с зеленоватым отливом. И пахла она густым сладковато-гнилостным стоячим болотом.
Чтобы уменьшить вонь, Итиро завернул ступню обратно в тряпицу. Ипододвинул к себе дневник.
Это была истрёпанная тетрадь в кожаном переплёте, украшенная необычным значком: круглая эмблема, напоминавшая колесо с изображением солнца в центре. Но рисунок почти стёрся, и его мелких деталей было не разглядеть.
Итиро стал листать дневник, и одна запись особо привлекла его внимание.
«13 сентября.
Таисуке сильно злится, что я рассказываю Итиро историю нашего рода. Но мальчик должен знать правду. Люди называют нас иными. Мы же зовём себя – визидары. Человек и ёкай одновременно…»
Стоп. Ёкай - это духи. Итиро задумался. Как же он может быть из рода выдуманных созданий? Нет, он помнил, что бабушка всегда это говорила. Но в детстве это слушалось как забавные сказки…
Итиро опустил глаза в дневник:
«Визидары - народ, что зрит сквозь завесу миров, где плоть перетекает в тень, а тень - в шепот ветра. В их венах бурлит двойная кровь: человеческая, густая от соли пота и кровь духов - эфемерная, как дым от сакральных костров.
Люди сторонятся нас, обзывая проклятыми странниками, ибо наша жажда поиска волшебства - это не прихоть, а голод, что грызёт нас изнутри. Мы тянемся к заклинаниям, как слепые к свету, и в наших глазах отражается то, что людскому роду кажется бредом: танец теней за углом, где нет угла, и лица в лужах, что шепчут имена мёртвых.
Мы общаемся с ёкай. Но они тоже не очень хотят с нами знаться и считать за равных.
Духи плюют на нас с высоты эфирных башен, именуя отбросами, что растратили наследие предков на жалкие фокусы с искрами и иллюзиями. "Вы - эхо забытого заклинания, - шипят они, - искра, что угасла, попав в человеческую плоть".
Мы, визидары, - ангелы без перьев и без полёта, обречённые брести по границе: слишком призрачны для земли, слишком грубые для небес. Дефектные сосуды, треснувшие от собственной тяжести, где магия сочится, как яд из раны, отравляя и нас, и тех людей, кто рядом.
Нас было много на Земле, но когда напали малумы, визидаров почти не осталось. Большинство были убиты. Их толы и ауксилы уничтожены. Горстка ослабевших визидаров осталась житьв долине Сиреневых ветров. Они ждут нашего возвращения. Ждут нашей помощи. И мы обязаны вернуться.
Но даже здесь, в человеческом мире, где мы спряталась, нам стоит опасаться малумов. Они - дети Мрака, уничтожающие визидаров. Бойся теней - в них таятся невидимые малумы. Они рыщут, чтобы разорвать на части меня и Итиро...»
Иероглифы предательски запрыгали. Парень отдышался и продолжил чтение:
«...Они напали на Визидарию четыреста лет назад. Это была Ужасная битва. Визидары гибли несчётно. Охотились малумы на лучших, собирали ауксилы без разбора, но особо искали толы.
Тогда старейшины приняли решение спрятать среди людей десять лучших из родов ремесленников с самыми сильными толами. Десять Прославленных кровей. Они дождутся, пока малумы ослабеют, вернутся и возродят Визидарию. И долина Сиреневых ветров станет ещё краше.
А если Визидария погибла, погребённая чёрной силой, то десять Прославленных останутся, чтобы начать всё заново.
Придёт время, когда представители Прославленных родов найдут свои толы и друг друга. Они вернутся в долину, возродят мастерские, смогут противостоять врагу и очистить от него Землю. Каждому из рода Прославленных оставлено знание только об одном собрате. Надо найти свой тол и собраться всем ремесленникам вместе, чтобы…»
Дальше было размыто и Итиро не смог прочитать. Он поднял голову и посмотрел в окно. Там, в темноте, дождь превратился в настоящую бурю. Ветер злобно кидал пригоршни воды в стекло и было слышно, как старая ива стонет у ворот, хлещет по крыше дома, словно просится внутрь.
...Визидары. Ужасная битва. Толы. Ауксилы. Итиро передёрнул плечами. Страх опять накрыл его душным одеялом, но к этому добавилось волнение от открытия. Над Итиро сгрудились образы, восставшие со страниц бабушкиного дневника. Странные, непонятные, туманные.
Итиро жил и не знал, что в мире существуют малумы - какие-то неведомые жуткие твари. Со смерти бабушки он боялся ночей. Этот страх накрыл и усилил предыдущие фобии: мальчиком он страшился змей в лесу, громких раскатов грома, старого продавца корзин на рынке – уж больно тот был злым, с полуприкрытым от корявого шрама, глазом... Бр-р-р... Но не этого следовало бояться… Сейчас Итиро казалось - это не дождь, а неизвестные малумы пытаются до него добраться, колотясь в стены. Кто они такие? Как выглядят?
Парень перелистнул страницу и продолжил читать дальше.
«Я оставила Итиро ключ от Последних дверей. Когда мы дойдём до них, то сможем вернуться на родину. Мой маленький Итиро - Ключеносец. Это тихая, но самая важная роль».
Парень задумался. Он засунул руку за пазуху и вытащил ключик - золотистый, тяжёлый, покрытый вязью незнакомых букв. Сколько себя помнил, этот ключ на красной верёвочке, болтался у него на шее.
Но что за Последние двери? Где они? В детстве этим ключом он перепробовал открывать всё, что только попадалось под руку. Но необычные бороздки на ножке ключа, изображавшие резную ящерку, не подходили ни к одному замку. Поэтому Итиро давно носил его талисманом - подарком бабушки. Когда Итиро особо боялся, казалось, металлическая ящерица под одеждой шевелит лапками, вцепляясь в кожу. Словно успокаивает.
Парень привычно поцеловал ключик и сунул его обратно под рубаху. Вопросов становилось всё больше, а ответов не было. Итиро снова склонился над дневником.
«1 октября.
Из Прославленных ремесленников я знаю только Стурлу Гутторсмена. Это визидар из рода гномов. Он живёт в Норвегии. Я подала ему весточку. Теперь мы с ним переписываемся и мечтаем, что кто-нибудь из нас обязательно найдёт свой тол и поможет другому.
Тол – самый важный инструмент ремесленника, с помощью него он создаёт ауксилы. Ауксилы - это предметы, наделённые каким либо даром или силой. Они делают жизнь проще, а быт удобнее. Их и создают с помощью толов ремесленники в своих мастерских. Но сами ауксилы рождать чего-либо нового не могут, чем они и отличаются от толов.
Ауксилы - просто вещи. Им приходит срок, и они ломаются. А толы, как говорят, вечны. Их можно уничтожить только особым способом. Мне незнакомым. Но сейчас не до этого. Мне надо найти свой тол. И, мне кажется, что я уже близка к разгадке.
Мой ауксил - мёртвая ступня духа Аширай Яшики. Она спрятана на чердаке…»
Так вот оно что! В сундуке была ступня духа Аширай Яшики! Итиро, взглянув на свёрток, поёжился.
«Мне надо найти вторую - живую, которая бродит по свету. Люди боятся ногу духа Аширай, но я то знаю, что она просто ищет пару. К нам в деревню ступня Яшики не приходила. Говорят, её видели в соседней.
Я сторожу почти каждое полнолуние – под круглым глазом ночи яснее видно духов. Сажусь в темноте у дороги и жду духа Аширай. Верю, что когда-нибудь смогу его встретить. Ступни духа Аширай Яшики сильные. Они могут ходить по самым жарким углям и воде. Им ничего не страшно.
И когда обе ступни духа соединятся, откроются врата под плоским камнем у подножия вулкана Адзумы-кофудзи. Врата эти находятся у хвоста белого кролика. Он появляется каждую весну на склоне вулкана, указывая мне путь. Я смогу войти туда и забрать свой тол у вулкана...»
Итиро задумчиво почесал нос. Так вот где нужно искать неведомый тол - у потухшего вулкана! А про белого кролика на горе Адзумы-кофудзи знали все в округе. Каждую весну, когда на старом вулкане таял снег, его остатки на северном склоне, в какой-то момент, напоминали очертания большого кролика, поднявшего хвост.
…Следующая запись в дневнике была последней. Она датировалась числом накануне бабушкиной смерти, и взгляд Итиро с волнением побежал по столбцам:
«7 января.
Наконец, скоро всё закончится, и я смогу найти свой тол!
В последнее полнолуние я привычно пошла бродить по округе в надежде встретить дух Аширай Яшики. На всякий случай, положила ступню в сумку и отправилась по полям. Одно поле сменялось другим. Было тихо, пугали только одуревшие от яркой луны лягушки, внезапно выпрыгивавшие из травы под ноги.
Я уже думала повернуть домой, но вдруг на заброшенном поле под Великим Камфорным Деревом увидела кучу. Она чернела в темноте - огромный клубок корней, что двигались, словно дышали. Когда я подошла ближе, куча протянула ко мне руки - жуткие длинные отростки, на концах - не пальцы, а чёрныеобломанные когти.
То оказался Доро-та-бо - грустный дух заброшенного рисового поля. Его огромные, мутные глаза без зрачков, были полны слёз. А рот - длинная щель, полная чёрной воды и гниющих зёрен риса, - открывался и закрывался, хватая воздух.
Я сделала от него шаг, чтобы убежать. Но Доро-та-бо судорожно вытянулся ко мне и застонал. Он увяз в старых рыбацких сетях. Да не просто увяз - сети вросли в него. Верёвки, покрытые слизью и тиной, обвивали то, что когда-то было торсом, впивались в плоть, превращённую в грязь, и тянули вниз, в чёрную воду канавы. Каждая попытка духа приподняться заканчивалась тем, что сеть рвала его на части - и тут же зарастала новой грязью, новой плотью. Он был одновременно и пойманным, и самой ловушкой.
Доро-та-бо выглядел страшным, я боялась, но вида не показывала. А решилась помочь ему. Протянула палку и с трудом вытащила его из рва. Пока распутывала, от него то и дело отделялись пузыри. Они лопались, источая смрад, от которого к горлу подступала тошнота. Но я терпела зловоние, а Доро-та-бо сразу узнал во мне визидара, ибо только они могут разговаривать с духами. Он спросил, что я здесь делаю. Я рассказала о поисках Аширай Яшики. Доро-та-бо не встречал его, но за мои золотые серёжки пообещал поймать Баке-дзори – цукогами старого соломенного шлёпанца. Он же - дальний родственник Аширай Яшики.
Доро-та-бо заверил меня, что Баке-дзори обязательно поможет найти Аширай Яшики, потому что умеет его призывать. Я с радостью отдала Доро-та-бо золотые серьги - те, что словно две большие монеты. И вот - снова полночь, я иду к Великому Камфорному Дереву, где мы договорились встретиться с Доро-та-бо. Надеюсь, что сегодня у меня будет в рукахцукогами старого шлёпанца, а за ним и тол…»
На этом запись заканчивалась.
Так вот кто убил бабушку! Её заманил дух заброшенного рисового поля Доро-та-бо! Пообещал ей помочь и нагло обманул. Бабушка пошла к нему на встречу, а дух напал на неё и искусал до смерти. И это за то, что она помогла ему накануне! Да ещё и отдала ему вперёд плату - свои серьги.
Итиро затрясло от гнева. Он долго не мог успокоиться. Вскочил и отворил дверь во двор, чтобы немного остудить разгорячённую голову.
Дождь затих.
Наступила тишина. Такая плотная, что Итиро различал лишь тяжёлый стук собственного сердца, тихое сопение щенков да журчание воды их домашнего родника, который не замерзал даже в самые чёрные зимы.
Небо очистилось. Луна залила двор серебристым, почти осязаемым покоем. Их маленький, до боли знакомый сад, в этом свете вдруг стал невыносимо прекрасен - словно кто-то снял с мира грязную кожуру.
Итиро вдохнул полной грудью - и забыл, что такое страх. Кровь остыла. Дыхание выровнялось. Боязни, что сидели слипшимся комом в горле, ослабли, отступили. Словно Итиро перестал быть смертным. Остался только лунный свет и понимание, что он уже не совсем человек.
Простояв в забытье и прострации, без мыслей и ощущений, Итиро очнулся, только когда почувствовал, что продрог. Он вернулся к сундучку и озябшими руками вытащил пачку писем. Пожелтевшие квадратики с рассыпающимся сургучом.
Все они были на английском, но этот язык с малолетства Итиро заставляла учить бабушка, наняв лучшего в округе учителя.
На каждом конверте стоял один и тот же обратный адрес: Стурла Гутторсмен, фьорд Оса, Норвегия.
«Далеко! - подумал Итиро. - Где же эта Норвегия находится? Где-то на севере? Наверное, там жутко холодно».
Но письма Стурлы были очень даже тёплые. В них он писал, как рад, что нашлась Минами. В одном из конвертов Итиро нашёл старый снимок – на фоне деревянного домишки стоял низенький толстенький паренёк – настоящий коротышка, рядом с ним - жена и двое детей, все трое выше его едва ли не на целую голову, хотя сами и приземистые, тяжёлые в кости, словно вырубленные из дуба. Лошадь, привязанная поодаль, казалась по сравнению с семьёй настоящим великаном.
Стурла с большой любовью рассказывал о своей ферме и семье. Они разводили овец и изготавливали сыр.
В одном из писем Стурла Гутторсмен сообщал:
«От отца мне по наследству достался огромный клык на верёвке. Это мой ауксил. С помощью него я собираю закаменевшие яйца ящеров. Когда гуляю по фьорду, то вешаю клык на шею. Если яйцо близко, зуб тяжелеет и клонит к земле. В том месте и нужно копать, для этого у меня всегда с собой складная лопатка. Я насобирал уже целый сарай таких яиц, но что с ними делать дальше, не знаю. Уважаемая Минами, когда-нибудь эту загадку мы обязательно разгадаем вместе».
…Только под самое утро Итиро вышел из сарая, и встал посреди дворика. Он склонил голову, отчего тёмные волосы рассыпались и скрыли узкое лицо. Взгляд больших сливовых глаз застыл на кончиках башмаков. Итиро потерялся - куда ему сейчас идти, что делать?
На остывшую от дождя землю опустился туман и клоками повис в каждом углу двора. Через его завесу и дом, и дедушкин садик, и ручеёк, убегавший под забор, казались таинственными, незнакомыми.
В голове у Итиро была каша. Всё, что он узнал ночью, там никак не укладывалось. Мир рухнул, а новый, населённый неведомым, его ошеломил.
Пролетев низко, ухнула припозднившаяся ночная птица. Её крик вывел парня из оцепенения, и он двинулся к дому.
Итиро схватил одеяло, накинул его на плечи, тихо прокрался в комнату к спящему деду, как делал это в детстве. Он сел поодаль от сопящего Таисуке. И застыл.
Мысли роились в его голове, словно растревоженные птицы. В один миг вся жизнь перевернулась. Но что делать с этой информацией?
Он всматривался в лицо деда, как будто видел его впервые. Итиро боялся его и уважал. Он называл это почтением. Когда Итиро было всего пять, дед взялся обучать его иайдо. Но Итиро боялся катаны. После старик присоединил к занятиям приёмы рукопашного боя, но и тут Итиро казалось, что у него ничего не получается. Обычно, когда Кудо смотрел на внука, мальчик отводил глаза, потому что боялся, что дед увидит в них страх и стыд. Он боялся,что дед разлюбит его.
Иногда, когда раздосадованный Таисуке, огорчённый слабостью Итиро, уходил в дом, глядя ему вслед, мальчишка хотел крикнуть: «Я трус. Я всегда был трусом. Но я люблю тебя больше жизни, дедушка. Не отворачивайся. Поговори со мной. Утешь меня».
Но слова застревали в горле, как ком сухого хлеба. Потому что даже в этом последнем, самом тёмном мгновении, он всё ещё надеялся, что старик посмотрит на него и не увидит слабака. Увидит мальчика. Своего мальчика.
Так смотрел на него бабушка. И больше никто.
Сейчас, сидя перед спящим дедом, освещённым рассветными лучами, Итиро снова стало страшно и захотелось уйти. Но груз вопросов грудой камней придавил к циновке.
«Его тень лежит на полу длиннее моей маленькой никчёмной жизни, - думал Итиро. - Если я заговорю с ним - эта тень, наверное, проглотит мой голос. Но если промолчу - то проглотит меня целиком. Хочу спросить. Боюсь услышать ответ. Но больше боюсь, что ответа не будет вовсе - и тогда внутренние сомнения разрежут меня изнутри, словно лезвия».
Так и сидел бледный Итиро, пока дед не открыл глаза.
Только достопочтимый Кудо Таисуке сладко зевнул, не успев потянуться, как внук припечатал его вопросом.
- Дед, так мы из рода ёкай?
Старик насупился, подтянул одеяло и накрылся им с головой.
- Дедушка… - потянул за край покрывала внук.
- Не будем об этом, - сердито ответил Таисуке.
- Я нашёл дневник бабушки. Так мы визидары? - повторил вопрос Итиро.
Дед выпутался из одеяла, поднялся, досадливо вздохнул, приглаживая на лысеющей макушке волосины, и сказал:
- Не мы, а ты. Я из самурайского рода. Человеческого.
- А какая между нами разница? - удивился внук.
- Ну-у-у, - кажется, впервые, дед замешкался, - вот, пальцы у тебя длинные. Это от рода ёкай.
- Подумаешь, у многих людей пальцы длинные, - разочарованно протянул Итиро, глядя на свои руки.
- У визидаров, как я помню из рассказов Минами, почти все черты, которые им достались от нелюдей, стёрлись. Взглянув на визидара, различия уже редко увидишь. А и увидишь, так примешь за особенность человека. Но всё же визидары не люди… Вот к примеру, помнишь, ты говорил, что иногда, хоть и редко, видишь, накопившиеся в других дурные мысли тёмными, а хорошие – светлыми? Так вот. Люди такого не видят, - покачал головой Таисуке.
- А как тогда они понимают, иметь дело с человеком или нет? - растерялся Итиро.
- Никак. Людьми это понимается позже. Пойдём уж, попьём чая. Я тебе всё расскажу.
…Дед медленно ходил по кухне: разогревал чай, разливал его по плошкам, вздыхал, тревожно гремел посудой и оттягивал разговор. Итиро же, напротив, спешил. Он быстро накрыл на террасе низенький столик, вынес подушки, чтобы на них сесть и стал терпеливо ждать.
Наконец, Таисуке вышел, устроился поудобнее, старательно расправил складки хакамы, долго сосредоточенно чесал уши, потом медленно отгонял муху. Но пришёл момент и он, отхлебнув из чашки, начал неспешный разговор.
- Я познакомился с Минами, когда нам было по двадцать лет. Мы работали вместе. Минами была самая улыбчивая, самая быстрая и самая добрая из всех людей, которых я знал, - Таисуке замолчал и уставился на кривую ветку сосёнки, что качалась недалеко от них.
Дед опять выдал порцию вздохов и продолжил:
- Она мне сразу понравилась, моя дорогая Минами. Мы много гуляли. Я всё больше молчал - мы, самураи, непривычные разговаривать, а она рассказывала. Да всё такие странные истории. И я думал, что Минами - большая фантазёрка. Когда сделал ей предложение, она согласилась только на одном условии, что я отпущу её в путь, как только придёт время. А куда и когда, Минами и сама не знала. Первое время я волновался, но потом мы зажили почти обычной жизнью, как все, и я успокоился. Минами рассказывала, что она из особого рода, что и не человек вовсе, указывая на свои удлинённые пальцы с ноготками чуть напоминавшими сердечки - точь-в-точь, как у тебя, Итиро. Но я не верил ей. Как не верил и в то, что, в конце концов, Минами покинет эти края, потому что она - из прославленного рода ремесленников и у неё какая-то миссия. Она говорила, что общается с духами и каждое полнолуние уходила из дома бродить по округе. Возвращалась под утро с охапками трав, с сумкой набитой кореньями и камнями. Но это было всего лишь одну ночь в месяце. А в остальное время она была хорошей хозяйкой и доброй матерью нашей дочери – твоей матери. Я надеялся, что Минами никогда не уйдёт. Но однажды… в полнолуние…ты сам знаешь, что произошло. И я запретил себе думать о волшебстве, странных рассказах жены, чтобы не потерять и тебя. Поклялся жить обычной жизнью и воспитать тебя самураем без этих сказок. Сохранил только одно чудо, которое осталось от Минами. И напоминает о ней.
- Какое чудо? - удивился Итиро.
- Вот, наш ручеёк, - показал в середину сада камней старый Таисуке. Туда, где у корней сосны из срезанной бамбуковой ветки вытекала вода.
- Какое же это чудо?- спросил Итиро, - обычный родник.
Дед крякнул, встал, спустился в сад, подошёл к бамбуковой ветке и вытащил её. И тут же вода перестала течь. Таисуке ткнул бамбук остриём в другом месте, и из него сразу заструилась вода.
- Он волшебный. Куда ткнёшь, там и польётся, - объяснил дед внуку.
Итиро взял бамбуковый стержень и внимательно рассмотрел его: на нём в неприметном месте был изображён знак: колесо, внутри которого было три переплетающихся глаза. С одним зрачком посередине. Всё это окружало солнце, от которого расходились десять лучей, заканчивающихся маленькими треугольниками.
- Такой же знак я видел у бабушки на дневнике! Надо же! – обрадовано воскликнул Итиро.
Но тут же стал серьёзным.
- Я знаю, кто убил бабушку, - сказал он. - Это злой дух заброшенного рисового поля. Доро-та-бо. Он обманул её. Я прочёл это в её дневнике, который нашёл в сундуке под крышей сарая.
- Странно. Я сам когда-то заколотил тот чердак, сложив туда вещи Минами. Но никакого сундука там не было.
Тут над столом закружила та самая бабочка с жёлтыми крылышками. Она села на лысину старого Таисуке и застыла. Итиро посмотрел на неё и, набравшись смелости, сказал:
- Знаешь дед, я должен продолжить дело бабушки Минами. Всё утро об этом думал. Нельзя так всё оставлять. Я знаю, что именно этого хотела бы бабуля.
В это время, словно соглашаясь с Итиро, бабочка помахала усиками. Дед снова завздыхал, ссутулился, сжался, отчего стал непривычно беззащитным. Он искоса виновато взглянул на внука и вдруг, выдохнув, сказал:
- Хорошо, что всё закончилось…
Поймав непонимающий взгляд Итиро, объяснил:
- Я всё время боялся...
Внук ошарашено застыл - дед чего-то боялся?! Да когда ему топор рассёк лодыжку, он буркнул: «мелочи», наскоро грубо обмотал ногу рубахой и не ушёл в дом, пока не перерубил все дрова. А кровь медленно просачивалась сквозь ткань, делая землю вокруг чёрной.
- Ты не представляешь,- продолжил Таисуке, - как тяжко жить с грузом секретов. Чувствуешь себя обманщиком. Самое страшное, когда ты что-то скрываешь, это - ожидание. Оно не даёт покоя, мучает. В глубине души я всегда знал, что так будет. Сейчас мне легче. Наверное, такова твоя судьба, Итиро. И как я не пытался уберечь тебя от этого, ты всё равно пойдёшь дорогой, которая тебе предначертана…
Они молча похлебали чай, думая о своём, а потом внук решился расспросить деда про духа Аширай Яшики.
- О-о-о, - закатил глаза Таисуке, - твоя бабушка мечтала его встретить. Была одержима этой идеей. Дух Аширай Яшики ходит от дома к дому в виде оторванной ступни. Он покрыт слоем грязи и от него, говорят, такая вонь, что глаза слезятся, - дед затрясся в неслышном смехе. - Он топчет у порога, громыхает, роняет предметы и требует его помыть. В одну секунду может вырасти до огромных размеров и раздавить дом, если ему что-то не понравилось. Говорят, много лет назад в соседней деревне Аширай Яшики уничтожил сарай у крестьянина за то, что тот отказался его омыть. Многие болтают, что по размеру этот дух как мельница, но на самом деле большую часть времени Аширай Яшики не отличается от ноги человеческой.
Задумавшись, Итиро спросил:
- Так ты не против, если я пойду путём визидаров? Я не знаю, каким. Я не знаю, куда. Но сердце подсказывает, что это моё.
- Каждый имеет право поступать, как хочет, - сурово изрёк дед, - но обязан принимать и последствия.
- А вдруг я ошибусь? Вдруг что-то сделаю не так?
- Нет ошибки, есть выбор, Итиро, - мотнул головой Таисуке. - Если уж ты решил, закрывай дверь сомнений. Туда уходят силы, которые понадобятся для дороги.
...С того дня они зажили по другому. Лучше.
Затемно дед выходил с Итиро во двор тренироваться. Стёртый дзё в руках старика казался продолжением его костей. Удары приходили без предупреждения - не для грации, а чтобы тело Итиро запомнило боль раньше, чем разум успеет испугаться. Внук летел в солому, слышал хруст собственных рёбер, кашлял пылью. Дед ждал, пока дыхание парня вернётся, и повторял приём. Но Итиро, наконец, делал это с радостью и осознанным остервенением. Он жадно слушал Таисуке. Впитывал. Потому что теперь у него была Цель.
После занятий Итиро смазывал раны, перевязывал растяжения, и шёл ухаживать за щенками, а дед наводил порядок в каменном саду. И каждый день парень доставал свёрток со стопой, долго о чём-то шептал над ним, будто спрашивал. Или уходил за дом в поле откуда было видно кусочек вулкана Адзумы-кофудзи. Итиро смотрел, как на вулкане постепенно тает снег, и с каждым днём всё чётче и яснее становится контур белого зайца.
Как-то вечером Итиро сотый раз расспрашивал деда, не знает ли тот о Великом Камфорном Дереве. Таисуке опять покачал головой и парень совсем приуныл. Где же оно? Парень чувствовал, что именно там, где закончилась эта история, надо искать её продолжение. Ибо, как говорят мудрецы, если ты зашёл в тупик, то выход ищи там же, где был вход. Поэтому Великое Камфорное Дерево следовало найти, а оно никак не находилось. Итиро поспрашивал о нём одноклассников и знакомых, но никто не мог сказать ничего путного.
Разрешилась задача неожиданно.
Однажды Итиро получал в лавке заказанный для щенков корм. Нагрузив полную телегу, парень вышел на улицу, завернул за угол и тут же увидел соседку - старушку Миюке-сан.
Итиро не знал, сколько ей лет - может сто. Она напоминала высохший бобовый стручок - кожа да кости. Казалось, она не ходит, а ветер гонит её, как трухлявую деревяшку. Но сегодня чего старуха удумала! Тоже закупилась товарами - набила скарба в два мешка, связала их вместе и перебросила через тощие плечи.
Непонятно, как она их вообще тащила, но как только дорожка шла под уклон, груз перетягивал то в одну, то в другую сторону, и старуха начинала скакать, еле успевая перебирать скрюченными ногами. Итиро увидел её в тот момент, когда казалось, мешки победили и сейчас утащат Миюке-сан в придорожную канаву. Но старушка снова изловчилась и остановилась на самом её краю.
Итиро и так было трудно толкать нагруженную телегу - ныли натренированные руки. А пальцы, отбитые об дзё, не сгибались. Но парень пожалел старуху, подхватил её, и махом посадил на свои мешки вместе с её грузом. А сам с удвоенной силой налёг на ручки.
Колесо телеги жалобно вскрикивало, подпрыгивая на колдобинах, а соседка, в качестве благодарности, всю дорогу расхваливала Итиро.
- Ты добрый и сильный! - лила патоку старушка. - Вот ещё немного подрастёшь и станешь могучим как Великое Камфорное дерево. Оно тоже сначала было тоненьким да нескладным, а выросло - и полнеба заслонило.
Итиро от неожиданности остановился. А старуха, чуть не свалилась с телеги, в последний момент ухватившись за край.
- Расскажите, Миюке-сан, мне об этом дереве. И почему о нём мой дед не знает?
Старуха глухо засмеялась:
- Мужчины! Они мало на что обращают внимание. Великое Камфорное дерево - на западных рисовых полях. Мы с твоей бабушкой каждую осень ходили к нему собирать священные листья. Сколько раз Минами лечила им твои хвори, и не сосчитать!
- А где оно растёт, Миюке-сан?
- Росло. Вон за теми холмами, - старуха махнула костлявой рукой налево. - Но десять лет назад, в ночь, когда умерла твоя бабушка, в дерево попала молния. И оно сгорело. Откуда только молния взялась там? Какая гроза зимой? Но если ты пойдёшь вокруг Лысого холма, - стала объяснять она, взмахивая кривыми пальцами, - обогнёшь поле, найдёшь старую каменную изгородь, отправишься вдоль неё, то придёшь как раз к останкам Великого Камфорного Дерева.
У дома соседки Итиро распрощался с ней и, воодушевленный, повёз домой корм. Теперь его веселило всё: и безбрежное небо, и проблёскивающая в канаве вода, и яркие одуванчики, распустившиеся по обочинам дороги.
...Через неделю наступило полнолуние.
Итиро с нетерпением ждал, когда заснёт дед. Но тот, как специально, не торопился. Сначала читал газету, потом в самых потёмках вышел в садик подравнять песчаные бороздки вокруг камней, а после долго сидел, наблюдая, как носятся в черничном небе летучие мыши. Но, наконец, достопочтимый Таисуке расстелил футон, лёг, погасил свет и тихо засопел, отвернувшись к стене.
Итиро завязал волосы на затылке жёстким узлом, подхватил сумку, подготовленную накануне. И, крадучись, выбрался из дома.
В саду камней бамбуковая палочка уже ждала его. Он схватил её, она тут же перестала течь. Древесина на миг сжалась в ладони - живая, пульсирующая. Итиро сунул палочку к остальным вещам, засунул за пояс катану, и, выдохнув, вышел за калитку, свернув на задворки.
Они жили на отшибе. Луна спряталась за плотными облаками. Поэтому вначале пришлось почти на ощупь искать дорогу. Итиро двигался вслепую, но без страха - пальцы сами находили путь в густой, но знакомой черноте. Он с радостью поймал себя на мысли: тьма больше не противостоит ему. Хоть и не помогает. Ночь просто существует вокруг - равнодушная, плотная. Она стала воздухом, которым он дышал. Средой. Итиро прислушался - внутри не дрожало, не пульсировало.
Парень удивительно быстро добрался до Лысого холма, прозванного так оттого, что на его вершине и правда не было ничего, кроме большого камня. Итиро обошёл его и, войдя в высокую траву, с трудом нашёл полуразвалившуюся каменную изгородь, про которую ему рассказывала соседка. Наконец, облака стали рассеиваться, изредка показывая луну. Она, моргая, подсветила округу. Идти стало веселей.
Итиро довольно долго шёл вдоль изгороди, продрог и стал переживать, не пропустил ли нужное место. В травах шумели насекомые, ветер разогнал все тучи на небе, и стало совсем светло. Почти как днём. Итиро даже тихо запел.
Вдруг в низине он увидел то, что искал – искорёженный могучий пень. Его полусгнившие корни торчали во все стороны, словно конечности морского чудища. Итиро подобрался поближе. У самых корней трава была примята, землю покрывали рытвины и канавки.
Парень остановился размышляя, что же ему делать дальше. Но тут в одном месте корни заходили ходуном, и земля стала приподниматься, словно её изнутри копал огромный крот. Итиро оробел и отступил назад.
Земляная куча перестала расти и из неё медленно высунулись две длинные крючковатые руки-ветви. Они потянули корявые пальцы к Итиро. За ними показалась противная веретенообразная башка с глазами навыкате. По бокам головы свисали рваные лохмотья огромных ушей, в которых сверкнули золотые монетки серёжек. Итиро сразу их узнал. Страх из его сердца улетучился, сменившись гневом.
- Противный Доро-та-бо! Я Итиро, внук Минами. Ты убил мою бабушку! – закричал парень и, вытащив из-за пазухи катану, кинулся на духа. - Сейчас ты получишь за все свои прегрешения!
В одну секунду земляное тело Доро-та-бо вспенилось, взвилось смерчем до самого неба, вцепившись в Итиро. Дух мгновенно выхватил оружие из рук парня и откинул меч далеко в поле. Цепкие руки Доро-та-бо держали Итиро и отчаянно трясли. У парня перехватило дыхание. А дух приблизил лицо к Итиро, обдав его зловонным дыханием помойной ямы, и пророкотал:
- Как смеешь ты обвинять меня в таких вещах?! Это я должен сердиться! Я жду Минами уже десять лет. Каждое полнолуние. И уползти не могу, потому что пообещал.
Доро-та-бо кинул Итиро в траву, но тот мягко приземлился на кочку. А чудище схватилось за голову и закачалось:
- Бедный я несчастный дух заброшенного рисового поля! Что случилось с Минами? Как же мне выполнить данное ей слово?
- Так ты не знаешь? - удивился Итиро, поднимаясь, - она погибла, и я пришёл за неё.
- Ты заберёшь Баке-дзори?! - ожил Доро-та-бо. - Это дрянное цукогами соломенного шлёпанца! - стал причитать дух, возводя руки к небу. - Он изгрыз меня изнутри, измотал. Ни одной ночи я спокойно не спал, ни одного дня не отдыхал. Но обещание, данное Минами, связало меня по рукам и ногам.
- Да, я заберу Баке-дзори, - пообещал Итиро.
Доро-та-бо опять взвился, захохотал, растряхивая вокруг землю с сухими ростками и нырнул в яму. Через минуту вытащил оттуда мешок и кинул к ногам Итиро. В мешке что-то копошилось.
- Прощай Итиро, внук Минами, - сказал, сверкнув серёжками Доро-та-бо, и, стал растворяться в земле, раскидывая комья грунта, отчего образовалась огромная дыра, которая тут же завалилась сама собой, как только скрылся облезлый хвост духа.
- Так кто убил мою бабушку? – крикнул ему вслед Итиро.
- Не знаю-у-у-у, - донеслось глухое завывание из-под земли, - а напоследок дам тебе совет - набери корней камфорного дерева, если пойдёшь к духу вулкана-а-а-а…
И Доро-та-бо разразился затухающим смехом.
Итиро решил воспользоваться советом духа. Сначала он нашёл в траве катану, потом вытащил из сумки нож, подошёл к камфорному пню, и стал отрезать куски корня. Работа давалась тяжело, Итиро быстро вспотел. Корни всё ещё были жёсткими и поддавались с трудом.
Через час, устало вытирая лоб, Итиро сложил кучку нарубленных корней в сумку, размышляя – хватит ли столько? Но тут его взгляд привлекло шевеление в траве. Мешок, брошенный Дора-та-бо, перекатываясь, улепётывал под горку.
Итиро еле нагнал его, схватил и, отдышавшись, развязал. Он засунул внутрь руку и вытащил извивающийся визжащий шлёпанец.
- Отпусти! Отпусти сейчас же, а не то откушу тебе палец! – злобно пищал Баке- дзори.
- Я отпущу тебя тут же, как только ты призовёшь дух ступни Аширай Яшики. И потом у тебя зубов то нет! – сказал, встряхнув шлёпанец Итиро.
- Я в ссоре с Аширай Яшики, - пытался вывернуться цукогами, - и знаться с ним больше не хочу!
- Призовёшь его, а я за это прилажу тебе на место лямку, - пообещал Итиро, показав на оторванный ремешок.
- Правда? Не врёшь? – застыл шлёпанец.
- И даже отмою тебя. Прямо сейчас, - подтвердил Итиро.
Он подошёл к сумке, вытащил оттуда бамбуковую палочку и воткнул её в землю. Тут же полилась вода. Итиро черпал её и тёр соломенный шлёпанец. Тот извивался, хохотал, подставляя под струю то один, то другой бок.
Потом они сидели на каменной изгороди у самой дороги и ждали, пока Баке- дзори высохнет. Итиро, как и обещал, привёл в порядок лямки старого шлёпанца и тот, после купания и ремонта, выглядел вполне сносно.
Довольный Баке-дзори, осматриваясь, сказал:
- Ну, ладно. Помогу тебе. Только предупреждаю - Аширай противный. Характер у него драчливый и такой же дряной, как запах.
- Он мне нужен, понимаешь? Ты уж его вызови, а я с ним сам договорюсь. Может, со мной он будет добрее? У меня для него подарок.
Баке-дзори вскочил, внимательно огляделся по сторонам, а потом вдруг завертелся на месте и тоненьким голоском заверещал:
- Стучи-грохочи-приди-топочи!
Замолк, прислушался и взвыл громче:
- Стучи-грохочи-приди-топочи…
Подскочил, толкнул в бок Итиро:
- Чего сидишь? Помогай!
И они долго, до хрипоты, вертелись и кричали: «Стучи-грохочи-приди-топочи», пока Баке-дзори не замер и не сказал: «Тихо!» Он припал к изгороди, уставился в одну точку, втянул маленьким носиком воздух и спросил:
- Чувствуешь?
Итиро принюхался. Воняло стоячей водой.
- Это Аширай Яшики! - кивнул цукогами. - Он сейчас сюда выйдет. Но я тебе не обещал, что буду с ним говорить, - добавил хитрый Баке-дзори, - прощай.
Итиро не успел ничего сказать, как шлёпанец ловко спрыгнул с изгороди и, улепётывая, исчез в высокой траве. Будто его и не было.
Парень вперился в дорогу, туда, куда глядел до этого шлёпок. И, действительно, через какое-то время, из-за кустов показалась ступня. Будто шёл незримый человек, у которого была видна только часть ноги. За ступней в дорожной пыли отпечатывалась цепочка чёрных следов.
Нога приблизилась к Итиро. Парень встал, поклонился ей и сказал:
- Достопочтимый дух Аширай Яшики. Я прошу вашей помощи.
- Вот ещё, - проворчал, увеличившись до размера стола, дух.
- Я прошу вас пойти со мной на вулкан Адзумы-кофудзи, чтобы попасть внутрь него.
- Да ты с ума сошёл, - ещё увеличился в размере Аширай. Он стал ростом с лошадь.
- Мне нужно найти там свой тол, - объяснил Итиро, - и только вы мне можете помочь.
- А мне до этого какое дело? Я не служу людям.
- Я - из рода визидаров, - уточнил Итиро.
- Один хрен, - и дух вырос до размера дома.
Но Итиро не показывал страха, хотя внутри холодел от ужаса. «Если сейчас убегу, то потом не прощу себе», - пронеслось у него в голове.
- Сейчас вот возьму и раздавлю тебя, - поднял над ним грязные пальцы Аширай Яшики.
- А у меня для тебя подарок! – сказал Итиро, словно ничего не происходило, и на него не сыпались мелкие камешки и мусор с огромной раздутой ступни. Парень засунул руку в сумку, вытащил оттуда свёрток. Аккуратно развернул его и поставил перед Аширай Яшике найденную на чердаке ногу.
Увидев её, дух подскочил, в одну секунду уменьшился и две стопы, наконец, встали рядом.
- О, Итиро, я обязательно помогу тебе, если ты отдашь мне моего брата, - взмолился дух, прижавшись к ступне из свёртка.
- Я же сказал, что это тебе подарок, - кивнул Итиро.
- Отправимся куда угодно, хоть в преисподнюю! – пробормотал дух, - хотя в вулкане жарко не меньше, чем в адском пламени. Но раз нужно, то пойдём. Надевай меня, - скомандовал Аширай.
И ступни встали перед ним. Итиро опасливо оглядел торчащие из них ошмётки мяса, но, решившись, попробовал надеть их, как сапоги. К удивлению, получилось это весьма просто. Ступни сами нацепились на парня. Ноги стали лёгкими и побежали. Да так, что Итиро только успел подхватить сумку.
Он нёсся, не касаясь земли. Быстро, как ветер. Пробежал поле, начался лес. Дух поднял Итиро над деревьями, и они помчались по кронам. Итиро чувствовал, как молодые листья щекочут им пятки. Иногда путники опускались на полянки, покрытые ковром волшебных цветов: когда ночная роса, потревоженная беглецами, падала на их лепестки, цветы становились прозрачными. Итиро хотел бы остановиться, разглядеть это чудо, но ступни несли дальше.
Лес закончился, начались холмы. Аширай Яшики поднял Итиро очень высоко над землёй, и порой они проносились через мягкие прохладные облака. Выныривая из них, Итиро был насквозь мокрый от влаги.
Но вот впереди показался вулкан. Он грозно чернел под лунным светом, сверкая остатками почти стаявшего снега.
Не прошло и часа, как Итиро уже взбирался по склону Адзумы к тому самому месту, где торчали грязные остатки снегового заячьего хвоста. Здесь почти ничего не было, кроме крупных валунов. Один из них напоминал плоский гладкий люк. Парень подошёл к нему, а дух Аширай Яшики приказал:
- Сдвигай его!
Итиро навалился, но плита не поддавалась. Парень собрал все силы, толкал снова и снова и, наконец, камень сдвинулся и под собственным весом сполз по склону.
Чёрная нора разверзлась беззубым ртом. Из глубины ударил запах падали - сладковатый, густой. А нора втянула чистый воздух снаружи и булькающе застонала: низко, гортанно, с хрипом больного, глотающего воду.
- Там темно, - выдохнул Итиро, заглядывая в пасть, где лунный свет гас, не долетев до края.
- Не бойся. Скоро будет слишком светло, - засмеялся Аширай Яшики, и бросил парня вниз.
Они летели по бесконечному чёрному туннелю. А он, как живой, вибрировал вокруг них. Сжимался и разжимался, словно глотка чудища. Становилось светлее и жарче. Жар прибывал, но не мягко, а рывками, обдавая лицо, как горячая кровь из разорванной артерии.
Наконец Итиро вышвырнуло в грот, прямо в кипящий воздух. Итиро на миг зажмурился, но веки не спасли: слепящий свет проникал сквозь них - красный, живой.
Пол дышал огненными трещинами из которых поднималось дрожащее марево. Ступни Аширай Яшики задымились, кожа на них запузырилась и почернела, вонь горелой плоти смешалась с серой.
Итиро же чувствовал в ногах лишь тепло - обманчиво-ласковое, пока оно не полезло под кожу.
Стены источали нестерпимый жар, воздух был супом из пара и пепла. Итиро хватал ртом вдохи - короткие, поверхностные, чтобы не обжечь горло до костей. Лёгкие ныли, словно их медленно варили заживо.
Грот не был местом. Он был организмом, который уже начал переваривать его. Итиро понял, что время идёт на минуты.
По длинным коридорам Аширай Яшики, наконец, вывел его в центральную пещеру.
Здесь то и дело со стен срывались горячие камни и подкатывались к середине зала, где горел большой очаг. Вперемешку с пламенем там бурлила клокочущая лава.
Перед ней на коленях стоял дух с четырьмя руками. Это был сам ёкай вулкана Адзумы. На его полном угольном теле вздувались оранжевые вены. Нижними руками ёкай загребал подкатившиеся камни и бросал их в огонь, а оставшимися черпал вскипавшую лаву и кидал в огромный рот, напоминавший доменную печь.
Не отрываясь от своего занятия, дух вулкана медленно повернул лохматую, покрытую коркой базальта, голову. Итиро увидел его опухшее раздутое лицо на котором вместо глаз зияли два кратера. Из них пузырилась и медленно стекала раскалённая ртуть; пенясь, она застывала на щеках чёрными слезами.
Адзумы зачерпнул из кострища лаву и забросил в пасть, где она зашипела, как мясо на углях.
- Чего тебе, Итиро? - прогундосил он, не переставая жевать.
- Здравствуйте, - парень склонился в поклоне, чувствуя, как жар лижет кожу лица. - Я пришёл за вещью. За моим толом.
- Ишь ты, прыткий, - ёкай чавкнул, перемалывая зубами обсидиановый осколок в труху. - Хранение не бесплатно.
Из кратеров-глаз выплеснулась свежая порция жидкого металла; шарики раскатились по полу, остывая в чёрные жемчужины.
- Что хотите за тол?
- Накорми меня. Голоден я.
Адзумы снова зачерпнул лаву и забросил в рот камни - челюсти загрохотали, как камнепад.
- Чем?
- Давно не был наверху… Ох, как я любил тамошнюю еду. Растекусь - и всё сожру. Вкусное, нежное. Живое.
На миг он замер, вспоминая, а потом удвоил темп челюстей, с жадностью продолжая адское пиршество.
Итиро сунул руку в сумку и бросил перед Адзумы корень камфорного дерева.
Как только тот коснулся раскалённого пола - заблагоухал чистым, ярким ароматом. Запах леса, утренней росы и холодной хвои на мгновение оживил тяжёлую серную духоту грота. Ёкай схватил корешок и закинул в дымящую пасть.
- М-м-м… вкуснотища! Сладко, как кровь земли!
Итиро постепенно скормил ему все корешки, что принёс. Дух насытился, откинулся, дым пошёл из ноздрей.
- Пить хочу, - коротко кинул он.
Парень достал бамбуковую палочку, ткнул в кипящий пол. Дерево задрожало - и из него хлынула вода - чистая, холодная, невозможная здесь. Адзумы припал к струе, и громко, жадно залакал; пар валил изо рта клубами, как из кузнечного горна.
Наконец довольный дух отвалился, отдышался. Отвернулся, и снова стал швырять в огонь камни, в пасть - лаву.
- Так отдадите тол? - напомнил Итиро.
Адзумы сунул руку в самое сердце костра - почти по плечо. Порылся в языках пламени, как роются в тряпках старого сундука, и вытащил металлический стержень: тонкий, резной, с рукоятью, будто выкованной из застывшей молнии.
Тол лежал, дымясь, на его ладони.
- Бери, - кинул он его Итиро, - Только облей сначала водой из бамбука, чтобы Огненная палка остыла. Скажешь ей «Адолебит!», и она зажжёт и нагреет всё, что ты хочешь.
- И воду зажжёт? – спросил Итиро, обдавая кипящий стержень из бамбуковой палочки.
- Всё, что есть на Земле, - кивнул ёкай Адзумы.
- Спасибо вам, - поклонился Итиро духу, - но как нам теперь выбраться наружу?
- Садись на огонь, - приказал ему дух, ткнув в кострище перед собой.
- На огонь? Боюсь, я не смогу, - засомневался Итиро.
От жара парень почти терял сознание и плохо соображал.
Не успел он опомниться, как дух ловко схватил его ближайшей рукой и посадил прямо на костёр. Пламя подскочило, пробило потолок и в одну секунду подняло Итиро с Аширай Яшики наверх.
Они оказались на земле, а вынесший их огонь заклубился, забурлил и ушёл вглубь горы. Только завился след дымка. Словно задули большую свечу.
Стало тихо, лишь звёзды с луной сверкали на небе. Аширай подкинул ошеломлённого Итиро и легко понёс его домой.
Они проносились мимо деревушек, поблескивавших тёмными окнами. Сверху им были видны корабли в гавани, мирно глядевшие в свои размытые отражения. Под ними переливались затопленные рисовые поля. Медленно извивалась река, напоминавшая спящую сытую змею.
Аширай Яшики переставлял по воздуху ноги Итиро. Ветер трепал хвост парня на макушке, чуть холодили тело влажные одежды, но переполненный разум не мог уложить того, что случилось за ночь. Мысли заклинило и размыло. Итиро чувствовал себя как во сне. И больше уже ничего не впитывал, ничему не удивлялся, ничему не радовался.
Парень чуть пришёл в себя лишь когда ступни опустили его у ворот дома. И Аширай Яшики соскочил с его ног.
- Прощай, Итиро! – ступни затанцевали, поднимая пыль.
Закончив прощальные пируэты безумного одори, они быстро засеменили по дороге. Парень только успел прошептать: «Аригато, гайзамаста», поклониться, да помахать вслед.
Он постоял немного, прислушиваясь к шорохам. Потом прокрался домой, рухнул, как срубленный стебель бамбука, на футон, и мир, наконец, погас.
...Утро пришло серое, плаксивое. Итиро долго разглядывал привычные щели в деревянном потолке, пытаясь совместить их с пережитым ночью. Получалось плохо. А дед уже стучал по плитке двора старыми дзори, готовясь к тренировке.
После изнуряющего занятия, насквозь промокшие от пота, они с дедом сидели на веранде, прислонившись спинами к дому и глядели невидящими глазами сквозь сад камней, где каждый камешек давно знал свою тень наизусть.
- Я должен уехать, - произнёс тихо Итиро.
Он сказал это обыденно, словно муху отмахнул.
Кудо Таисуке не повернулся. Только пальцы, сжимавшие чашку с остывшим чаем, чуть дрогнули.
- То, что не сделала бабушка, должен сделать я. Меня ждут. Очень сильно ждут. Я это чувствую… здесь, - Итиро коснулся груди, там, где под рубахой висел ключ. - Обещаю писать тебе письма. И когда- нибудь заберу к себе. Когда дойду.
Дед вздохнул, а, потом спросил, глядя на чёрный камень у ног, похожий на спящего ворона:
- Дойдёшь куда?
Итиро пожал плечами - честно, без бравады:
- Не знаю. Но как узнаю - сразу напишу. Первое же письмо будет об этом.
Он помолчал, потом добавил, глядя в ту же точку, куда смотрел дед:
- И потом… я не только визидар. Я ещё и самурай. А у самурая нет цели. Только путь.
Итиро улыбнулся - легко, почти по-детски, но в глазах его уже стояла та тень, которая не уходит, когда человек решает идти туда, откуда не возвращаются.
Кудо Таисуке кивнул - один раз, решительно, коротко, как ставят печать на приговоре. Больше ничего не сказал.
Только когда Итиро поднялся, дед вдруг протянул руку и коснулся его запястья - сухими, твёрдыми пальцами, что держали катану лучше, чем любой из ныне живущих.
- Иди, - произнёс он. - Но помни: путь - это не дорога. Это то, что остаётся, когда дороги уже нет. Настоящий путь там, где ещё нет ничьих следов. И тебе придётся идти первым. А это всегда трудно. И нет никого, кто может подсказать. Тогда слушай тишину внутри себя. Храни её в себе. Она впитала дух предков. И в тяжёлый момент только она говорит, и только она - опора.
Итиро внимательно посмотрел на деда. Слова застряли в горле, стало трудно дышать. Внук поклонился Таисуке усердно, медленно. Потом повернулся и пошёл к сараю, не оглядываясь.
- Я к супицу, - буркнул парень.
Дед, как и сад камней за его спиной, молчал.
...С этого дня Итиро начал готовиться к дороге, хотя теперь он тточно осознавал: дорога эта началась гораздо раньше - в ту ночь, когда бабушка умерла. И передала ему честь нести знамя неизвестного народа, его рода, его корней.
Наконец, души предков перестали шептать и мучить его ночами. Итиро принял их, они умолкли и растворились в крови. Придали сил и решимости.
... Через пару недель пришла пора распродавать щенков. Люди приезжали, брали тёплые комочки супицу на руки и улыбались. Итиро казалось, что он раздаёт людям счастье - так светлели их лица.
Деньги Итиро делил, раскладывая их в две коробки: одна жестяная коробка для себя, другая - деду. Вторая жестянка всегда выходила чуть тяжелее - рука Итиро обычно дрожала, скидывая туда монеты.
По найденному в бабушкином сундуке адресу, парень отправил в Норвегию телеграмму: «Я Итиро, внук Минами. Всё нашёл. Скоро приеду». И не очень удивился, получив вскорости в ответ одно слово – «Жду».
После того, как был куплен билет на пароход, Итиро отправил в Норвегию ещё одну телеграмму - с точной датой прибытия. На этот раз ответа не было вовсе - только тишина, которая почему-то звучала для Итиро абсолютно утвердительно.
Осталась последняя ночь.
После долгой изнурительной тренировки, Итиро с дедом вновь сидели на веранде, глядя на плавно светлеющий горизонт. Они неторопливо переговаривались о насущном:
- Сколько времени будет плыть твой пароход до Нор-ве-гии, Итиро? - уточнил дед, по слогам произнося название государства, что никак не хотело ложится на язык.
- Почти месяц, - вздохнул Итиро.
- Подумать только, - покачал головой Кудо, - месяц на воде.
А Итиро вдруг выдохнул сокровенное:
- Дедушка… я боюсь. Очень сильно боюсь.
Кудо Таисуке долго молчал. Потом протянул ладонь, коснулся кимоно внука и нежно погладил его через тонкую ткань по руке.
- Страх делает нас слабее, Итиро. Но демонов страха всего два. Один демон - страх перед тем, что ещё не случилось. Перед будущим. Второй - желание удержать чужие жизнь и мысли в своих руках. Если ты осознаешь, что оба демона не в твоей власти и смиришься с этим фактом, то они ослабнут и перестанут тебя пожирать.
Итиро кивнул, соглашаясь.
...Через час они вышли из дома.
Со стороны всё выглядело обыденно: старик и внук собрались по делам в город. Они медленно шли, иногда переговариваясь о мелочах: о цене на уголь, о том, что в этом году хурма зацвела поздно, о выздоровлении старого супитцу... Сели в автобус. Никто не смотрел на них дольше положенного.
Кудо Таисуке всю дорогу до порта выглядел как всегда: бодрым, сосредоточенным и отрешённым. Только у самого трапа, когда матрос в потрёпанной фуражке уже проверял у Итиро билеты, лицо старика сломалось. Слёзы появились мгновенно - и он опустил голову, стыдливо пряча их, как краденое. Обнял внука так крепко, словно пытался передать ему последние остатки тепла своего тела.
- Я отпускаю тебя, - сказал он тихо, почти шёпотом. - Потому что ты из рода Прославленных. Не забывай. Великие поступают как великие. Честь рода - превыше всего, Итиро. Не посрами бабушку... И меня.
Внук, уткнувшись Кудо в плечо, старался вобрать как можно больше запаха родного дома, исходившего от хаори деда.
Дали длинный гудок, обдав пассажиров большим облаком пара. Внук и дед расцепились.
...Пароход отшвартовывался медленно, тяжело. Дед стоял на пристани среди провожающих, прямой, несгибаемый, как дзё. И махал долго-долго, пока белая полоса пены за кормой парохода не стала тонкой ниткой на горизонте, а потом и вовсе не растворилась в сером мареве.
И всё это время на плече старого Таисуке незаметно сидела жёлтая бабочка. С чёрным рисунком на крыльях.
Глава вторая
Ферма Гутторсменов и те, кто обитают во фьордах
Стурла проснулся в полной темноте. Поворочался в кровати, боясь потревожить сон сопящей рядом жены, и стал привычно прислушиваться к тому, что происходит наверху, в доме. Слава богам Вальгаллы, там было тихо.
Стурла тихо оделся, кряхтя забрался по шаткой лесенке и откинул крышку.
Он вылез из погреба и оказался под столом в кухне собственной фермы. Осторожно приподнял скатерть и ещё раз прислушался. Только когда Стурла убедился, что в доме спокойно, он, наконец, встал с четверенек и выпрямился.
Предрассветная мгла осветила его кряжистую фигуру. Лысая вытянутая голова Стурлы, казалось, росла сразу из плеч. Его обветренная кожа в потёмках отливала тёмным, словно подкопчённая над углями оленина.
Стурла прошёлся по дому, заглянул в комнаты. Убедившись, что опасности нет, выдохнул, задрал рубаху, и, кряхтя, с наслаждением почесал длинный шрам, тянувшийся через весь живот. Казалось, что старую рану залили оловом, и оно навечно спеклось, сделав кожу вокруг бугристой.
Стурла был крепким малым. И пусть обычному викингу, из-за гномичьей породы в его крови, он еле доставал до пояса, но кулаки коротышки были железными. Когда он их сжимал, раздавался хруст, будто между пальцами ломаются шестерёнки.
Он расчесал пятерней лохматую бороду, и, закончив на этом приводить себя в порядок, схватил со стола кусок вчерашнего хлеба. Только Стурла хотел засунуть его целиком в рот, как вздрогнул – в дверь стукнули. Потом в стену, затем звякнуло окно.
Коротыш метнулся коршуном и быстро задёрнул шторы. Стук был всегда один, а, как известно, один раз стучат в ночи только мертвецы. Живые стучат трижды.
Стурла осторожно выглянул в окно. Так и есть - по двору медленно перемещались тени драугров. Молчаливые фигуры с отслаивающейся землистой кожей на лицах. Сегодня их было уже пятеро. Пятеро! А раньше приходили только двое.
Да, зачастили мертвяки, хоть раньше обходили их ферму за версту.
А незваные гости тем временем столпились у сарая, в котором Стурла хранил каменные яйца. И паршивой собаке было понятно, что драугры ищут именно их, ведь откапывал то Стурла эти яйца в основном из могильных курганов. Раньше в неприкаянные могилы обязательно клали такое яйцо – считалось, что оно держит душу мертвеца в земле. Видно, так и было.
До сих пор драугры никак серьёзно не вредили семье Гутторсменов, только шатались ночью у дома. А утром, когда они исчезали, во дворе находили перевёрнутые вёдра, расколотые горшки, раздавленные куриные яйца - мелочь, детская шалость для мёртвых.
…Стурла следил за ними сквозь кружевные шторки. На шее одного драугра висела истёртая верёвка с узлом вросшим в синюшную кожу. Понятно - висельник. С двух других стекала чёрная вода, пальцы были раздутыми, как тесто, слишком долго пролежавшее в корыте - ясно, что утопленники. К гадалке не ходи. Остальные трое стояли тяжело, покачиваясь. Будто до сих пор не могли разогнуть спины под весом проржавевших кольчуг и расколотых щитов - воины.
Мертвяки не смотрели на окна. Но Стурла давал голову на отсечение, что они знают, что за ними наблюдают. Он чувствовал это ноздрями, каждой порой носа, похожего на картофельный клубень.
На всякий случай коротыш снял со стены топорик и надел шлем, в котором ходил постоянно, за что его во фьорде прозвали Блестящая голова. Шлем свой он любил и каждый день старательно и долго начищал: и его мятые, видавшие виды, стальные бока, и особо - маленькую шишечку сверху.
Снарядившись, Стурла подошёл к печи, схватил кувшин, наполненный мутной пенистой жидкостью, отхлебнул, выплюнул пару мух, попавших туда с вечера, допил, приговаривая: «Ух, хорошо…бодрит!» Отрыгнул грозно, протяжно, с наслаждением. Потом сел у двери, прислонившись к косяку, опёрся на оружие, да так и просидел, подрёмывая, до самого рассвета, пока его не разбудила жена.
- Эй, Стурла! – толкнула она его локтем, надевая на пышную юбку фартук, - драугры что, опять приходили?
- Да, Дэгни, - захрустел костями, зевая и потягиваясь, Стурла.
Жена заплела волосы в длинные косы, накрутила их корзинкой на голове. Глянула в зеркальце, поправила завитки на висках, чтобы те прикрыли задорно оттопыренные ушки и, схватив ведро, собралась отпереть дверь.
- Постой! – подскочил к ней муж. Он опять взял топорик, поправил шлем и первым выглянул во двор.
Но там никого не было. Даже банки и горшки были на месте - блестели глянцевыми боками на кольях забора. Стурла выдохнул и пошёл в сарай к овцам, которые сегодня, в ожидании корма, блеяли отчаяннее, чем всегда.
Когда коротыш открыл загон, то нахмурился. Одна овечка лежала с перегрызенным горлом. Стурла сел подле, приподняв её безжизненную морду. Следом зашла жена с вёдрами и, увидев безобразие, запричитала:
- Что же это такое?! Теперь драугры не оставят нас в покое, пока не убьют. Сначала перережут скот, а потом и нас.
- Что делать? - шмыгая носом, рассуждал Стурла. - Ещё немного и приедет Итиро. Осталось недолго. Мы с ним обязательно что-нибудь придумаем. Знаешь же как говорят: Визидар заменяет отряд, а двое визидаров - армию. Пока же надо запирать овец в доме. И развесить вокруг ещё больше защиты.
Супруги молча отволокли тушу овцы подальше за сараи.
Дэгни подоила оставшихся - их молоко сегодня лилось тяжело, с усилием. Овцы мелко тряслись, тыкались влажными мордами хозяйке в руки, жались друг к дружке. Дэгни, оглядев скудный удой, огорчённо покачала головой, и, вздыхая, потащила вёдра в пристройку - делать сыр.
А Стурла медленно обходил свой дом. Под свесом крыши покачивались таблички с рунами и потемневшие кельтские знаки. Вокруг ворот и у сарая стояли испещрённые трещинами оберегающие камни. Цветные амулеты, пучки перьев, обереги из кожи, высохшие птичьи головы и заговорённые заячьи лапы висели то тут, то там на нитях, проволоках и верёвках. Сплетённые меж собой, они тихо шуршали и позвякивали, стукаясь друг о друга на ветру. Но Стурла всё равно искал место, куда можно было добавить ещё хоть один знак.
К вечеру защитными рунами, магическими железными спиралями, наконечниками древних копий и заговорёнными лентами были увешаны дом, сараи и ворота. На верхних жердях забора появились раскрашенные овечьи черепа, что щерили чёрные зубы, распугивая окрестных чаек. А к самому порогу Стурла притащил устрашающую голову змеи, оскалившую деревянную пасть - когда-то она, свисая с кормы с драккара, отгоняла морских демонов. И теперь дом, ощетинившись амулетами, выглядел как воин, готовый к бою.
На ночь супруги Гутторсмен загнали оставшихся овец в дом, натаскали им соломы, а сами, поужинав, спустились в подвал, где у них давно было оборудовано уютное спальное место. Перед сном Стурла подошёл к календарю, висящему на стене, и зачеркнул ещё один день – до приезда Итиро оставалось всего четверо суток.
…Ночью драугры снова шумели во дворе. Но в дом не стучали. Это обнадёжило Стурлу и Дэгни. В последующие дни они ожили и повеселели, а в ночь перед приездом Итиро не спали – пекли пироги с рыбой, как в былые времена. Словно ничего и не было. Стурла, помогая жене, что месила тесто, раскраснелся и напевал, а Дэгни подыгрывала ему, выбивая такт ножкой. Только когда из кузницы раздался грохот падающих инструментов, коротыш шумно вскочил, испугав дремавших вокруг овец, погрозил кулачищем двери и заорал:
- Крышка вам, мертвяки проклятые. Как пить дать, крышка! Пришёл тот день!
Дэгни только смахнула муку со лба и попыталась вразумить мужа:
- Ну уж, уймись. Им то, неприкаянным, в сто раз хуже. У них всё давно кончилось, да никак не заканчивается.
...С рассветом, когда мёртвые растворились в сером тумане, Стурла вышел из дома. Он запряг в крохотную повозку двух овец - суровых, здоровенных, тех, что никогда не блеяли зря. Легко взобрался на сидение, стеганул по мохнатым бокам и колёса заскрипели по влажной колее.
Когда он проезжал через деревню, из окон и дверей только начали показываться сонные лица. Увидев его шлем, люди махали:
- Стурла, старина! Блестящая голова катит! Куда так рано, пока холод травы ещё режет ноги?
Стурла с каждым раскланивался, важно приподнимал шлем, открывая лысину, сияющую, точно полированная кость, и отвечал:
- Гость к нам едет. Важный. Я в город - встречать пароход.
Ему махали вслед - кто рукой, кто мокрой от утреннего молока тряпкой, кто просто взглядом. Все любили маленького Стурлу. Ростом он не вышел, зато сердце у него было большое. Блестящая голова никогда не отказывал в помощи. А его жена Дэгни делала лучший во всём фьорде Оса сыр. Говорили, она добавляла в молоко каплю той самой росы, что падает с рогов оленя-оборотня в полнолуние. Никто не проверял. Но сыр был такой, что от одного куска хотелось плакать и смеяться одновременно.Над каждыми воротами в деревне висели выкованные Стурлой защитные руны. Может быть поэтому, жителей фьорда считали везучими? Всё то у них получалось. И хлеб у хозяек выходил пышным, и рыба сама лезла в сети их мужьям, будто торопилась на стол.
А всё потому, что Стурла в своей кузнице, где стены дышали жаром и сажей, ковал не просто железо - он ковал надёжность. Подковы не ломались, крючки держали даже самую скользкую душу, ухваты не выпускали горшок, будто влюблённые пальцы. Для Стурлы не было мелочей. И каждый предмет, вышедший из-под его молота, нёс в себе тихую, почти незаметную магию - ту, что не кричит, но делает жизнь окружающих чуточку легче.
Блестящая же Голова ехал навстречу Итиро.
Когда он выехал из деревни и свернул в лесок, то сама собой полилась старая песня про морского духа и девушку, что забыла где её дом. Нога Стурлы весело болталась над краем повозки, овцы фыркали паром, а в низком небе над ним медленно плыли облака, похожие на лица давно пропавших предков-визидаров - они смотрели вниз и молчали.
Когда через пару часов Стурла появился на пристани, то у него оставалась ещё уйма времени до прихода парохода. Коротыш привязал овец на маленькой рыночной площади, пошатался между рыбными рядами и даже успел выпить кружечку ядрёного эля настоянного на болотной клюкве в местном пабе.
…Итиро он узнал сразу – высокий темноволосый юноша с умным цепким взглядом кошачьих глаз. А парень ещё с парохода увидал Стурлу – на пристани из встречающих только один круглый мужичок с клокастойседой бородой и странным шлемом на голове, был хоть и самым мелким, но очень юрким. С палубы Итиро видел, как Стурла бойко протискивался среди разнокалиберных ног в жуткой толчее, и когда спустили трап, оказался в первых рядах. И потом на старом изношенном шлеме коротышки, прямо надо лбом под смешной металлической шишечкой была выбита знакомая Итиро печать: колесо с лучами, ведущими к десяти треугольникам.
Стурла и Итиро обнялись, как старые друзья, и двинулись к повозке.
Всю обратную дорогу коротыш рассказывал гостю о жизни во фьорде. Стурла расстегнул тугой ворот, почёсывая натёртую шею – ради гостя он с утра пораньше подравнял бороду и выбрился, и сейчас шея нещадно кололась. Но, косясь на вымытого до скрипа Итиро, как будто тот не с парохода: в белой рубахе, широких шароварах, подпоясанных синим поясом, за который был заткнут чудной меч, Стурла думал, что такой гость, как живой визидарец, стоит любых неудобств.
А Итиро крутил головой – никогда он не видел столь красивого места: высокие, почти отвесные, поросшие зеленью скалы, падающие в чистые воды фьорда. На вершинах гор и в ложбинах ущелий всё ещё лежал кристально белый снег. И это тоже удивляло: здесь, в Норвегии, тепло и холод везде жили по соседству.
Итиро вдыхал солёный ветер фьорда, овцы неспешно тянули повозку, копыта стучали по камням, и Стурла, размахивая руками, рассказывал о драуграх - мертвецах, что выходят из курганов по ночам.
Итиро, прищурившись на солнце, спросил:
- Если эти яйца ящеров так манят драугров, почему вы просто не закопали их обратно? Вернули бы земле то, что ей принадлежит.
Стурла замолчал. Повозка скрипнула, овца фыркнула, будто сама вспомнила что-то недоброе. Кузнец снял шлем, провёл ладонью по вспотевшей лысине.
- Раньше драугры... ну, терпели нас, - сказал он тихо. - Бродили себе по курганам, пугали овец, иногда утаскивали заблудшего пьяницу. Мы платили дань: молоко в череп на перекрестке, кусок сыра Дэгни у старого камня. И жили. А теперь...
Он вдруг осёкся, натянул вожжи. Повозка остановилась посреди дороги, где с обеих сторон стояли чёрные ели, а далеко внизу, плескалось холодное море.Стурла огляделся - медленно, будто ожидал, что из-за ближайшего валуна выглянет кто-то с гниющим лицом. Потом придвинулся к Итиро так близко, что тот почувствовал запах угля от его одежды.
- Теперь всё изменилось, - прошептал Стурла, - те каменные яйца как-то связаны с толом моего визидарского рода. Отец говорил, что без них тол не найти. Но важно ещё и то, чтодраугры - это ещё цветочки, Итиро. Цветочки, что цветут на могилах. А ягодки… ягодки будут позже. Я думаю, что как только визидары стали собираться вместе, так и чёрные силы активизировались.
Итиро поднял бровь.
- Малумы? Ты их встречал?
Стурла посуровел.
- Нет, но чую, что эта встреча не за горами.
Коротыш щелкнул кнутом и легонько стеганул овец, те сразу застучали копытами быстрее.
- Драугров мы, конечно, опасаемся, - продолжил уже спокойно Стурла. - Но гораздо страшнее малумы. Мой отец говорил, что малумы не появляются там, где бродят драугры. Драугры пахнут смертью. Так что, терпя одних, мы спасаемся от других. И потом, сейчас темнеет лишь на час-два, ведь у нас наступает полярный день, когда солнце не заходит за горизонт. И скоро драугры нам совсем не будут страшны. Но надо что-то решить до осени – осенью придёт полярная ночь и тогда будет постоянная кромешная темнота, в которой драугры шныряют. А вот малумы да, малумы - это жуть.
- Я читал о малумах в дневнике бабушки. Неужели они так страшны? И что это за твари такие?
- Они вырезали почти весь наш народ. Малумы - злобные духи: рыщут по земле, носятся в воздухе, выслеживают нас повсюду. Визидарская кровь для них - как мёд. Выпивают её в одно мгновение, и остаётся лишь кучка серого пепла. Мне рассказывал отец, а ему –его отец: много поколений назад, в Визидарии, в долине Сиреневых ветров, случилась Великая битва. В тот день малумы разом ворвались почти в каждый дом ремесленников - Мастеров, созидателей. Лучших из визидаров. Никто так и не понял, как малумам это удалось. Не было семьи визидаров, которой бы они не коснулись смертью. А самое страшное в них - их невидимость. Пока не напьются крови, они - просто тени, пустота, дуновение. Лишь когда визидар умирает и рассыпается в прах, на несколько мгновений их можно разглядеть. Но в старых преданиях сказано: если соберутся вместе десять сильнейших родов ремесленников, каждый из нас станет вдесятеро могущественнее. Тогда мы вернёмся на родную землю и выжжем эту нечисть из мира дотла.
- Может, это малумы убили мою бабушку? – размышлял Итиро.
- Скорее всего. Но тогда это были слабые, возможно, истощённые малумы, которые смогли её только покусать, - предположил Стурла, почесав бороду.
- Расскажи мне, что ты знаешь о Медикате, - попросил Итиро, - я несколько раз встречал это название в дневниках Минами.
- Я знаю только, что это – главный город Визидарии, а где он есть, непонятно. Где находится долина Сиреневых ветров? – Стурла тряхнул плечами. - Никто не знает. Живут ли ещё на земле визидары? Или их уже и след простыл, и мы с тобой, братец, последние? До нас дошли лишь рассказы предков, больше похожие на легенды.
- Точно, - кивнул Итиро. - Я тоже в детстве думал, что всё это - сказки бабушки. Мол, мы родня ёкай, полулюди из старых преданий, которых втихую травят в деревнях. Я это не сказки. Это мы.
- Моя мать стыдилась до дрожи, что отец - визидарской крови. С малых лет вбивала мне в голову: молчи, прячь, не показывай! Боялась, что соседи заметят, как я иногда вижу то, чего не видят другие, - и тогда на вилы поднимут или камнями забьют до смерти. Или в зверинец заберут - на потеху зрителям. Люди ведь издревле нас уродами кличут, демонами в человечьей шкуре. Дед рассказывал правду: в Визидарии люди красивые, точно с резных картин. Но у каждого своя метка от крови иных. У визидарцев не просто дар видеть мир духов, который среди обычных людей достаётся единицам, да и тех сразу объявляют юродивыми или больными. Нет, у визидарцев всегда что-то внешнее, заметное. У тебя вот пальцы - длинные, тонкие, будто у вельможного сына. У меня рост и уши - явно гномья порода. А глаза… они у всех нас смотрят чуть дальше, чем положено.
Стурла помолчал, поцокал овцам, те для приличия поводили ушами, но скорости не прибавили. Так и семенили уныло, в такт. А коротыш продолжил:
- Визидарская кровь - она сильная, упрямая. Не растворяется в людской, как масло в воде. Всегда вырывается наружу, целиком передаётся хоть одному из детей. И почти никто не считал это даром. Чаще - проклятием. Потому что с этой кровью приходят и видения, и кошмары, и ненависть тех, кто ничего не видит...
Пока они переговаривались, повозка, наконец, выбралась из леса на гребень сопки и остановилась у фермы Гутторсменов. Отсюда фьорд открывался во всей своей пронзительной северной красе - чёрная вода, сизые скалы, высокое небо, прошиваемое белыми чайками. А воздуха здесь было столько, что казалось - ныряешь в него с головой, как в ледяную живую воду. Он обтекает лицо, заполняет лёгкие до краёв, холодит горло, и каждый вдох отзывается лёгким волнующим звоном в груди.
...Домишки хозяйства Стурлы казались игрушечными: небольшие, аккуратные, выкрашенные в яркий бордовый цвет, с белоснежными ставнями. Во дворе стоял непрерывный шорох и позвякивание - это раскачивались на ветру защитные обереги, густо навешанные по заборам и крышам. Чего тут только не увидишь! Итиро разглядывал всё это с тихим, почти детским изумлением.
Но больше всего его удивил большой морской колокол у калитки - тяжёлый, покрытый рисунком древних спиралей и чешуи. Вместо языка из него свисал металлический остов рыбы, аккуратно спаянный из тонких костей и пластин. Стурла, усмехнувшись, пояснил, что это их «гостевой зов». Итиро ухватил скелет за хвост, тряхнул от души - и над фьордом разнёсся глубокий, бархатный «дин-дон… дин-дон…»
На крыльцо выскочила Дэгни - чуть выше мужа, круглолицая, румяная, словно булочка, с широкой улыбкой и ямочками на щеках. На голову, по случаю гостя, она надела плоскую шапочку с ушками, подходившую её шерстяной юбке. Дэгни, раскланиваясь, пригласила пришедших внутрь. Итиро, пригнувшись в низком дверном проёме, всё равно задел макушкой притолоку.
Внутри дом оказался неожиданно светлым и, для Гутторсменов, видимо, вполне просторным. Простая деревянная утварь, широкая печь с начищенными котелками, кружевные салфетки на полках, под ногами - пёстрые вязанные половички. Всё здесь было маленьким: крохотные тарелки, короткие ложки, ведёрки...
- Уютно тут у вас, - кивнул Итиро, оглядывая белые стены, плотно увешанные оружием.
Здесь были боевые топорики, секиры, мечи, ножи, стилеты, копья, гарпуны различных форм и конструкций.
- Половина всего этого досталась мне по наследству, а остальное я выковал сам, - важно объяснил Стурла, указывая на оружие, - нам, визидарам, надо уметь себя защищать.
Стурла ещё раз с уважением глянул на меч, что Итиро прятал за накидку, но тот при случае всё равно изредка показывала свету один бок.
- Ну, будет, ещё наболтаетесь, - крикнула из-за печи Дэгни, - как там говорят визидарцы? Хорошо не то, чем можешь похвалиться, а то, чем можешь поделиться. Идите есть.
Еду Итиро пришлось накладывать на большое блюдо для мяса – оно ему заменило обычную тарелку, а чай для него налили в супницу. Сел Итиро прямо на полу, но ему это было привычно с детства.
После того как Дэгни досыта накормила их пирогами, в которых слоя жирной сёмги было вдвое больше, чем сочного теста, Стурла гордо повёл Итиро осматривать хозяйство.
Первым делом коротыш отворил тяжёлую, пропахшую сыростью, дверь сарая. Внутри, в полумраке, лежали каменные яйца - ровными, почти торжественными рядами, словно подношения в храме. Гладкие, холодные на ощупь, с едва заметным внутренним свечением, которое то появлялось, то гасло, точно дыхание спящего существа.
Стурла снял с шеи большой жёлтый клык, и вложил его Итиро в ладонь. Как только зуб приблизился к ближайшему яйцу, то словно ожил: наливаясь свинцовой тяжестью, начал клонить руку вниз, будто изнутри его тянуло невидимое. Итиро почувствовал, как по запястью пробежала дрожь. И сам вздрогнул - ничего себе, дела!
Потом визидарцы отправились в кузницу: избушку с низким прокопчённым потолком и аккуратным большим горном - гордостью Стурлы. Затем заглянули в овчарню, овцы уставились на Итиро из темноты, заблеяли, заволновались, перебирая копытами, сбились в кучу.
Закончили обход в сыроварне, где воздух был густой и сытный от запаха молока, исходившего от деревянных выскобленных столов, от пирамидок творога в огромных мисках, от толстых кругляшей деревенского сыра, что созревал, аккуратно укрытый хозяйкой холщевыми полотенцами
Когда они вернулись в дом, Итиро, всё ещё ощущая фантомную тяжесть клыка в руке, спросил:
- Стурла, а где ваши дети?
Дэгни, не отрываясь от печи, где медленно мешала в котле похлёбку, ответила первой:
- Слава богам, уехали в город. - Она помолчала, потом добавила почти шёпотом, - Может, там, среди людей, малумам и прочей нечести их будет труднее найти?
Она подняла глаза на мужа - взгляд её был коротким, острым, полным той особенной супружеской мольбы, которая не нуждается в словах. Стурла кивнул:
- Мы защитим их, Дэгни, - сказал он. В его голосе не было героизма, только усталое упрямство.
Итиро всё больше нравился Стурла. Он, словно коренной клык, кряжистый, будто накрепко вросший в землю. Основательный и надёжный - поди, вырви! Не дастся просто. От этого с ним было бестревожно, как под защитой. Чем-то Стурла напоминал деда, по которому тосковало сердце. Такой же неразговорчивый, грубоватый, как Таисуке, но в глубине глаз - та же доброта.
А коротыш устроился у очага. Поставил на колени бочонок, наколол оттуда на вилку сразу с десяток шляпок солёных груздей и кивком предложил присоединиться Итиро. Сытый парень отказался. Но оторвать взгляда от того, как поглощает грибы Стурла, не мог. Тот, точно довольный кот, зажмуривался, широко раскрывал рот и грузди, разбрызгиваясь соком, с аппетитным хрустом проваливались внутрь.
- Ты, Стурла, настоящий гедонист, - улыбнулся Итиро.
- Не знаю, что это такое, - вытер рукавом губы коротыш, - но если это похоже на человека, что просто наслаждается каждой секундой жизни и не переживает по пустякам, то пожалуй.
Стурла снял с огня котелок и, разлив по чашкам питье, предложил отхлебнуть Итиро. От ароматного чая тот не отказался. Шумно втянул багульникового отвара - запах был резкий, лесной, от него закружилась голова и тут же вспотели брови. Как=то сам собой развязался язык и из Итиро высыпались вопросы, какие, казалось он не решился бы не задать никому и никогда, оставив собственной загадкой:
- Скажи, Стурла, а почему мы, визидары, видим потусторонних, чаще, чем люди?
Стурла понимающе захмыкал, закачал головой:
- Да, - протянул он, - все мы этим мучились. Каждый в своё время. Как блохастая собака во сне. Дёргает внутри - отчего да как? И кусают, кусают мысли, грызут темя...
Он замолчал.
- В чём-то мы слабее людей, - тихо проговорил коротыш, глядя в огонь, где пощелкивали, мигая, угли. - Мы слишком близко к тонкому миру. Видим то, что для них лишь поверья. Чувствуем дыхание духов из их мира там, где люди слышат только ветер. Силу черпаем оттуда же, но и зло первым делом находит нас. Мы - не в мире духов, но и не в доме людей. Вечно в виндфанге. Так здесь называют предбанник, что ловит сквозняк и холод. Знаешь старую поговорку викингов? «Маргюг показывается лишь моряку». Только тому, кто ступил в море, открывается то, что живёт в его глубине.
- А кто такой маргюг? - спросил Итиро, обхватив чашку ладонями.
Стурла плеснул ему ещё душистого чая. У Итиро снова закружилась голова и заполыхали уши. Зато разум словно залило и успокоило.
- Маргюг - вредный морской дух с рыбьим хвостом и лицом, в которое лучше не смотреть долго, - слышал Итиро, словно сквозь сон. - Иногда маргюг предупреждает о буре… иногда сам и есть буря. Появляется перед штормом - огромный, уродливый. Только тот, кто уже в море, его и увидит. А кто на берегу - тот слеп. Лишь изредка может услышать, как маргюг воет...
Они говорили долго, слова текли неспешно, как смола по коре, пока старые часы на стене не пробили полночь. Итиро зевнул, потянулся - и вдруг заметил, что за окном всё ещё светло, будто небесный фитиль притушили лишь на каплю.
- Так будет до трёх, - махнул рукой Стурла. - Да и после не жди темноты. Ложись.
Супруги уговаривали Итиро спуститься в подвал - там, мол, тише, стены толще, духи реже беспокоят. Но парень отказался. Остался наверху, у печи, завернувшись в овчину, пахнущую дымом и старой шерстью.
Когда кукушка дважды прохрипела «ку-ку» и резко замолчала, словно подавилась собственной вестью, дом окружили драугры. Сначала - стук в дверь, тяжёлый, будто бревном. Потом - по стенам, по ставням, по стеклу - костяшками, ногтями.
Итиро, услышав стуки, каждый раз вскакивал. Подбегал к тому месту, откуда доносился шум, и стучал в ответ - резко, три раза, сильно, как будто отвечал на вызов.
Внизу проснулась Дэгни. Растолкала мужа.
- Опять они…
Стурла приподнялся на локте, прислушался к перестукy наверху - к тому, как Итиро отвечает мертвецам их же монетой. Улыбнулся в бороду.
- Пусть балуется, - буркнул коротыш, перевернулся на другой бок и снова захрапел, почмокав губами, будто ничего не случилось.
Драугры, видимо, растерялись. Такой ответ их сбивал с толку - не крик, не молитва, не бегство, а просто эхо, упрямое и чужое. Постепенно стуки стали реже, тише, пока не растворились в тумане. С первыми звонкими петухами мертвецы рассыпались и ушли обратно в землю.
А Итиро, растянувшись на полу кухни, заняв собой почти всё пространство между столом и печью, заснул сладко, глубоко.
Ему снился дед, играющий с четырьмя супитцу, что остались где-то за далёкой океанической водой. Овчина, которой Итиро прикрылся, чуть приподнималась от его спокойного дыхания, а в углу подоконника, где он стучал в последний раз, у самого скола в уголке стекла, ещё долго дрожала растревоженная тонкая паутинка.
С утра Дэгни накормила их завтраком, и ушла к овцам. Стурла с Итиро вышли на задворки, сели на камни под шумное дерево и стали держать совет.
- Что будем делать дальше? – спросил коротыш.
- Надо вспомнить предков. Так учил мой дед. Мы же с тобой не просто визидары, а мастера. Ремесленники. И должны творить. В созидании родится то, что называют ауксилами. Я думаю, Стурла, - тут Итиро сделал паузу, - что яйца ящеров надо попробовать нагреть.
Стурла засмеялся:
- Итиро, неужели ты думаешь, что я этого не делал?! Я таскал их на ледник и замораживал. Клал их в воду. Бил по ним молотом, кидал в раскалённую печь горна. А они там только трещали, словно чертовы ступни в аду, но ничего с ними не происходило.
- Стурла, у меня уже есть тол. Ты же знаешь, что это инструмент мастера для созидания. Для перехода одной энергии в другую - так я читал в записях бабушки. Мой тол - это Огненная палочка. И она может зажечь всё, что захочешь. Давай попробуем ею.
Стурла недоверчиво косился на парня, пока тот доставал палочку из сумки.
Он внимательно оглядел то, что Итиро назвал Огненной палочкой - запёкшийся причудливый вытянутый кусок неизвестного сплава - тёплый, шероховатый. Что-то в нём было особенное. Какая-то невидимая сила. Как в клыке. Но только другая. Словно луну, солнце и небо со звёздами сложили, спрессовали, спекли да и положили Стурле на ладонь. Спина коротышки вспотела.
- Пошли в сарай, - коротко бросил он и засеменил туда первым.
Там Итиро подошёл к ближайшему каменному яйцу, прикоснулся к нему Огненной палочкой и с волнением уточнил:
- Только, Стурла, я никогда ещё не пробовал... я понимаю, как это ответственно....такой инструмент... даже не знаю...
- Давай уже, - рявкнул коротыш, глаза его не отрывались от палочки, - как там у тебя эта хрень заводится?!
- Адолебит! - звонко крикнул Итиро. Словно прыгнул в воду и зажмурился.
Яйцо содрогнулось, наливаясь багровым. Скорлупа противно затрещала - как будто каблуком давили кости. Из щелей пополз едкий дым, воняющий палёным мясом. С влажным, рвотным звуком, осколки разлетелись, и наружу вывалился громадный ящер - сырой, блестящий.
Он медленно повернул тяжёлую голову, уставился на визидаров мутными глазами и, не издав ни звука, пополз к выходу, лениво волоча за собой длинный, покрытый шипами хвост, оставлявший на песке тёмный след.
- Не, ну такого здесь ещё не видали, - присвистунл Стурла.
- А нам-то что теперь делать? - хрипло выдавил Итиро, не отрывая взгляда от удаляющейся твари.
- Наверное, расколдуй их все, - почесал бороду Стурла, указав на оставшиеся яйца.
Итиро переходил от одного каменного кругляша к другому, касался каждого Огненной палочкой, произносил заклинание, скорлупа тут же начинала рассыпаться, и являла миру очередного ящера. Они выбирались, отряхивались, как новорождённые псы, разбрызгивая из пастей пенящиеся слюни, и, покачиваясь, тянулись к выходу.
Из окна дома за живой цепочкой ящеров заворожённо наблюдала Дэгни. Побелевшие её пальцы вцепились в подоконник, а губы беззвучно шептали молитву.
Когда последнее яйцо развалилось на мокрые осколки, Стурла молча кивнул Итиро - мол, пошли. Они вышли следом за ящером. Тот, тяжко переставляя лапы, догнал своих собратьев и влился в общую вереницу. Визидáры двинулись за ними.
Ящеры шли не разбирая дороги, но шли уверенно, будто кто-то давно вложил им в головы маршрут. Они спускались по крутому склону, цепляясь когтями за мох и осыпь, потом снова карабкались вверх, петляли между валунов и кривых сосен.
Дорога казалась бесконечной; но постепенно воздух потяжелел, наполнился запахом мокрого камня и гниющих водорослей - чувствовалось, что где-то близко болото. Наконец, склон стал пологим, и перед ними открылся тупик фьорда - узкая неподвижная заводь, зажатая между угрюмыми скалами, отражавшая низкое небо цвета старой ржавчины.
Ящеры, не останавливаясь, один за другим сходили в воду. Лапы их, с тяжёлым всплеском, погружались в холодную муть, хвосты оставляли за собой тёмные дорожки. Они шли по броду, не сворачивая, прямо к узкой расщелине, чернеющей за выступом скалы.
- Кажется, раньше её здесь не было, - Стурла, прищурившись, вглядывался в тёмный провал. - Хотя… я бываю здесь редко. Место гиблое. Все обходят его стороной. Здесь в воде обитают нёкки.
- Кто? – переспросил Итиро.
- Нёкки – демоны воды. Те, что не просто утаскивают, топят и сжирают, а сначала мучают, пока жертва не начнёт молить о смерти. Тут и есть их логово.
- Но можно не лезть в воду, - мотнул головой парень. - Мы спокойно доберёмся до пещеры по камням, - Итиро указал на булыжники, что торчали из воды образуя до расщелины довольно удобный путь.
- В северной воде нельзя верить камням. Смотри, - тихо сказал Стурла и шагнул к самой кромке, где заводь лизала песчаный берег.
Он осторожно опустил ногу в ледяную воду - и от неё тут же пошли медленные маслянистые круги. Как только они коснулись ближайшего серого булыжника, тот дрогнул, с противным чавканьем перевернулся и оказался склизким, покрытым бородавками, боком старухи. Морщинистая кожа на её лице цвета мокрого пепла, глаза - два мутных желтка, утонувшие в складках. Она оскалила набитый острыми зубами рот, выдыхая запах скисшей рыбы.
Остальные «камни» тоже ожили. Те, что казались гладкими, округлыми голышами, медленно поворачивались, обнажая прелестные девичьи лица - мертвенно- бледные, с печальными гипнотизирующими глазами цвета морской глубины. Но стоило воде сойти с подбородка, как красота рушилась: они щерились, губы раздвигались в злобной ухмылке, обнажая ряды мелких, как иглы, зубов, а изо рта вырывался низкий, булькающий рык.
Одна из тварей - та, что незаметно подплыла ближе всех, - рванулась вверх. Из воды выметнулись длинные, костлявые руки с перепончатыми пальцами, увенчанные когтями, чёрными и кривыми, как старые шипы. Стурла в последний миг отскочил; когти с влажным свистом чиркнули по воздуху и разорвали край его плаща. Нёкке зашипела - звук был похож на то, как если бы кто-то выдавливал воздух из вспоротого горла, - и снова ушла под воду, оставив на поверхности только макушку: гладкую, обманчиво круглую, точно обычный камешек, обточенный веками.
Вода сомкнулась над ней без единой ряби. Только лёгкий запах гнилья ещё висел в воздухе, смешиваясь с солью и холодом. Итиро стоял неподвижно, глядя на спокойную поверхность заводи.
- Они ждут, пока подойдёшь сам, - продолжил Стурла, отряхиваясь. - Не верь гладкому. Не верь красивому. Здесь всё красивое - это смерть.
- Чего эти нёкки боятся? – спросил Итиро.
- Они боятся только огня, - хрипло ответил Стурла, не отрывая глаз от воды, где под поверхностью всё ещё шевелились тени. - Но попробуй помахать перед ними горящей веткой - одна кинется, собьёт пламя, а остальные в тот же миг набросятся на тебя, как стая голодных угрей. Они хитрые, эти твари. И не просто топят - жрут плоть по кусочкам, а заедают криками жертвы. Они хотят, чтобы ты успел проклясть свою жизнь, прежде чем утонуть.
Итиро молча сунул руку в карман плаща и вытащил тонкую Огненную палочку - Он направил её на воду и тихо, почти шёпотом произнёс:
- Адолебит.
Заклинание упало, как капля раскалённого масла на сковороду. По воде от его ног мгновенно пролегла узкая щипящая огненная тропа. Пламя не гасло, не тонуло; оно стояло над водой стеной высотой в локоть, отбрасывая яркие блики на скалы. Нёкке взвыли, словно захлебнулись кипятком. Они выныривали, подпрыгивали, точно рыбы на крючке, тянули к визидарам длинные руки, но пламя с треском и вонью горелой плоти обжигало их кожу.
Самые отчаянные нёкке всё же бросались вперёд, сквозь огонь, - и Стурле пришлось выхватить боевой топорик. Он рубанул коротко, без замаха: лезвие чиркнуло по мокрой шее одной из тварей, отсекая с влажным хлюпаньем голову. Она покатилась по воде, оставляя за собой чёрный след, а тело ещё дёргалось, цепляясь когтями за воздух. Остальные на минуту отступили. Этого хватило, чтобы визидары добрались по послушному огню до входа в пещеру. Когда пламя начало угасать у кромки скалы, Стурла поднял руку, останавливая Итиро, и кивнул вверх.
Над низким сводом пещеры, вырезанный на чёрном граните, скалился четырёхглазый пёс. Два верхних глаза горели тусклым красным, два нижних - мертвенно-зелёным. Зверь, выбитый на скале, будто дышал. Пасть его была разинута так широко и злобно, что казалось, она хочет заглотить весь фьорд, а то и всю Землю.
- Это Гарм, - предупредил Стурла. - Страж прохода на тот свет. И врата эти открываются лишь перед мёртвыми. Поэтому сюда и шли ящеры. Перед ними они и открылись. Они уже давно этот свет покинули, их души - пустые оболочки. А мы… мы ещё дышим. Нам надо быть осторожнее.
Итиро несколько мгновений смотрел на Гарма, который, кажется, хотел прожечь его взглядом, потом, решившись, повернулся и схватил Стурлу за рукав.
- Пойдём. Там придумаем, что делать дальше.
Визидары вошли в тёмный коридор, где свет едва сочился сзади - только дрожащие отблески от остывающей огненной тропы на воде.
Стены здесь были живыми: из трещин в камне сочилась густая как смола, кровь. Она медленно, стекала собираясь в двух ложбинах. Ящеры опускали в кровь морды и жадно пили её. Напившись, они проходили сквозь стены и пропадали без следа.
- Это кровь мёртвых, - прошипел Стурла, хватая Итиро за плечо и оттаскивая от стены подальше. - Не вздумай коснуться её открытой кожей. Даже капля - и ты умрёшь быстрее, чем успеешь вдохнуть. Стены впитают твою жизнь, а тело за миг высохнет.
Товарищи двинулись дальше, ступая только по центру коридора, куда кровь не добиралась. Они шли боком, прижимаясь друг к другу, стараясь не задеть стены.
Воздух стал осязаемым, смрадным. Наконец коридор расширился, открыв пещеру - чёрную, зловещую, как внутренность могилы.
Итиро поднял Огненную палочку. Тонкий красный луч пробежал по потолку, высветил сталактиты, свисающие, как окаменевшие внутренности утробы, и упал на алтарный камень в центре. На нём лежала старуха. Черты лица заострённые, угольные. Одета она была в полуразложившиеся лохмотья, сквозь которые проглядывало тело - сплошные кости под тонкой, пергаментной кожей, натянутой так туго, что проступали каждый позвонок и каждое ребро. Старуха дышала глубоко, медленно, с хрипом, от которого дрожал воздух. Глаза закрыты, веки в жутких прожилках.
Стурла побледнел, на висках проступили крупные капли пота.
- Это Чёрная Песта, - объяснил он, едва шевеля губами. - Чума во плоти. Человеческая погибель. Она много спит… годами, десятилетиями. Но когда просыпается и выходит наружу - начинается мор. Песта не разбирает: старики, младенцы, воины, девы - всех пожирает не глядя. Лишь бы насытиться. В последний раз она выходила отсюда несколько лет назад. Люди до сих пор шепчутся об этом, как о конце света. Деревни пустели за ночь, утром матери находили детей в колыбелях уже чёрными…
Старуха вдруг шевельнулась во сне, повернулась на другой бок. На тонком запястье блеснул браслет - старый, стёртый от времени серебряный обруч. На нём висели три крохотных подвески: миниатюрный шлем с рогами, крошечный боевой топорик с зазубренным лезвием и изящный колокольчик, звякнувший, когда она пошевелилась.
Стурла замер. Глаза его расширились.
- Это же браслет моего рода… - выдохнул он шёпотом, в котором смешались ужас и благоговение. - Он пропал несколько веков назад. От предков-ремесленников нам достались эти знаки: шлем, топорик, колокольчик... Как браслет оказался здесь? На ней?
Итиро молча смотрел на спящую Чёрную Песту. Огонь палочки дрожал в его руке, отбрасывая длинные тени.
- Значит, этот браслет - мой тол! – понял Стурла. - Но как его снять с неё, не потревожив? Любой живой, кто коснётся Песты, хоть дыханием, разбудит её. И начнётся новый мор.
Где-то в глубине пещеры послышался низкий, влажный вздох - будто сама Чёрная Песта во сне принюхивалась к живым запахам, что вторглись в её логово.
- Пойдём отсюда, - резко потянул Итиро Стурлу за рукав. - Надо всё обдумать. Здесь нельзя оставаться. Она… она может почувствовать.
Стурла кивнул, не в силах отвести взгляд от спящей старухи. Друзья попятились к выходу, стараясь ступать бесшумно, как мыши в кошачьем логове.
У выхода Итиро поднял огненную палочку повыше, взмахнул ею - и снова по воде легла узкая огненная тропа. Нёкке опять взвыли яростью: выныривали из тёмной глади, подпрыгивали, тянули когтистые руки, но пламя жгло их кожу. Твари шипели, плевались чёрной слюной, но не могли пересечь огненную грань. Визидáры шли быстро, не оглядываясь, пока не выбрались на берег. Огонь с послденим всплеском за их спинами, угас.
Они отошли подальше и, тяжело дыша, сели на холодные камни. Долго молчали, глядя, как фьорд медленно темнеет под низким небом. Ветер нёс запахи с моря, а в голове у обоих крутился один и тот же образ: чёрное лицо Песты, желанный браслет на её костлявой руке и тихий, предательский звон колокольчика.
Наконец Итиро поднял голову.
- Возвращаемся домой. У меня есть план. Но пока я его не опробую, тебе не расскажу. Не хочу давать лишних надежд… и лишнего страха.
Стурла только кивнул - говорить не было сил. Они встали и пошли обратно, вверх по склону, петляя между валунов и карликовых деревьев. Путь казался длиннее, чем вниз; ноги налились свинцом, а в груди сидел ком пережитого.
Когда они наконец добрались до дома, сумерки уже сгустились, спрятав фьорд в мрачной дымке. Дэгни стояла у порога с фонарём в руках - свет дрожал на её бледном лице. Сарай был чисто подметён, солома убрана, запах яиц и слизи выветрился.
Женщина бросилась к ним, как только увидела.
- Вы живы… Слава богам… - выдохнула она, обнимая Стурлу так крепко, что тот чуть не задохнулся. - Где вы были?
Стурла начал рассказывать - аккуратно, скупыми фразами. О ящерах, что растворились в стенах. О крови мёртвых, сочащейся из камня. О нёкке с девичьими лицами и зубастыми пастями. Дэгни охала, прижимала ладони ко рту, глаза её расширялись от ужаса. Когда речь зашла о пещере и о Чёрной Песте, она побелела, как полотно, и слезы хлынули по щекам.
- О боги… Чёрная Песта… живая… - прошептала она, дрожа всем телом. - А вы… вы были там, рядом с ней…
Она вдруг прижалась к Стурле ещё сильнее, уткнулась лицом в его грудь.
- Я так горжусь тобой, Стурла! - всхлипнула она. - Ты настоящий воин. Ты не убежал, не бросил всё… Я верю в тебя. Верю, что вы добудете этот браслет. Добудете и запрёте Песту. Нельзя оставить проход открытым. Ты сможешь. Вы оба сможете...
Вечером, перед тем как лечь, Итиро выпросил у Стурлы его зуб ящера на верёвке.
- Если ты собрался искать новые яйца, то в округе их уже нет, - предупредил Стурла, отдавая клык, - да и искать их лучше посветлу. Не уходи без меня никуда, ты не знаешь здешних мест.
- Нет-нет, я без тебя никуда со двора не пойду, - успокоил его Итиро.
И все улеглись спать. Гутторсмены, как всегда, полезли к себе в нору, а Итиро опять устроился наверху.
Глубокой ночью Стурла проснулся от того, что кто-то его осторожно толкал в плечо. Он открыл глаза, рядом, стоял Итиро. Парень одними губами, сказал:
- Собирайся.
И тихо поднялся наверх.
Стурла вскочил так резко, что чуть не опрокинул лавку, но сумел не издать ни звука. Он торопливо натянул рубаху, штаны, схватил шлем и вылез наверх. Когда его голова показалась в полумраке, Итиро тут же приложил палец к губам и почти беззвучно прошептал :
- Мы сейчас выйдем на улицу. Ты только не бойся и не кричи, что бы ни увидел. Просто иди за мной.
Стурла кивнул - коротко, резко, и шагнул следом.
Двор встретил их неуютным ледяным ветром. Они, кутаясь и вжимая плечи в одежды, подошли к сараю. Итиро толкнул дверь - та протяжно завздыхала, отворяясь.
И тут Стурла действительно чуть не заорал. Горло сжалось, дыхание оборвалось, рука сама метнулась к бороде и вцепилась в неё так, что заболели пальцы.
Перед ним, покачиваясь на гнилых ногах, стоял драугр. Тот самый висельник. Из его пустых глазниц сочилась жижа. Одежда висела лохмотьями. А на шее, на той самой верёвке, болтался зуб ящера.
- Я поджидал драугров ночью у ворот. И этот пришёл первым, - тихо объяснил Итиро, будто речь шла о соседе, зашедшем за солью.
Стурла перевёл взгляд на друга, глаза его были круглыми от непонимания.
- Ты же сам сказал, - продолжил Итиро, не повышая голоса. - Чёрную Песту может разбудить любой живой. Дыхание живого, даже биение сердца. Но мёртвые… мёртвые её не тревожат. Они могут подойти вплотную, и она не проснётся. Поэтому я дождался этого висельника и попросил об одолжении. Мы договорились с ним об обмене: я отдаю ему зуб ящера, нам то он больше ни к чему, а драугр снимает с Песты браслет. Он уйдёт в могилу успокоенным, а мы получим тол. Без шума и мора.
Стурла почесал затылок под шлемом. В голове крутилось: безумие. Полное безумие. Но логика в этом была.
- Ладно, - выдохнул он наконец. - Пошли.
Процессия двинулась к пещере. Итиро шёл первым. За ним тащил ноги драугр - шаг его был тяжёлым, шаркающим, каждый шаг сопровождался хлюпаньем гниющей плоти в разложившихся ботинках. Замыкал шествие Стурла - собранный, сурово сдвинувший брови, с топориком на поясе и шлемом на затылке.
Когда они проходили мимо старого кладбища, из могил полезли другие мертвяки. Сначала зашипели злобно, оскалили челюсти без губ, потянули к живым костлявые руки. Но стоило им увидеть зуб ящера на шее висельника - и шипение стихло. Один за другим они молча вставали, отряхивали землю с плеч и тянулись следом. Кости скрипели, лохмотья трепыхались на ветру.
Стурла обернулся у отмели - и замер. За ним стояла целая толпа драугров. Десятки. Бледные лица, пустые глазницы, рваные саваны. Но все они смотрели только на висельника с зубом. Ни на Итиро, ни на Стурлу - только на него. Будто он нёс им славную весть.
Нёкки уже ждали. Их прибыло. Вся отмель оказалась усеянной камнями - серыми, гладкими, обманчиво неподвижными. Но стоило Итиро взмахнуть палочкой и проложить огненную тропу, как «камни» ожили: выныривали, визжали, сворачивались и кидали друг друга в пламя, чтобы пробиться ближе. Огонь жёг их, но они лезли снова и снова.
И тут за визидаров неожиданно заступились мёртвые.
Драугры первыми вошли в воду - не дрогнув, не моргнув. Они встали стеной между нёкки и живыми. Водяные твари кидались на толпу, царапали, рвали, пытались пробраться к Итиро и Стурле. Но драугры хватали их костлявыми руками, с треском разрывали на части, будто рвали гнилые тряпки. Чёрная кровь смешивалась с водой, всплывали оторванные перепончатые пальцы, голов, оскалившие зубы в последнем рыке, катились по броду.
Висельник шёл вперёд - медленно, неуклюже, но не останавливаясь. Клык на его шее покачивался в такт шагам. Итиро и Стурла следовали за ним, ступая по огненной тропе, пока вокруг кипела битва мёртвых с водяными демонами. Драугры не кричали, не рычали, но методично делали свою работу - слышался только хруст костей, да влажный разрыв плоти. Нёкки яростно визжали, но их становилось всё меньше.
Наконец пещера открылась перед ними - чёрный провал, из которого веяло холодом. Тройка вошла внутрь. И двинулась к старухе. Итиро размышлял, как объяснить драугру, что снять браслет надо аккуратно. Но тот, не останавливаясь, решительно двинулся к спящей, бесцеремонно схватил Чёрную Песту за руку и сдёрнул зазвеневший браслет. Сутрла обомлел, приготовившись к смерти, Итиро зажмурился и замер от ужаса. Но Песта только перевернулась на другой бок и продолжила спать дальше.
Драугр протянул браслет Стурле и выплыл в коридор. Его собратья уже собрались там. Они забили собой весь коридор. Каждый из них вожделенно хватался за зуб ящера, потом касался кровавой стены и исчезал. Последним за зуб взялся висельник. Он обернулся к визидарам, и те увидели, что на секунду взгляд умершего стал живым и ясным. Они увидели лицо юноши, осветившееся робкой, нежной улыбкой. Он облегчённо вздохнул, хотел что-то сказать, но не успел. Его утянуло в стену.
- Наконец, они обрели покой, - Итиро.
- Мертвые - к мёртвым. Живые - к живым. Ты вот лучше подумай, как мы выберемся обратно? Ведь снаружи нас ждут нёкки, ты видел, их было полчище? – спросил Стурла.
Но когда друзья катакомбами выбрались из пещеры, все нёкки были мёртвыми. Драугры посбрасывали их огромные в кучи. И эти кучи постепенно каменели, превращаясь в причудливые валуны с глазами. Но через некоторое время глаза мутнели, проваливаясь, и оставляли лишь еле заметное углубление на камне.
Добравшись до берега, Стурла обернулся, но там, где была пещера, теперь виднелся лишь выступ - скала за ними бесшумно сдвинулась, словно зарастила старый шрам. Хотя, кажется, на одном из камней, если приглядеться, ещё можно было увидеть изображение злобного Гарма, что грозно щерился им вслед.
...По дороге обратно домой Стурла рассматривал свой тол, надев его на руку.
- Отец был бы горд! - сказал он, удовлетворенно. - Смотри, - вдруг подпрыгнул от возбуждения коротыш, - здесь на каждом знаке что-то написано! Вот тебе и новость из Хеля. Предки о таком не рассказывали!
Визидары склонились над браслетом, стараясь прочесть мелкие буквы. Но не так-то это было просто, Стурла нервно тряс рукой, надписи рябили и прыгали перед глазами. Наконец, им удалось сложить буквы в слова.
На колокольчике было выведено: «Аurum».
- Че за загадки? Слова ненашенские, - по лбу Стурлы заплясали морщины.
- Золото! Это на латыни, – перевёл Итиро.
- Хорошо тебе, ты был в Латынии, а вот ничего не разберу.
И Стурла запыхтел, разглядывая топорик. На нём проступило: «Аrgentum».
- Серебро, - улыбнулся Итиро.
- Ну, ясный пень, серебро после золота, - проворчал под нос коротыш, - а на третьем, наверное, брильянты?
На шлеме было написано: «Аrena».
- Что бы это значило? – удивился Стурла, почёсывая бороду, - что за драгоценность?
Он так нахмурил брови, что они слились в одну мохнатую гусеницу. Что дыбилась и топорщилась, ползая у него по межбровью.
- Я такого слова не знаю, - пожал плечами Итиро.
- Эх, что ж, чего искать в голове то, чего там нет! Определим опытным путём.
Стурла взобрался на камень, выдохнул, махнул рукой с браслетом и что есть мочи заорал:
- Аурум!
С окрестных елей сорвалась шумная стая испуганных ворон. Но было не до них - вокруг визидаров, куда ни глянь, заблестел мелкий золотой песок. Крупинки металла сверкали, просясь в руки.
Итиро и Стурла стали его собирать. Кое-где попадались даже большие самородки. И они довольно быстро набрали целый карман золота. Коротыш, собирая, аж стал тихо припевать: «Викинг добрый не жадничал,
Бедным, что мог, раздавал.
Боги в карман ему насыпали -
Сам он богатым вдруг стал!»
Довольный Стурла распрямился и, взмахнув браслетом, хотел уже проорать следующее заклинание.
- Возможно, тут и не нужна мощь твоего голоса. Ты, думаю, можешь говорить и тише, - мягко посоветовал Итиро, - в заклинаниях главное – энергия внутренняя, которую вкладываешь из сердца. От этого сила слова станет больше. Я так думаю.
Стурла засопел, переваривая услышанное, потом коротко мотнул головой, соглашаясь, и почти пропел:
- Аргентум!
Серебра вокруг было гораздо меньше. В основном оно блестело под огромным белым валуном. Все крупинки, что заметили визидарцы, они собрали.
- У нас теперь будут деньги, чтобы продолжить поиск ремесленников! – радовался Стурла, наминая лапищами карманы с добычей, - мы ж с тобой теперь ни в чём не ограничены!
- А ты знаешь, куда нам надо отправиться дальше? – осторожно спросил Итиро, поправив катану.
- Знать-то знаю, и даже имя знаю другого визидара, но точного адреса у меня нет, - нахмурился Стурла. И вид у него был виноватый, будто он совершил какую-то непоправимую оплошность.
- Как же так? – удивился Итиро, выпрямив и без того прямую спину - а я уж решил, что каждый ремесленник знает другого по цепочке.
- Я думаю, так и было. Но мы много раз переезжали и, возможно, адрес потерялся. Отец говорил, что когда мы добудем наш тол, то надо будет отправляться в Танзанию. Искать Тафари, - оправдывался Стурла.
- И всё?! – отчаянно развёл руками Итиро, - как можно найти человека по имени в целой стране?! Мы на это можем годы потратить. Сколько этих Тафари в Танзании???
- Не кипятись! Теперь у нас хотя бы есть деньги на такие поиски, - махнул рукой Стурла, вспомнив о золоте с серебром. Он тут же опять повеселел. Снова бережно погладив карманы с добычей, он успокоил Итиро, - а я вот думаю, что всё это мелочи. И всё разрешится как надо! Ты погляди, сколько дел мы за сутки переделали. То ли ещё будет! С нами сила, братец! Давай ко лучше проверим, что обозначает последнее заклинание?
Он взмахнул рукой и шепнул воздуху:
- Арена.
Тут же вокруг них мягкими голубоватыми переливами засветился весь песок.
- Ух, как красиво! – выдохнул Итиро, оглядывая сверкающую дорожку.
- Эх, драть Одину бороду! Оказывается, имелся ввиду обычный песок, - разочарованно нахмурился Стурла, зачерпнув горсть. Он поднёс её к глазам и даже лизнул на всякий случай, чтобы попробовать на вкус, - Тьфу-тьфу, - отплёвываясь, коротыш высунул язык . – Обычный песок! А я то надеялся на что-нибудь эдакое. Но как он может нам пригодиться? И где? Кому нужен песок, его и так везде навалом!
- Если мы каждого визидара будем искать лишь по имени, поверь, впереди нас ждёт долгая дорога, - думая о своём, похлопал коротыша по спине Итиро. - Пригодится, в конце концов, когда-нибудь, и песок. Я уверен.
…Когда, усталые и продрогшие, они завалились в дом, Стурла скинул ремни с оружием у входа, ловко, не нагибаясь, сбросил сапоги, и, просеменив к столу, высыпал золото с серебром. Дэгни, всплеснув руками, испуганно спросила:
- Откуда столько добра?
- Сперва поедим, - бросил коротыш, плюхнулся на лавку и, вперившись в муху, что лениво потирала лапки на цветастом абажуре, наконец, выдохнул и расслабился.
…Они ели долго. Дэгни молча подавала кушанья. В нетерпеливой тишине ложки глухо стучали о глиняные миски, огонь в очаге, глотая сухие ветки, трещал почти неслышно. Даже часики тикали тише. Казалось, весь дом замер, ожидая истории. Но только когда миски опустели, Стурла начал рассказывать - коротко, без ненужных слов и красок, чтобы лишний раз не пугать жену. Дэгни, застыв, опять слушала, не перебивая. Он закончил и жена, протянув руку, взяла со стола браслет мужа.
Металл приятно холодил ладонь, тяжёлые подвески тихо позвякивали, когда Дэгни перебирала их пальцами.
- Хорошая вещь, - подытожила она, качнув косами. - Нужная. Вам это пригодится.
Стурла нервно застучал пальцами по столу. Он долго смотрел на жену, прежде чем спросить:
- Ты ведь понимаешь, что всё это значит?
Дэгни поднялась, отряхнула фартук - движение привычное, но сегодня в нём было что-то окончательное.
- Это значит, что тебе пора уходить, - ответила она, глядя, как пламя, делая ветки можжевельника оранжевыми и лижет чугунный бок чайника.
Дэгни помолчала, прислушиваясь к печальной песне ветра в трубе. В этот момент Итиро чувствовал себя здесь лишним, но не смел шелохнуться, не смел выйти, чтобы не привлекать к себе внимания. Он прислонился к стене и печально вслушивался в наполненный горечью, но очень понятный ему, диалог.
- Мы оба это всегда знали, - слова Дэгни давались тяжело. Она повернулась к мужу. - Но я с тобой не пойду. Ноги мои уже не ходят, а помнят только боль. Долгие дороги им не по силам. И потом… кто останется на хозяйстве? Кто будет кормить овец?
- Может, поедешь к детям? - спросил Стурла тихо, без надежды.
Она покачала головой - движение медленное, словно под водой.
- Нет. Я останусь. Как жена, которая умеет ждать. Буду беречь очаг. А когда от тебя придёт письмо или просто знак, который я пойму, я приеду. Куда бы ты ни позвал.
Стурла молчал. Потом встал и пересел на лавку у окна.
По серому пенящемуся небу фьорда резко носились чайки и голосили сегодня особенно печально. Их крики бередили душу, подбрасывая в неё щедрыми горстями тревогу. Стурла смотрел на птиц долго, не мигая. Дэгни не подходила. Женщина просто стояла у печи, и пламя отражалось в её глазах. Она стояла там маленькая, спокойная, словно примерявшая на себя одиночество.
Наконец, Стурла подал голос.
- Вот так живёшь-живёшь, - вздохнул он вникуда, - и вроде хорошо всё и отлажено. Привыкаешь к проблемам, к боли в спине, к трещинам в доме... И даже перестаёшь их замечать. Но мучает внутри какая-то тревога. Тоска по тому, чего так и не сделал… Мой отец, славный был визидар, всю жизнь прожил на этой ферме. И ещё мальчишкой он хотел побывать на том берегу. Во-о-он там. На той высокой горе, что расколота водопадом. Её кличут Пупок тролля.
Стурла кивнул на тёмную скалу с противоположной стороны залива. Она грозно возвышалась над фьордом, разделённая глыбой из-под которой лилась вода. Словно кто-то огромный воткнул кривой камень в утёс, да так и забыл его там, уходя вглубь гор.
- Жизнь отца подошла к концу, а он так туда и не добрался. Всё было некогда да недосуг. Он рассказал мне об этой мечте уже перед смертью, когда тяжело заболел. Отец поведал, что жалеет только о том, что таки не взглянул на свой дом с той стороны. Туда, говорил он, долго идти, сложно подняться. Но чем тяжелее подъём, тем красивее вид. И, как говорит он, оттуда, наверное, красиво взглянуть окрест. Весь мир, небось, видать!
Стурла шмыгнул носом и продолжил:
- Мне было двенадцать. И после откровений отца я не спал всю ночь, прислушиваясь, как он хрипит да кашляет из своей комнаты. А с утра подошёл к его постели, молча взвалил его на плечи и потащил. Мать плакала и бежала рядом. Сначала она приказывала мне остановиться. Потом умоляла. А после причитала, что мы не дойдём. Когда она, устав, и повалилась на камень, я отправил её домой. Сказал: «Не передумаю и не сверну». Тяжело ли мне было? Сейчас не стыдно признаться - очень. Хоть и тогда я уже мог руками подкову согнуть. Первая миля - ноги дрожали, дыхание рвалось. Я уж думал: не дотащу. Но потом… приспособился. Шаг - остановка. Шаг - остановка. Отец иногда поворачивал голову, смотрел на Пупок Тролля и улыбался - слабо, но радостно. На полпути на привале он прошептал: «Молодец, Стурла. Никогда не останавливайся. Иди до конца, что бы ни случилось. Ты славный воин, сын. Настоящий визидар. Хочу подарить тебе, сейчас ты достоин…» И он потянулся, снял с себя шлем - вот этот, - и надел мне на голову. Металл был ещё тёплым от его лба.
Стурла зашмыгал носом, вспоминая.
- На последней перед скалой остановке я опустил отца на мох. И понял, что он уже не дышит. Душа отца вылетела где-то по пути, когда он прижимался телом к моей спине. Да так тихо, что я даже не заметил. Лежал он там, раскинув руки, будто обнимал небо. Оно отражалось в его глазах, трава вокруг качалась, а улыбка застыла на губах - спокойная, довольная. Я растерялся. Что теперь делать? Наверное, надо вернуться назад? Но потом опять взвалил отца себе на спину и понёс дальше. До самого верха. Там, на Пупке Тролля, я положил его на камень, лицом к ферме. И ветер сразу принёс запах дыма из нашей трубы – будто сам дом с ним прощался...
Итиро молчал, Дэгни стояла у стола и тихо натирала тряпкой глиняную тарелку. Ткань шуршала по обожжённой поверхности.
Дэгни уже не единожды слышала эту историю. Первый раз Стурла поведал её в день, когда просил её руки. Тогда, много лет назад, Дэгни тут же приняла решение ответить Стурле согласием. И разу не пожалела об этом.
Огонь в очаге потрескивал, выбрасывая искры. Одна из них взлетела высоко, ударилась о потолок и погасла - как будто кто-то наверху вздохнул и, успокоившись, закрыл глаза.
- Там я и похоронил его, - охрипшим голосом продолжил Стурла, - и домой вернулся один. В его шлеме. Мать сразу всё поняла… Да… - он помотал головой, сбрасывая печаль. - Давно это было… Но я всё чаще вспоминаю ту дорогу. И сам отправляюсь сейчас в такую же. С тобой, Итиро. Нам многое, думаю, предстоит пережить. Но если мне дано погибнуть, то донеси до конца дороги хотя бы мой шлем. Потому что я так хотел. А ты, Дэгни, если что, не печалься обо мне. Ибо, если я и умру в этой дороге, то с улыбкой. Как отец.
Дэгни подошла к мужу, сняла с него шлем, шлёпнула легонько по лысине, и ласково сказала: «Не помрёшь ты, старый мой Стурла, ещё помотаешь мне нервы». Чмокнула его в затылок, и две слезинки скатились с её носа на его седое волосатое ухо.
…С этого дня на ферме начались приготовления в дорогу. Днём Стурла собирал вещи, а по вечерам они с Итиро разворачивали пожелтевшие, протёртые на сгибах, карты, которые коротыш притащил откуда-то из подвала, и прокладывали по ним маршрут до Танзании. Как ни крути, надо было лететь на чудо-самолёте. Стурла говорил о нём с опаской, а Итиро только и мечтал - подняться в небо.
Лишь недавно эти странные летающие штуки стали перевозить первых пассажиров. И как только Итиро увидел в газете фотографию стальной птицы, то сразу захотел побывать в её брюхе.
Чем ближе подступал день отъезда, тем хмурнее становился Стурла. Накануне, когда они с Итиро отправились закупаться провизией на деревенский рынок, даже случайные прохожие, кажется, стали замечать угрюмую тень в его глазах. Шептались: куда подевался прежний огонь Блестящей Головы и его задорные частушки, которыми он постоянно сыпал по сторонам, сочиняя на ходу?
Итиро нёс сумки, а Стурла, переваливаясь, приблизился к рыбному лотку. Продавец молча подтащил перевёрнутый ящик, чтобы коротышке было легче взобраться и порыться среди товара. Пока Стурла выбирал рыбу, деревенские, не выдержав, обступили его плотным кольцом.
- Стурла, да что с тобой? - загалдели сразу несколько голосов. - Не захворал ли наш старик? Отчего Блестящая голова такая унылая? Может, чем помочь?
Руки у Стурлы задрожали. Жирной сельдью, которую он держал, неловко промокнул повлажневшие глаза, повернулся к толпе и хрипло выговорил:
- Спасибо вам… люди добрые, за то, что любите, что тревожитесь. Только вот… заслужил ли я эту ласку? Ведь все эти годы я таил от вас правду. Я - визидар. Получеловек. Гномья кровь во мне смешана с людской.
Он стянул шлем. Показались острые, густо поросшие волосом уши. Склонил голову и так и замер на ящике - расстроенный, маленький, печальный.
- Стурла, ну ты и дубина всё-таки! - фыркнул пекарь, вытирая руки о фартук. - Ты что же, за дураков нас держишь? Мы давно уже всё поняли. Не слепые же. Думали просто: не хочет Стурла говорить об этом - и не надо. А ты вдруг решил душу излить… Велика новость! Стоит ли из-за этого нервы себе мотать? Из гномов - значит, из гномов. Лишь бы не из троллей, - тут жена пихнула его локтем в бок, и он, кашлянув, поспешил добавить: - Хотя и из троллей мы бы… приняли. Ну, говорят, они сильно… воняют. Я-то сам, по правде, не нюхал…
- Ты наш, - прогудел подошедший рыбак – косая сажень в плечах, сбрасывая с плеча сеть, полную тресковых туш. Могучей лапищей он подхватил Стурлу, осторожно и ласково придерживая, посадил его себе на плечо. - Кто тут сомневается, что Стурла - из нашенских, из викингов?
- Стурла - викинг! Славный малый! Блестящая голова! - загудело со всех сторон, и гомон прокатился по рынку, как волна. Когда шум чуть стих, Стурла, всё ещё сжимая шлем дрожащими пальцами, проговорил:
- Друзья… Я ухожу с Итиро. В долгий, суровый поход. Биться с тем, что гнездится во тьме, и искать потерянную родину. А моя Дэгни…Пока я её не заберу... она здесь останется совсем одна.
- Одна? - перебила крестьянка от лотка зелени. - Это мы ещё посмотрим.
- Рыбу ей будем носить, - твёрдо пообещал продавец.
- Поможем, Стурла. Не сумлевайся, - закивали остальные.
Один из торговцев шагнул вперёд:
- Раз так - давайте устроим проводы. Настоящую гулянку. Чтоб старина Стурла запомнил нас надолго.
Толпа подхватила мысль мгновенно, и рынок загудел уже по-новому - предвкушающе, шумно, тепло.
…Вечером деревня разразилась гуляньем, каких фьорд, пожалуй, и не помнил. Эль и пиво лились рекой, съели пять ящиков копчёной сёмги, опустошили девять бочек солёной сельди, сточили сто караваев хлеба. Пир разгорелся на весь мир.
Танцы сотрясали землю так, что, говорят, в дальних хуторах по фьорду с полок валилась посуда. Музыканты рвали струны лангелейки и скрипки, не жалея ни пальцев, ни инструментов; танцоры не берегли обуви и не щадили ног – плясали, так, словно за каждый стук каблука им насыпят монет. И, чем громче, тем больше.
Стурла, взобравшись на лавку, после каждой выпитой кружки орал частушки:
«Мне не страшен хитрый Локи!
Так и сам же я не прост!
А придёшь - не забоимся!
Быстро выкрутим твой нос!»,
«Громче молнии мой молот!
Громче моря и штормов!
Громыхает молот в кузне!
Громче торовых громов!» ...
Каждый раз толпа детонировала хохотом, и все отчаянно начинали
хлопать в ладони, подбадривая - мол, дальше, Стурла! Ещё!
Уже под утро, когда первый хмель сошёл, мужчины подхватили коротыша и сомкнулись в священный круг. У Стурлы болтыхались в воздухе ноги, но руки крепко вцепились в друзей. Они обнялись за плечи, взревели древним воинским кличем и, притопывая, затянули протяжную песню - ту, что поют викинги, когда уходят навстречу смерти. Хлопали друг друга по спинам с такой силой, что иной свалился бы замертво, но им это было как лёгкий поцелуй ветра.
- Со Стурлой - хоть на край света, - пробормотал Итиро в ухо сидевший рядом старичок. Древний, тощий, с бельмом на глазу и трясущимися руками - казалось, вот-вот рухнет. Но Итиро увидел, как дед вдруг резво подскочил, выхватил кружку пива с подноса проходящей розовощёкой девицы, успев шлёпнуть её по заду. Та лишь звонко рассмеялась. Старик приземлился обратно на скамью, осушил кружку до дна, не пролив ни капли, и стукнул ею о стол так, что дерево загудело.
«Да, - подумал Итиро, глядя на это, - с вами тут с каждым можно идти хоть в ад. Вы, викинги, народ стойкий».
…Через день Стурла прощался с Дэгни. Поцеловал в лоб, обнял так крепко, будто хотел вдавить в себя. Жена, пряча слёзы, буркнула грубовато:
- Ну будет, будет тебе…
Но когда повозка скрылась из виду, Дэгни пошла за дом, опустилась на скамью. Сидела, глядя на синие воды фьорда, и плакала - громко, долго, от души, как плачут те, кто знает: возвращение не обещано.
Когда Стурла с Итиро проезжали через деревню, жители вышли их проводить до главной развилки. Снова клялись: Дэгни не оставят одну, помогут всем, чем смогут. Стурла кивал, но в глазах его уже поселилась смутная тень.
С тяжёлым сердцем покидал он родной фьорд. Лоб хмурился, будто небо перед бурей. На каждой кочке, когда повозка подпрыгивала, в кожаном мешке у него гремело оружие - всё, что смог взять. И всякий раз это бряцанье отзывалось у Стурлы вздохом: он жалел о каждом оставленном дома топоре и ноже. Словно оставил там не железо, а часть собственной жизни.
...Сначала Стурла и Итиро добрались до шумного вокзала. Там их ждал огромный чёрный паровоз - глянцевый, словно кит, вынырнувший из глубин. Он тяжело дышал, выдыхая клубы жирного дыма, пока визидары карабкались в вагон, цепляясь за поручни.
Потом был долгий путь по воде - на старом пароходе, что всю дорогу скрипел огромными колёсами и стонал, будто жаловался на судьбу.
И наконец, в большом городе они подошли к самолёту - огромному, с вентиляторами-крыльями, похожими на лопасти мельницы, перемалывающей время.
- В жизни не видывал столько волшебной техники, - пробормотал Стурла, взбираясь по трапу, где каждый шаг отзывался металлическим эхом.
Это немыслимое создание инженерного безумия взревело и оторвалось от земли, тряся крыльями, гремя обшивкой, ревя двигателями так громко, что заглушало даже бешеный стук сердца сурового Стурлы. Он весь полёт сидел бледный, вцепившись потными ладонями в подлокотники, точно в последнюю надежду. Итиро же приник к квадратному иллюминатору: под ними расстилались жёлтые пески Африки - бесконечные манящие просторы.
В салоне с ними летели только двое немецких офицеров - прямые, как штыки, в серых мундирах. Всё время они бросали на соседей косые, недоверчивые взгляды, переглядывались многозначительно, но не говорили ни слова. Как только колёса коснулись земли, офицеры выскочили первыми, сели в поджидавший их чёрный автомобиль и умчались, оставив за собой лишь длинный пыльный хвост, медленно оседающий в жаре.
Стурла с Итиро спустились по трапу и остановились. Вокруг - саванна, да заброшенный сарай, с ржавыми петлями. И всё. Ни города, ни деревни, ни даже следа человека. Не так они рисовали себе это путешествие в мыслях.
За ними из самолёта вышел пилот - в потрёпанном комбинезоне, с усталым взглядом. Растерянный Итиро повернулся к нему:
- А вы не знаете… где здесь живут люди?
Пилот стянул шлем, провёл рукой по мокрому лбу и неуверенно ткнул направо:
- Кажется, там.
Потом махнул налево:
- Или там.
Последним из самолёта выскочил помощник. Лётчики, потеряв интерес к пассажирам, заспешили к сараю. Отперли тяжёлую дверь и выкатили бочку с горючим. Металл загремел по сухой земле, поднимая пыль, когда, кряхтя, они покатили её к самолёту.
Глава третья
Следопыт
Через час, заправившись, самолёт улетел. Стурла с Итиро остались одни.
Они так и стояли в тени сарая, растерянно оглядываясь по сторонам.
- Оказывается, Танзания – это не пески, - подвёл напрашивающийся вывод Итиро, - я готовился к тому, что мы будем блуждать по пустыне. Типа бедуинов.
- Я тоже, - промокнул шею Стурла и, прислушиваясь, добавил, - ещё я думал, что в Африке тише.
Казалось, что траву вокруг колышет не сухой ветер, а стрёкот цикад. Птицы надрываясь, старались с веток переорать друг друга. Из зарослей, время от времени, протяжно вскрикивали невидимые звери, а недалеко, в залитой низинке, по воде бродили остроносые цапли и, гортанно переговариваясь между собой, иногда опрокидывали назад головы и тарахтели клювами, словно в их глотках прятались трещётки.
Визидары, конечно, не знали, что недавно здесь закончился сезон дождей, и природа старалась урвать своё: зеленела трава, баобабы раскидали широкие кроны. Всё живое срочно набивало брюхо.
Вдалеке паслось стадо животных, похожих на оленей, но с длинными витыми рогами. Глядя на чудо-оленей, Стурла спросил:
- Ну, лопни Одиновы глаза, что будем делать?
- Пойдём по дороге. Куда-нибудь да дойдём, - ответил Итиро. - Сушёной рыбы у нас много, воды вдоволь. Найдём людей и спросим про Тафари. Кто-нибудь да подскажет. В конце концов, будем разыскивать каждого Тафари, который здесь живёт. Уж визидара то мы узнаем. Или он нас...
Итиро стянул с себя лишнюю одежду и остался в коротких льняных штанах и лёгком хаори. А Стурла, так и стоял в штанах, фуфайке с заплатками и шлеме.
Друзья двинулись к дороге. Выйдя к вытоптанной земляной колее, они поразмышляли у обочины, выбирая направление, и так как, собственно, им было всё равно, выбрали идти налево.
Визидары шли и шли, но порой им казалось, что они двигаются на месте – в пейзаже вокруг мало что менялось, кроме положения солнца на небе – а оно припекало всё жарче. Стурла семенил и задыхался, поэтому Итиро старался идти медленней. Пару раз путники делали остановки и пили – в этом им помогала бамбуковая палочка.
- Стурла, почему ты не снимаешь шлем? – спросил на очередном привале Итиро. – Он же наверняка нагрелся. Не хотел бы я идти сейчас с кастрюлей на голове.
- Это не кастрюля, - обиделся Стурла, – а моя защита. Ни в жизнь его не сниму.
Они двинулись дальше.
Часов через пять громкого сопения Стурлы, впереди показалась развилка. Налево широко и уверенно убегала основная дорога, а направо от неё отпочковывалась почти незаметная тропка.
- Я думаю, нам теперь направо, - сказал Стурла, указав на узкую проплешину в траве.
- Но большая дорога уходит налево, - возразил Итиро, указывая на широкую колею, - логично продолжать идти по ней.
Стурла покачал головой и ткнул пальцем в едва различимую тропинку.
- В том-то и дело. По большой ходят все. А эта… её почти не топчут. И всё равно она жива. Не зарастает. Значит, кто-то её бережёт.
И они свернули направо.
Саванна приняла их в свои душные объятия. Трава шуршала по ногам, как сухая бумага. Воздух, нагретый солнцем с каждым часом густел всё больше. Ещё немного, и, казалось, он превратится в кипящую патоку.
Вскоре впереди проступили невысокие горы - вернее, старые, усталые холмы, поросшие жёстким кустарником. Сверху вниз по их склонам стекал зной, дрожащий, как мираж над раскалённой плитой. А у подножия - да, точно: вился тонкий дымок, мелькали острые треугольники крыш, двигались крошечные фигурки. Деревня. Живая!
Друзья ускорили шаг.
Но когда они подошли ближе, на триста - может, на двести - шагов, очертания начали медленно расплываться, словно кто-то стирал ластиком наспех нарисованную картину. Крыши превратились в округлые спины огромных валунов, потемневших от солнца. Дымок оказался маревом - горячим дыханием от камней. А фигурки людей - это были буйволы, тяжёлые, медлительные, с глазами, в которых отражалось небо и ничего больше.
Стурла остановился первым. Долго молчал, глядя на стадо.
- Они нас ждали. Говорят, что мы идём правильно. И пропускают дальше, - наконец произнёс он тихо, почти шёпотом.
Итиро вздрогнул.
- Кто?
- Духи холмов. - Стурла провёл ладонью по воздуху. - Они показали нам деревню. А потом забрали её обратно.
- Это мираж, Стурла, - Итиро вытер пот со лба, - не сгущай.
Буйволы медленно повернули к ним тяжёлые головы. Один из них, самый крупный, с растрескавшимися от засухи рогами, издал протяжный вздох, и на мгновение в горячем воздухе над ним снова качнулся силуэт человека - высокий, тонкий, сгорбленный, будто сшитый из теней.
Моргнули - и силуэт исчез. Подходить ближе друзья не стали.
Они просто пошли мимо холмов дальше - вдоль их тёмных, высохших от внутреннего жара боков. И каждый шаг отдавался где-то глубоко под землёй тихим эхом, казалось, что холмы дышат им вслед.
Иногда Стурле чудилось, что за ними кто-то следит. Тогда он останавливался, пригибался, заставлял присесть Итиро, и, сквозь высокую траву, долго вглядывался вдаль. Но никого не видел. Порой они останавливались на передышки. Опять много пили, жадно глотая воду, сидя в скудной тени деревьев, не спасавшей от жары. Потом обычно Стурла норовил где-нибудь прикорнуть, прилечь, называя это «минуткой размышления», но Итиро дёргал его и убеждал продолжать путь. Стурла недовольно сопел, но, вздыхая, поднимался и тащился за другом.
- Научись, Итиро, отдыхать, пока не устал, - бурчал он в спину парню.
…Африканский закат застал их врасплох. Огромное солнце вдруг окрасило небо в алый и быстро скатилось за горизонт. Мгновенно стало темно и тихо.
А визидары так никуда и не дошли. За день они никого и не встретили, кроме диких буйволов, пары страусов и многочисленных стай птиц.
Итиро разжёг Огненной палочкой костёр. Визидары вяло пожевали вяленой рыбы - есть не хотелось, и сделали себе из травы тощие подстилки. Стурла разложил большой круг из камней вокруг них, а Итиро поджёг его, чтобы дикие животные не напали неожиданно.
Сон навалился на них без предупреждения, как и сама ночь. Такой же тёмный, пугающий.
- Хр-р-р, х-р-р-р, - сопел Стурла, ворочаясь и дёргал во сне ногой.
Итиро же при каждом шорохе, как филин, открывал глаза, но до конца не просыпался.
...На следующий день они поднимались медленно, словно сама земля не хотела их отпускать. Ноги затекли, шея ныла. Итиро, привыкший к тонким циновкам татами, всё же никогда не спал на земле. И теперь чувствовал каждый камешек и каждую трещину в почве - они отпечатались на спине синяками и тупой ноющей болью, точно после хорошей взбучки.
Друзья хмуро поели. Стурла втягивал раскалённый воздух ноздрями, будто пытался найти в нём хоть каплю прохлады родных фьордов, и вредничал, ко всему придирался - жару он переносил явно хуже Итиро.
- А вот скажи, к примеру, у вас в Японии сауны есть? - вдруг озадачил он парня, глядя на него исподлобья.
- Что это? - удивился Итиро, моргнув.
Стурла ожил. Глаза загорелись, короткие пальцы схватили палочку и принялись чертить на песке: домик, труба, дым, внутри - камни, огонь, пар. Рисуя, он быстро, взахлёб, объяснял, как будто сам снова там - в полумраке, в жаре, в запахе раскалённого дерева и берёзовых веников.
- У нас есть горячие купальни - онсены, - осторожно вставил Итиро.
- Не то! Совсем не то! - Стурла даже вскочил и голос его дрогнул от возмущения. - Тоже мне - сравнил корыто с драккаром!
И оставшиеся полдня, пока они шли вдоль постепенно мельчавшей цепочки холмов, Итиро пришлось выслушивать целую сагу о норвежской бане. Стурла описывал, как после ледяной зимы заходишь в пропаренную деревянную клеть, как пар обжигает лёгкие, как веник хлещет по спине, выгоняя из тела всю до капельки накопленную стужу и усталость, как потом, красный, словно варёный рак, выскакиваешь на снег и ныряешь в прорубь - и мир на миг становится чистым, острым, живым. Коротыш даже пытался отстегать Итиро по пяткам травой, показывая, как правильно париться, и бросал на него такие жалостливые взгляды, будто тот был слепым от рождения и никогда не видел ни солнца, ни звёзд.
- Мы тебе с Дэгни устроим шикарную сауну, - закончил Стурла, - когда ты приедешь к нам в следующий раз.
Итиро плёлся за ним уже через силу. Он намотал на голову рубаху, но от солнца она мало спасала.
«В следующий раз», - вяло повторил про себя, ничего не соображавший от жары, Итиро, - понимая, что никакого следующего раза не будет. Возможно, ничего не будет... Куда они идут?
В обеденный привал парень без сил повалился в тень раскалённого валуна. Приспособив бамбуковую палочку, он устроил прохладный дождь. Струи разбрызгивались радужным облаком и долетали даже до Стурлы, который уселся на поваленное дерево и принялся что-то мастерить из тонких палочек и обрывков верёвки, то и дело поглядывая на равнину. Там, в мареве жары, носились пёстренькие птицы.
- Что это ты делаешь? - спросил Итиро, приподнявшись.
- Силок, - коротко буркнул Стурла, не отрываясь от работы. Пальцы его двигались уверенно, и было ясно, что всю жизнь он ловил руками не только дичь, но и саму удачу.
Потом коротыш встал, поправил шлем, бросил Итиро: «Подожди здесь». И исчез в высокой траве, будто его и не было - только колыхнулись стебли, и всё.
Через час Стурла вернулся. В руках - два жирных рябчика, ещё тёплых, в перьях, покрытых тонкой пылью.
Друзья радостно ощипали добычу, разожгли костёр. Пока пламя старательно облизывало тушки, Стурла в предвкушении хлопал себя по бокам и подтанцовывал от нетерпения.
- Сейчас наедимся! - потирал он руки.
И рябчики были хороши! Мяса хватило досыта, да ещё и на ужин осталось. Завернули его в листья и спрятали в рюкзаки.
После сытного перекуса идти стало легче. Особенно Стурле. Он шагал впереди, чуть подпрыгивая, и вскоре запел - низко, гортанно. О северном ветре и славном орле, что кружится над родным фьордом и улетает навсегда. Слова были простыми, но мелодия тянула за душу, будоражила память. Итиро давно подметил: когда Стурла был сыт и весел, в нём просыпалась песня, будто до этого она дремала в его животе.
...Ночь уже не застигала их врасплох. К закату они готовились заранее - пока свет ещё цеплялся за горизонт, устроили ночлег под открытым небом: нагребли мягкой травы, разложили плащи, обозначили круг из камней, которые Итиро привычно оживил Огненной палочкой. Камни налились тёплым вишнёвым светом, отгоняя тени и тех, кто мог прийти с ними.
Когда стемнело окончательно, сьели остатки рябчиков и легли. Долго смотрели вверх, в чужое небо. Оно было огромным, бездонным - широкий шлейф из миллиардов звёзд тянулся через весь свод, будто чужие боги по небесному бархату разлили молоко. Звёзды не мерцали робко, как дома, - они горели ярко, уверенно. Некоторые, не выдержав, медленно срывались и падали, оставляя за собой тонкий серебряный след.
- Гляди-ко! Как в кузнице из-под молота!!! - качнул ногой Стурла, глядя на очередную падающую звезду . - А жизнь-то, дружище, налаживается, да? - подмигнул он Итиро.
Тот промолчал. У него болела нога - он до сукровицы стёр пятку. Приложенный лист подорожника спасал мало. Спина ныла от солнечного ожога, к тому же плечи искусала какая-то мелкая мошкара. Только сейчас, когда закончились дневные хлопоты, Итиро понял, что скис.
Сила вышла из него, будто кто-то разом перерезал невидимые жилы. Он вдруг ясно, до тошноты, понял: ему отчаянно хочется домой. Домой, в любую щель, в любой угол. Только домой. Итиро только и успел - удержать всхлип, прикусил губу, чтобы не расплакаться.
В голове, как чёрные черви, зашевелилось предательское: а что, если они со Стурлой просто два безумца, что играют в игру, в которую никто никогда не выигрывал? Что если они только глубже тонут в собственном бреду, размахивая обломками чужих пророчеств и обгладывают друг друг до костей сознание, под видом великой цели?
- Скажи, Стурла, а ты счастлив? - вдруг спросил Итиро, не отрывая глаз от неба. - Потому что мне кажется, я не знаю, что это такое.
Стурла помолчал, потом ответил, глядя туда же, вверх:
- Счастье - это когда тебе достаточно того, что у тебя есть. Сейчас мне не хватает Дэгни, да. Ей было бы тяжело в этом походе - неизвестно, сколько он протянется и что ждёт впереди. Но я заберу её с собой, когда мы дойдём до конца. А в остальном… мне всего хватает. Поэтому, наверное, я счастлив.
Итиро повернул голову:
- А кем бы ты был, если бы родился простым человеком? Как бы прожил жизнь?
Стурла усмехнулся в темноте - зубы блеснули слабым отсветом от горящих камней.
- Маленькая кузня. Сыроварня. Иногда выходил бы в море с рыбаками. Получается, всё то же, что и сейчас... А ты, Итиро? О чём мечтал?
- Стать взрослым. Старшие мальчишки из соседней деревни нас, младших, обижали сильно. После школы поджидали, толкали в канаву, забрасывали камнями, пачкали одежду. По ночам я мечтал, что стану сильным и отомщу им всем.
Стурла приподнялся на локте, всматриваясь в лицо друга:
- А сейчас понимаешь, что месть - глупость?
- Сейчас - да.
- С врагами надо сражаться в равном бою. Иначе ты ничем не лучше их, - кивнул Стурла и снова улёгся поудобнее, подложив руки под голову.
- Дед мне тоже говорит, что главное сражение - всегда с собой, - кивнул небу Итиро.
А Стурла, словно прочёл его тайные мысли, и, по-отечески тепло, сказал:
- Итиро, ты всё делаешь верно. И мысли у тебя правильные, хоть и разрывают тебя в разные стороны. В молодости они у нас у всех такие - шаткие, словно листья на ветру. Тысячи листьев на дереве. Но любое дерево вырастает из одного семени. Так и мысли наши. Тысячи мыслей которые рождают плоды - наши поступки. А растёт все это из одного семени - твоей головы. Так что управлять всеми сторонами жизни одновременно очень легко - посади в голову правильное семя. И не мучайся.
Итиро улыбнулся и выдохнул. Словно Стурла приложил к его душе лекарство. И вылечил главную рану. Слова, сказанные вовремя - лучшая опора.
Они ещё долго беседовали, косясь на силуэты пугливых зебр. Те паслись недалеко и каждый раз тревожно поднимали головы, когда незнакомые речи становились громче.
Под утро друзья провалились в сон. Но выспаться им не дали.
Они разом распахнули глаза, когда земля под ними задрожала.То самое стадо зебр вдруг сорвалось с места и с шумом рвануло. Копыта загрохотали, гривы захлестали воздух, и вся чёрно-белая масса с диким ржанием пронеслась в нескольких шагах от спящих, обдав их облаком пыли с запахом мускуса и внезапного ужаса.
- Что это они? - прохрипел Стурла, кулаком растирая веки.
- Не знаю… Может, льва почуяли… или что похуже, - Итиро потянулся, зевнул так, что челюсть хрустнула, и уже хотел опереться на локоть.
Но договорить не успел.
Сначала - два быстрых, точных удара по затылку, будто молотом из мягкого камня. Мир мигнул и поплыл. А в следующее мгновение на головы обоим разом накинули грубые мешки. Ткань была старой, колючей, с дырами, сквозь которые пробивался только красноватый сумрак.
Визидары ничего не видели. Только слышали.
Шестеро, может, семеро голосов. Отрывистые, гортанные фразы, щелчки языка, ни одного знакомого звука. Язык был чужим, древним.
Руки им заломили за спину - жёстко, до хруста в суставах. Верёвки впились в запястья и лодыжки. Потом их подняли, точно туши: двое за руки, двое за ноги, и подвесили на длинные шесты, просунутые между связанными конечностями.
Итиро чувствовал, как кровь приливает к голове, как мир переворачивается и качается в такт шагам невидимых носильщиков. Он слышал как Стурла рядом тихо выругался - коротко и зло.
Их несли быстро, молча, только поскрипывали шесты да шуршали сухие травы под ступнями похитителей.
Сначала Итиро и Стурла барахтались, кричали, но на их слова никто не обращал внимания. Потом их долго тащили, видимо, меняясь местами. Итиро в голову лезли глупости - надо бы подумать о собственной жизни, а его мучил вопрос - забрали ли незнакомцы со стоянки их вещи?
Наконец, визидаров сняли с шестов и куда-то бросили. Ушло много времени, покуда они, катясь по земле, не развязали руки, и не содрали с себя мешки.
- Уф, - сняв шлем, оглядывая на нем новую вмятину, и потирая голову, вздохнул Стурла, - а ты ещё спрашиваешь, зачем я всё время его ношу и порой даже сплю в нём.
- Как думаешь, где мы вообще? - тихо спросил Итиро, растирая натёртые от верёвки запястья.
Они медленно повели глазами вокруг. Глиняный дом без единого окна давил сверху тяжёлой соломенной крышей, пахнущей прелой травой. Дверь - просто сплетённая солома, подпёртая жердью, слабо дрожала от чьего-то присутствия снаружи. За ней двигалась тень.
Визирады подкрались вплотную. Сквозь щели в плетении виднелся высокий масай в пёстрой шуке. В руке покачивалось длинное копьё с узким листовидным наконечником. За его спиной открывался круглый двор-маньятта: низкие домики-ульи жались друг к другу, окружённые колючим частоколом. У костров в отдалении двигались фигуры. Самая большая хижина стояла чуть в стороне. Возле входа в неё Итиро успел заметить свою сумку, потрёпанный мешок Стурлы и их оружие. И выдохнул - вещи целы!.
- Если бы здесь оказалась моя Огненная палочка… - парень сжал кулаки, - я бы выжег дыру прямо в этой стене. И мы бы легко выбрались.
- Ночью, - отрезал Стурла, глядя в пол. - будем делать подкоп.
- А если просто поговорить? - Итиро шагнул к двери.
Он постучал по косяку. Стараясь, чтобы голос не дрожал, Итиро обратился как можно вежливей:
- Уважаемый… мы пришли без зла. Ищем одного человека. Никому не желаем вреда.
Щель в двери приоткрылась ровно настолько, чтобы в неё пролезло остриё копья. Масай что-то гортанно прорычал, молниеносно ткнул Итиро в плечо - не глубоко, но больно. Дверь захлопнулась. Солома снова стала глухой стеной.
- Наверное, он тебе сказал, чтобы ты замолчал, - предположил Стурла и почесался. – Смотри, мой браслет то на мне. Может, мы сами себя у них выкупим?
Стурла произнёс заклинание золота, но вокруг ничего не изменилось. Видно, именно в этом месте металла не было. Какое-то время они с Итиро рыли песчаный пол в поисках золотого песка. Но его было немного, и крупинки были слишком мелкие. Друзья смогли насобирать лишь маленькую горсточку. То же получилось и с серебром.
- Да, не густо, - оглядев добычу, грустно сказал Стурла, - обычный песок будем им предлагать? - попытался пошутить он.
Итиро невесело улыбнулся.
Но всё же они аккуратно сложили золото с серебром на платок. И Итиро старательно замотал и спрятал узелок в карман.
Тут снаружи внезапно всё ожило. Масаи повыходили из домиков и загалдели. Их голоса переплетались в гул, похожий на приближающийся рой. Где-то за кругом хижин ударили барабаны.
Визирады прильнули к щелям. По пыльной тропе в маньяту входила процессия. Впереди шли молодые воины с копьями, поднятыми вверх, за ними плыли носилки из жердей и шкур. На них, скрестив ноги, восседал человек. Лицо его было густо раскрашено белыми и охристыми полосами, глаза обведены углём так, что казались провалами. На голове покачивалась огромная корона из страусиных перьев. Каждый шаг носильщиков заставлял перья колыхаться, и от этого фигура в носилках напоминал странную птицу. Помесь грифона с павлином.
Все, кто был во дворе, разом упали на колени. Руки взлетали к небу, ладони раскрыты, словно люди ловили что-то падающее сверху. Голоса сливались в протяжный, вибрирующий хор.
- Похоже, явился кто-то из здешних - очень важных, - прошептал Стурла, не отрывая глаз от щели.
Носилки поднесли к большой хижине. «Главный» медленно спустился - движения его были неторопливыми, полными величия. Он направился внутрь. Несколько старейшин и воинов, опустив головы, семеня, вошли следом.
Двор опустел, барабаны замолкли.
Через несколько долгих минут к домику пленников подошли четверо. Без слов откинули соломенную дверь. Двое схватили Итиро за плечи, двое других - Стурлу. Пальцы были цепкими, хват жёстким. Их поволокли через двор.
Визидаров завели внутрь главной хижины и кинули на пол перед присутствующими. Человек в перьях, грозно сдвинув брови, долго на них смотрел, а потом на ломаном английском спросил:
- Что вам надо, злые люди?
- Мы не злые, - возразил Итиро и протянул Главному узелок с золотым и серебряным песком, но тот посмотрел на него и равнодушно отпихнул.
- Белые всегда злые. И глупые. Думают, что нас можно купить, - сказал он. - К нам приходили разные белые. Но все они были не с добром. Африка - колыбель всех людей, но из-за белых нет мира в этой колыбели. И пока здесь нет мира, не будет его и на всей земле. Там где белые, всё становится алым. Все белые приходят, и хотят что-то у нас забрать. Что хотите забрать вы?
- Уважаемый человек, - начал Стурла.
Он встал во весь свой маленький рост, прокашлялся и, с достоинством, продолжил:
- Мне, действительно, жаль ваши земли и ваших людей, раз тут происходит... э-э-э... такое дело. Но мы пришли издалека в поисках брата. Он одной с нами крови. Он - Великий волшебник.
Главный посмотрел на Стурлу, потом на Итиро и спросил:
- И как же зовут этого волшебника, которого вы ищите?
- Его зовут Тафари, - громко ответил Итиро.
Повисла пауза. Все хижине удивлённо уставились на них, переваривая сказанное.
- Мы, действительно, пришли с миром. К сожалению, мы знаем только его имя. Но будем искать его, пока не найдём, - добавил Итиро.
В эту минуту, все, кто был в доме, заговорили одновременно, а Главный нахмурил брови, будто ему задали неразрешимую задачу. К нему метнулся масай, обвешанный тяжёлыми связками бус. Бусы звенели и стукались друг о друга при каждом его движении. Он упал на одно колено, наклонился близко к уху Главного и быстро зашептал, тыча длинным пальцем то в Итиро, то в Стурлу. Руки его дрожали.
- Я понимаю - знать вы его не можете, - ввернул в паузе Стурла, переведя происходящее по-своему, - Но он - не предатель, а очень хороший человек. Я ручаюсь за него. Хоть и не знаю.
Главный поднял руку, и все разом замолчали. А он стал медленно вещать:
- Все в Танзании знают Тафари-волшебника. Многие даже считают его богом Бокеро, который должен был прийти на нашу землю, чтобы освободить её. Тафари сделал для нас очень много хорошего. Он объединил племена саванн. Был учителем нашим детям. Обладая мудростью, он был и моим наставником тоже. Я успел состариться, но Тафари – всегда молодой, потому что в его жилах течёт кровь богов. У Тафари большое сердце. Не одно племя он спас, умея выследить добычу в самых пустынных местах или находить воду там, где никто не мог этого сделать. От этого его второе имя – Следопыт. Но ни один из вас не выглядит как его брат.
- Мы с ним визидары – одного рода. Хотя родители у нас разные, - разъяснил вождю Итиро.
- А где сейчас Тафари? - тревожно спросил Стурла. - Он… жив?
«Главный» медленно кивнул, перья на короне качнулись.
- Жив. Но далеко. Следопыт сказал, что должен победить то зло, что следует за ним по пятам. Он ушёл… уплыл на остров. Перед отплытием он прошёл по всем маньята, говорил с вождями. Сказал: «Придут ко мне двое. Не трогайте их. Покажите им путь». Мы ждали двоих… но не думали, что они будут такими… белыми.
Итиро шагнул вперёд:
- Так вы нас отпустите?
«Главный» посмотрел на него долго, будто взвешивал не ответ, а сам воздух между ними.
- Не просто отпустим. Мы проводим вас до Тафари. Путь долгий. Но слово, данное ему, - это слово, данное земле. А он просил лишь об одном - если кто-то будет его разыскивать, указать, где он.
- А наши вещи и оружие? - ввернул Стурла.
Вместо ответа «Главный» повернул голову к масаю в бусах. Тот, не дожидаясь повторения, метнулся к выходу. Через минуту вернулся, волоча за собой сумку Итиро и мешок Стурлы. Рядом он положил топорик и катану. Все выглядело так, будто вещи и не трогали вовсе - только пыль с них стряхнули.
Когда визидары вышли из большой хижины, двор уже изменился. Никто больше не падал ниц и не тыкал копьями. Люди племени расступались и смотрели с любопытством. Вождь усадил Тафари и Итиро на шкуры под навесом рядом с собой. Женщины принесли им глиняные миски с дымящимся козьим мясом, приправленным горькими травами и крупными кристаллами соли. Мужчины протягивали калебасы с чаем - горячим, мутным, с привкусом чего-то кислого, от него сразу слегка немел язык.
Главный, в перерывах между жеванием, стал переводить вопросы племени, которые сыпались без остановки:
Откуда вы? Что там, в миру? Правда ли, что у белых кожа никогда не чернеет на солнце? Являлся ли вам Тафари во сне и разговаривал ли с вами, как с другими?
Итиро отвечал коротко, улыбаясь через силу. Стурла молчал больше, чем говорил. Вернее, он больше жевал. Им снова и снова подливали чая.
Чай действовал странно: мир вокруг начал слегка плыть по краям, костёр казался выше, а тени от перьев на короне «Главного» тянулись по земле длинными, живыми узорами.
Как уснули Итиро и Стурла не помнили.
Проснулись на тюках с соломой, заботливо прикрытые накидками, от крика десятка младенцев - мимо них подросток гнал жалобно блеющий коз.
После короткого завтрака - лепёшек из сорго, козьего молока и нескольких горстей сушёных фиников - масаи собрали отряд. Пять воинов: трое молодых, с копьями и щитами, обтянутыми шкурами буйволов; один постарше, с длинным посохом, увенчанным резным рогом антилопы; и проводник - худой, молчаливый, с ожерельем из высушенных когтей. Он кивнули визидарам, и отряд двинулся на север.
Небо придавило саванну зноем, стало суше. Всё снова задышало жаром и пылью. Шли молча, только иногда кто-то из масаев тихо переговаривался с ветром. Привалы были короткими, общались в основном знаками. Совсем скоро начали понимать друг друга без слов. Итиро быстро приспособился к быстрому передвижению отряда, а вот Стурле было труднее всего – шёл он медленно, не поспевал за длинным шагом воинов.
На второй день масаи остановились, о чём-то посоветовались меж собой. Потом сняли свои красные шуки, сплели из них и длинных палок что-то вроде гамака - простого, но крепкого. Стурлу уложили туда, как ребёнка или раненого. Двое воинов подняли импровизированные носилки на плечи и понесли дальше, шагая в ногу, чтобы качка была почти незаметной. И поход превратился для Стурлы в путешествие.
- Вождь племени. Только опахала над тобой и не хватает, - посмеивался Итиро, идя за носилками.
...На пятый день пути перед ними открылось озеро Виктория. Огромное, бесконечное. Как море. Солнечные лучи разбивались в нём миллиардами крохотных отражений. Вспыхивали и гасли. Воздух над мутной водой дрожал дымкой, пахнущей тиной.
- Во-о-он остров Рубондо, - сказал проводник с ожерельем из когтей, показывая на полоску на горизонте, - Тафари-Следопыт там. Но наши ноги не ступят на ту землю. Мы лишь довезём вас до того берега.
Масаи, невесть откуда, притащили длинную долблёную лодку, непонятно от чего почерневшую больше - от смолы или времени. И спустили её на воду.
- Выдержит ли она нас? - засомневался Итиро, глядя на ненадёжную посудину. - Может, её надо сначала проверить?
Но самый старый из масаев легко, по-обезьяни, вскарабкался на корму и мотнул рукой остальным - мол, поспешите.
Итиро и Стурлу усадили на середину, между связками сушёной рыбы и калебасами с водой. Масаи взялись за вёсла - движения их были точными, размеренными. Лодка бесшумно скользила по воде, оставляя за собой дорожку из мелких искр.
Тёмная полоска быстро становилась землёй.
- Рубондо, Рубондо, - закивали масаи и остановили лодку в нескольких шагах от мелководья. Проводник указал рукой вглубь острова:
- Идите прямо, пока не увидите большой баобаб с раздвоенной кроной. Под ним ждёт Следопыт. А мы возвращаемся.
Они помогли визидарам выбраться на берег. Стурлу поддержали под локти, пока тот не встал твёрдо на ноги. Потом масаи оттолкнулись вёслами. Лодка развернулась, и вскоре стала лишь чёрной точкой на золотой воде.
Итиро посмотрел на друга:
- Ну, пойдём?
Стурла решительно шагнул в зелёную пасть чащи. Но продвигаться вперёд оказалось делом почти невыносимым - здесь не существовало ни троп, ни даже намёка на звериные дорожки. Растения сплетались в живую стену - здесь лес вёл вечную, безжалостную войну за каждый клочок света и воздуха. Лианы душили стволы, ветви ломали соседей, корни выпирали из земли, словно когти, цепляющиеся за добычу. Всё вокруг дышало жадной, первобытной яростью.
Стурла вытащил из-за пояса любимый топорик и начал рубить. Каждый удар отдавался в плечах, пот тут же брызнул из-подшлема, заливая глаза. Но коротыш лишь крепче стиснул рукоять и продолжал крушить лианы, точно вражеские щиты. Каждое дерево пыталось хлестнуть, каждый куст пихал в рот листву, каждая лиана торопилась схватить и связать.
Итиро, идущий следом, предложил:
- Давай первым пойду я. Я выше, мне удобнее махать клинком.
Стурла упрямо мотнул головой, отчего шишка на шлеме рассержено качнулась.
- Викинги всегда идут первыми, - буркнул он, не оборачиваясь.
И с удвоенным сопением продолжил прорубать путь, вгрызаясь в зелёную плоть джунглей.
Наконец чаща, устав сопротивляться, нехотя расступилась.
Перед путниками вырос он. Баобаб-сиамец. Два могучих ствола срослись у основания, а потом разошлись вновь, будто два великана, обнявшихся за плечи и застывших навеки. Кора его была морщинистой, как кожа тысячелетнего старца, а крона раскинулась над поляной тёмно-зелёным шатром, сквозь который едва пробивались золотые копья солнца. В воздухе витал тяжёлый, сладковатый запах от цветущих лиан и влажной земли. Это и был тот самый двойной баобаб, о котором говорили масаи.
Посреди поляны, обвитый корнями дерева, стоял странный дом.
Узкая, слегка покосившаяся деревянная башня, оббитая железом. Она потемнела от времени и порыжела от дождей. К ней хаотично жались пристройки, лесенки, галереи и широкая терраса, опоясывающая ствол. Весь дом подпирали ряды деревянных свай, балок и шестов. Над всем этим хозяйством хаотично были натянуты белые полотнища, заменявшие маркизы. Издали строение походило на старый развалившийся парусник, который буря выбросила в джунгли и он, накренившись, застрял в гигантском дереве. А тот нежно обнял его останки и укрыл от мира.
- Вот оно - обиталище Тафари, - Итиро задрал вверх голову, пытаясь разглядеть, где кончается крыша.
Стурла кивнул и первым полез по высокой, скрипучей лестнице на крыльцо.
- И кто так строит?! - сплюнул он вниз, на очередном пролёте, резко сменившем угол.
Наверху Стурла отдышался и постучал в дверь - глухо, требовательно. Ответа не последовало. «Ждёт он нас», - пробубнил Стурла и толкнул дверь плечом. Она оказалась незаперта. И они с Итиро шагнули внутрь.
Внутри царил неожиданный уют. Полумрак разгоняли лучики света, пробивавшиеся сквозь щели в соломенных ставнях. Угол просторной комнаты занял резной шкаф из тёмного дерева, покрытый замысловатыми узорами из листьев и змей. На этажерке рядом примостилась расписная посуда и бронзовая масляная лампа. Стены прятались за коврами ручной работы - яркими циновками с изображениями львов и воинов с копьями.
А вдоль стен тянулись полки, заставленные книгами: толстые фолианты в кожаных переплётах, тонкие свитки, даже несколько томов энциклопедий на разных языках.
На столе в простой глиняной вазе благоухал букет экзотических цветов - таких живых, будто их сорвали всего час назад.
- Тафари где-то рядом, - пробормотал Стурла, осторожно трогая лепестки пальцем. - Не мог же он оставить всё это без присмотра. Пойдём, осмотрим окрестности.
Когда они спустились и обогнули дом, перед ними открылось нечто совершенно необычное.
С другой стороны баобаба поднималось ещё одно странное, могучее дерево - живое, почти дышащее. Ствол его был гладким, цвета старой бронзы, с редкими фиолетовыми прожилками, похожими на вены. Со всего его ствола, точно щупальца морского чудовища, свисали толстые синие корни. Они не были сухими и жёсткими - напротив, бархатистые, словно хвосты неведомых зверей с лилово-синим отливом.
Корни, извиваясь, опускались тяжёлыми петлями вниз, обволакивая землю вокруг ствола. Внизу все они собирались в один исполинский глиняный горшок - такой огромный, что даже Итиро, вытянувшись во весь рост, не мог заглянуть внутрь. Горшок был обожжён до чёрного блеска, гладкий, мокрый - с корней непрерывно стекала густая жидкость. Не вода, а нечто маслянистое. Капли падали в горшок с тяжёлым, ритмичным звуком: ш-ш-шлеп… ш-ш-шлеп… Жидкости было столько, что она постоянно переливалась через край, образуя вокруг лужи. К краю горшка была приставлена деревянная лестница.
Стурла, не раздумывая, полез по хлипкой лесенке, которая жалобно заскрипела под его весом. Добравшись до верха, коротыш перегнулся через край и заглянул внутрь. В следующую секунду он резко отпрянул, едва не потеряв равновесие, и чуть не рухнул вниз.
- Ты чего? - Итиро, удерживая, схватил его за пояс.
Стурла молча ткнул пальцем в горшок, глаза его округлились.
- Сам посмотри.
Итиро поднялся следом и склонился над водой. Сначала, в тёмном пространстве глиняного нутра, он ничего не увидел. Жидкость была тёплой, слегка вязкой, от неё поднимался слабый пар с запахом мёда. Но тут что-то на дне шелохнулось и привлекло его внимание. Итиро нагнулся к самой поверхности: на самом дне горшка, обняв колени, сидел человек. Его чёрные волосы прилипли ко лбу. Он медленно поднял голову, посмотрел на визидаров и широко улыбнулся, выпустив изо рта пузырьки воздуха.
Итиро отшатнулся так резко, что лестница качнулась. Оба визидара скатились вниз по перекладинам, приземлившись на четвереньки.
Через мгновение над краем горшка показалась макушка. Потом - лоб, глаза, улыбка. Одним плавным движением незнакомец перекинул ногу через край и с грацией кошки спрыгнул на землю.
Он был высок - футов шесть с половиной, не меньше. Мускулистый. Кожа - тёмная, почти угольная, с лёгким фиолетовым отливом. Вода стекала с него ручьями, но он даже не пытался стряхнуть её - просто стоял, спокойно дышал, и смотрел на пришельцев большими глазами цвета кофе. И ещё. Незнакомец был абсолютно голым.
- Здравствуйте, - ничуть не смущаясь, сказал темнокожий красавец, уперев руки в бока, - не ожидал гостей сегодня, хотя птицы мне о вас говорили. Я думал, вы доберётесь только завтра.
- Вы нас ждали? – отряхивался Итиро.
- Конечно, - кивнул красавчик и обворожительно белозубо улыбнулся, - меня зовут Тафари. Я Следопыт. Извините, пойду оденусь. А вы проходите на террасу.
Тафари пошёл в дом, пятернёй встряхивая кудрявые волосы, чтобы те быстрее высохли. Итиро и Стурла, переглянувшись, пошли за ним, глядя как сверкают его светлые пятки.
Тафари легко взлетел по лестнице. Даже Итиро не мог за ним угнаться, а уж Стурла раскраснелся и кряхтел, сильно отстав. Когда его макушка, наконец, показалась над перилами, он выдохнул:
- Сколько ж ему лет? Двадцать пять от силы? Он как молодой медведь!
Через пару минут из дома выскочил Тафари и у Итиро снова открылся рот. А вы бы не удивились, увидев в джунглях красавца, одетого, как денди? При этом, ещё секунду назад он был перед вами голым.
Теперь же Следопыт предстал перед ними в элегантном пиджаке (заметьте – по последней европейской моде!), в брюках с острыми стрелками, шёлковом жилете и кипейно-белой рубашке из ворота которой торчал узел изысканного платка. На ногах Тафари были щегольские ботинки крокодиловой кожи.
Выбивалось из элегантного наряда две вещи: на голове у Следопыта возвышалась острая валяная шапочка, напоминавшая трюфельную конфету. А на его шее болталось мумифицированное крыло летучей мыши. На него-то в итоге, оглядев Тафари с головы до ног, и уставились Стурла и Итиро.
- Я рад. Очень рад, - теперь уже официально потряс Следопыт руки визидаров, знакомясь.
- Но…но… вы такой молодой, - растерялся Итиро.
- Обращайся ко мне на ты, - улыбнулся Тафари, - на самом деле, я не знаю, сколько мне лет. Много. Долгожительство у меня в крови от предков-визидаров. А здоровье поддерживает сок Плачущего дерева. Здесь его посадила моя бабушка. Она рассказывала, что привезла его росток из Визидарии. Спасла последний. И, представляете, он прижился! Если в соке этого дерева, погрузившись с головой полностью, сидеть долго, то будешь здоров.
- А насколько долго надо в нём сидеть? – поинтересовался Итиро.
- Часов двенадцать, не меньше, - дал справку Следопыт.
- Но кто способен просидеть двенадцать часов под водой? - недоверчиво спросил Стурла. - Кому такое вообще по силам?
- Мне, - спокойно ответил Тафари. Махнув рукой в сторону двери, он добавил: - Пойдёмте в дом. Угощу вас, заодно и поговорим.
Они вошли внутрь. Следопыт быстро расставил тарелки, разлил по мискам похлёбку - из аппетитного бульона выставлял сладкие бока разваренный батат и дымящиеся куски тёмного мяса.
- Я из того же древнего корня, что и вы, - приступив к еде, начал Тафари. - Откуда взялись визидары? На Земле долгое время бок о бок существовало два враждующих мира: чудовища и люди. Первые, наделённые нечеловеческой силой, вытравляли вторых. Люди же, сложив массу легенд о тёмном мире духов, боялись его, пытаясь уничтожить. Но со временем границы начали стираться. Иногда стали рождаться дети - потомки обоих миров. Именно они и положили начало визидарам.
- Да, - кивнул Итиро. - Стурла уже рассказывал. Визидарцы всё больше походили на людей внешне, но сохраняли их силу и тайные знания. Люди называли таких ведьмами и колдунами… Первых визидарских детей часто похищали в бродячие ярмарки и показывали как диковинных уродцев за медяки.
- Всё правильно, - подтвердил Тафари с горькой усмешкой. - Родителей изгоняли из обоих миров: ни люди, ни чудовища не терпели подобных союзов. Каждая судьба визидарца - это шекспировский Ромео и Джульетта вначале, только с клыками и чешуёй. Взять хотя бы вас, Стурла: вы произошли от гномов и людей. Верно? Итиро - от союза духов и человеческих женщин. А я - из рода людей и русалок. Потому то и могу дышать под водой сколько угодно. Мои предки без воды погибали, они жили большую часть времени где-нибудь в водоёме. А я уже свободен выбирать - суша или глубина... Никакой мир до конца не принимал визидарцев. Поэтому они и ушли. Нашли на Земле укромное место. Межмирье. Где никто их не станет их трогать. Долину Сиреневых Ветров. Там выросла Визидария.
- А где она вообще? - тихо спросил Итиро. - Землю ведь вдоль и поперёк исходили. Где такая страна может прятаться на карте?
- Не знаю, - пожал плечами Следопыт. - Но если она не ушла на дно, как Атлантида, мы обязаны её отыскать. Бабушка Атва видела Визидарию своими глазами. Она рассказывала мне… Визидарцы все разные, но их роднит одно - магическая кровь в жилах. И среди них всегда были особо сильные - ремесленники. Они создавали магические предметы…
- Толы и ауксилы, - буркнул Стурла, доедая.
Он отбросил вилку в сторону и теперь просто макал пальцы в бульон, хватая куски мяса руками. Как в него вообще всё это помещалось? Итиро и Следопыт давно отставили тарелки и неспешно потягивая чай, вели разговоры.
- Да, - кивнул Тафари. - Визидария процветала. Дети подрастали. Самые талантливые после школ шли в Мастерские и становились ремесленниками - теми, кто творил настоящее волшебство. Мастерские напоминали сразу лаборатории, заводы и университеты в одном лице. Это было сердце науки, культуры и силы всей страны. А самой знаменитой, в которой работал мой предок, была мастерская Стоунбон…
- Стоунбон, - повторил Стурла, чавкая с набитым ртом, - звучит красиво.
- Переводится как «каменная кость», - пояснил Итиро.
Тафари кивнул и продолжил:
- Никто точно не знает, откуда взялись малумы. Они явились внезапно. За одну- единственную Ужасную битву, которая длилась всего несколько дней, они вырезали лучших визидаров. В первую очередь - ремесленников, мастеров чар. Сожгли почти все мастерские. Мой прадед рассказывал: перед падением Визидария успела спрятать в мире людей десятерых. Десять самых прославленных мастеров. Они должны были однажды вернуться и возродить страну. Мы с вами - из этих десяти Прославленных родов. Мы найдём свою Родину. Соберём заново толы, вернём ауксилы… и, может, изобретём вновь самый главный предмет - тот, о котором до сих пор ходят легенды. Волшебные палочки. Невероятно, но визидарцы их создали. А потом, как вспоминала бабушка Атва, все палочки разом потеряли силу. И стали просто мусором. Почему - никто не знает.
- Но мы обязательно разберёмся, - улыбнулся Итиро. - Когда соберём всех десятерых из рода Ремесленников. Смотрите-ка, нас уже трое!
- Рассказываешь ты красиво, Тафари, - проворчал Стурла, отодвигая пустую тарелку. - Только, похоже, нас ты и не искал вовсе. Забрался в такую глушь - попробуй найди. Спрятался от всех, умник.
Он сердито засопел себе под нос и отвернулся к окну.
- Не обижайся на него, - шепнул Итиро Следопыту, - он устал сюда добираться. Но вообще, у Стурлы очень доброе сердце.
- Я знаю, - мягко ответил Тафари и снова широко улыбнулся, - я давно для себя решил, отказаться от обид. Это глупо. Знаешь, какой у меня секрет, который помогает найти язык с любым живым существом?
- Какой?
- Как только встречаю на пути нового человека, про себя говорю ему: «Счастья тебе, незнакомец». И потом слушаю. Почти всегда происходит чудо. По-настоящему плохих людей мало. И мне кажется, это всегда больные люди. Что-то у них внутри сломано…
- Согласен, - кивнул, вернувшись в беседу, Стурла. - А какой у тебя, кстати, ауксил, Следопыт? - перевёл он тему в нужное русло.
- Вот этот, - Тафари показал крыло мыши на груди, - Оно даёт память и дарует мудрость. Обладатель крыла говорит на всех языки мира и на языках многих животных. Я объединил племена саванн, потому что мог их понять, и меня в этих землях сделали главным жрецом. Но всю жизнь у меня была ещё одна цель: истреблять малумов. Как делал мой отец и его мать. Они заманили целую стаю этих тварей в нору ещё до моего рождения. И заперли их там. В полнолуние малумы обычно вылезали по одному- двое - в поисках пищи. Бабушка с отцом дежурили у ловушки. Теперь это делаю я. И до сих пор, каждое полнолуние, они выползают. Я знаю, как убить одного, но как выжечь само гнездо - пока не придумал.
- А где оно? - спросил Стурла, насторожившись. Он мгновенно вытер жирные пальцы об штаны, схватился за топорик и посмотрел по сторонам.
- Это колодец. И он прямо под этим домом.
Итиро невольно вздрогнул. Малумы - так близко…
- А, вот оно что! - воскликнул Стурла. - Поэтому ты и забрался в такую глушь, подальше от всех. Ты как страж у врат Хельхейма - стоишь и не пускаешь тварей наружу.
- Но как ты их высматриваешь? - спросил Итиро. - Говорят, для нас они невидимы.
Тафари усмехнулся, но в глазах мелькнула усталость.
- Я нашёл способ. Малум становится видимым, если напьётся крови визидарца. Приходится жертвовать своей. Я беру кровь, разливаю по чашам и ставлю у края норы. Они чуют, лезут - и тогда я их бью. Но после каждой такой ночи я неделю провожу в слезах Плачущего дерева, восстанавливая силы. Сегодня как раз полнолуние. И я рад, что вы здесь. Может, вместе придумаем, как наконец навсегда завалить этот проход?
Визидарцы переглянулись и без лишних слов решили осмотреть нору прямо сейчас. По винтовым скрипучим лестницам и шатким переходам спустились в большой подвал, больше похожий на лабиринты пещеры.
Оказалось, дом стоял на огромном каменном колодце, вцепившись в его неровные выступы, со временем здание покосилось, но всё ещё держалось. В обширном его подвале стало видно, как то одну, то другую часть дома укрепляли, возводя каменные арки, подпирая перекладинами, закладывая проходы кирпичами. Предки Итиро обнесли колодец каменной площадкой и возвели над ним низкую башенку. Тафари рассказывал: пока здесь жили его родичи, они придумывали всё новые ловушки. Но завалить яму так и не сумели.
- Не бойтесь, - успокоил Следопыт. - Много лет назад малумов здесь было полно. Теперь остались считанные единицы.
Глубоко внизу что-то шевелилось - едва слышный, скребущийся шорох, от которого по спине Итиро побежали мурашки. По краям норы стояли чаши, в которых пенилась странная зеленоватая жидкость.
- Моя кровь не алая, - пояснил Тафари. - Она изумрудная.
Стурла подобрал камень и швырнул вниз. Все трое замерли, слушая, как тот летит, гулко ударяясь о стены. Падал долго, очень долго.
Итиро достал Огненную палочку, разжёг ею один из булыжников, подержал, пока пламя не разгорелось ярче, и сбросил вниз. Камень летел, освещая неровные чёрные стены в потёках слизи и копоти, но вскоре свет погас, и тьма снова сомкнулась.
- Бездонный, - подытожил Стурла.
- Даже не знаю, что делать, - в отчаянии сказал Итиро, - Стурла, есть какие-то идеи?
- Ну, может применить мой тол? – задумчиво сказал коротыш.
- Как он здесь поможет? – пожал плечами Итиро.
- Попробуй, - сказал Тафари, не отрывая глаз от ямы. - Мы пока не знаем, что сработает. Значит, пробуем всё подряд.
Стурла взмахнул браслетом:
- Аурум!
Ничего. Ни искры, ни шевеления. Видимо, в этой земле золота не было и в помине.
- Аргентум! - крикнул Стурла громче и снова рубанул рукой по воздуху.
В тот же миг яма вспыхнула ровным, холодным белым светом. Колодец оказался древними серебряными копями - сплошной металл.
Тафари подскочил, глаза загорелись:
- Мы спасены! Вы знаете, что слёзы Плачущего дерева раздувают любой металл? Поэтому их никогда не собирают в стальную посуду - она вспенивается, кипит и разрастается вдесятеро. Скорее наверх!
Они гурьбой выскочили из подвала. И тут же принялись за дело почти не договариваясь: начали подкапывать ту часть стены, что была ближе всего к огромному глиняному горшку с деревом. Стурла безжалостно рубил лианы, которыми Плачущее дерево опутало ёмкость. Тафари, сбросив пиджак и рубашку, голый по пояс, яростно рыл подкоп под стеной подвала. Итиро же с рвением прокладывал канаву в земле - ровную, наклонную, чтобы слёзы из горшка потекли прямо к дому.
Время поджимало. Вечер надвигался быстрее, чем они успевали копать.
Когда до конца работ оставалось совсем чуть- чуть, солнце село.
- Времени нет! Бросайте всё! - рявкнул Тафари. - Сейчас опрокинем горшок - и жидкость сама размоет остатки земли.
Итиро заставил Огненную палочку вспыхнуть ярче и воткнул её в кору баобаба, как факел.
Визидары, потные, усталые, вымаранные в грязи, бросились к горшку. Итиро уже подкопал его снизу, но перевернуть такую махину даже втроём оказалось не так то просто. Налегали со всех сторон, пыхтели, скользили по влажной земле, раздув щёки от напряжения, - горшок стоял как влитой.
И вдруг все трое замерли - из подвала донеслось громкое чавканье, множимое эхом - жадное, мерзкое. Кто-то с бульканьем и хрипами, пристанывая, глотал жидкость.
Визидары обернулись.
У одной из чаш с кровью медленно проявлялось существо. Из тьмы проступала фигура, издали похожая на человеческую, но с неправильно длинными руками и ногами, на которых суставы выпирали чудовищно утолщёнными узлами. Череп малума был сплющен сверху, будто срезан ножом. Шеи почти не существовало - кожа между головой и плечами собралась в толстые складки. Тело покрывала тёмно-зелёная, почти чёрная кора - сморщенная, высохшая, в трупных пятнах. Но это была не кора, а лоскуты человеческой кожи, грубо сшитые, кое-где с кривыми татуировками и старыми шрамами. Словно из тысяч обрезков слепили человека и небрежно запекли.
Глаза малума глубоко вдавленные, янтарно-кровавые, с белыми зрачками - смотрели не мигая. Безгубый рот раскрылся, обнажив кривые острые зубы, покрытые чёрной жижей и запёкшейся кровью. Кисти напоминали паучьи лапы: пять длинных, изогнутых пальцев с когтями-лезвиями.
Существо издало звук - визгливый, многоголосый крик десятков людей, которых режут одновременно. От него волосы Итиро встали дыбом.
Малум повернул голову к визидарам, поднялся на ноги и шагнул вперёд.
Стурла выхватил меч и одним ударом перерубил последние лианы, державшие горшок. Визидарцы с утроенной силой навалились на глиняную громаду - и наконец-то перевернули её.
С оглушительным треском горшок сдвинулся, покатился и раскололся. Слёзы Плачущего дерева хлынули вниз сплошным потоком, смывая землю, снося фигуру малума и второго, который только вылез, но успел напиться крови.
Стенки колодца задрожали, вспенились серебром и начали смыкаться. Но реакция не остановилась: пузырящаяся масса полезла вверх столбом пены, пробила потолок подвала, толстой извивающейся струёй вырвалась наружу. Дом подбросило, словно игрушку, и разнесло в стороны.
...Когда трое выбрались из-под обломков, кашляя от грязи, покрытые серебряной крошкой, дома уже не существовало. Вместо него стояла застывшая вспученная серебряная глыба, напоминавшая замки из песка, которые возводят дети на побережье.
Они отошли подальше, глядя на руины. За спиной раздался громкий треск. Визидарцы едва успели отпрыгнуть - лишённое корней и опоры, рухнуло Плачущее дерево. Оно легло поперёк серебряной массы, как поверженный в бою великан.
- Жаль твоего дворца, - вздохнул Стурла, стирая с лица грязь.
- И Плачущего дерева, - добавил Итиро.
- Пустяки, - рассмеялся Тафари, сверкнув белоснежными зубами. - Это не такая уж большая цена. Я счастлив, что мы разорили логово. Вещи - они всего лишь вещи. Когда теряешь их, какими бы ценными они ни были, главное за этим - не потерять себя. Всё, друзья, всегда к лучшему!
Итиро с трудом отыскал среди обломков Огненную палочку - та слабо мерцала в почти полной тьме, словно угасающий уголёк в кострище. Освещая её дрожащим светом окрестности, визидары принялись собирать уцелевшее имущество.
Тафари ликовал, точно ребёнок, когда нашёл почти невредимым сундук с гардеробом. Вскрикивая и пританцовывая, он смешно подпрыгивал и кружил вокруг своего скарба – груды костюмов и лакированных штиблет.
Когда все наконец отмылись от грязи, Следопыт с наслаждением облачился в алый костюм-тройку, нахлобучил шапочку-трюфель, аккуратно завязал на ботинках красные шнурки, поправил кожистое крыло летучей мыши и с довольным видом гордо объявил:
- Я готов. Уходим прямо сейчас.
Троица отправилась к берегу. Первым шёл Итиро, за ним – Тафари, Стурла же семенил следом, грозно размахивая топориком. И лесные тени отступали вглубь.
На берегу, густых кустах под обрывом Тафари хранил свою лодку. Вдвоём с Итиро они столкнули её на воду, забрались внутрь.
Вода тревожно билась о бока судёнышка, шептала тысячами невнятных голосов, глухо постукивала, хватаясь мокрыми руками волн за хлипкие доски, пыталась остановить путников. Но герои решительно взялись за вёсла, а Стурла, сопя, молча выхватил Огненную палочку у Итиро, ловко устроился на корме и стал освещать путь впереди.
- Куда теперь направляемся? - спросил коротыш, глядя на Следопыта.
- За моим толом. Он спрятан у племени ваконьинго. Воинственные гномы, обосновались у подножия Килиманджаро. Я как-то пытался с ними говорить - бесполезно, в беседы не вступают.
- С гномами я всегда найду общий язык, - усмехнулся Стурла и махнул рукой. - Веди нас к ним.
Доплыв до противоположного берега, визидары быстро соорудили ночлег.
Казалось, только заснули, как их разбудил Тафари - только небо окрасилось рассветом, он уже скакал вокруг спящих, разминая плечи, и гортанно вскрикивал от радости. Увидев, что Стурла с Итиро наконец продрали глаза, он широко улыбнулся:
- Э-гей, подъём! Понюхайте воздух! Ну-у-у, чем пахнет?
Стурла сонно потянул носом:
- И чем же?
- Счастливым днём! - Тафари расплылся в улыбке ещё шире.
- И с чего ты взял, что он счастливый? - буркнул коротыш.
- А хотя бы с того, что я его ещё никогда не видел прежде!
- Вот же, Одину тебя в штаны, - нахмурился Стурла и, повернувшись, попытался уснуть, но Тафари снова стал его тормошить.
...После скорого завтрака Следопыт опять вскочил первым - будто боялся опоздать на неведомую встречу. Глаза его горели, голос звенел:
- Ну что, друзья! Есть у визидарцев такая поговорка: «Добра - под ноги, здоровья - в руки, ума - в голову!» В дорогу, не теряем времени!
- Да что ж ты такой неугомонный. И до кустов сходить не дашь, - завопил Стурла, подтягивая штаны, - а викинги говорят: Облегчись на дорогу, так и путь будет короче, и не обделаешься!
- Ладно-ладно, пять минут на сборы, - примирительно одёрнул пиджак и поправил бабочку Тафари, - но не больше!
...По дороге к Килиманджаро Стурла и Итиро не раз убеждались: Тафари не зря носит прозвище Следопыт. Он ориентировался в этих краях так, будто каждый камень и каждый куст его старые знакомые. Всё замечал, всё чуял. Шёл по едва заметным звериным тропам, читал ветер, как открытую книгу. Легко предсказывал, когда хлынет дождь или задует суховей. Заранее знал, где и с кем они встретятся - будь то стая гиен, торговый караван или одинокий пастух.
В любом селении Тафари встречали с таким почтением, словно к ним пожаловал дух предков. Обычно его сажали на импровизированный трон у главного алтаря. Люди шли к нему нескончаемой толпой - с бедами, вопросами, просьбами. И он выслушивал каждого. Кому мог - помогал сразу, кого не мог - хотя бы утешал добрым словом и мудрым советом.
…Спустя несколько дней пути, наконец, показалась Килиманджаро.
Одинокая, величественная, она возносилась над саванной, увенчанная слепящей снежной шапкой, точно огромный пирог, политый сахарной глазурью на пустом столе.
- Да, такое не пропустишь, - выдохнул Стурла, глядя на гору.
Всю дорогу сюда, как его мягко ни успокаивал Тафари, Стурла до последнего опасался, что они пройдут мимо Килиманджаро - во фьордах Норвегии, говорил он, горы любят прятаться в тумане и обманывать путников. Но Килиманджаро не спрячешь - она стояла, как маяк, видимая за многие переходы.
Когда троица подошла к подножию вплотную, ноги уже гудели от усталости. Итиро всю дорогу мысленно звал духа Аширай Яшики: тот бы мигом перенёс их наверх, не дав даже вспотеть. Хорошо хоть с водой проблем не было - бамбуковая палочка щедро поила всех троих, сколько ни проси.
Восхождение начали, но помешали сумерки и пришлось разбить новый лагерь.
- Завтра к полудню будем на месте, - уверенно сказал Тафари, ловко орудуя во рту расщеплённой веткой странного дерева вместо зубной щётки, когда они поужинали у костра.
Стурла, наевшись досыта, предчувствуя конец нового этапа, заметно ожил. Да и снег на вершине горы вернул ему привычный нордический настрой. Всю дорогу коротыш изнывал от жары: отказывался снимать шлем, не желал расстёгивать куртку, ворчал, что путь тянется бесконечно.
А теперь, поглядите-ка! Его будто подменили. Подпевая сам себе старую балладу, Стурла вскочил и пустился в пляс вокруг огня - тяжёлые сапоги топали по земле, борода развевалась, глаза блестели от предвкушения. Даже Итиро невольно улыбнулся: глядя на такого Стурлу, верилось, что завтра всё сложится как надо.
Итиро с Тафари хлопали в ладоши и заливались смехом - Стурла зычно вскрикивал и плясал так лихо, будто и не было за плечами долгого изнурительного перехода. В финале коротыш театрально сорвал шлем, низко поклонился и тяжело плюхнулся рядом с Тафари.
Отдышавшись, он спросил:
- Ну вот, завтра найдём твой тол. А дальше-то куда?
Тафари пожал плечами:
- Не знаю.
- Как это не знаешь? - Стурла снова подскочил. - Ты же Следопыт! Поройся в своих вещах, поищи подсказку! Где-то же должно быть написано, куда нам дальше! Ты же должен знать адрес какого-нибудь визидарца!
- Однако, я его никогда не слышал. И, потом, у меня, кроме шапочки да крыла летучей мыши, ничего и нет, - улыбнулся Тафари.
- Что-нибудь из этого досталось тебе от предков? - поинтересовался Итиро.
- Да, и шапочка, и крыло. Они ещё из Визидарии. И переходят из поколения в поколение.
Тафари снял трюфель с головы. Втроём они внимательно его осмотрели - дело нехитрое для простой вяленой шапки. Повертели её, ощупали - пусто. Потом по очереди изучали крыло: Стурла даже понюхал его и лизнул кончик.
- А предки тебе ничего не передали устно? - спросил Итиро.
Тафари покачал головой:
- Нет.
- И что теперь делать? - растерялся Итиро.
Они замолчали.
Где искать следующего визидарца? Может, всё прояснится завтра, когда тол окажется в руках? Но тревожная складка вновь легла между бровей Стурлы. Он улёгся на импровизированную постель из жилетки, подпер щёки ладонями и затянул протяжную, тоскливую песню на норвежском.
Когда последний куплет затих, Итиро откинул с глаз угольную чёлку, заулыбался чему-то своему:
- Добрая, - протянул он, - ласковая песня.
- Это колыбельная, - пояснил Тафари. - О красоте севера, о младенцах, что засыпают в полярной тьме, пока звёзды поют им над ледяным фьордом.
Стурла кивнул, подтверждая.
- Чудесная колыбельная, - качнул головой Итиро, укладываясь.
- Наверное, все колыбельные мира прекрасны, - задумчиво проговорил Тафари, заложив руки за голову и глядя в звёздное небо. - Матери вкладывают в них всю любовь. Чтобы укутать словами ребёнка. Защитить от чар. Здесь, в Африке, у песен особый, сакральный смысл. Слышали ли вы о народе Химба?
- Нет, - подпёр щёки ладонями Итиро, приготовившись слушать.
- Живёт это племя на просторах Намибии. Я частенько бывал у них. Химба - длинноногие, статные, с выразительными оленьими глазами, тёмно-шоколадной гладкой кожей, которую они, вместе с волосами, натирают рыжей глиной.
Тафари подкинул в костёр пару поленцев, и огонь, обхватив их стал жадно обгладывать. Раздулся, засветил.
- Самое чудесное, как Химба растят детей. Когда мать ждёт младенца, она уходит из деревни слушать духов природы. И возвращается лишь тогда, когда те нашепчут ей песню будущего ребёнка. Женщина приносит её домой и поёт племени. Малыша ещё нет, а песня уже живёт в душе матери и отца. И когда он появляется на свет, родные встречают его той самой песней. Его песней. Она у них, как паспорт малыша. Только для него и только о нем.
Тафари посмотрел на притихшего Стурлу. Тот задумчиво поглаживал шлем.
- Будет эта песня сопровождать человека всю жизнь, - продолжил Следопыт. - И что бы ни случилось: провинился ли ребёнок или сделал что-то хорошее, племя ставит его в круг и поёт ему песню. Его песню. Как напоминание о том, какой он славный... И дети исправляются. Ведь никому не хочется быть плохим, когда с любовью тебе поют родные. Твою песню. Когда болеет, когда выздоровел, когда стал взрослым - он всегда услышит от племени знакомый напев. Его песню. И летит эта песня над человеком всю жизнь, будто охраняет. И услышит мир её в последний раз, когда он навсегда закроет глаза... Добрую. Полную любви. Его пенсю. Песню, которую сложила когда-то мать, призывая его дух на Землю...
Повисла щемящая тишина. Объединяющая, трепетная. Такие славные минуты - редкость среди мужчин. Но от этого они и ценны.
- Ну, дери тебя черти, Тафари, я понимаю - сражение, а тут-то чего душу то режешь без меча, - пробормотал Стурла, шмыгая носом, - вот же ж, умеешь ты перца подсыпать в глаза...
- У нас в семье тоже была своя колыбельная, - вдруг признался Тафари. - Бабушка пела её моему отцу, когда тот был крохой. Потом отец пел мне. А я... спою своим детям, когда придёт время.
- Спой! - попросил из темноты, ворочаясь на лежанке, Стурла, - хоть от мыслей дурных отвлечёшь. А то разбередил душу и в башку мысли всякие полезли тоскливые. Кручусь-мучаюсь, как рыба на сковороди - только вонять остаётся... Спой.
- Да ну… - смутился Тафари. - Я не умею так, как ты.
- И не надо как я. Спой по-своему, - настаивал коротыш.
- Ну, спой, - подхватил Итиро. - Интересно же, как звучит ваша колыбельная.
Тафари опустил голову, сверкнул зубами в улыбке:
- Ладно.
Он помолчал, собираясь с духом, а потом запел. Сначала несмело, с паузами, прислушиваясь к собственному голосу. Потом песня полилась на души слушавших плавно, тягуче, словно пчелиный мёд на тёплый кусок хлеба. И она была прекрасна, как звёзды в ту ночь над саванной.
Песня звучала на родном наречии Тафари - для Стурлы и Итиро слова оставались тайной, но от мелодии таяло что-то в сердце, поднималось нежностью в душе. Голос Тафари плыл над травами и камнями, и природа вокруг замерла. Затаила дыхание, прислушалась. Даже цикады смолкли. Когда последняя нота растворилась в ночи, Итиро спросил:
- А твоя колыбельная печальная… Надо было взять твоё крыло, чтобы понять. О чём она?
Тафари широко улыбнулся:
- Да, грустная. Ну, если переводить точно, то она о девушке Дилман. «Дилман, Дилман, бедная Дилман, - поётся в ней, - покинула она любимые края, и хоть живёт с любимым, но очень скучает по холмам и лиловым пустошам. Арканзас нравится Дилман, и городок их Эльдорадо. Но будет скучать Дилман по озёрам покинутого края и священным деревьям до конца своих дней. А когда умрёт, то станет птицей и полетит на родину».
Итиро резко заверещал, словно его придавило:
- А-а-а, Тафари!
- Что случилось, - напрягся Следопыт, осматривая Итиро.
- Так вот кто следующий визидарец - Дилман! И она в Арканзасе!
- Но Эльдорадо - это же выдуманный город, - несмело возразил Тафари.
- А я уверен, что он там есть, - тихо, но твёрдо сказал Стурла.
Все трое взметнулись, будто невидимая рука дёрнула их за рёбра. Они обступили костёр тесным кольцом - момент был волнительным. Пламя бросало отблески на их потрясённые лица.
- Значит, после того как найдём тол, - медленно проговорил коротыш, - держим путь в Арканзас?
- Получается, так, - кивнул Итиро.
- Ох, ну и дела… - протянул Тафари, качая головой. - Я с детства знал эту колыбельную, а никогда не думал, что в ней подсказка. Страшно подумать - если бы ты, Стурла, не запел сегодня…
- А это всё потому, - зевнул Стурла, укладываясь поудобнее обратно, - что в этом мире ничего не бывает случайно. Всё связано. И в итоге складывается именно так, как нужно.
- И тогда, когда нужно, - согласился Итиро. - Даже если порой кажется иначе.
- Нет, я теперь решительно не засну, - протянул Тафари. Зевнул и скоро мирно засопел.
Итиро со Стурлой переглянулись, устроились поудобнее и через пару минут у костра сопели уже три носа.
...Рано утром визидары в отличном настроении продолжили подъём по каменистой тропе, что вилась вверх, к вершине Килиманджаро, скрытой плотным, почти осязаемым туманом.
Его клочья были такими густыми, что лишь чуть шевелились, когда визидарцы проходили сквозь них.
- Как молочное желе, - прокомментировал Итиро, попытавшись схватить большой кусок тумана. И, честное слово, ему почти это удалось.
К полудню в серой дымке начали проступать странные деревья.
- Какие-то они неправильные, - пробормотал Стурла, задрав голову и щурясь на чудные стволы.
- Будто их нарисовал ребёнок, - согласился Итиро, не отрывая взгляда от удивительных веток.
Каждое растение выглядело завораживающе странным: толстый, будто обугленный ствол поднимался вверх, обрастая по пути, точно старыми юбками, перевёрнутыми конусами сухих, отмерших листьев. А на самой макушке распускалась пышная, сочная розетка ярко-зелёных листьев - словно крона ананаса, только размером с добрый шатёр. Верхушки самых высоких гигантов терялись в низких облаках, и казалось, что деревья подпирают само небо.
- Мы пришли, - кивнул на деревья Тафари. - Это дендросенецио - гигантские крестовники. В их розетках и живут ваконьинго. И поверьте - они уже давно следят за нами.
В подтверждение его слов на ближайшем стволе шевельнулась тень. Маленькая фигурка ловко, паучьими движениями, спустилась по сухим «юбкам» вниз.
Существо было не выше колена взрослого человека, с непропорционально огромной головой, похожей на переспелую тыкву. Кожа его отдавала серовато- коричневым, глаза - большие, блестящие, внимательные. Одежды на его мохнатом тельце не было никакой, только несколько сплетённых из сухих волокон поясков да ожерелье из крошечных семян на шее.
Остановившись в нескольких шагах, ваконьинго выставил животик и с любопытством уставился на Стурлу - хоть коротыш и возвышался над ним на целую голову, местный сразу признал в пришельце родственную породу.
- Дай-ка мне скорее своё крыло, - обратился Стурла к Тафари и, делово, по- хозяйски к нему потянулся. - Ты ведь их наречие давно выучил?
- Конечно, - кивнул Следопыт и, отстегнув перепончатое крыло протянул его коротышу.
- Достопочтенный ваконьинго, - начал Стурла на певучем, гортанном языке, - этот достойный визидар, - он указал на Тафари, - пришёл забрать своё, то, что принадлежит ему по праву.
- Уходите, - прогудел низким, почти подземным голосом большеголовый, отступив на шаг и приняв угрожающую стойку. - Нам и без вас лиха хватает. Прочь, или насмерть закидаем камнями.
Тут же, как предупреждение, рядом с визидарами приземлились пара увесистых булыжников размером с хорошую детскую голову.
- Мы можем помочь с вашим лихом, - не собираясь отступать, спокойно и твёрдо ответил Стурла, поставив ногу на ближайший камень, чтобы выглядеть поубедительней. - А вы поможете нам.
Ваконьинго молча прыгнул обратно на ствол и растворился среди сухих листьев. Трое путников остались стоять в тумане, окружённые тишиной и ожиданием.
Минут через пять-семь все крестовники разом качнулись, точно от сильного порыва ветра. Из розеток посыпались маленькие фигурки - сначала поодиночке, потом потоками, словно их лили из переполненных кувшинов. Не прошло и минуты, как визидаров облепило целое море большеголовых человечков. Их было не счесть.
Вперёд выступил один - судя по всему, вождь большеголовых. Самый крупный, пузатый, всё тело его было покрыто замысловатыми узорами, вырезанными прямо на шкурке. - У нас беда, - произнёс он. - Мы питаемся сердцевиной камней. Хороший камень кормит семью целый день. В одних внутри - ореховая сладость, в других - лишь песок. Но узнать можно, только расколов. А расколоть трудно - иной камень грызём два- три дня впустую, - он ощерился и клацнул крупными зубами. - Теперь всё чаще попадаются пустышки. Мы голодаем. Можете помочь?
- Легко, - присвистнул Стурла и бросил быстрый взгляд на Итиро.
Тот улыбнулся и зашептал:
- Вот и пригодился. Быстрее, чем думали... А ты - зачем? Зачем?
- Если поможете, - продолжил вождь, - отдадим вам то, что принадлежит чёрному великану, - и кивнул на Тафари.
- Поможем, - кивнул Стурла. - Только подождём, пока туман рассеется.
- Это не проблема, - отмахнулся вождь.
Он достал маленький костяной свисток, висевший на шее, и резко дунул. Мгновенно все ваконьинго разбежались, взобрались на верхушки крестовников и тоже засвистели - пронзительно, на разные голоса. Туман задрожал, начал втягиваться в их свистки, словно его всасывали. Через минуту плато лежало открытым под чистым небом.
- Люди стали ходить чаще, - пояснил вождь. - Мы прячем дома в тумане и сбиваем чужаков с пути.
Перед визидарами раскинулись бесконечные заросли гигантских розеток, а земля между ними была усыпана камнями всех размеров и оттенков.
Стурла взобрался на большой валун и крикнул:
- Братья ваконьинго! Сейчас я сделаю так, что все камни с песком засияют. Берите себе остальные, те, которые сверкать не будут! Чем больше соберёте, тем дольше не будете ни в чём нуждаться!
Сухие листья зашевелились, из розеток высунулись десятки напряженных лиц. Стурла откашлялся, картинно вскинул руку с браслетом и торжественно провозгласил:
- Готовы? А-ре-на!
По всему плато камни один за другим загорелись внутренним светом. Одни остались тёмными, другие вспыхнули, будто внутри разожгли маленькое солнце.
Ваконьинго завизжали от восторга и снова посыпались с деревьев. Они летели с самого верха кувырком так, что дух захватывало - иной другой бы и не встал. Эти же падали так, что кости хрустели, но перекувыркивались, вскакивали на ножки, встряхивались и бежали как ни в чём не бывало. Головастикам не надо было повторять дважды: они наваливались гурьбой и подкатывали тёмные камни к стволам, а светящиеся оттаскивали в сторону. Облепляли булыжники со всех сторон и катились вместе с ними, успевая лавировать и управлять, перескакивая с одной стороны на другую. Стурла, Тафари и Итиро им помогали, перетаскивая глыбы побольше. Работа спорилась.
Глубоко за полночь сортировка завершилась. Конец работ освещала Огненная палочка Итиро. У каждого крестовника выросли внушительные кучи сладких камней. Уставшие, но сияющие ваконьинго обступили путников, подпрыгивая и выкрикивая благодарности. Восторг лился из них так щедро, как из детей, что нашли под ёлкой мешок Санта Клауса. Или даже два.
- Спасибо вам, - сказал вождь визидарам, а на Стурлу посмотрел с восхищением ребёнка, - останься с нами, - обратился он к коротышу. - Отдам тебе весь северный склон Килиманджаро! Будешь мне названным братом!
- Благодарю, но нет, - покачал головой Стурла. - Нам нужно идти дальше.
- Жаль, - вздохнул вождь и протянул Тафари маленький потемневший фонарик. - Скажи «Лукиат!» - и загорится. Но это не простой свет. В нём видны малумы.
- Спасибо, - поклонился Тафари, принимая вещицу.
На боку фонарика виднелся знакомый знак - колесо с тремя переплетёнными листьями- глазами в центре.
- Знак визидаров, - кивнул Тафари. - Жаль, что этого фонаря у меня не было раньше… сколько сил я бы сберёг.
…Всю ночь ваконьинго пировали. Итиро подносил огненную палочку к камням - те трескались, обнажая дымящуюся, горячую сердцевину. Головастики с жадностью её выковыривали лапками и набивали пузо.
- Этот как орех! А какой медовый! Попробуй тот - прямо язык проглотишь! - раздавалось то тут, то там.
- Теперь мы знаем, как их готовить! Спасибо Итиро, мы ж до этого грызли их сырыми, - кричали они, подпрыгивая. - Будем жечь костры и бросать камни в огонь - раскалываются мигом! И зубы будут целее!
Попробовали хвалёные сердцевины камней и визидары. Вкус напоминал прогорклый жир с привкусом земли. Стурла сплюнул:
- Говорили - ореховые, сладкие… Не ели они орехов, вот что я скажу.
- Но гляди, как радуются! Главное, чтобы люди, что приходят на гору, не сдвигали камней и не тревожили ваконьинго, - вздохнул Итиро.
- Тут уж мы ничем не можем помочь, - Тафари сложил руки на груди. - Люди вечно вторгаются в мир духов. Но делают это не со зла, а по незнанию. Кажется, пришёл на гору, сдвинул камень - что такого? А лишил обеда целую семью. Вот духи и вредничают после...
- В старину люди были умнее, чтили природу, поклонялись. Знали, что она живая, - зевнул Стурла. - А сейчас забыли об этом, считают себя царями. Но природа такого не терпит. И временами напоминает, кто здесь главный...
Визидары, соглашаясь, замолчали...
…Наутро племя ваконьинго проводило гостей до границы зарослей крестовников. Сытые человечки шли медленно, довольно. А потом головастый народец долго стоял, глядя вслед визидарцам.
Но когда путники в последний раз обернулись, плато снова утонуло в густом, непроницаемом тумане - словно его никогда и не рассеивали.
Спускаясь по извилистой тропе друзья, с помощью браслета Стурлы, насобирали в пустые кисеты золотого и серебряного песка - и теперь их руки были развязаны.
Деньги не делают дурака счастливее, но они дают большую свободу тому, у кого есть мозги. И цель. А цель у визидарцев была.
В первой же деревне, где вместо мостовой лежала утоптанная земля цвета охры, горсти серебра хватило, чтобы нанять старую скрипучую повозку с двумя сонными мулами. Возница, не проронив ни слова лишнего и не задавая вопросов, довёз их до самого Пуэнт- Нуара.
В порту, среди запахов мазута и рыбы, они купили три билета третьего класса на большой белый пароход с двумя трубами и гордым именем «Звезда Африки». После пошли прошвырнуться по пристани. Среди суетливой пёстрой толпы, где каждый, как муравей, без остановок и особых мыслей, равнодушно тащил свою поклажу: кто на себе, кто побогаче - на осле, только они стояли, застыв. Долго, задумчиво глядели на воду.
Перед ними лежал Атлантический океан - огромный, равнодушный, пахнущий солью и дальними грозами. Сегодня вода была спокойна. Она легко плескалась, шлепая по бокам волнорезы и распугивала чаек, что лениво перескакивали с камня на камень в поисках рыбёшки. И в его плеске всем троим чудилась песня странствий и обещание приключений. Или тихая угроза.
До отплытия оставались целые сутки. Спешить было некуда, и визидары решили пройтись по огромному восточному рынку, что раскинулся за портовыми складами.
Казалось, он был здесь вечно: вросшие в землю покосившиеся дома из песчаника, до самых пологих крыш пропитанные пылью, специями и криками торговцев.
Сначала визидарцы заглянули на маленькую почту, где из всего, что там находилось, за всех работал только старый скрипучий потолочный вентилятор. Сонный клерк в феске принял от них письма родным, лениво проверил адреса. После он устало лизнул марки, криво их прилепил и махнул рукой: «Идите уже».
Друзья двинулись в ряды. Практичный Стурла уже через десять минут превратился в ходячий склад: через плечо - мешок с любимой вяленой рыбой, под мышкой - свёрток с лепёшками, в руках - ещё два узла с финиками, орехами и сушёными манго.
Торговался Стурла яростно, с наслаждением. Перед схваткой с продавцом его движения становились плавными. Он ходил кругами вокруг товара, сокращая расстояние, потом жмурился, как перед вкусной едой, ощетинивался, и начиналась смертельная схватка, порой за каких-нибудь пол франка. Стурла всегда побеждал. Брал продавцов настойчивостью и измором.
- Это я принципиально, - объяснял он друзьям, отходя от прилавка, - на рынке всегда встречаются двое: один обманывает, другого обманывают. И в этой партии я не хочу быть ослом...
Тафари, купил себе новый костюм - лёгкий, песочного цвета, с аккуратными накладными карманами. Выбирал долго, со смаком. Потом он почти пол часа рылся у прилавка с шёлковыми платками и, наконец, сделав сложный выбор, остановился на бирюзово-изумрудном, с изображением пятнистого ската. Расплатился и тут же небрежно засунул его в нагрудный карман. Затем с восторгом любовался ботинками, пока не решился купить золотистые оксфорды из тонко выделанной буйволинной кожи.
Итиро же, насмотревшись на Тафари, выбрал себе высокие ботинки на крепкой шнуровке - почти армейские, но с мягкой подкладкой внутри. Надел их прямо там, у прилавка, и сразу почувствовал, как ноги обрели устойчивость.
Когда визидарцы проходили мимо узкой лавки, пропахшей камфорой и чем-то сладковато-приторным, старая женщина в чёрном хиджабе неожиданно высунулась из полумрака и поманила Итиро пальцем. Он подошёл. Она наклонилась и с сильным акцентом уверенно сказала:
- Ты - сын демона. Но хороший.
Итиро замер. Старуха долго смотрела ему в глаза, словно читала что-то, написанное мелкими буквами на самом дне зрачков.
- Недавно ты видел зло. Настоящее. Поэтому и не спишь ночами… - Она снова вгляделась, а потом сунула Итиро в руки узелок. - На, держи. Порошок лунного камня. Растворишь в воде - и сон придёт. Но знай: впереди вас ждёт целая армия такого же зла. Готовьтесь. Ты идёшь им прямо в пасть...
Она погладила Итиро тёплой ладонью по плечу, как это делал когда-то Таисуке, и указала на узкую улочку:
- Вон туда идите. К Хабибу-оружейнику. Хибарка почти в земле, вывеска кривая. Но там найдёте то, что вас защитит.
И исчезла в глубине лавки, будто её и не было.
Стурла уже открыл было рот, чтобы съязвить что-нибудь про «бедный бизнес и дорогие предсказания», но Тафари и Итиро уже шагали к той самой хибарке. И Стурле ничего не оставалось, как, бурча, подхватить мешки и догонять.
Они спустились по трём каменным ступеням и зашли в лавчонку.
Внутри пахло маслом, металлом и старой кожей. Глаза Стурлы загорелись, как у ребёнка перед витриной кондитерской. Мешки выпали из рук.
На стенах висело оружие - не парадное, для туристов, а настоящее, со следами сражений и времени. Стурла сразу вцепился в старинный нож с костяной рукоятью, на которой были вырезаны крошечные звёзды. Тафари снял со стены короткий прямой меч в ножнах на наплечных ремнях необычной конструкции.
- Это телек, - объяснил подошедший продавец, худой старик с седыми завитками на висках. - Заговорённый против злых духов. Почти невидим для тёмных глаз.
Он помог Тафари надеть ремни так, чтобы клинок лёг под левую руку. Один быстрый жест - и меч оказывался в ладони, словно сам прыгал туда.
- Для врага он всегда будет оставаться неуловимой тенью, - добавил старик с лёгкой улыбкой.
Итиро продавец предложил длинный охотничий нож в ножнах, покрытых тонкой арабской вязью. Тафари, склонив голову, прочитал вслух:
- «Победителю достанется свет».
Продавец довольно тряхнул завитками.
- Хабиб сразу видит хорошего воина со злом! - сказал он, - а вы - хорошие воины. И оружие взяли верное.
Визидары, не торгуясь, щедро расплатились с оружейником, подхватили поклажу и вышли на слепящий дневной свет.
Теперь оставалось только ждать.
...Пароход отчалил точно по расписанию.
Жёлтые берега Африки быстро истончились, превратились в узкую полоску, а потом и вовсе растворились в дрожащем мареве. Остались только волны - бесконечные, ленивые, убаюкивающие.
Итиро действительно почти не спал после той ночи с малумом. Стоило закрыть глаза - и снова виделось: тёмный сшитый силуэт и десятков человеческих кож склоняется над койкой, длинные пальцы тянутся к шее…
Итиро дёргался и просыпался в холодном поту.
В первый же вечер на борту он развязал узелок старухи, высыпал щепотку серовато-голубого порошка в жестяную кружку, размешал и выпил. Горький, с привкусом мела и диких трав. Через полчаса веки стали тяжёлыми, а когда Итиро лёг - впервые за много дней провалился в глубокий сон.
Ему снился яркий солнечный луч, дедушка с бабушкой: они сидели на веранде, пили зелёный чай и смеялись над какой-то старой шуткой, которую Итиро не мог вспомнить наяву.
Душа Итиро успокоилась.
...Днём визидары гуляли по палубе, разговаривали вполголоса, смотрели на летучих рыб, выскакивающих из воды. Вечерами запирались в каюте и тренировались: отрабатывали выхватывание телека, быстрые уколы ножом, простейшие связки. Старались двигаться тихо - чтобы не разбудить соседей.
А Тафари везде таскал с собой маленький электрический фонарик. Заглядывал в тёмные углы под лестницами, в кладовые, в закутки за шлюпками. Шёпотом произносил «Лукиат!», надеясь поймать хоть одного малума. Не поймал. Зато однажды, случайно осветив лучом Итиро, Стурлу, а потом и самого себя, он замер.
В свете фонарика над каждым из них дрожал тонкий светящийся контур - будто тень, только наоборот: не чёрная, а серебристо-жемчужная, колышущаяся, живая. У обычных пассажиров, проходивших мимо, ничего подобного не было - фонарь просто выхватывал их фигуры.
Тафари выключил свет. Посмотрел на друзей.
- Это… наше? Визидарское?
- Я думаю, ответ очевиден, - кивнул Итиро.
- Хотя непонятно, что это значит, - добавил Стурла, задвигая нож в ножны.