Kitabı oxu: «Жаркие попутчики»

Глава 1

Над вокзалом давно опустилась ночь, когда таксист затормозил у бордюра и обернулся ко мне через плечо.

— Девушка, вы точно на поезд? Может, вас лучше в ресторан отвезти? В таком-то наряде.

Я сунула ему деньги, не дожидаясь сдачи, вытащила с заднего сиденья сумку и выбралась под мелкую октябрьскую морось. Каблуки сразу поехали на мокрой плитке. Подол алого длинного платья тут же намок и прилип к щиколоткам, меня обдало сырым ветром, проникая через пальто. Это было так остро, что на секунду захотелось разреветься прямо на глазах у носильщиков. Я стиснула зубы, перехватила лямку и пошла к кассам. Последнее свободное место осталось в купе «Люкс» на ночной поезд в сторону бабушкиной Липовки. В зале ожидания толпились мокрые куртки, из ларька тянуло жареными пирожками, и от этого меня замутило. Я прошла сквозь рамку металлоискателя, позволила охраннику провести по мне жезлом и вышла на перрон.

Поезд уже стоял. Длинный, тёмно-синий, с золотистыми полосами под окнами, он тянулся вдоль платформы куда-то в ночь, и почти во всех купе горел приглушённый свет. Я дошла до своего вагона и протянула проводнице билет и паспорт. Она изучала их с таким усердием, словно надеялась найти ошибку и избавиться от меня. Я её понимала. Перед ней стояла растрёпанная девица в мокром атласном платье до пят, с потёками туши под глазами, которые я не успела стереть. Таких принимают за сбежавших невест или за тех, кого выставили с чужой свадьбы за скандал.

Наконец она пропустила меня внутрь. Я полезла в тамбур, путаясь каблуками в подоле, и чуть не упала на железной ступеньке. Ухватилась за поручень, ледяной и скользкий, выпрямилась и пошла по вагону. Коридор тянулся узкой бордовой дорожкой, на окнах висели плотные шторы с бахромой, под ногами пружинил ковёр. Над дверями купе горели латунные номерки.

Платье, которое было сейчас на мне, стоило половину зарплаты. Я целую вечность крутилась перед зеркалом в примерочной, а продавщица, цокала языком и приговаривала, что с такой фигурой грех носить джинсы. Я смеялась и представляла, как Стас посмотрит на меня. Как вечером он будет расстёгивать молнию на моей спине, а я буду дурачиться и уворачиваться. Годовщина. Я отпросилась с работы пораньше. Открыла дверь ключом. В прихожей стояли чужие ботильоны на шпильке, красные, лакированные.

Я помню, как застыла над ними. Сестра? У Стаса нет сестры. Соседка зашла за солью? Соседки не разуваются, чтобы взять соль. А из спальни донёсся смех, высокий, грудной, с повизгиванием, и он перешёл в стон. Красться я не стала. Прошла через гостиную, и распахнула дверь спальни.

Лера из его отдела. Я видела её на новогоднем корпоративе, мы даже чокались, и она говорила, что у меня роскошные волосы и что она тоже мечтает отрастить такие. Её собственные, рыжие и мелко завитые, сейчас рассыпались по моей подушке. Стас дёрнулся, сполз с неё и схватил одеяло. Я ещё успела заметить, какое у него стало лицо: растерянное, с приоткрытым ртом.

Самое мерзкое случилось дальше. Какое-то время он лепетал, что это не то, что я думаю, что она просто зашла, что всё вышло само собой. А потом натянул джинсы, застегнул ширинку и передумал оправдываться.

— А чего ты хотела, Ника? — Он заговорил громко, рублеными фразами, как если бы это я влезла в чужую постель. — Ты себя со стороны видела? С тобой спать — как с бревном. Лежишь и ждёшь, когда всё закончится. Рыба стылая. Я год ждал, что ты оттаешь. Ты вообще хоть что-нибудь чувствуешь? Хоть раз за всё время чувствовала?

Лера, кутаясь в клетчатый плед, отвела глаза. Ей было неловко. В голове сделалось пусто и гулко, кто-то выкрутил звук до нуля. Я развернулась, вытащила с антресолей дорожную сумку и покидала туда бельё, джинсы, свитер, зарядку и косметичку.

Он что-то кричал мне в спину. Я не слушала. Хлопнула дверью, вызвала такси уже на лестнице. Бабушке звонить не стала. Решила не беспокоить ее заранее. Лучше потом все расскажу сразу.

Бревно. Рыба. Стылая. Он подбирал слова со вкусом, это я тоже запомнила. И больнее всего было то, что я ему почти поверила. С ним у меня в постели и правда ничего толком не выходило. Я старалась изо всех сил. Покупала кружево, читала статьи, пробовала то, что там советовали, изображала стоны и закрывала глаза в нужный момент. Ждала, что вот сейчас накроет, как пишут в романах. А накрывало только скукой и желанием поскорее сбежать в душ. До Стаса был ещё Костя, однокурсник, и с ним выходило точно так же. Я давно решила, что со мной что-то не так. Что меня собрали без какой-то важной детали. Даже записалась к врачу и отменила запись в последний момент, потому что не представляла, как произнести это вслух.

Седьмое купе нашлось в середине вагона. Дверь была прикрыта неплотно, из щели на ковёр падала полоса тёплого света, и оттуда доносились мужские голоса, негромкий смех, звяканье ложечки о стекло. Я остановилась. Мне до смерти захотелось, чтобы там ехала пожилая пара, или мать с ребёнком, или хотя бы одинокая учительница с кроссвордом. Кто угодно, кто не станет на меня смотреть. Я выдохнула, поправила лямку сумки и откатила створку.

Купе было похоже на шкатулку. Настенный светильник с плиссированным абажуром заливал его медовым светом, бархат бордовых диванов отливал вишней, полированное дерево блестело, на латунных поручнях дрожали блики. На столике у окна стоял чай в гранёном стакане с серебряным подстаканником, лежал потёртый кожаный чемоданчик с медными уголками. А на диванах, друг напротив друга, сидели двое мужчин, и при моём появлении оба замолчали и подняли головы.

Первый, ближний к двери, был тёмный. Чёрные кудри в беспорядке падали ему на лоб, лицо заросло густой щетиной, рубашка тёмного шоколадного цвета была расстёгнута на пару пуговиц у ворота, рукава закатаны до локтей. Руки загорелые, крупные, с выпуклыми венами, на запястье поблёскивали массивные часы. Взгляд прищуренный, тяжёлый, исподлобья. Он прошёлся по мне глазами от распахнутого ворота на груди до мокрого подола и обратно и не потрудился этого скрыть.

Второй, у окна, был светлым, словно его подобрали нарочно для контраста. Пшеничные волосы, растрёпанные и длинноватые, высокие скулы. Чёрный свитер крупной вязки с высоким воротом. Глаза серо-голубые, спокойные, и в них пряталась какая-то добродушная насмешка.

— Доброй ночи, — выдавила я. — Кажется, я ваша соседка. По билету у меня здесь нижняя полка.

— Нижняя полка ваша вот эта, — отозвался светлый и кивнул на диван под собой. — Я на неё забрался, пока никто не пришёл. Простите, сейчас освобожу.

Он поднялся, и роста в нём было столько, что макушкой он едва не задел багажную полку. Сгрёб с дивана книгу в мягкой обложке, телефон, скомканную куртку и закинул всё наверх одним движением, не глядя.

— Матвей, — представился он. — А это Глеб. Он не кусается, хотя по нему так сразу и не скажешь.

— Кусаюсь, — лениво возразил тёмный. — Но исключительно по выходным и исключительно тех, кто напрашивается.

— Сегодня пятница.

— Значит, почти выходной. Пусть девушка будет начеку.

Я не нашлась, что на это ответить, и протиснулась к своему месту. Купе и без меня было тесным для двух таких мужчин, а теперь в нём стало не повернуться. Колени Глеба торчали в проход, и он не подумал их подвинуть, так что мне пришлось перешагивать, придерживая подол. Я сняла пальто, повесила его на крючок, задвинула сумку под диван и, разгибаясь, почувствовала его взгляд на своей спине. Платье было с открытыми лопатками, держалось на двух тонких бретелях, и я ощутила себя раздетой посреди многолюдной площади.

— Ника, — бросила я, опускаясь на бархат, просто чтобы прервать это молчаливое разглядывание.

— Красивое имя, — Матвей устроился напротив, вытянул длинные ноги. — Вам идёт. А платье идёт ещё больше. Вы с какого-то торжества?

— С похорон.

Это вырвалось само. Оба замолчали, и Глеб чуть приподнял густую бровь.

— Соболезную, — серьёзно отозвался Матвей.

— Не стоит. — Я отвернулась к окну и уставилась в своё отражение. — Покойник жив, здоров и сейчас, наверное, допивает с новой подружкой шампанское, которое я купила к нашей годовщине. Так что соболезновать некому. Просто я его для себя похоронила. Час назад. Без отпевания.

Поезд дёрнулся, лязгнул сцепками, и вокзал поплыл: жёлтые фонари, мокрый перрон, носильщик с тележкой, вокзальные шпили с подсветкой. Следом мелькнула набережная, длинная цепочка огней над чёрной водой, мост с бегущими по нему машинами. Над крышами старого города висела белая луна, круглая и равнодушная. Я не сводила с неё глаз, потому что иначе пришлось бы встречаться взглядом с попутчиками.

Глеб хмыкнул.

— Шампанское к годовщине — дело серьёзное, — протянул он. — Выходит, он вам изменил, вы застали и сбежали.

— Глеб, — укоризненно одёрнул его Матвей.

— Что? Я же угадал. По лицу видно. — Тёмный подался вперёд, упёрся локтями в колени и очутился совсем близко. От него веяло крепким табаком, кожей и чем-то пряным, древесным. — Простите мне мою прямоту, Ника. Ходить вокруг да около я так и не научился. Если хотите, чтобы я заткнулся, скажите прямо, и я буду молчать до самой вашей станции.

Я хотела кивнуть, но почему-то не сделала это.

— Идиот, — коротко припечатал Глеб.

— Кто именно? — не удержалась я.

— Ваш покойник. Променять женщину, которая ради него надела такое платье. — Он откинулся на спинку дивана и закинул руку на её край. — Я вот за всю жизнь ни одной не встречал, которая бы для меня так расстаралась.

— Потому что ты невыносим, — заметил Матвей.

— Поэтому и не встречал. Зато честно.

Я неожиданно для самой себя фыркнула. Смех вышел нервным и рваным, но это всё же был смех, и Матвей его тут же подхватил, улыбнулся шире, и на одной его щеке проступила ямочка.

— Ну вот, — удовлетворённо произнёс он. — Значит, не всё потеряно. Пациент скорее жив.

— Вы врач?

— Боже упаси. Я строитель. Мы с Глебом вдвоём держим маленькую фирму, мосты ремонтируем, дороги, всё, что разваливается. Едем на объект, на самый север, почти до конечной. Глеб раньше служил следователем, но ему надоело, что преступники разговаривают с ним невежливо. Решил, что с бетоном договориться проще.

— С бетоном точно проще, — подтвердил тёмный. — Бетон не врёт.

— А люди врут? — спросила я.

— Люди, Ника, врут всегда. — Глаза у него сделались острыми и цепкими. — Особенно когда их ловят без штанов.

Я вспыхнула. Дверь откатилась, в проёме возникла проводница с пачкой белья в руках.

— Постель берём? — Она скользнула взглядом по нам и задержалась на моём платье дольше, чем было прилично. — Чай, кофе, печенье?

— Нам бы бокалы, — Глеб даже не обернулся. — Если есть. Если нет, давайте стаканы.

— Стаканы есть.

— Тогда на всех.

Я вздрогнула. Он произнёс это так, будто меня уже записали в компанию и спрашивать моего мнения не собираются. Проводница положила бельё на край моего дивана, выставила на стол стаканы в серебряных подстаканниках и ушла, оставив после себя ощущение, что она давно обо всём догадалась и всё это решительно не одобряет.

— Я не пью, — соврала я.

— Совсем? — Матвей вскинул светлые брови.

— Сегодня не пью. Боюсь, что если начну, то уже не остановлюсь.

— А по-моему, сегодня как раз надо, — возразил Глеб. — Поминки — дело святое, без них душа неупокоенной бродить будет. Вам нужен призрак бывшего в доме?

— Он и живой мне не нужен.

— Тем более.

Он наклонился, вытащил из-под дивана спортивную сумку, рванул молнию и достал бутылку. Тёмное стекло, золотая фольга, этикетка с витиеватым вензелем.

— Откуда она у вас?

— Везли другу, — объяснил Матвей. — У него сын родился, первенец. Только он уже на радостях опустошил все запасы в своём городке, и наша бутылка ему теперь без надобности. Так что мы её спасаем.

— От чего?

— От бессмысленной жизни в багаже. Представляете, каково шампанскому ехать на север и так и не узнать, ради чего его делали?

Я покачала головой. Всё это было абсурдно. Двое незнакомых мужчин, ночь, поезд, я в вечернем платье с размазанной тушью. В любой другой день я бы вежливо улыбнулась, расстелила постель, забралась под одеяло, отвернулась к стене и пролежала до утра. В любой другой день я была бы правильной Никой, аккуратной и осторожной, которая всегда знает, что можно, а чего нельзя. Той самой Никой, с которой спать — как с бревном. Под рёбрами кольнуло. Глупо, но так остро, что я выпрямила спину.

— Знаете что, — произнесла я. — Наливайте.

Глеб широко улыбнулся. Улыбка у него вышла неожиданно юношеской и совсем не вязалась с его хмурым видом. Он содрал фольгу, скрутил проволоку, и я невольно засмотрелась на его пальцы: двигались они ловко, без лишней суеты, открывать бутылки явно было его вторым ремеслом.

— Только не в лицо, — предупредил Матвей и на всякий случай отодвинул свой чай подальше.

— Обижаешь. Я же профессионал.

Пробка вышла с мягким вздохом, без выстрела, из бутылки потянулся белёсый дымок. Глеб разлил по стаканам, пена поднялась шапкой, зашипела и осела, и первый он протянул мне.

Подстаканник был тяжёлым и тёплым от его ладони, по серебру вилась тонкая чеканка: листья, виноградные грозди, крохотная птичка. Пузырьки бежали со дна и лопались у самого края. Я следила за ними и думала о том, что, наверное, Стас тоже открыл бутылку. Мою. И Лера пьёт из моего хрустального бокала.

— За что пьём? — спросил Матвей. Он держал свой стакан на весу и не торопился.

— За похороны, — Глеб поднял свой. — Земля ему стекловатой.

Матвей поперхнулся смехом. Я тоже рассмеялась, на этот раз по-настоящему, и смех вдруг перешёл в слёзы, горячие и неудержимые. Они хлынули сами, я не успела отвернуться, стакан задрожал в пальцах, и шампанское плеснуло мне на колени, расплылось тёмным пятном по алому атласу.

— Простите, — всхлипнула я. — Простите меня, пожалуйста, мне надо выйти, я испорчу вам весь вечер.

Выйти мне не дали. Матвей пересел ко мне, мягко забрал стакан, поставил его на столик, обнял меня за плечи и притянул к себе. Я уткнулась лицом в его свитер. Шерсть колола щёку и грела, в ней прятались мороз, хвоя и что-то цитрусовое. Он не произносил ни слова, только держал. А с другой стороны на мою спину легла широкая ладонь Глеба, легла и осталась там, тяжёлая и горячая, прямо на голой коже между лопатками.

Я рыдала некрасиво, со всхлипами и икотой, так, как не позволяла себе никогда. Поезд стучал колёсами, вагон покачивало на стыках, и меня покачивало вместе с ним, между двумя чужими мужчинами, которые зачем-то решили меня пожалеть.

Потом слёзы иссякли. Я отстранилась, Матвей протянул мне бумажную салфетку. На его свитере остались чёрные разводы туши.

— Испортила, — виновато пробормотала я.

— Переживёт, — отмахнулся он. — Это самый живучий свитер на свете. Он прошёл со мной огонь и воду.

— И медные трубы, — добавил Глеб.

— Медные трубы проходил ты, и свитер на тебе был синий, и ты его прожёг сигаретой. Не путай.

Я снова засмеялась, всхлипывая, и на душе стало легко. Пусто и чисто, как бывает после грозы, когда всё вокруг вымыто до блеска. Ладонь Глеба всё ещё лежала у меня на спине, он не убирал её, а я не просила. От неё по коже расходилось тепло, тягучее, как мёд, и я поняла, что совсем не хочу, чтобы он её убирал.

— Вот, — Глеб взял мой стакан, долил доверху и снова вложил мне в пальцы. — Слёзы надо запивать, иначе они возвращаются. Так говорила моя бабка.

— Ты её никогда не видел, — напомнил Матвей. — Она умерла до твоего рождения.

— Зато какие о ней ходят легенды. Она пила наливку, гоняла деда коромыслом и ни разу в жизни не плакала.

Я сделала глоток. Шампанское было колючим, оно ударило в нёбо и тут же разлилось теплом по груди. Второй глоток дался легче, а потом я опустошила полстакана разом, и голова сделалась приятно невесомой. Глеб и Матвей переглянулись. Короткий обмен, как пас между игроками одной команды, но я его заметила.

— Так за что вас похоронили, Ника? — Тёмный упёрся затылком в стену и вытянул ноги, его колено коснулось моего бедра сквозь мокрый атлас. — Что он вам такого выдал, когда вы его застукали? Я ведь вижу, дело не в другой бабе. Плакали вы вовсе не из-за неё.

Я застыла со стаканом у губ. Откуда он знает? Как он мог такое разглядеть?

— Бывший следователь, — напомнил Матвей, словно прочёл мой вопрос. — Простите его. Он не нарочно, у него это само.

— Я не прошу прощения, — возразил Глеб, не сводя с меня тёмных глаз. — Я жду ответа.

Поезд нырнул под мост, свет мигнул, абажур качнулся, и тень от его ресниц упала на скулы. Я допила шампанское одним махом и опустила пустой стакан на стол так резко, что звякнул подстаканник.

— Он заявил, что я бревно, — проговорила я. — Стылая рыба. Что я ничего не чувствую в постели и никогда не чувствовала. Вот за что меня похоронили. Довольны?

Матвей перестал улыбаться. Глеб неторопливо взял бутылку, налил мне до краёв и только тогда поднял глаза.

— А вы сами в это верите? — негромко спросил он, и от этого низкого голоса мне вдруг стало жарко. — Что вы ничего не чувствуете?

Я хотела ответить, что да, верю, что Стас прав, что с этим ничего не поделать и что я давно смирилась. Но ладонь Матвея опустилась мне на колено поверх атласа, а Глеб протянул руку и подушечкой большого пальца стёр с моей щеки последнюю влажную дорожку. Его палец задержался на коже на мгновение дольше, чем было бы прилично, скользнул к уголку губ и замер там. Я не отстранилась. И по тому, как потемнели у обоих глаза, поняла, что они это заметили.