Kitabı oxu: ««Чистый, теплый ад»»

Глава 1: Колючий рассвет

Шесть утра. В комнате стоял колючий, промозглый холод, пробиравший до самых костей. Шестилетняя Софа открыла глаза и сразу поняла – день будет трудным. Это знание жило где-то глубоко в подложечке, горьким, тугой комок. Она села на кровати и окинула взглядом комнату, залитую бледным предрассветным светом. Мамино место было пусто, брат Саша спал, прижавшись к стенке, его дыхание было едва слышным.

«Опять ушла», – пронеслось в голове привычной, усталой мыслью. Но, затаив дыхание, Софа уловила приглушенные голоса и звон стекла с кухни. Значит, не ушла. Значит, привела их сюда. Она медленно спустила с кровати закоченевшие, будто чужие ноги и вышла в коридор. Кухня встретила ее едким, удушливым коктейлем из запахов: перегар, сигареты, что-то кислое и затхлое. За столом, под слабым, безжалостным светом голой лампочки, сидела мать в окружении каких-то людей. Их лица расплывались в утренних сумерках, будто тени. Софа, не глядя на них, подошла к рукомойнику, с силой дёрнула железную дверцу. Ледяная вода обожгла лицо, но не смыла тяжести, что лежала на душе камнем.Мать, заметив ее, что-то промямлила, но слова слиплись в невнятную, пьяную кашу. Язык не слушался ее. У Софы внутри все сжалось – от жалости, от злости, но слез уже не было. Они высохли давно. Она чувствовала себя старой, изношенной, как будто ей не шесть, а все шестьдесят.

Глава 2: Двое в крепости

Вернувшись в комнату, она залезла под толстое, грубое одеяло и притулилась к спине брата. Саша тут же проснулся. Первым его вопросом, выданным испуганным шепотом, было:

– Мама пьяная?

Даже он, в свои пять, все уже понимал. В его голосе звучала не детская любознательность, а горькая осведомленность.

– Да, – так же тихо, будто боясь спугнуть тишину, ответила Софа. – И там чужие.

Они лежали, прижавшись друг к другу, и ждали, как всегда. Ждали, когда кошмар за стеной закончится, растворится в утреннем свете. Вскоре Саша захныкал, что хочет мультики. Софа с тяжестью, будто поднимая непосильный груз, поднялась, нашла на тумбочке старые, затертые пласкогубцы. Телевизор-«телескоп» не включался с кнопки. Две минуты возни, дрожащие от холода и напряжения руки – и наконец экран ожил, заполнив комнату дешевой, неестественно яркой анимацией. Это был побег. Хрупкий и ненадежный.

Но мультики не могли утолить голод.

– Я есть хочу, – заявил брат, и в его голосе была простая, неотступная правда.

– Надо ждать, пока они уйдут, – устало прошептала Софа, и ее слова повисли в воздухе знакомым приговором.Она подкралась к двери, прислушалась. Тишина, ставшая вдруг зловещей. Приоткрыла на щель: на кухне никого, только мать спала, склонив голову на заляпанный, липкий от пятен стол.

– Пошли, все ушли.

Софа подошла к матери, тронула ее за плечо. Кожа была холодной и влажной.

– Иди в кровать.

Та что-то пробормотала сквозь сон и, пошатываясь, поплелась прочь, оставляя за собой шлейф тяжелого воздуха. Софа закрыла за ней дверь, осталась один на один с последствиями чужого, громкого веселья. Воздух был отравлен. На столе – крошки, окурки в блюдцах, бурые пятна от чего-то давно пролитого. Мир после битвы, в котором победителей не было.

Глава 3: Пятнашку на выживание

Брат не унимался. Открыв шкаф, Софа нашла лишь засохший, каменный хлеб. Разломила его пополам с глухим стуком, налила в кружки остывший, темный чай. Пока Саша жевал свою порцию, с трудом размачивая хлеб во рту, она пыталась привести кухню в порядок. Среди хлама, среди окурков и крошек, ее пальцы наткнулись на смятую, грязную пятнашку. «Ого, деньги», – безрадостно, почти механически подумала она и сунула купюру в карман. Эти пятнадцать рублей не были богатством. Это был вопрос выживания. Маленький шанс.Понимая, что этого мало, она повела брата к соседям – бабушке с теткой. Те жили за стенкой, в таком же мире с перегаром и пустотой, только чуть тише.

– Мать опять? – спросила бабушка, видя их у порога. В ее глазах не было удивления, лишь усталое понимание.

Софа лишь молча кивнула, глядя в пол. Им налили чаю и дали по тонкому, но свежему бутерброду с маслом. Даже это, эта простая еда в тишине, была счастьем. Минутным, хрупким, но счастьем.

Глава 4: Собачий корм и праздник для живота

Дни текли один за другим, серые и безрадостные, как мутная вода в их рукомойнике. Очередной летний день застал Софу и Сашу в состоянии, знакомом до боли – в состоянии пустого, сводящего с ума, тошнотворного голода. Отчаяние, острое и безрассудное, привело их на дорогу, ведущую к речке. Путь лежал через охраняемую территорию. Дети, худые и ловкие, как щенки, просочились за забор и увидели вольер с огромной, злой собакой. Но взгляд Софы упал не на нее, а на полную, почти переливающуюся через край миску собачьего корма. Яркие, цветные гранулы казались в тот миг невиданным, райским деликатесом.

– Смотри, – прошептал Саша, и в его голосе было больше изумления, чем обиды, – даже у собаки есть еда. А у нас нет.

В голове Софы, отключив все инстинкты самосохранения, щелкнула единственно возможная, железная логика. Страх быть укушенной даже не посетил ее. На его месте была только пустота в желудке.

– Стой и отвлекай ее, – приказала она брату, и ее голос прозвучал не по-детски твердо.

Пока Саша, дрожа всем телом, привлекал внимание пса, Софа пролезла в вольер. Действуя с холодной, недетской скоростью и точностью, она набила карманы своей старой кофты сухими, хрустящими гранулами. Выбравшись, она отсыпала горсть брату. Они стояли под ласковым летним солнцем и ели собачий корм. Софа навсегда запомнила его вкус – безвкусный, крахмальный, и его нелепую, праздничную расцветку. Но это было пропитание. Это наполняло желудок тупой, тяжелой сытостью.Дальше по пути они наткнулись на куст с незнакомыми ягодами и принялись срывать их, чувствуя, как кислый, резкий сок разъедает голод.

– Господи, – подумала Софа с горькой иронией, – да это просто праздник для живота.Идиллию нарушил охранник. Его гневный крик заставил их сорваться с места и бежать без оглядки к речке, сердце колотилось где-то в горле. На берегу, дрожащими от слабости и страха руками, они наловили несколько мелких, серебристых плотвичек. С наступлением вечера, с драгоценной, мокрой добычей в жестянке, они побрели домой, в ожидании привычного, беспросветного хаоса.