Kitabı oxu: «Витиеватая история нитей. Как одежда и материалы повлияли на историю человечества»

Моему отцу

Оценка и трактовка исторических событий

является личным мнением автора книги

и может не совпадать с позицией редакции.

Серия «Нонфикшн. Топ-листы»

Печатается с разрешения литературныхх агентств

Stuart Krichevsky Literary Agency, Inc., и Andrew Nurnberg

Sofi Thanhauser

WORN: A PEOPLE'S HISTORY OF CLOTHING

Перевод с английского Ирины Голыбиной

© 2022 by Sofi Thanhauser

© И. Д. Голыбина, перевод, 2022

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2026

Введение

Я люблю одежду.

Недалеко от дома, в котором я выросла, на острове Мартас-Винъярд, находится место, которое мы между собой называем «Дамптик». Масса статей в New York Times посвящена всяким тайным уголкам острова, поэтому, думаю, нет смысла указывать здесь его точное положение. Представьте себе зеленую ложбинку, обрамленную кривыми от ветра дубами, а в ней – маленький временный домик, расположенный в какой-то сотне ярдов¹ от муниципальной свалки. Под крышей из ржавых железных листов свалены сковороды, кувшины, книги, старые лампы, потертые пазлы и корзины с ношеной одеждой.

В «Дамптике» все бесплатно, и каждый год богатые жители Мартас-Винъярд оставляют там потрясающие наряды, которые так и валяются среди прочего барахла, пока их не отыщет зоркий глаз. Подростком я ходила в «Дамптик» каждую субботу, и таким образом вещи, которые я даже никогда бы не потрогала, не говоря уже о том, чтобы покупать, оказывались в моей собственности. Например: пальто Loden. Куртка Barbour. Коктейльное платье из розового шелка 1950-х с подкладкой из кремовой тафты. Зеленое платье из ткани экспериментального дизайна Marimekko 1970-х. Халатики швейцарского производства с кружевной отделкой. Рубашки из верблюжьей шерсти. Ботинки Arche. Медленно, постепенно эти сокровища лишали меня восторга, который я раньше ощущала от походов в T. J. Maxx в Фальмуте, где в основном покупала одежду. Я становилась модным снобом.

Благодаря «Дамптику» я стала замечать, что старая одежда практически всегда лучше и прочнее, чем новая. То же самое, на мой взгляд, касалось и старых фильмов. Строгие костюмы Лорен Бэколл и идеальные свитеры Анны Карины из джерси даже на кинопленке создавали ощущение качественности и благородства, полностью отсутствующее, например, в вискозных блузках Дженнифер Энистон.

Однако кино и «Дамптик» не помогали мне заглянуть дальше XX века. Зато в трех милях от «Дамптика» находился дом, построенный около 1740-х, на ручье, который перегородил дамбой один из пуританских патриархов, получивший генеральский титул во время войны с королем Филипом. Как и многие колониальные американские особняки, дом был спроектирован без встроенных гардеробов. Для одежды хватало просто крючка или гвоздя. То была особенность времени, когда каждый член семьи владел двумя переменами одежды: для воскресений и для будней. Естественно, она отличалась прочностью.

Я пришла к выводу, что качество и прочность американской одежды стабильно падают. Это подтверждали и воспоминания моей мамы. Она росла в Шеффилде, Массачусетс, в 1950–1960 гг. Когда она училась в школе, там ходила шутка: «Она что, сама шьет себе одежду?» Так говорили про некрасивых, непопулярных девочек. По мнению мамы, то был зашифрованный намек на бедность. И он указывал (помимо варварства американских школьников) на то, что в 1960-х шить себе одежду было дешевле, чем покупать в магазине. Неудивительно: текстильная промышленность находилась под контролем профсоюзов, там трудились квалифицированные рабочие, которые получали приличный оклад и медицинскую страховку. В те времена Женский профсоюз текстильной промышленности был крупнейшим в США.

Сегодня гораздо дешевле покупать одежду, чем шить самим. Работа, некогда выполнявшаяся в каждом доме, стала экзотическим хобби, требующим навыков, немыслимых для большинства среднестатистических американцев. Да и с точки зрения цены покупка ткани на рубашку зачастую обойдется дороже, чем новая рубашка в магазине. Любопытный переворот.

Ральф Тарп, бывший инженер фабрики Cone Mills в Северной Каролине, занимавшийся производством денима для Levi's 501 в 1970-х, задал мне тот же вопрос, но в другой форме: «Как вышло, что с 1960-х цена грузовика Ford выросла в десять раз, а цена пары джинсов осталась прежней?» И это при том, что большинство производственных процессов с 1960-х было автоматизировано, – но не шитье. Физически процесс шитья не изменился с момента изобретения швейной машинки. Ткань по-прежнему капризный и непредсказуемый материал, в отличие от листового металла, и все еще требует тонких манипуляций, доступных только человеческим рукам.

Итак, что же произошло?

* * *

Если бы можно было вернуться на пять столетий назад, мы поразились бы красоте и разнообразию одежды, которую люди шили и носили. Мы увидели бы женщин в платьях уипиль из хлопка ручной обработки, окрашенного кошенилью, в шелковых кимоно, сибори, окрашенных индиго, нанайских костюмах из рыбьей кожи, кубинском текстиле из пальмового волокна, вышитого сложными геометрическими узорами и окрашенного веществами из сердцевины тропических деревьев, русских крестьянок в льняных сарафанах, вышитых фиолетовыми нитками, которые красили с помощью местных лишайников. В ткани мы нашли бы следы флоры и фауны тысяч географических регионов: колючую шерсть хердвикских овец, которые пасутся на камбрийских скалах в Северной Англии, идеальную для местного твида. Красители из лишайников, раковин, коры, индиго, шафрана, корней и насекомых. Даже конструкции и узоры одежды показались бы нам удивительными с их особыми плетениями и петлями, влиянием нумерологии, защитными молитвами и клановыми символами, популярными мотивами и индивидуальными вкраплениями. Локальное производство тогда еще сосуществовало с торговлей. А мелкие текстильные производства процветали у всех сельскохозяйственных народов мира.

В нынешних условиях, поедем мы в Англию или Россию, Китай или Мексику, Кению или Уругвай, мы увидим футболки, джинсы, куртки и юбки, сделанные в большинстве своем из двух материалов: хлопка и нефти. В то же время промышленность, выпускающая их, стала куда более централизованной, сосредоточившись в руках нескольких мегакорпораций. В 2019 г. мировые ритейл-продажи одежды и обуви достигали объема в 1,9 триллиона долларов. Он вдвое превышает объем продаж бытовой техники и в четыре раза – оружия. Капитализация компании Nike в четыре раза больше, чем у Ford Motor Company. А то, что некогда являлось самым распространенным в мире искусством – изготовление текстиля, – у ремесленников отнято, и уже давно.

В доиндустриальный период, по оценкам антропологов, люди посвящали одинаковое количество рабочего времени изготовлению одежды и изготовлению пищи. Невозможно переоценить масштабы изменений, которые произошли в нашей повседневной жизни, когда текстильное производство перекочевало оттуда на фабрики. Два мира, разделенные этим моментом, разительно отличаются друг от друга – примерно так же, как два вида ткани.

Современная одежная индустрия стоит дорого, а вот одежда, которую она выпускает, – нет. Между 2000 и 2014 гг. производство одежды в мире выросло вдвое. Это стало возможно потому, что одежду теперь выбрасывают. За прошедшие пятнадцать лет покупатели начали приобретать в среднем на 60 % больше одежды, чем раньше, но носить и хранить ее вполовину меньше. К 2017 г. на земле каждую секунду уже сжигалось или выбрасывалось на свалку по одному грузовику старой одежды (более 2,6 тонн).

Минусы «быстрой моды» известны давно: они заключаются в отравлении окружающей среды и эксплуатации рабочих. Проблемы эти не новы. Новым является их масштаб. Работа в текстильной и, в частности, одежной промышленности считалась опасной с самого начала индустриализации, но три четверти катастроф с человеческими жертвами в одежной промышленности произошли в 2010-х. Текстильное производство веками загрязняло окружающую среду, но сегодня оно ответственно за одну пятую сбросов сточных вод и одну десятую глобального выброса углерода.

«Быстрая мода» не возникла из ниоткуда в 1990-х, когда вошел в обиход сам этот термин. Проблеме не тридцать лет, а много веков, и сейчас мы сталкиваемся просто с новым ее симптомом. Мне хотелось исследовать ее корни и выяснить, какой могла бы быть наша нынешняя текстильная система.

Эта книга не является всеобъемлющей историей текстиля, его производства и важности для всего мира. Скорее, мне хотелось рассказать о том, что я узнала, о том, как мы перешли от изготовления тканей для собственного употребления в рамках домашнего хозяйства к одежде, которую поставляет нам хитроумная и безжалостная система, отлучившая человека от творчества, от земли, от его прав как потребителя и как работника.

* * *

Отнюдь не для каждого, кто не шьет сам, сейчас ясно, что одежду делают люди, а не машины. Собственно, я сама до того, как начала шить – мне тогда было девять лет, и я хотела скопировать блузку кремового цвета, которую носит персонаж Дженнифер Коннели в «Лабиринте», – не сознавала, что одежду шьют. Согласна, звучит абсурдно. Помню, однажды я присутствовала при том, как молодому парню, выросшему на Манхэттене, объясняли, что, если посадить в землю яблоневое семечко, вырастет яблоня. Такие вещи возможны только в культуре, максимально удаленной от сельского хозяйства и промышленности, – то есть нашей современной. Как только я начала шить, одежда превратилась в моих глазах в набор трубок и плоских деталей: двухмерная ткань, облекающая трехмерные тела, пронизанная отверстиями, с пришитыми пуговицами, со складками и сборками, подрубленная по краям, где проходят кромки. Изготовление одежды требовало, чтобы я проверяла, как трубка рукава присоединится к трубке топа, чтобы обеспечивать свободу движений плечевого сустава. Я стала понимать, что пройма для головы должна быть достаточно большой, чтобы в нее пролезала наша твердая «тыква», а еще на ней нужна застежка, чтобы ворот облегал шею. Я увидела в одежде особую разновидность скульптуры, повторяющей формы тела и одновременно трансформирующей их: сборчатый рукав, чтобы рука стала похожей на крыло, расклешенная штанина, чтобы нога приобрела соблазнительную форму колокольчика. Эксперименты с шитьем научили меня ценить одежду, а с ней – искусство и труд, которые вложены в каждую вещь.

И я научилась ценить ткань, когда попыталась сделать одежду не из нее.

Подростком я частенько бунтовала. В один из дней незадолго до наступления Нового 2002 года я заявила, что человечество слишком узко подходит к выбору материалов для одежды, настаивая на том, что она должна, как в начале времен, делаться из ткани, хотя в действительности существует масса других вариантов. Я предложила, чтобы на новогодней вечеринке мы с друзьями все были одеты только в бумагу.

Мы собрались дома у Лайлы, в конце проселка, ведущего к пруду Тисбери Грейт, на берегах которого паслось принадлежавшее ее семье стадо овец. Моя семья тоже держала овец до того, как мы переехали в Массачусетс из сельскохозяйственного Вермонта в 1995 г. Всей компанией мы с самого утра приступили к работе, для начала вывалив на пол огромную кучу газет, журналов и оберточной бумаги. Ханна использовала только обложки Vogue и прозрачный скотч; она попросила своего парня Колина подрезать ей подол ножницами, и он укоротил его так, что едва не стала видна ее задница. Люк смастерил себе очаровательный костюм из газет. Лайла сделала юбку в складку из глянцевых рекламных вкладышей, а сверху приспособила радужный картонный круг, служивший игровым полем для «Конфетной Страны», расположив его точно на солнечном сплетении, откуда к плечам расходились полоски белой бумаги для принтера. Кейт соединила несколько концентрических бумажных колец широкой полосой спереди. Я соорудила платье из газет и серьги из трубок от туалетной бумаги. Мы все потрудились над прическами.

На вечеринке в наших костюмах обнаружился дефект. Они рвались. Все началось, когда мы вылезали из машины, и продолжалось, пока мы танцевали, садились, вставали и просто поднимали руки. Домой мы ехали едва ли не голыми. Тот опыт внушил мне уважение к ткани.

* * *

Одежду делают из ткани. Ткань можно делать из растений (хлопка, льна), животных (овец, шелковичных червей) и, начиная с XIX века, из синтетических материалов, в частности целлюлозы, которую сначала растворяют, а потом превращают в волокна (вискоза), или различных химических комбинаций нефти (нейлон, спандекс, полиэстер).

Эта книга начинается с истории льна. C периода палеолита и до XIX века жители Северной Европы одевались в ткань, которую сейчас носит преимущественно элита: лен. Старейшая ткань, обнаруженная при археологических раскопах, состоит из льняных или схожих со льном растительных волокон, и первая глава посвящена возникновению этой ткани. В большинстве культур ткачество и шитье считалось женской работой. Сегодня женщины по-прежнему составляют две трети рабочей силы в текстильном производстве. Стоимость женского труда и зарплаты женщин сформированы текстильной промышленностью и наоборот, поэтому первая глава рассказывает об использовании женской рабочей силы на заре индустриального производства текстиля.

Следующим идет хлопок. Хлопок потребляет огромное количество воды и удобрений – на него уходит почти 20 % всех пестицидов, применяемых в мире. Во второй главе я рассказываю, как посещала регионы, где хлопководство привело к экологическим катастрофам и где колониальные режимы заложили условия для современного индустриального устройства. Хлопковая промышленность обращается со своими работниками так же немилосердно, как с землей. Хлопок стал причиной колонизации Индии, возникновения рабства на американском Юге и современного экологического геноцида уйгуров в Синьцзяне на западе Китая.

Третья глава – о шелке. Шелк – практически синоним роскоши, и в этой главе рассказывается о роскошной одежде и ее роли как маркера общественного статуса. Человечество склонно к выстраиванию иерархий, и политика проявляется не только в одежде, но и в ловком манипулировании как модой, так и текстильной торговлей. В третьей главе рассматриваются связи между властью и иерархией, от Древнего Китая до Людовика XIV и современных глобальных брендов.

Четвертая глава посвящена истории синтетики. От Великого шелкового пути мы переходим к современным торговым связям и режимам, прослеживая историю синтетических материалов в XX и начале XXI века В период с 2000 по 2008 г. материалы, сделанные из продуктов нефтепереработки, вытеснили хлопок с позиции самой распространенной ткани на планете. В предыдущем веке одежная промышленность на время освободилась из теней подрядных производств, но быстро вернулась к ним с одобрения правительств, закрывавших глаза на нарушение прав рабочих. Сегодня из-за доступности синтетических тканей и низкооплачиваемой рабочей силы производится огромное количество дешевой одежды, которая, как фастфуд, не приносит ничего хорошего ни земле, ни людям, выпускающим ее.

Наконец, в истории шерсти мы наблюдаем за тем, как некогда распространенный больше других материал идет сейчас в авангарде радикальных текстильных экспериментов. Эти эксперименты направлены одновременно на возрождение ремесел и поиск способов применения текстильного оборудования на пользу человеку, а не в ущерб ему. В этой главе речь идет о процессе регенерации, опирающейся на малые производственные модели. Там же рассказывается о людях, которые помогли мне больше узнать об одежде и связях между человеком, его работой, предками и землей.

* * *

Нет такой составляющей человеческого опыта, исторического или современного, которой не касалась бы история одежды. История одежды – это одновременно история стремления человека к теплу, и обе они связаны, в свою очередь, с историей человеческих миграций. Исследователи считают, что люди начали носить одежду сразу после того, как лишились шерстяного покрова, и что именно благодаря одежде человек смог мигрировать за пределы Африки и пережить Ледниковый период. Одежда не только помогала миграции, но и провоцировала ее: в XVI веке первые попытки европейцев проникнуть на территорию нынешних США и Канады были вызваны стремлением покупать у коренного населения шкуры.

Текстильная промышленность влияет на политику правительств и состояние окружающей среды. На мануфактурах выстраивались целые экономики. Наше повседневное взаимодействие во многом зависит от одежды и ее бесчисленных сигналов, неважно, покупаем ли мы билет в метро, собираемся на выпускной вечер или решаем, к какому классу принадлежит незнакомец. Вирджиния Вулф говорила, что одежда «меняет наш взгляд на мир и взгляд мира на нас». Носитель социальных кодов, одежда создается с использованием ресурсов, рабочей силы и денег. Понимание взаимосвязей между ними отражает нашу способность ориентироваться в разнообразных иерархиях. Расшифровка этой системы – нашей одежды и того, как она развивалась, – может помочь изменить наш взгляд на мир.

В этой книге репортажи сочетаются с историческими исследованиями. Хотя я много поездила в ходе ее написания – в Китай, Вьетнам, Гондурас, Индию, Англию и по США, – история и репортажи направлены преимущественно на понимание роли США в выстраивании глобальной сети текстильной торговли, которая охватывает ныне весь мир. Одновременно здесь рассматривается и этика этой торговли – этика, к которой США, несмотря на все славословия, остаются глухи. Обрушение одежной фабрики в Дакке в 2013 г., при котором погибла тысяча рабочих, заставила европейских потребителей объединиться в давлении на бренды, многие из которых предприняли в результате конкретные и значимые шаги по предотвращению будущих катастроф. Однако в США таких действий предпринято не было, равно как не последовало и значимого ответа от американских брендов, например The Gap или Walmart, которые продолжают работать по-старому.

За те годы, которые я посвятила исследованиям, мне открылось немало печального и немало прекрасного. Я познакомилась с людьми, которые находят возможность производить ткани на собственных условиях, отстаивая право делать нечто и полезное, и красивое. Первое интервью дал мне Джей Ардей на шерстопрядильной фабрике «Фингерлейкс» – он изобрел способ переделывать текстильное оборудование начала XX века для чесания и прядения шерсти, поступающей от владельцев маленьких стад овец. Таким образом овцеводы получают возможность вязать и ткать из шерсти собственного производства. Дальше я встретилась в Фениксе с женщинами навахо, которые изучали традиционное ткачество на курсах, восстанавливая преемственность поколений, нарушенную расистскими политиками ассимиляции. Я посетила магазинчик на шоссе I-80, где торгуют шерстью, окрашенной с помощью местных растений. Пообщалась с фермерами в Камбрии, которые разводят овец с учетом геологии региона и стараются соблюдать экологические принципы. Познакомилась с Рэббит Гуди, которая владеет собственной мастерской в штате Нью-Йорк и управляет ей в традициях социалистических кооперативов XIX века.

Ткань часто используется как символ взаимоотношений между людьми: мы говорим о «социальной ткани», обществах, «разрываемых на части», или смыслах, «зашитых в послании». Ткани и одежда, с которыми мы находимся в самом тесном контакте от колыбели до могилы, связывают нас с теми, кто сшил нашу одежду, хоть мы никогда и не встречались. Эту связь между изготовителем и потребителем порой бывает трудно расшифровать, но я надеюсь, что моя книга поможет вам в этом.

Ребенком я обожала передачу «Мистер Роджерс», где детишек в одну неделю водили на фабрику зубной пасты, а в следующую – на производство карандашей. Мне нравилось узнавать, откуда берутся предметы повседневного обихода, но происхождение одежды оставалось для меня загадкой. Я решила, что так быть не должно. Отчасти как ответ на тот импульс, на то стремление узнать, откуда возникают вещи, появилась на свет моя книга. В конце концов одежда не поступает готовенькой с фабрик или из стран, указанных на этикетках. Она происходит из нашей истории.

Лен

1. Последняя льняная рубаха в Нью-Гэмпшире

А приз – еще посмотрим, кто возьмет…

Пролог Батской ткачихи, Джеффри Чосер «Кентерберийские рассказы»

В 2012 г. мы с мамой поехали в Вудс-Хоул, Массачусетс, мимо заброшенных текстильных фабрик в Фолл-Ривер и Нью-Бедфорде, чтобы посмотреть на музейный экспонат, хранящийся в восстановленном доме Сильвануса Брауна в Потакете, на Род-Айленд. Дом Сильвануса Брауна – типичное для Новой Англии семейное жилище, построенное в середине XVIII века, посетители которого могут составить представление о повседневной жизни людей той эпохи. Мы собирались изучить выставку, посвященную обработке льна в колониальной Новой Англии до прихода массового производства.

Лен, из которого делается ткань, это растение с тонким стеблем, вырастающим до двух-трех футов² в высоту, с голубыми цветами. Внутри жесткой оболочки Linum usitatissimum находятся мягкие, шелковистые нити. Если переплести их между собой, получится крепкое волокно, несмотря на хрупкость каждой нити по отдельности. Поэтому и длина такого волокна больше, чем у нитей. Далее волокна ткут, получая льняную ткань.

Чем гуще посадка, тем тоньше стебли и, соответственно, волокна. В Новой Англии лен сеяли в конце марта – начале апреля. «Лен следует сажать обильно (как пшеницу или овес и т. п.), но немного гуще… по полтора бушеля³ на акр⁴ земли, чтобы получить волокно для прядения», – наставлял Джон Уайли в «Трактате о разведении овец, производстве шерсти и выращивании льна». Растения обрывают в июле, когда листья станут желтыми, и оставляют высыхать. Далее высушенные стебли прочесывают на специальном гребне, чтобы удалить семена, и замачивают – это нужно для того, чтобы с помощью влаги размягчилась наружная твердая оболочка, – в ручье или на росистом лугу. «Ни одному человеку не под силу назвать точное количество дней, которое потребуется, чтобы размягчился лен», – писал Уайли, оставляя этот срок на усмотрение фермеров. После того как стебли отмокнут, их мнут, пока оболочка не раскрошится, а дальше скребут деревянным ножом, чтобы она полностью снялась. Далее нити, находившиеся внутри стебля, опять прочесывают, чтобы удалить остатки «коры», затем прядут и, наконец, ткут.

Экскурсовод, сопровождавшая нас по дому Сильвануса Брауна, была в историческом костюме – длинной юбке, шали, наброшенной на плечи, и чепце. Коренастая, с сильным род-айлендским акцентом. Она показала нам мялку, похожую на гигантский деревянный резак для бумаги, и продемонстрировала на пучке сухих стеблей, как разминали кору, продвигая пучок по одному-полутору дюйму⁵ вперед и колотя деревянным «лезвием». Мы посмотрели чесальный гребень с железными зубцами и щетки, сделанные из колючек – головок того же растения, – с помощью которых растрепанные нити укладывали ровными рядами.

Наверху экскурсовод показала нам ткацкий станок, занимавший целую комнату. И наконец, прялку, перед которой по деревянному полу шла глубокая борозда – ее протоптала пряха, ходившая взад-вперед, взад-вперед, чтобы двигалось прядильное колесо – оно же «ходячее колесо», – вытягивая нить с катушки и удлиняя ее перед тем, как перевивать. Время от времени, когда борозда слишком углублялась, прялку переставляли в другое место, объяснила нам экскурсовод. Мы с мамой переглянулись, вытаращив глаза. Далее дама объявила, без всяких церемоний, с прямотой, присущей жителям Новой Англии, что ее смена кончилась.

Я задумалась над ее словами – «моя смена кончилась». С одной стороны, ткачество для женщины в Новой Англии было делом, в котором смена не кончалась никогда, о чем свидетельствуют борозды перед прялкой. С другой стороны, нить, которую она пряла и ткала – вообще все, что носила ее семья, – росла на нескольких акрах земли вокруг их дома. Американский писатель, общественный деятель и фермер Уэнделл Берри говорил, что «питание – это сельскохозяйственная деятельность». То же самое касается и одевания. Миссис Браун прекрасно знала, где выращены ее пища и одежда. Так повелось с древних времен. Производство льна, которым занимались на фермах Новой Англии вплоть до промышленной революции, тысячи лет являлось частью человеческой истории. На скудном клочке земли, заброшенное остальным миром, оно доживало свои последние годы.

* * *

Прямохождение – а также руки и ноги, похожие на современные, – возникли у человека около 4 млн лет назад; устная речь – от 150 000 до 100 000 лет назад, а письменность – 3500 лет назад. Появление нити, по данным Элизабет Уэйленд Барбер, почетного профессора лингвистики и археологии в Восточном Колледже, которая изучает древние ткани с применением как археологических, так и лингвистических методик, произошло вскоре после того, как люди научились говорить, и до того, как они научились писать.

Первую одежду делали в основном из шкур животных. Исследования ДНК вшей показали, что люди начали одеваться в шкуры и кожи примерно 170 000 лет назад. Далее, в некий поворотный момент нашего длинного и туманного доисторического прошлого, люди научились ткать из растительных волокон. Поскольку ткани на археологических раскопках попадаются редко, сложно определить с достаточной степенью точности, когда они стали использоваться. В 2009 г. команда исследователей из Грузии, Израиля и США обнаружила более тысячи рукотворных льняных нитей в пещере Дзудзуана в предгорьях Кавказа, на территории современной Грузии. Радиоуглеродная датировка относит их к периоду около 36 000 лет назад. Некоторые из них были черного, голубого, серого и розового цветов, из чего ученые сделали вывод, что нити окрашивали. Пыль из этих рассыпавшихся волокон является первым свидетельством того, как давно человечество стало производить льняную ткань.

Одежда делается из сотен нитей, переплетенных между собой под прямыми углами или связанных с помощью узелков. Веревки люди научились делать раньше, чем ткань. Их использовали уже в позднем палеолите, периоде, когда человек расселился из Африки по всему земному шару. По утверждению Барбер, два этих факта связаны между собой: появление веревки помогло человеку расширить свою зону обитания. Благодаря веревкам люди могли делать сети, силки, поводки, рыбацкие садки, связывать предметы, чтобы получать сложные инструменты для охоты и собирательства.

На некоторых древних рисунках люди изображены в одежде из растительных волокон (а не жил и сухожилий), но те пока не сплетены в ткань. На территории России и Восточной Европы, то есть на восточном краю участка, где формировалась Граветтская культура, были обнаружены статуэтки так называемых «Венер» из кости и камня. Большинство из них – обнаженные, но некоторые – самая ранняя из них датируется 20 000 г. до н. э. – изображают женщин в юбках из перевитых нитей, которые отличаются от жил, поскольку художник не поленился и конец каждой нити сделал растрепанным. Эти юбки имели скорее церемониальное, нежели практическое значение – они символизировали плодовитость и должны были защищать женщину во время родов. Одна такая статуэтка – Венера Гагаринская – изображена в юбке, которая закрывает только живот, проходя от груди до лобка.

Статуэтки женщин в нитяных юбках встречаются в этом регионе и в следующие 20 000 лет, а после 1300 г. до н. э. начинают попадаться и сами юбки, частично сохранившиеся или отмеченные в докладах археологов. Первое физическое свидетельство – ткань из растительных волокон – датируется более ранним периодом, около 15 000 лет до н. э., и было обнаружено в пещерах Ласко на юге Франции, где аббат, копировавший наскальные росписи, поднял с земли «плотный комок глины» и расколол его, обнаружив внутри «окаменелый отпечаток подобия сети с переплетенными линиями, продолжавшийся по всему сколу». Первые ткани, обнаруженные археологами, вырабатывались из таких растений, как лен, конопля, джут, рамия, юкка, вяз, липа, ива.

Первая сохранная ткань, как и те микроскопические останки из пещеры в Грузии, тоже льняная. В 1988 г. археологи раскопали пещеру Чайоню в Турции и нашли там обрывок льняной ткани, обернутой вокруг ручки инструмента, сделанного из бедренной кости, – ткань сохранилась чудом, благодаря контакту с кальцием. Радиоуглеродная датировка отнесла ее к 7000 г. до н. э. Анализ семян, обнаруженных там же, показал, что, в отличие от дикого льна, из которого состояла ткань в грузинской пещере, этот лен был одомашнен. Первые в мире фермеры, культивировавшие пшеницу и ячмень в долине Тигра, тоже одомашнили лен и выращивали себе не только пищу, но и одежду.

Барбер утверждает, что производство текстиля вплоть до Бронзового века, который начался на Ближнем Востоке около 3000 г. до н. э., практически во всех обществах являлось женской работой, потому что позволяло одновременно растить детей и не представляло для них угрозы, как, например, охота. До конца бронзового века примерно в 1200 г. до н. э. мужчины тоже занялись ткачеством, но не для домашнего обихода, а в коммерческих целях (или, если они были рабами, для обогащения рабовладельца). То был период роста торговли и усиления специализации. В Египте мужчины начали ткать декоративные узорчатые ткани примерно с 1500 г. до н. э. Они пользовались стоящими вертикальными станками, которые назывались коверными и позволяли производить дорогие ткани со сложным рисунком. Женщины в том же регионе к этому моменту ткали простой лен на горизонтальных станках уже 3000 лет⁶.

Возможно, из-за этой ассоциации с женским видом деятельности текстиль часто относили к маловажным археологическим находкам по сравнению с другими древними артефактами. Кроме того, текстиль быстро разлагался. Там, где он сохранился физически, пренебрежительное отношение грозило ему быть уничтоженным по недосмотру. Так едва не произошло с самой древней юбкой в археологии: ее обнаружили в могиле Первой династии Древнего Египта в Тархане, и она датировалась 3000 г. до н. э. Могилу раскопали в 1912–1913 гг., и британский археолог сэр Уильям Мэтью Флиндерс Питри поместил ее в большую коллекцию других текстильных объектов. Юбка оказалась в Университетском колледже Лондона в ящике с этикеткой «погребальные покровы», пока двое кураторов-женщин не добрались до нее в 1977 г. и не поняли, что перед ними: тщательно сшитый предмет одежды со сложной системой складок, которые позволяли удобно двигаться, при этом сохраняя стройный силуэт.

* * *

Выращивание льна для производства ткани было одним из древнейших видов деятельности человека в Европе, особенно в долине Рейна. Археологи обнаруживали льняную ткань на раскопах поселений неолита на берегах озера Нешатель и в горах Юра к западу от Берна в Швейцарии. Им была не чужда красота: ткачи каменного века со швейцарских берегов нашивали проколотые косточки фруктов ровными рядами на полосатый материал. Эта культура распространилась до Рейна и дальше.

Римский автор Плиний отмечал в I веке н. э., что немецкие женщины ткут и носят покрывала из льна. К IX веку лен распространился в Германии. К XVI веку его производили во многих регионах Европы, но коридор от западной Швейцарии до устья Рейна оставался старейшим регионом с крупномасштабной торговлей льном и тканями из него. В конце Средневековья германский лен продавался по всей Европе, и Германия производила больше льна, чем любой другой регион в мире.

Примерно в этот период ткачи стали жертвами древнего предрассудка. «Лучше живодером, чем ткачом», гласила средневековая немецкая пословица. Другая, не менее злостная, утверждала, что ткачам приходится даже хуже, чем тем, кто «чистит отхожие ямы». Причина, по которой к ткачам относились столь пренебрежительно, заключалась, как подозревают историки, в том, что, хотя у ткачей были профессиональные сообщества, или гильдии, они не могли защититься от домашнего производства текстиля и его поступления на рынок. Гильдии стали появляться в Европе между XII и XIV веками, но многие товары, которые они производили – те же ткани или мыло, – вплоть до XIX века производились также и на дому. Сложные правила, действовавшие в гильдиях, – кто может в них вступить, какое требуется обучение, какой товар разрешается производить и на что его обменивать, – были направлены на повышение качества. То, что лен продолжали ткать и в домашних условиях, подрывая деятельность гильдии, сильно сказывалось на ткачах.

В XVII веке гильдии оказались под давлением нового, предкапиталистического способа производства. В поисках дешевых тканей для продажи на зарубежный рынок предприниматели объезжали сельские регионы Центральной Европы и предлагали за наличные покупать у производителей их товар. Домашнее производство превратилось в источник экспорта, конкурирующий с гильдиями. Сельские производители продавали ткань дешевле, чем городские, потому что использовали неоплачиваемый труд членов семьи и сами выращивали лен, что позволяло им продавать его чуть ли не ниже себестоимости.

Трения между гильдиями и домашними производителями быстро перешли в открытую вражду. В 1620-х члены гильдии ткачей прошли по деревням – они нападали на конкурентов и сжигали их станки. В феврале 1627 г. мастеровые из гильдии в Циттау уничтожили станки и отобрали пряжу у домашних ткачей в деревнях Одервиц, Ольберсдорф и Хервигсдорф.

Гильдии давно противились проникновению домашних товаров на рынок. Теперь они использовали в этой войне новое и мощное оружие: пол. Хотя женщины в средневековой Европе ткали на дому для внутреннего пользования, многие становились еще и членами гильдий. Их свободно принимали в первые средневековые гильдии, и, судя по статутам из Силезии и Оберлаузица, женщины считались отличными ткачихами. В Париже в XIII веке существовало 80 смешанных гильдий и 15 преимущественно женских, которые занимались вышивкой золотом, прядением, шелком и шитьем одежды. До середины XVII века гильдии успешно конкурировали с домашним производством, потому что оно было нерегулируемым и непрофессиональным. В середине XVII века оно еще считалось женской работой, и члены гильдий, соперничающие с дешевым домашним производством, постарались полностью изгнать женщин с рынка. Одиноким женщинам было запрещено становиться членами гильдий. Они могли быть только служанками, батрачками на фермах, прядильщицами, вязальщицами, вышивальщицами, торговками и кормилицами. К концу XVII века они лишились даже той работы, которой занимались исконно, включая пивоварение и акушерство.

Полное изгнание женщин с рынка в тот период осуществлялось не только изменением статутов гильдий, но и законодательными, литературными и культурными путями. На протяжении XVI–XVII вв. женщин постепенно лишили законного права осуществлять экономическую деятельность в одиночку. Во Франции их провозгласили «умственно отсталыми», и теперь они не могли сами заключать контракты или представлять свои интересы в суде. В Италии женщины гораздо реже подавали в суд на правонарушения против них. В Германии если женщина из среднего класса становилась вдовой, ей назначали опекуна, который вел дела за нее. Как пишет историк Средневековья Марта Хоуэлл, «В комедиях и сатирах того периода… торговок или работниц часто изображали мошенницами, причем не просто высмеивали, но и представляли как сексуально агрессивных». Тогда же в литературе стала популярной тема «исправления» заблудших женщин: «Укрощение строптивой» Шекспира (1590–1594), «Жаль, что она блудница» Джона Форда (1629–1633), «Обвинение непристойных, праздных, непослушных и непостоянных женщин» Джозефа Светнема (1615). Тогда же протестантские реформисты и католики утверждали в своих доктринах изначальное превосходство мужчин над женщинами.

В этот период, получивший название эпоха Просвещения, женщин вытеснили из общего рынка и превратили в очаровательных пассивных существ. Тех, кого обвинили в бранной ругани, проводили по улицам в железной маске, которая зажимала язык. Проституток пытали утоплением, избивали кнутом и сажали в клетки. За супружескую измену женщине грозила смертная казнь.

С точки зрения культуры то был не просто бытовой садизм – скорее, идеологическое достижение, повлекшее за собой значительные экономические последствия. Политический философ Сильвия Федеричи утверждает, что вытеснение женщин следует включить – вместе с огораживанием⁷ и империализмом – в троицу основных факторов, способствовавших развитию капитализма.

В XVI–XVII вв. крупные английские землевладельцы захватили под свой контроль земли, которые до этого находились в коллективной собственности или сдавались внаем. Многие крестьяне лишились общих пастбищ, других изгнали насильно. Огораживание положило конец натуральному хозяйству и возможности для крестьянских семей выживать на земле. Женщины сопротивлялись ему так ожесточенно, что их стали обвинять в ведьмовстве и сжигать на кострах.

Их поведение объясняется тем, что женщины теряли все – конец натурального хозяйства означал, что семьям придется полагаться на деньги, а не на продукты собственного производства, например ткань, в то время как женщин вообще отстранили от источников заработка. Как пишет историк труда Элис Кесслер-Харрис, «в доиндустриальных обществах работали практически все, но почти никто не работал за деньги». В XVI–XVII вв. денежные отношения начали доминировать в экономической жизни Европы. Отстраненные от оплачиваемой работы к тому периоду, когда оплата стала условием выживания, женщины оказались в положении вечных нищих и финансово зависимых. Таковы были доминирующие социально-экономические реалии на момент, когда первая современная фабрика – хлопчатобумажная – открылась в 1771 г. в Дербишире, Англия, еще сильнее изменив уклад повседневной жизни.

* * *

За океаном тем временем разворачивалась совсем другая история. Если в Англии огораживание привело к появлению безземельной рабочей силы, которая вскоре оказалась на новых фабриках, в Северной Америке начался, можно сказать, новый золотой век независимого домашнего сельскохозяйственного производства. В конце XVII – начале XVIII века. Америка была страной, где, по словам историка Лорел Тэтчер Ульрих, «любой человек мог владеть землей» и где «производство одежды являлось сельскохозяйственной деятельностью».

Обработкой льна в Новой Англии больше всего славился один регион – Лондондерри в Нью-Гэмпшире. Лен из Лондондерри продавали и обменивали на ежегодных сельских ярмарках. Хоть он и рос на частных земельных участках, в дневниках тех времен можно найти записи о том, как фермеры совместно собирали и обрабатывали лен. «Мяли лен для Джима Генри до полудня, а после полудня для меня», – писал один сельский житель. В другой день: «Размяли 18 снопов для Джеймисона и 14 для меня». Мужчины помогали при сборе и разминании льна, а женщины его скребли, чесали, вычищали, пряли и ткали. Рыболовство, огородничество и выращивание льна позволяли фермерам полностью обеспечивать себя всем необходимым.

Эта пасторальная утопия, в которой зародилась ранняя американская промышленность, была не такой идеальной, как может показаться. Если производители льна располагали достаточным количеством земли и свободных рабочих рук, то другим повезло меньше.

Луб, твердое подкорковое вещество, которое снимают с волокон льна в процессе очистки, тоже пряли и ткали, получая жесткую ткань – ее «экспортировали в южные штаты, чтобы шить одежду для негров на плантациях», писал Джереми Белнап в 1792 г. Землю там приходилось расчищать. Незадолго до прибытия ольстерских шотландцев в 1713 г. власти Массачусетса и Нью-Гэмпшира встретились в Каско-Бей, штат Мэн, с представителями индейцев из абенакской и алгонквинской языковых групп, территории которых простирались от современной северной границы Новой Англии до Квебека. В ходе встречи были заключены мирные соглашения, по которым индейцы становились подданными королевы Анны, а колонисты получали право охотиться, рыбачить и селиться на «Восточных землях». К северу от идиллических сельских ярмарок Лондондерри после рейда в лагерь абенаков в Сент-Фрэнсис в 1759 г. очевидец записал, что солдатам было приказано убивать всех женщин и детей, но, когда одна «папуаска» поглядела ему в глаза, он не смог этого сделать. «Гниды вырастают во вшей», – сказал на это его командир и убил ее сам. Продвигаясь вперед по землям индейцев в Новом Свете, поселенцы оправдывали массовые убийства коренного населения (начавшиеся в период Войны короля Филипа) тем, что индейцы – язычники и поклоняются дьяволу. Очень похоже на то, как женщин в Европе обвиняли в ведьмовстве, когда они сопротивлялись огораживанию и упорно отстаивали общие права на землю.

Лондондерри некогда был излюбленным местом для рыбалки у народа пенакук. Индейцы веками собирались у водопада Амоскег, самого высокого на реке Мерримак, когда осенью элевайф, шэд, минога и лосось плыли в море, и весной, когда рыба шла в верховья на нерест. Лосось всегда возвращается в мелкие озера, где появился на свет, чтобы отложить там икру. После этого взрослые особи умирают, становясь первым кормом для будущего потомства. Благодаря этой небывалой плодовитости, утверждает археолог Элизабет Уэйленд Барбер, и греки, и ранние славяне считали рыб символом плодородия – их изображениями украшены, например, первые юбки граветтских племен, живших тысячелетия назад. Для Атлантического лосося река Мерримак была источником жизни, и тем более горьким кажется тот факт, что именно лосось стал причиной двух волн бурного развития прилегающего региона, которое привело к уничтожению рыбы: сначала экстенсивная рыбная ловля, а потом появление дамбы.

Поселенцами, которые обосновались там, были ольстерские шотландцы, переселенные в Северную Ирландию в начале XVII века. Им посулили большие и плодородные земельные наделы, так как Британия пыталась заселить этот регион протестантами. Ольстер с его влажным климатом отлично подходил для выращивания льна.

Прибыв на берега Мерримака – куда их привлекли рассказы об «изобилии лосося и всяких прочих рыб, несравнимом с любыми другими местами в мире», – эти поселенцы быстро прославили свои территории не только рыболовством, но и производством льна. Лен из Лондондерри заслужил такую репутацию, что жители города потребовали защиты своего товара от подделки, когда любой лен рекламировали как «произведенный в Лондондерри». На городском собрании в 1748 г. горожане высказались за учреждение печати с целью «защитить наших производителей, а также покупателей и продавцов наших изделий от мошенников, которые выдают иностранный и всякий прочий лен за наш».

Хотя лен из Лондондерри высоко ценился в Новой Англии, по европейским стандартам колониальные ткани были грубоватыми и недостаточно качественными. Политика Англии состояла в препятствовании коммерческого производства льна в Новом Свете с целью защиты английских товаров на территории колоний, поэтому до европейского качества американский лен дотянуться не мог. Южные колонии быстро переключились на выращивание табака и конопли, которые выменивали у метрополии на готовые изделия; их жители могли позволить себе носить английские ткани. У колонистов в Массачусетс-Бэй не было такой возможности, поэтому они одевались в ткани собственного производства. Все иностранцы, описывавшие экономику Новой Англии в конце XVII века, упоминали небольшие текстильные мастерские, казавшиеся европейцам устаревшими.

Также европейцы находили странным тот факт, что в колониях ткачихами были преимущественно женщины. Колонисты, прибывшие из Восточной Англии в Новую Англию в 1630-х, уезжали из страны с развитой экономикой, где мужчины, а не женщины занимались ткачеством, и эту традицию гендерного разделения труда они привезли с собой. Однако в Новом Свете ткачество быстро стало женским занятием, поскольку для мужчин там открывались новые коммерческие возможности. В Нью-Гэмпшире ткачество перешло к женщинам примерно тогда же, когда начала формироваться деревообрабатывающая промышленность.

Хотя прясть и ткать приходилось в основном для домашних целей, это все равно была работа, и рабочие порой бунтовали. В полночь 20 января 1767 г., как указано в позднейшем приговоре суда, некая Сара Бартлет, «прядильщица» из Хэдли, Массачусетс, взяла свечу в правую руку и осознанно, со злым намерением подожгла «несколько мотков льняной пряжи, а также кипу льна и луба».

Лен, как и солома, на которую он похож, очень легко воспламеняется. То же самое касается луба и льняной пряжи из мягких внутренних волокон. Однако мы не можем с уверенностью утверждать, что Сара намеревалась спалить дотла дом своего работодателя, когда подожгла эти материалы. Соседская девушка Элизабет Потрет писала в своем дневнике: «Сару Бартлет, которая жила у капитана Марша, заставили признаться, что она специально подожгла дом… чтобы спалить пряжу, на которой она сделала лишние узелки». Возможно, Сара хотела сжечь только пряжу, чтобы скрыть подделку – не более того.

Сару, как многих других девушек из бедных семей в Новой Англии, отправили жить к чужим людям, где она получала за работу кров и стол, а иногда могла отложить немного пряжи себе на приданое. Прядильщицам – таким как Сара – платили за длину нити, которую они отмечали узелками. Фальшивые узелки означали попытку мошенничества. Судя по записям того периода, некоторые молодые особы имели задолженности перед работодателем даже после многих месяцев работы, и Сара, видимо, пыталась избежать этой судьбы.

Анналы раннего текстильного производства в Новой Англии полны записей о небольших актах неповиновения, но не все они столь драматичны, как пожар, устроенный Сарой Бартлет. В Рутленде, Вермонт, разозленный муж, жена которого оказалась недостаточно усердной прядильщицей, разразился в начале XIX века стишком в местной газете, чтобы во всеуслышание заявить: он, мол, больше не будет выплачивать ее долги:

 
Раз уж она не пряла и не ткала,
А просто сидела и отдыхала,
И хохотала дни напролет,
Словно бы дьявол вселился в нее,
 
 
Так пусть она больше не шьет и не вяжет,
Я стану ходить в обносках из пряжи,
А с ней распрощаюсь, покуда она
Не станет прилежной – ты слышишь, жена?
 

* * *

Упоминание о дьяволе не следует воспринимать исключительно как поэтический ход: всего столетие прошло со времен охоты на ведьм.

Скандалы, однако, по определению – исключение. Если глубже изучить уклад жизни американских женщин в конце XVIII века, становится ясно, что они были заняты тяжелым трудом и огромную часть времени тратили на производство одежды.

Бетти Фут из Колчестера, Коннектикут, писала в 1775 г.: «Я весь день вязала, не поднимая головы, и Наб тоже». Неделю спустя: «Я все еще вяжу». В середине марта она начала прясть лен – ежедневно, кроме воскресенья.

Бетти собиралась стать школьной учительницей, поэтому ее дни были чуть более разнообразными, и однажды в воскресенье она «осталась дома, училась читать и считать». Однако даже с учетом познаний в математике Бетти, как и большинство женщин, не фиксировала финансовых расчетов в своем дневнике. Женщинам не платили за их работу, поэтому лучше обратиться к дневнику мужчины того же периода, чтобы уравнение сложилось.

Мэтью Пэттен, шотландско-ирландский фермер из Бедфорда в Нью-Гэмпшире, на другом берегу Мерримака против Лондондерри, отмечал в записи за 13 июля 1981 г.: «Ездил к Роберту Спирсу в Гоффстаун, одолжил ему 237 старых континентальных долларов, которые он обязуется вернуть мне новыми деньгами, когда продаст ткань, которую сейчас ткет его жена». Ткань миссис Спирс могла приносить деньги, если у нее имелся муж – как будто она была цифрой, а он – степенью, поэтому вместе их ценность увеличивалась многократно.

Только незамужние женщины из обеспеченных семей в Новой Англии могли зарабатывать прядением и ткачеством. В 1790-х Ханна Мэтьюз, работавшая под опекой своего богатого отца, вела собственную бухгалтерскую книгу. Она подробно записывала дебет слева и кредит справа, учитывая в том числе полученные в собственность товары: кукурузу, шерсть, свиней, сало, а иногда и деньги. Свою книгу она подписала «Собственность Ханны Мэтьюз из Ярмута, начато 11 июня 1790 г.». Однако ее бухгалтерия заканчивается, стоит девушке выйти замуж. Видимо, чтобы не расходовать понапрасну бумагу, муж Ханны просто перевернул книгу и начал использовать ее с другого конца, уже для своих записей.

* * *

Длинные унылые часы, которые женщины в Новой Англии проводили за прялками и станками, внезапно стали предметом не только дневниковых записей, но и газетных статей, когда текстильная промышленность вышла на передний план в борьбе за независимость. Попытка парламента в 1760-х обложить колонии пошлинами привела к бойкоту британских товаров. Текстиль собственного производства приобрел политический вес. Газеты посвящали первые полосы собраниям ткачих и прядильщиц, организованным американскими «дочерями свободы».

В своем «Промышленном отчете» от 1791 г. Александр Гамильтон настаивал на том, что для политической независимости от Англии США нуждаются в независимости экономической. Как ее достичь? Развивая текстильную промышленность. Для этого, утверждал Гамильтон, американцам надо использовать свои самые доступные ресурсы: воду, женщин и детей. В стране, где «нехватка рабочих рук является основным препятствием на пути к успеху», писал Гамильтон, новые ткацкие станки, разработанные в Англии, сделают женщин «более полезными, а детей – полезными раньше».

Гамильтон отвергал пасторальный взгляд на Америку, отстаиваемый Томасом Джефферсоном, который хотел сохранить в стране аграрную экономику, привнеся в нее индустриальный элемент. Хотя модель Гамильтона действительно могла бы помочь США сохранить независимость перед лицом колониальной экспансии европейских держав, легко понять, почему многие вслед за Джефферсоном видели Америку страной фермеров, которые сами выращивают лен и шьют из него для себя одежду. Лондондерри устраивал их куда больше, чем унылые лица истощенных женщин и детей, склонившихся над ткацкими станками, – именно так выглядел первый хлопчатобумажный комбинат в Дербишире, к которому вскоре присоединились сотни других. Если, как считают археологи, производство текстиля изначально досталось женщинам потому, что не представляло опасности для находящихся поблизости детей, то новая логика использования женского и детского труда на механизированном производстве шла с этим представлением вразрез. Производство было опасным и для женщин, и для детей: хлопковая пыль забивала легкие, уши глохли от шума станков, а приводные ремни регулярно срывали с работников скальпы.

Аргумент Гамильтона и его стремление использовать дешевые ресурсы – женщин и природу – с тех пор прижился. Дешевый женский труд и доступная земля легли в основу широкого производства одежды.

Прядение в промышленных масштабах вскоре началось и в Америке, быстро положив конец домашней выработке льняных тканей. В начале 1790-х Сэмюэль Слейтер нарушил британское законодательство, запрещавшее инженерам, знающим современное текстильное оборудование, эмигрировать из страны, и приплыл в США с чертежами ткацкого станка, зашитыми в подкладку пиджака. В 1793 г. Слейтер вместе с инвестором Мозесом Брауном открыл первую хлопчатобумажную фабрику в Потакете на Род-Айленде, назвав ее «Слейтер-Милл». В том же году Эли Уитни изобрел отделитель волокон для хлопка. Металлические зубья его станка обрабатывали за час такое же количество хлопка, что команда рабов за целый день. Льну пришел конец – хлопок воцарился вместо него, суля огромные барыши.

По всей Новой Англии стали появляться подобия «Слейтер-Милл». Жители Лондондерри в 1810 г. проголосовали за то, чтобы изменить название города на Манчестер, который славился в Британии своим текстилем. Небольшая фабрика с новым прядильным оборудованием была основана на западном берегу гремящего водопада Амоскег. В 1822 г. Сэмюэль Слейтер получил «особо крупный экземпляр лосося», пойманный у водопада, в качестве взятки за инвестицию в новую фабрику. Слейтер привлек Boston Associates, группу инвесторов, сколотивших состояния на торговле ромом, рабами и сахаром и построивших фабрики в Кейботе и Лоуэлле. Вместе они начали скупать фермы и права на прилегающие воды, пока не завладели Мерримаком на всем его протяжении. Компания возвела на реке огромную плотину в форме буквы U, а вокруг нее вырос целый город с фабриками, пансионами, жилищами для семейных рабочих, школами и церквями, возникший ради единственной цели – производства тканей.

Тысячелетиями люди трудились в рамках природных ограничений, чтобы производить ткань. Здесь, в Манчестере, они делали ее, подстроив природу под себя. Установив контроль над окружающей средой, Бостонская группа добилась фантастической производительности: в дни своего расцвета фабрика «Амоскег», самая большая в стране, выпускала пятьдесят миль⁸ ткани в час.

Дни домашнего ткачества были сочтены. К 1831 г., сообщал «Фермер Новой Англии», «льняная рубаха домашнего производства стала столь же редкой, как белый “кольт”». Историк города Хэдли, Массачусетс, Сильвестр Джудд писал в 1863 г., что «рабочий, мнущий лен, с ног до головы покрытый колючками и нитями, с запыленным лицом, полностью исчез; затих стук его мялки, а мальчишки больше не разводили костры из сухого луба. Звук прядильного колеса, песня прядильщицы и стук прялки тоже прекратились». Он мог бы продолжить строкой из Екклесиаста: «И запираться будут двери на улицу; когда замолкнет звук жернова, и будет вставать человек по крику петуха и замолкнут дщери пения».

* * *

Лосось, некогда обитавший на водопаде Амоскег, давно исчез; то же самое касается и льняных ярмарок, и хлопчатобумажных фабрик: жители Манчестера больше не рыбачат, не прядут лен и не обрабатывают хлопок. Манчестер ныне – глухой постиндустриальный городок с клиниками для наркоманов. Я была там летом 2017 г. в рамках стажировки и собралась сходить в музей, переделанный из бывшего третьего корпуса некогда знаменитой фабрики «Амоскег». Стефани, с которой мы познакомились в местной кофейне, решила пойти со мной. Она выросла в Манчестере, но, по ее словам, в школе им о фабриках ни разу не говорили.

В начале музейной экспозиции мы прочли пояснительный текст возле инструмента для копания с рукояткой в виде оленьей головы: «Коренные народы Мерримака жили натуральным хозяйством. Они сами делали инструменты, которые были им нужны. Металл они обрабатывать не умели, но вытачивали предметы из камня, то есть являлись первыми “промышленниками” в Нью-Гэмпшире».

В большом зале был реконструирован Манчестер времен расцвета – с кафе, обувным магазином и кондитерской. Что стало с городом с тех пор, как закрылись фабрики? Таблички под экспонатами соглашались с тем, что некогда легендарный промышленный центр, производивший в час пятьдесят миль хлопковой ткани, ныне пришел в упадок. Но там же утверждалось, что зато в городе теперь дюжины маленьких магазинчиков – они располагаются в перестроенных зданиях, где некогда размещались станки. Там есть дантисты, парикмахеры и рестораны. Кока-кола построила машину для очистки воды – специально для третьего мира. Гигантская модель фабрики «Амоскег» из «Лего», находящаяся в детском музее, самая большая в Северной Америке. Завершала экспозицию стена с посвящениями разным манчестерским знаменитостям: «Дальновидным инвесторам, которые построили текстильные центры на реке, в Лоуэлле и Лоуренсе, и сумели использовать мощь водопада Амоскег в промышленных целях». Революционеру и герою войны Джону Старку, «почтенному патриарху». Основателям «Макдональдса» Ричарду и Морису Макдональдам. Адаму Сэндлеру.

В сувенирной лавке я купила футболку с надписью: «Прядильщица, проложила женщинам новый путь». Представляю скептицизм, с которым настоящая прядильщица посмотрела бы на эту футболку.

В отличие от британок, согнанных с земли на фабрики, американки часто происходили из семей, еще владевших фермами, вот только их основную экономическую функцию узурпировали. Когда женщина в Новой Англии шла работать на текстильную фабрику или, как выражались некоторые историки, «продолжала» работать на фабрике вместо дома, заработать ей было так же сложно, как и раньше. «Я полтора года простояла на четырех станках, а в банке у меня всего девяносто долларов», – писала сестре одна молоденькая работница из Лоуэлла, Массачусетс, по имени Дебора Хиббард 8 октября 1845 г.

Что бы ни заявляли кураторы Манчестерского музея, по свидетельствам современников в середине XIX века текстильные фабрики в Новой Англии находились в ужасающем состоянии. Проповедник Орестес Браунсон в 1840-х писал про фабричных девушек из Лоуэлла: «Все они теряют здоровье, силу духа и мораль, не став ни на копейку богаче, чем когда начинали работу. Смертность в фабричных городах не так высока, и мы признаем это, но причина только в том, что девушки, когда не могут больше работать, возвращаются домой умирать».

* * *

Годы, которые девушка проводила в Лоуэлле, традиционно являлись периодом, в который она ткала и пряла вместе с родственницами себе приданое. С подъемом промышленности владельцы фабрик попытались создать новую социальную ситуацию, в которой работа позволила бы девушке помогать семье, оставшейся дома, и готовиться к будущему браку. Однако это положение угрожало семье как таковой, хоть хозяева и выдвигали самые хитроумные аргументы в оправдание скудных зарплат своих работниц. Чтобы сохранить источник дешевой рабочей силы, они старались маскировать эти противоречия. Однако, как мы знаем, у семейной экономики есть свои особенности, часто спрятанные под покровами. То, что должно оставаться скрытым – нижнее белье, – может очень много рассказать.

2. То, что скрыто

 
…Прошлой ночью ты была у меня,
И теперь постель пахнет тобой.
 

Эд Ширан «Shape of you»

Пятый номер из списка «17 советов как пережить расставание и продолжить жить» гласит: «Выстирайте все. Одежду, которую избегаете носить, полотенца, постельное белье (в первую очередь). И знаете что? Если отношения были достаточно долгими и вы можете себе это позволить, то купите новое. Лучшее. Серьезно, избавиться от запаха и присутствия вашего бывшего на всех вещах – это отличное начало».

Тот же совет повторяется в большинстве интернет- и печатных журналах. Эксперты по стилю жизни подтверждают: чтобы исцелиться, прошлое надо искоренить.

Первое, что нужно заметить относительно такого метода: в современном мире постельное белье тесно связано с сексом и любовью. Слово белье – как покрывала для постели – впервые возникло в 1250 г.: «На белье она выглядит прекрасно, но она шлюха». В период с 725 по 1000 гг. н. э. покрывала обозначают погребальные принадлежности либо повязки, то есть ассоциируются в первую очередь с ранами и трупами, а отнюдь не с любовью. К 1347 г., когда их упоминает Чосер, покрывала превращаются в простыни и становятся не роскошью, а необходимостью: «Вынужденные обходиться без перин и простыней».

И постельное, и нательное белье с момента своего появления изготавливалось из льна – до возникновения дешевой хлопковой ткани промышленного производства в конце XVIII века – и в английском языке linen со Средних веков обозначает белье. Во Франции в XIII веке linen превратилось из прилагательного в существительное и тоже стало использоваться для обозначения постельного и нижнего белья. В описях имущества богатых средневековых семейств первыми перечислялись вещи, которые носились непосредственно на теле и шились обычно из более тонких тканей, чем одежда. В отличие от домашнего текстиля – простыней, покрывал, скатертей, салфеток и полотенец – нательное белье в тот период использовалось не так широко, но не было и редкостью даже у бедняков. В XVII веке торговцы бельем продавали и то, и другое, а в XVII–XVIII вв. во Франции его разделяли на «большое» и «малое» (gros linge и menu linge). В словарях XVII века упоминаются разные типы белья: столовое, постельное, дневное и ночное.

К XVIII веку бельем пользовались уже все классы⁹. Правда, это белье мало походило на современное. В инвентарном списке, составленном дотошной мадам де Шомберг в 1760-х, перечислены все предметы ее гардероба, включая немалое количество белья: нижние юбки, рубашки, ночные сорочки, лифы, фижмы, чепцы, манжеты и чулки.

Современное белье не могло возникнуть без домашних ванных: опасаясь молочницы, развивающейся в теплой среде, женщины старались ничем не закрывать промежность, пока не смогли регулярно мыться и стирать. Женщины в Европе и Америке носили длинные платья и нижние юбки вплоть до начала XX века. Панталоны на завязках европейские аристократки время от времени использовали с XV века, но к XVII веку эта мода постепенно отмерла. Завязки из шнурков или лент фиксировали панталоны на талии и под коленями. Для возникновения белья в его нынешнем виде потребовался доступ к двум колониальным продуктам: хлопку и резине.

Нательное белье, хоть и выглядело не так, как современное, в представлениях средневековых европейцев было связано с чем-то запретным. Оно впервые упоминается в хрониках XIV века: «Бежали строем, в белье цвета молока». И в описании костюмов из постановки о якобинском восстании: «Они с герцогиней встречаются ночью, в одном белье».

Шекспир, мастер афоризмов, впервые использовал выражение between the sheets в пьесе «Много шума из ничего» (1600): «Когда она написала письмо и стала перечитывать, то вдруг заметила, что если письмо сложить, то имена “Бенедикт” и “Беатриче” ложатся вместе (she found Benedick and Beatrice between the sheete)». Однако церковь и раньше прослеживала связь между бельем и сексом, что отразилось в нетривиальном ритуале публичного осмеяния, возникшем в XVII веке и привезенном английскими колонистами в США. Изменников и совратителей выставляли в церкви или на рыночной площади без одежды, завернутыми в простыню, со свечой или кнутом в руке. В хронике 1587 г. говорится: «Проституток и их клиентов… выставлять на обозрение в простынях в церквях и на площадях… чтобы было неповадно». Респектабельность и ее противоположность, таким образом, ассоциировались с бельем.

С XVI века о социальном положении и мужчин, и женщин говорило качество и чистота их белья. В те времена человеческое тело считалось пористым, подверженным проникновению миазмов, обитающих в воде, и поэтому мылись люди осторожно, а ношение белья заменяло, по сути, банные процедуры. Белье действительно помогало содержать тело в чистоте, потому что, меняя рубашку, ее хозяин избавлялся от впитавшегося пота, но в первую очередь белье свидетельствовало о положении в обществе.

По общепринятым правилам «цивилизованности» грязное белье свидетельствовало о запятнанной душе. В учебнике хороших манер, опубликованном в 1740 г., подчеркивалась необходимость носить чистое белье: «Если ваша одежда чиста, а белье белоснежное, не обязательно одеваться роскошно; вы будете чувствовать себя прекрасно даже в бедности». Но беднякам было затруднительно придерживаться идеальных стандартов чистоты. Воды в городах не хватало, и стоила она дорого, ткань изнашивалась от многократных стирок, кроме того, требовалось иметь смену одежды, чтобы ее снять и постирать.

Задача поддерживать респектабельный статус семьи через чистоту одежды ложилась на плечи женщин – стиркой занимались они. С XVI по XVIII век, как мы убедились, юридическая и социальная роль женщины изменилась, и теперь женщина была привязана к домашнему хозяйству. Она стала домохозяйкой, зависимым лицом в семейном устройстве, обязанным отвечать и за свой внешний вид, и за состояние дома в целом, включая белье и одежду домочадцев.

Увлекшись колониальными завоеваниями, где им приходилось постоянно пачкать руки, европейцы все больше внимания уделяли белизне своей одежды. В начале 1780-х в Париже стало модным отправлять белье на отбеливание под солнцем Сан-Доминго – нынешних Гаити. Хотя для стирки уже применялось мыло, а не зола, в период Французской революции белье у парижан еще имело желтоватый оттенок. Ткани, выбеленные под экваториальным солнцем, приобретали сияющую голубизну, «бирюзовую белоснежность, не свойственную французской материи», писал граф де Воблан. В 1782 г. после прибытия из колоний флота в сто кораблей де Воблан отмечал, что «Париж заполнили мужчины и женщины в очаровательном белье, отбеленном в Сан-Доминго. Оно привлекает к себе все взгляды… Его невозможно сравнить с желтоватым французским бельем. Теперь стирать белье придется по-другому, чтобы добиться такой же белизны, – а это весьма затруднительно».

* * *

В Новой Англии тонкое белье тоже указывало на социальную принадлежность, и процветающие поселенцы заполняли свои шкафы кружевными рубашками, салфетками и покрывалами. Первое поколение жителей Новой Англии, пуритане, беспокоилось о том, не является ли пристрастие к тонкому белью греховным. Джон Уинтроп, губернатор Массачусетса, – дневники которого от 1630–1649 гг. являются наиболее подробным источником информации о ранней истории штата, – рассказывает об одной жительнице Бостона, которая привезла с собой из Лондона «тюк тончайшего белья большой ценности, которым очень дорожила». Служанка уронила на белье свечной огарок, и оно все сгорело, «но то произошло во славу Господа, так как утрата белья принесла хозяйке немалую пользу… отвратив ее сердце от земных радостей», писал Уинтроп. Судя по его записям, в культуре того периода принято было владеть тонким бельем и показывать его, но не привязываться как к ценности.

Городские и сельские девушки старательно собирали себе приданое, накапливая домашний текстиль и носильные вещи в таких количествах, которые никак не могли им пригодиться, о чем пишет историк моды Даниэль Рош. Это белье выставляли на всеобщее обозрение в день свадьбы и никогда не продавали. Женщины шили приданое с помощью матерей, готовясь к браку. Его передавали по наследству от матери к дочери, поэтому оно обеспечивало связь поколений. Даже в английском слове wife, жена, прослеживается родство с weave, ткать.

Для большинства женщин белье было единственной собственностью, которой они владели. Дочери получали свою часть наследства, выходя замуж, а не после смерти отца. В Европе и Америке недвижимость переходила по наследству от отца к сыну, а дочерям предназначалось так называемое «движимое имущество», которое можно легко забрать с собой в другой дом: скот, предметы домашнего обихода. Эта «движимость» составляла основу их состояния и включала мебель и текстиль, причем текстиль ценился дороже мебели. В Новой Англии XVIII века буфет, отмеченный в инвентарном списке некоего Джона Пинчона, оценивался в 3 фунта, а белье, которое там хранилось, более чем в 13 фунтов. Как отмечает историк Лорел Ульрих, «Владение недвижимостью закрепляло за мужчиной власть. При такой системе женщины сами становились движимым имуществом – они меняли имена и, по сути, свою личность, перебираясь от одного мужчины к другому».

Права на собственность женщин в Америке определялись в соответствии с английской системой «покровительства». После брака законное существование женщины как индивида превращалось в «брачное единство», когда муж и жена становятся одним целым – мужчиной¹⁰.

При покровительстве замужняя женщина по закону не могла владеть собственностью, но по традиции в ее собственности находилось белье. Слово «покровительство», couverture, впервые появилось в Англии около 1200 г. и поначалу использовалось в прямом смысле – как покрывало или одеяло. Под этим покрывалом, вполне логично, находилась законная территория женщины – белье. В условиях такой системы женщины не имели прав на своих детей, поэтому, если жена получала развод – с разрешения – или уходила от мужа, видеться с детьми она больше не могла. Муж забирал все деньги, которые зарабатывала жена, и имел право на любые сексуальные притязания. В браке согласие жены подразумевалось само собой, поэтому любое сексуальное взаимодействие считалось законным.

Не имея прав ни на землю, ни на богатство – даже на собственных детей и свое тело, – женщины оставляли метки на белье. В отличие от земель, собственность на которые фиксировалась документально, движимое имущество, как можно догадаться, не подвергалось такому контролю. Тем не менее мы можем проследить, хотя бы в общих чертах, женские линии наследования, потому что женщины вышивали на белье свои инициалы или полные имена. В одном инвентарном списке указываются, например, две пары простыней с меткой ЕС, новые простыни с меткой МС и пара простыней с меткой Ханна». Женщины украшали белье своими именами, монограммами, не желая кануть в безвестность, как одна домохозяйка XVIII века, которая вышила: