Kitabı oxu: «Дневник Фока, кота - фамильяра»

Глава 1

Дневник Фока, кота-фамильяра, написанный в минуты отчаяния и горькой иронии

Том первый: «Я заслуживал лучшей судьбы»

Запись первая

Дата: Вторник, что само по себе уже дурной знак

Итак, я завожу этот дневник.

Не потому что мне нечем заняться. И не потому что у меня избыток свободного времени — о нет, свободного времени у меня нет категорически, поскольку я постоянно занят спасением собственной жизни. Я завожу этот дневник исключительно в целях документирования. Для истории. Для потомков. Для того, чтобы когда-нибудь, в далёком будущем, какой-нибудь учёный кот открыл эти страницы и сказал: «Вот. Вот он — настоящий герой. Вот кто заслуживает памятника».

Меня зовут Фок.

Я кот. Чёрный, разумеется — профессия обязывает. Умный, красивый, с безупречными манерами и хвостом такой выдающейся пушистости, что при других обстоятельствах я мог бы украшать собой подушки герцогинь. Вместо этого я являюсь фамильяром.

Фамильяром начинающей ведьмы.

Начинающей — это ещё мягко сказано. «Начинающей» подразумевает некий потенциал. Некую отправную точку. У моей подопечной есть отправная точка, да. Только вот куда она с неё стартует — это каждый раз сюрприз. Причём из разряда тех сюрпризов, после которых долго сидишь и смотришь в одну точку.

Её зовут Мариса.

Шестнадцать лет. Рыжие волосы — длинные, прямые, цвета осеннего клёна в его самый безрассудный период. Большие глаза, в которых плещется искреннее желание всё сделать правильно. Нужно отдать ей должное: она очень старается. Это, пожалуй, единственное, в чём ей нет равных. В старании. В результатах — там уже конкуренция значительно скромнее.

Способности пробудились у неё два месяца назад. Бабушка — Евдокия Семёновна, ведьма старой закалки, женщина железная и непреклонная, как дубовый пень в январе — взяла внучку под своё крыло. И меня, соответственно, приставила фамильяром.

Она не спрашивал моего мнения.

Никто никогда не спрашивает мнения кота.

Сегодня с утра Домовой — его зовут Прошка, он живёт за печкой и имеет привычку чесать бороду в самые напряжённые моменты — подошёл ко мне с видом заговорщика.

— Фок, — сказал он, таинственно понизив голос до шёпота, хотя Мариса ещё спала, — ставлю три клубка шерсти против баночки сметаны: сегодня она взорвёт что-нибудь до полудня.

Я посмотрел на него долгим взглядом.

— Прошка, — ответил я с достоинством, — это не ставка. Это просто констатация факта. Давай ты мне ставишь баночку сметаны, если она не взорвёт ничего до полудня. Вот это будет честная игра.

Прошка почесал бороду. Подумал. Отказался.

Умный домовой.

Мариса проснулась в девять. Зевнула так, что с полки упала баночка с сушёными лепестками. Встала. Зацепила метлу — бабушкину, рабочею, настроенную на третью скорость — и мётла с энтузиазмом унеслась в окно.

Было девять ноль две.

Я начал вести счёт.

Запись вторая

Дата: Среда. Лесной день. Господи, помоги мне.**

Сегодня был Лесной День.

Евдокия Семёновна — в своей неизменной манере сообщать о грядущих катастрофах абсолютно спокойным голосом — объявила за завтраком:

— Мариса, сегодня пойдёшь в лес за мухоморами. Фок проводит.

Я поперхнулся молоком.

— Бабушка, — сказал я с максимально возможным достоинством, — позволю себе напомнить, что в прошлый раз, когда Мариса ходила в лес, она умудрилась заколдовать трёх белок, одного дятла и куст можжевельника. Куст до сих пор ходит. Он уже дошёл до соседней деревни.

— Фок, — ответила Евдокия Семёновна, не отрываясь от своей каши, — не драматизируй.

Это говорит мне женщина, чей можжевельник сейчас, по последним данным, осматривает чужие огороды.

Мариса в это время сидела напротив и виновато улыбалась мне своей виноватой улыбкой. Я отвернулся. Я умею быть принципиальным.

Мы вышли в половине одиннадцатого.

Лес встретил нас птичьим пением, запахом смолы и тем особым осенним светом, который падает сквозь листву золотыми монетами. Красиво. Я признаю это со всей объективностью. Красиво, пока ты идёшь рядом с нормальным человеком.

— Фок, смотри, какой гриб! — Мариса остановилась и указала на внушительный мухомор.

— Вижу, — сказал я. — Собирай. Аккуратно. Просто срежь его и положи в корзину. Без магии. Слышишь? Без. Магии.

— Я знаю, — обиделась Мариса.

Пауза.

— Просто он такой красивый, — добавила она задумчиво.

— Мариса.

— Я только посмотрю на него через заклинание истинного зрения, бабушка говорила, что так лучше видно—

— Мариса, не надо—

Вспышка. Хлопок. Запах озона.

Мухомор стал размером с небольшой стол.

Мы оба смотрели на него в тишине. Мухомор, кажется, тоже смотрел на нас — или мне это показалось, что он слегка повернулся. Надеюсь, показалось.

— Это... это же просто увеличение, — неуверенно сказала Мариса. — Я его уменьшу.

— Нет, — сказал я.

— Но—

— Нет, Мариса.

— Я справлюсь!

— В прошлый раз ты «справилась» с мышью, которую пыталась уменьшить. Она теперь размером с корову и живёт у мельника. Мельник, кстати, не очень доволен.

Мариса прикусила губу. Рыжие волосы рассыпались по плечам — она всегда теребит их, когда думает. Это верный знак того, что сейчас произойдёт что-то интересное.

— Я буду осторожна, — сказала она.

Я сел. Обернул хвост вокруг лап. Приготовился.

Заклинание уменьшения вышло. Мухомор уменьшился. Примерно до размера напёрстка.

— Вот! — Мариса просияла.

— Прекрасно, — сказал я. — Теперь у нас есть мухомор, которым можно отравить разве что очень маленькую фею. Продуктивно.

— Я его обратно—

— Мариса. Клянусь всеми своими девятью жизнями — а у меня их осталось уже семь, и обе потери на твоей совести — если ты ещё раз применишь магию к этому грибу, я напишу бабушке записку.

Молчание.

— Ты не умеешь писать, — сказала Мариса.

— Я научился, — ответил я. — Специально для этого случая.

Она засмеялась. Вот в чём её главное оружие — она смеётся, и злиться становится решительно невозможно. Это несправедливо и я намерен это задокументировать.

Мы набрали грибов. Обычным способом. Руками. Без магии.

Почти дошли до дома.

Почти.

На опушке Мариса увидела зайца.

— Фок, — сказала она голосом человека, у которого возникла идея.

— Нет, — сказал я.

— Я просто хочу попробовать заклинание—

— Нет.

— Бабушка говорила, что на животных хорошо практиковаться—

— Мариса, я тоже животное, и я говорю тебе — нет.

Заяц смотрел на нас круглыми глазами.

— Я только попробую заклинание лёгкости шага, — сказала Мариса. — Чтобы он быстрее бегал. Это же доброе заклинание!

— В твоём исполнении доброе заклинание однажды заставило чайник петь арии. Три дня. Он до сих пор иногда мурлычет.

— Это был несчастный случай!

— Вся твоя магия — несчастный случай!

Заяц, видимо устав ждать развязки, повернулся и потрусил прочь. Мариса, не удержавшись, махнула рукой.

Заяц взлетел.

Не высоко. Примерно на уровне ёлок. Он летел с видом существа, которое не понимает, как это произошло, но намерен сохранять достоинство.

— О, — сказала Мариса.

— Да, — сказал я.

— Это... это же хорошо? Он теперь как птица!

— Зайцы, Мариса, — произнёс я с расстановкой, — не птицы. Они не имеют ни малейшего представления о том, как быть птицами. Посмотри на него — он в панике.

Заяц действительно выглядел не очень. Он беспорядочно перебирал лапами в воздухе, явно пытаясь найти под ними землю.

— Я его верну!

— Ты уже «вернула» однажды — белку, которую случайно заставила говорить по-французски. Она до сих пор живёт у нас на чердаке и требует круассанов.

— Это была Жаклин, она уже член семьи!

— Жаклин — это белка, которая говорит по-французски и считает себя аристократкой! Это не член семьи, это дипломатический инцидент!

Заяц тем временем обнаружил, что может управлять направлением, и с видом новообращённого улетел в сторону деревни.

Я смотрел ему вслед.

— Прошка выиграет ставку, — сказал я тихо.

— Какую ставку? — насторожилась Мариса.

— Никакой ставки. Идём домой.

Дома Евдокия Семёновна выслушала наш отчёт. Про мухомор. Про зайца. Про то, что заяц теперь летает где-то над деревней.

— Хм, — сказала она.

Помолчала.

— Мариса, завтра будем работать над точностью заклинаний.

— Да, бабушка, — сказала Мариса, и в её голосе было столько искреннего раскаяния, что даже я почувствовал укол совести.

Потом она тихонько шепнула мне:

— Фок, ты думаешь, заяц в порядке?

Я посмотрел на неё.

— Думаю, он в полном порядке, — сказал я. — Думаю, он сейчас летит над деревней и переосмысливает свою жизнь. Это, в общем-то, полезно.

Она улыбнулась. Рыжие волосы упали ей на лицо, и она привычным жестом убрала их за ухо.

— Спасибо, Фок.

— Не благодари, — сказал я. — Это моя работа.

Вечером Прошка выкатился из-за печки с видом именинника.

— Ставлю, — начал он.

— Знаю, — перебил я. — Ты выиграл. Вот твоя сметана.

— Летающий заяц — это классика, — сказал Прошка с нескрываемым восхищением.

— Это не классика, — возразил я. — Это диагноз.

Прошка засмеялся и ушёл за печку.

Я лежал на подоконнике, смотрел на звёзды и думал о своей жизни.

Где-то над деревней, возможно, всё ещё летел заяц.

На чердаке Жаклин что-то говорила по-французски.

В саду брёл можжевельник — уже вернувшийся, судя по звуку шагов.

А за стеной спала Мариса — рыжеволосая, шестнадцатилетняя, совершенно искренняя в своём желании научиться. Я слышал её дыхание — ровное, спокойное, дыхание человека, у которого завтра всё обязательно получится.

Я открыл дневник.

Написал: «День сорок восьмой. Потери: один мухомор (временно уменьшен), один заяц (временно облётан). Приобретения: нет. Моральный дух фамильяра: стабильно низкий. Перспективы: туманны, как всегда».

Подумал.

Добавил: «Впрочем, скучно не бывает. Это, наверное, что-то да значит».

Закрыл дневник.

Закрыл глаза.

Завтра будет новый день.

Боюсь даже предполагать, что именно в нём пойдёт не так.

Хотя Прошка уже, наверное, делает ставки.

Запись третья

Дата: Четверг. День, который начался невинно и этим сразу насторожил.

Сегодня утром не произошло ничего.

Совсем ничего.

Мариса проснулась, оделась, съела кашу, не уронив ни ложки, не задев ни одной полки, не разбудив ни одного спящего заклинания. Метла стояла на месте. Жаклин на чердаке молчала — или, возможно, молчала по-французски, что в переводе звучит примерно одинаково.

Я сидел на печке и ждал.

Прошка высунул нос из-за своего угла и посмотрел на меня с тем же выражением.

— Тихо, — сказал он.

— Знаю, — сказал я.

— Это плохой знак, — сказал он.

— Знаю, — сказал я.

Мы оба посмотрели на Марису, которая совершенно безмятежно мыла посуду и тихонько мурлыкала себе под нос какую-то песенку. Рыжие волосы были собраны в хвост. Хвост покачивался в такт. Всё выглядело абсолютно мирно.

Именно это меня и пугало.

В природе существует явление, которое называется «затишье перед бурей». Опытные люди его знают. Опытные коты — тем более. Когда Мариса тихая, значит, у неё есть план. А планы у Марисы — это отдельный жанр литературы. Трагикомедия с элементами магического реализма и непредсказуемым финалом.

— Фок, — сказала она, не оборачиваясь.

— Нет, — сказал я.

Она обернулась. Посмотрела на меня с удивлением.

— Я ещё ничего не сказала.

— Ты собиралась что-то предложить.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты моешь одну и ту же тарелку уже четыре минуты. Ты так делаешь, когда думаешь.

Мариса посмотрела на тарелку. Тарелка была, судя по всему, чистейшим произведением керамического искусства.

— Я просто хотела спросить, — сказала она осторожно, — можно ли мне попрактиковаться сегодня самостоятельно. Без бабушки. Маленькое заклинание. Совсем маленькое.

— Определи «маленькое».

— Ну... — она поставила тарелку. — Заклинание призыва.

Пауза.

— Мариса, — сказал я медленно, — заклинание призыва — это не маленькое заклинание. Заклинание призыва — это то, чем опытные ведьмы пользуются с большой осторожностью, предварительно начертив защитный круг, проверив фазу луны и убедившись, что поблизости нет ничего ценного и хрупкого.

— Я буду осторожна!

— Ты всегда будешь осторожна. В теории. На практике у нас летающий заяц, ходячий можжевельник и белка-аристократка.

— Жаклин — это семья!

— Жаклин вчера потребовала, чтобы я обращался к ней «мадам». Я отказался. Теперь она не разговаривает со мной по-русски. Только по-французски. Это осложняет коммуникацию.

Мариса прикусила улыбку. Я видел, как она прикусывает улыбку — она всегда делает это, когда я говорю что-то, что ей кажется смешным, но она не хочет, чтобы я это знал. Слишком поздно, Мариса. Я кот. Я замечаю всё.

— Пожалуйста, Фок. Я призову что-нибудь маленькое. Безопасное.

— В магии не бывает «маленького и безопасного». В магии бывает «маленькое и потенциально катастрофическое».

— Бабушка говорит, что нужно практиковаться.

— Бабушка также говорит, что нужно сначала выучить теорию. Ты выучила теорию?

— Почти.

— Что значит «почти»?

— Значит... основную часть.

— Мариса.

— Большую часть основной части.

Я закрыл глаза. Открыл. Посмотрел на неё долгим взглядом — тем взглядом, который я специально тренировал для подобных ситуаций. Взглядом, который говорит: «Я страдаю, но продолжаю нести свой крест с достоинством».

— Хорошо, — сказал я наконец.

Мариса просияла.

— При одном условии, — добавил я.

— Каком?

— Ты призываешь что-то конкретное. Не «что-нибудь маленькое». Конкретный объект. Небольшой. Неодушевлённый. Без крыльев, лап, хвостов и собственного мнения.

— А можно с хвостом, если он маленький?

— Нет.

— А—

— Нет.

Мариса задумалась. Теребила рыжий хвост. Думала.

— Книгу, — сказала она наконец. — Призову книгу. Вон ту, с верхней полки, до которой я не дотягиваюсь.

Я посмотрел на полку. Книга была там — толстая, в кожаном переплёте, «Основы травяной магии» Евдокии Семёновны. Абсолютно неодушевлённая. Без крыльев. Без лап. Без собственного мнения — насколько мне известно.

— Хорошо, — сказал я. — Книга. Приемлемо.

Мариса встала посреди кухни. Расставила ноги на ширине плеч — так, как учила бабушка. Вытянула руку. Сосредоточилась. Я видел, как она сосредотачивается — кончик языка чуть высовывается, брови сдвигаются, в воздухе появляется то особое напряжение, которое предшествует магии.

— Приди ко мне, — сказала она.

Книга не шелохнулась.

— Приди ко мне, — повторила она громче.

Книга по-прежнему стояла на полке с видом объекта, у которого нет ни малейшего намерения никуда идти.

— Приди. Ко. Мне, — произнесла Мариса по слогам, добавив в голос ту интонацию, которой обычно говорят непослушным котам.

Я счёл нужным обидеться, но промолчал.

Книга качнулась.

— Вот! — Мариса оживилась. — Вот, она слышит!

— Мариса, не добавляй энергии, ты уже—

Поздно.

Книга слетела с полки. Это было бы прекрасно, если бы она слетела в руки Марисы. Вместо этого она слетела горизонтально, со скоростью, которую я затрудняюсь охарактеризовать иначе как «избыточной», срикошетила от противоположной стены, смахнула с подоконника горшок с геранью, описала дугу под потолком и приземлилась точно в миску с молоком, которую я только что собирался начать.

Молоко было везде.

Книга лежала в миске с видом существа, выполнившего своё предназначение.

Тишина.

— Я... — начала Мариса.

— Нет, — сказал я.

— Я только хотела—

— Нет.

— Фок, я—

— Мариса, — произнёс я с такой выстраданной невозмутимостью, которая далась мне ценой значительных душевных усилий, — ты только что уничтожила мой завтрак, герань Евдокии Семёновны и мою веру в то, что сегодня обойдётся без происшествий. Это был рекорд. Предыдущий рекорд составлял двенадцать минут от начала практики до первой катастрофы. Сегодня — восемь.

— Прости.

— Не прощу.

— Фок.

— Не прощу до тех пор, пока ты не принесёшь мне новое молоко.

Она принесла молоко. И кусочек рыбы — сверху, в качестве компенсации морального ущерба. Я принял с достоинством.

Прошка всё это время сидел за печкой и хихикал в бороду. Я слышал.

Во второй половине дня вернулась Евдокия Семёновна — из деревни, куда ходила за травами. Вернулась с новостями.

— Фок, — сказала она, снимая плащ, — там в деревне говорят, что над огородами летает заяц.

— Да, — сказал я.

— Уже третий день.

— Да.

— Он, говорят, облюбовал огород Никифоровны и ест у неё капусту прямо с грядки. Сверху.

Я переварил эту информацию.

— Технически, — сказал я осторожно, — это можно считать прогрессом. Он адаптировался.

Евдокия Семёновна посмотрела на меня.

— Мариса! — позвала она.

Из своей комнаты выглянула Мариса с видом человека, который подозревает, что сейчас будет разговор.

— Завтра идёшь в деревню, — сказала бабушка. — Возвращаешь зайца на землю. Лично. Руками — то есть заклинанием, но аккуратно.

— Да, бабушка, — сказала Мариса.

— Фок идёт с тобой.

— Да, бабушка, — сказал я.

Потом добавил, тихо:

— Нет.

Евдокия Семёновна повернулась ко мне.

— Что?

— Я сказал «да, конечно», — поправился я. — С удовольствием. Обожаю ходить в деревню. Особенно по делам, связанным с летающими зайцами.

Евдокия Семёновна смотрела на меня секунду дольше, чем нужно.

— Умный кот, — сказала она наконец — таким тоном, что непонятно было, комплимент это или предупреждение.

Ушла к себе.

Мариса высунулась из комнаты и посмотрела на меня.

— Всё будет хорошо, — сказала она.

— Это ты мне говоришь, — ответил я, — или себе?

Она подумала.

— Обоим, — сказала она честно.

Вечером я открыл дневник.

«День сорок девятый», — написал я. — «Потери: одна миска молока, один горшок герани, восемь минут надежды на спокойный день. Приобретения: кусочек рыбы (компенсация), новые данные о скорости летящей книги. Завтра: операция по возвращению зайца. Прогноз: неблагоприятный».

Подумал. Добавил:

«Прошка поставил два клубка шерсти против баночки варенья на то, что в процессе возвращения зайца что-нибудь ещё взлетит. Я не стал спорить. Я берегу нервы».

Ещё подумал. Дописал совсем мелко, в самом углу:

«Заяц, говорят, ест капусту сверху. Это, наверное, неплохо — смотреть на мир с высоты. Я бы попробовал, но у меня нет крыльев. И слава богу — с моей подопечной это ненадолго бы осталось так».

Закрыл дневник.

За окном была ночь, тихая и звёздная.

На чердаке Жаклин что-то бормотала по-французски — судя по интонации, что-то возвышенное. Возможно, стихи.

Над деревней, где-то в темноте, летел заяц.

И где-то в саду шуршал можжевельник — он вернулся под вечер и теперь, судя по звукам, пытался устроиться поудобнее у забора.

Я лежал на печке, тёплой и надёжной, и думал, что завтра будет трудный день.

Но молоко было вкусным.

И рыба тоже.

И смеялась Мариса сегодня дважды — один раз из-за Жаклин, один раз из-за чего-то своего, о чём я не спросил.

Я не сентиментальный кот.

Категорически.

Просто фиксирую факты.

Запись четвёртая

Дата: Пятница. День, который я официально объявляю катастрофой категории «предсказуемая неожиданность».

Утро началось с того, что Прошка выиграл оба клубка шерсти.

Справедливости ради — заяц взлетел не в процессе возвращения. Он взлетел в процессе подготовки к возвращению, что технически означает, что Прошка выиграл досрочно и теперь ходит с видом существа, постигшего природу вещей.

Но я забегаю вперёд.

Началось всё невинно — как, впрочем, начинается всё, что потом оказывается невинным только в ретроспективе.

Мариса встала рано. Это был первый тревожный знак.

Мариса встаёт рано только в двух случаях: когда очень взволнована или когда что-то задумала. Разница между этими состояниями минимальна и носит сугубо теоретический характер.

— Фок, — сказала она, появившись на кухне с видом человека, у которого есть план. — Я подготовилась.

— Расскажи мне о подготовке, — сказал я осторожно.

— Я прочитала про заклинание приземления.

— Хорошо.

— Целых три страницы.

Пауза.

— Мариса, — произнёс я, — книга «Основы травяной магии» содержит двести восемьдесят страниц. Три страницы — это примерно один процент от необходимого минимума.

— Там были картинки, — добавила она.

— Это не улучшает ситуацию.

— Хорошие картинки.

— Мариса.

— Подробные!

Я посмотрел на неё долгим взглядом. Она посмотрела на меня взглядом человека, который совершенно уверен в своих силах, что само по себе является поводом для беспокойства. Уверенность в собственных силах у людей, прочитавших один процент необходимой литературы, — это не достоинство. Это симптом.

— Евдокия Семёновна идёт с нами? — спросил я.

— Нет. Она сказала, что я должна справиться сама. Что это практика.

— Она сказала «справиться сама» или «справиться сама под твоим присмотром»?

Мариса слегка замялась.

— Что-то в этом роде, — сказала она дипломатично.

— Мариса.

— Фок.

— Что именно она сказала?

— Она сказала... — Мариса набрала воздуху. — Она сказала: «Пусть Фок проследит, чтобы ты не наделала глупостей, а то с тебя станется». Но это же примерно то же самое!

— Это диаметрально противоположное.

Из-за печки донёсся сдавленный звук. Прошка делал вид, что его там нет. Плохо делал.

В деревню мы шли через луг — Мариса впереди, я рядом, с тем выражением на морде, которое в народе называется «смиренное достоинство», а на самом деле является «плохо скрытое предчувствие катастрофы».

Утро было хорошим. Это меня не обмануло.

— Фок, — сказала Мариса, — а ты когда-нибудь летал?

— Нет.

— Хотел бы?

Я подумал.

— Я кот, — сказал я. — Мне достаточно падать с высоты и приземляться на лапы. Это уже своего рода полёт, только с более определённым финалом.

— А заяц, наверное, рад, — сказала она задумчиво. — Смотреть сверху на всё...

— Заяц, — перебил я, — ест капусту Никифоровны. Это не философское путешествие. Это хулиганство на высоте двух метров.

Мариса засмеялась. Хвост качнулся.

Я не фиксирую подобные детали. Просто для полноты картины.

Деревня встретила нас запахом свежего хлеба, лаем собаки с дальнего конца улицы и Никифоровной, которая стояла у своего огорода и смотрела в небо с выражением человека, исчерпавшего все доступные ему эмоции.

— А, ведьмина внучка, — сказала она, завидев Марису. — Явилась.

— Доброе утро, — сказала Мариса. — Я пришла забрать зайца.

— Забери, — сказала Никифоровна. — И капусту верни. Он уже три кочана сверху объел. Три! Я таких кочанов отродясь не видела, а он — сверху! Как барин!

Мы посмотрели на небо.

Заяц был там.

Он висел примерно на уровне второго этажа несуществующего здания, меланхолично дожёвывал что-то зелёное и смотрел вниз с видом существа, которое пришло к определённым выводам о природе мироздания и нашло их удовлетворительными.

— Красивый, — сказала Мариса тихо.

— Мариса, — сказал я, — это не экскурсия.

— Да, да. — Она встряхнулась. — Я помню. Заклинание приземления. Три страницы. Картинки.

— Это не внушает мне уверенности.

— Зато мне внушает.

— Я уже сказал, что это симптом, а не достоинство?

— Да. Несколько раз.

Мариса вышла на середину огорода — туда, где не было капусты, потому что заяц уже позаботился об этом, — расставила ноги на ширине плеч и подняла голову.

— Спустись, — сказала она зайцу.

Заяц посмотрел на неё. Дожевал. Посмотрел ещё раз.

— Спустись, пожалуйста, — повторила Мариса вежливее.

Заяц, судя по всему, не разделял её приоритетов.

— Мариса, — сказал я, — заклинание. Не просьба. Он не понимает вежливости. Он заяц.

— Все понимают вежливость, — сказала она убеждённо.

— Это не философская дискуссия, это практическое занятие по магии.

Мариса сосредоточилась. Кончик языка — я видел — чуть высунулся. Брови сдвинулись. В воздухе появилось то знакомое напряжение.

— Земля зовёт тебя, — произнесла она. — Вернись к земле.

Заяц качнулся.

— Вот! — Мариса обрадовалась. — Работает!

— Не добавляй—

— Земля зовёт тебя, вернись к земле, приди, спустись, вниз, пожалуйста, немедленно!

Я закрыл глаза.

Открыл.

Заяц летел вниз. Это было хорошо. Заяц летел вниз с ускорением, которое в физике называется «свободное падение», — это было плохо. Мариса поняла это примерно в тот же момент, что и я, судя по звуку, который она издала.

— Стоп! — крикнула она. — Медленно! Я имела в виду медленно!

Заяц не имел возможности учесть эти уточнения.

Он приземлился в оставшуюся капусту.

Никифоровна закрыла лицо руками.

Тишина.

Потом из капусты показалось ухо. Потом второе. Потом морда с выражением существа, пережившего экзистенциальный опыт и сделавшего из него выводы.

Заяц сидел на земле.

На земле.

— Он на земле, — сказала Мариса с облегчением.

— Он на земле, — согласился я. — Он также на последних трёх кочанах капусты Никифоровны.

Никифоровна медленно опустила руки.

Посмотрела на капусту.

Посмотрела на зайца.

Посмотрела на Марису.

— Ведьмина внучка, — сказала она голосом человека, достигшего просветления через страдание, — ты мне должна капусту. Шесть кочанов. Три он сверху объел, три снизу придавил.

— Да, — сказала Мариса. — Конечно. Извините.

— И зайца забери.

— Да.

— И больше не присылай.

— Да.

— И скажи бабушке своей, что я жду её на чай. Поговорить надо.

— Да, — сказала Мариса. — Обязательно.

Никифоровна ушла в дом с видом человека, которому нужно побыть в тишине.

Мы с Марисой стояли посреди огорода. Заяц сидел между нами и смотрел на Марису с тем выражением, которое я затрудняюсь интерпретировать иначе как «ну и что теперь».

— Он на земле, — сказала Мариса снова. Немного виновато. Немного гордо.

— Да, — сказал я.

— Это считается успехом?

Я подумал.

— Это считается частичным успехом, — сказал я наконец. — Задача выполнена. Методология вызывает вопросы. Сопутствующий ущерб задокументирован.

Мариса посмотрела на зайца.

— Как мы его понесём?

— Ты возьмёшь его на руки.

— А он не убежит?

— Он только что пережил свободное падение с двухметровой высоты в капусту. Я думаю, он временно утратил желание куда-либо спешить.

Мариса осторожно подняла зайца. Заяц позволил. Он действительно выглядел существом, пересмотревшим свои жизненные приоритеты.

Мы пошли обратно через луг.

Мариса несла зайца. Заяц смотрел на небо — с земли, снизу, с новой точки зрения.

— Фок, — сказала Мариса после паузы.

— Что.

— Я справилась.

— Частично.

— Но справилась.

— Мариса, ты уничтожила шесть кочанов капусты, напугала зайца до переосмысления ценностей и заработала бабушке приглашение на чай с Никифоровной, что, судя по тону приглашения, будет не самым приятным чаепитием в её жизни.

— Но заяц на земле.

Я посмотрел на неё.

Она смотрела прямо вперёд, и в уголках губ пряталось что-то, что я категорически отказываюсь называть торжеством, потому что для торжества недостаточно оснований. Совершенно недостаточно. Никаких оснований.

— Да, — сказал я. — Заяц на земле.

Домой мы вернулись к обеду.

Евдокия Семёновна стояла у плиты и помешивала что-то в кастрюле. Обернулась. Посмотрела на Марису. Посмотрела на зайца. Посмотрела на меня.

— Ну? — спросила она.

— Заяц на земле, — доложил я. — Капуста Никифоровны — нет. Вас ждут на чай. Интонация приглашения оцениваю как «неизбежное».

Евдокия Семёновна помолчала.

— Мариса, — сказала она, — иди отнеси зайца в сад.

— Да, бабушка.

— Потом вернись. Поговорим о том, что значит «аккуратно».

— Да, бабушка.

Мариса ушла с зайцем. Евдокия Семёновна повернулась ко мне.

— Фок.

— Да.

— Она справилась?

Я подумал. Взвесил. Оценил с профессиональной точки зрения.

— Она справилась, — сказал я. — По-своему. Своими методами. С сопутствующим ущербом. Но справилась.

Евдокия Семёновна кивнула — коротко, как человек, получивший ответ, который ожидал.

— Хорошо, — сказала она.

Помешала кастрюлю.

— Никифоровне отнесёшь капусту с нашего огорода. Шесть кочанов.

— Я, — уточнил я, — или Мариса?

— Ты проследишь, чтобы Мариса донесла и не уронила.

— Это в моих должностных обязанностях?

— Всё в твоих должностных обязанностях, Фок.

Я вздохнул. Внутренне. Коты не вздыхают вслух — это противоречит достоинству.

Прошка выиграл оба клубка шерсти и теперь сидит за печкой с видом пророка.

Жаклин узнала про зайца и прокомментировала по-французски — судя по интонации, что-то саркастическое. Я не стал переспрашивать.

Можжевельник весь день стоял у забора и, кажется, слушал.

Вечером я открыл дневник.

«День пятидесятый», — написал я. — «Потери: шесть кочанов капусты (чужих), достоинство зайца (временно), моя уверенность в завтрашнем дне (постоянно). Приобретения: заяц возвращён на землю, данные о минимальном количестве страниц, достаточном для частичного успеха (три, с картинками). Завтра: доставка компенсационной капусты. Прогноз: осторожно оптимистичный, что само по себе настораживает».