Kitabı oxu: «Я знаю, кто убил Лору Палмер»

Серия «Русреал-детектив»

Иллюстрация на обложке Станиславы Ивакевич (Night Crow)

© Баюн С., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Пролог
И стало слишком поздно

Скорее бы стало слишком поздно.

Вот это была подходящая мысль. За нее можно ненавидеть себя до конца жизни. К счастью, его совсем недолго придется ждать.

Скорее бы стало слишком поздно. Когда ничего уже нельзя будет изменить, она снова станет свободна. Не будет ледяной ладони, зажимающей рот, заломленных за спину рук и чужого колена, упирающегося в спину.

И реки не будет – совсем близко, за кованой оградой моста. Теплой серой воды, напитанной чернотой июльского неба. Ласковой и грязной воды ленивой городской речки, которая вот-вот обнимет за плечи, обнимет разгоряченную голову, обнимет сломанные ребра. Обнимет и заберет, все заберет себе мудрая и ласковая, равнодушная и мелководная городская река.

Пусть же скорее станет слишком поздно.

– Прекрати дергаться.

Почему у человека, который ее держит, дрожит голос?

– Прекрати. Ты ничего не изменишь.

Конечно, не изменит. Она и не сомневалась. Вот вода, вот измятые белые цветы в свалявшихся светло-русых волосах, кровь на лице – застывает на подбородке, капает на воротник с изрезанного рта. Что теперь можно изменить?

Зато она будет улыбаться. Всегда будет улыбаться слишком широко.

– Прекрати…

Она кивнула.

И стало слишком поздно. Пришла вода, теплая и теперь безбрежная. Обняла за плечи, обняла разгоряченную голову, напоила мертвые цветы и распутала волосы.

Осторожно вымыла кровь из перерезанного горла, забрала последние удары замирающего сердца, стерла с лица застывшие слезы.

Ласковая и теплая июльская вода.

Вот и стало слишком поздно.

* * *

Где теперь Яна? Откуда мне знать.

Я знаю, что от нее осталось: полная ванна остывшей воды и цветов, гниющих на дне. Не знаю, для кого цветы: для Яны или Веты.

Вету нашли лежащей на берегу лицом вниз. Я видел фотографии. Белое лицо, набрякшее речной водой, кожа в крупинках мусора и песка, слипшиеся светлые волосы и закатившиеся глаза – неестественно большие, опухшие. Река вылизала всю кровь из перерезанного горла, наполнила тело серой сыростью.

Жаль. Я запомнил Вету совсем не такой. Я помню, как она обнимала грязное, фиолетово-рыжее небо, как на белых розах в ее волосах растекался красный цвет. Совсем как живая, только голова слишком сильно запрокинута. И она улыбалась – и теперь она будет улыбаться вечно. Вета была смешливая. У нее была красивая улыбка.

А Яна смеялась совсем не так. Я всегда удивлялся тому, как одинаковые лица могут принадлежать таким разным людям. А может, это потому, что Яна высаживала по пачке сигарет в день. Ей всегда говорили, что никотин ее убьет. Она смеялась.

И я. Я тоже смеялся.

Все кончилось так, как должно было. Все кончилось отвратительно неизбежно. Что бы я ни делал, как бы ни старался спрятать ее от смерти – та всегда ходила за Яной по пятам. Нашла ли ее? Я хочу верить, что не нашла. Достаточно того, что фиолетово-рыжее небо обнимала ее сестра. Первая Офелия, которая перестала быть Ветой в тот момент, когда ей перерезали горло и сбросили с низкого заплеванного моста.

Офелия утонула – или ее утопили, и мне больше нравится эта версия, – когда пыталась развесить венки на ветках ивы. Или когда пыталась что-то рассказать.

Выдать тайну, и все знают какую.

Яна умнее. Яна не выдавала своих тайн до последнего.

Знаете, какой на самом деле должен быть конец у этой истории?

Конечно, не знаете. Откуда вам знать.

Глава 1
Вишневый пирог

– А я знаю, кто убил Лору Палмер.

Это были первые слова, которые Яр услышал от Яны.

И тогда нашел в себе силы усмехнуться сквозь тяжелое марево опьянения, надежно спеленавшее разум.

Да все знали, кто убил Лору Палмер. Вообще все. Наверное, дети в детском саду знали. И пациенты в психбольницах, не помнящие собственных имен.

Он кивнул, не поворачиваясь. Ему не нужно было общество, тем более женское. Только не на проклятом мосту, по которому живые женщины вообще не должны ходить.

– Ты кто? – спросила она, усаживаясь рядом на холодный бетон.

– Яр, – выплюнул он, словно это хоть о чем-то говорило.

«Ты кто»? Бородатый пьяный мужик в грязном свитере. Еще чего надо-то?

– А я Яна.

Он с трудом оторвал взгляд от воды и попытался сфокусироваться на девушке. Разглядел черное каре, лаково блестящий черный плащ. Хмыкнув, он перевел взгляд на рябь, растекающуюся по волнам.

– Он не придет, – вдруг сказала Яна.

– Кто?

– Тот, кого ты ждешь. Осень, Яр. Он не любит холодную воду.

– Откуда знаешь?

– Пойдем со мной. – Вместо ответа она встала, взяла его за руку и потянула вверх.

– Отвали, – огрызнулся он.

Яру хотелось объяснить этой жалостливой дуре, что он не просто так сидит на холодном мосту с бутылкой в руках и ножом в кармане. У него ведь определенно была какая-то цель. Правда, он уже почти не помнил какая.

– Пойдем, Яр. Вода холодная, – уверенно повторила Яна. – Не любит он, когда холодная вода, понимаешь? В холодной воде… кровь не течет. Недолго. Ну пойдем, давай же!

Он несколько раз зажмурился, словно пытаясь разбить сковавшую мир дымку, и наконец смог рассмотреть ее лицо.

У нее черные, криво обведенные глаза и толстый слой тонального крема, но ее невозможно не узнать. Он провел много месяцев за изучением всего, что касалось жизни пяти мертвых женщин, которым местные газеты уже дали общее поэтичное, но совершенно неподходящее имя – Офелия. И жизнь этой женщины он тоже изучил.

– Ты сестра Светы. Которая… первая, – заявил он.

Яна кивнула.

В газетах писали, что у голубоглазой блондинки Светланы была сестра-близнец. Даже напечатали их общую детскую фотографию – одинаковые косички, одинаковые бантики, широкие улыбки, только у одной девчонки не хватало переднего зуба. Яра от фотографии тошнило.

– Пойдешь со мной?

Он с трудом поднялся, придерживаясь за шаткие перила. Пригляделся к лицу Яны – что-то отличало ее от сестры, от фотографии с похорон, которую он видел в газетах. Не только черные глаза и волосы.

Он положил руку ей на плечо. Второй медленно, стараясь не сбить траекторию, коснулся уголков ее губ.

Поверх тонального крема черным карандашом были нарисованы два шва с частыми стежками. Казалось, что изо рта выбегает пара сороконожек.

– Как у нее? – хрипло спросил он.

Пять женщин, три разных моста. На каждой – белый венок, у каждой вскрыто горло и подрезаны уголки губ. Это называли «улыбкой Офелии». И вот шестая, живая, стоит перед Яром и улыбается.

Яна кивнула:

– Мы всегда были одинаковые, – под нарисованной улыбкой растеклась настоящая, горькая. – Но если я порежу свое лицо… Кого ты потерял?

– Раду, – ответил он, опуская испачканную кремом руку. Он не сомневался, что ей хватит имени. Газеты чаще звали его невесту «пятой Офелией».

– Ты почти не давал интервью, – заметила Яна.

Яр усмехнулся. Он был не в настроении вести светские беседы, он стоял-то с трудом. Стоило ему на мгновение отвести взгляд от лица Яны, оно тут же превратилось в черно-белое пятно.

Он жестом попросил подождать, отвернулся, и его вывернуло. В воду, которая, по словам Яны, никак не годилась для очередного трупа. Рвало водкой и желчью, но он совершенно ничего не чувствовал – ни боли, ни горечи.

– Теперь пойдешь со мной? – спросила Яна.

Он кивнул и пошел за девушкой, которая знала, кто убил Лору Палмер.

* * *

Он проснулся от запаха вишни. Густой, приторный, он лился в легкие и означал счастье.

У Рады были такие духи, назывались «Болгарская роза», но пахли почему-то вишней. Кипящим вишневым вареньем.

Яр открыл глаза и уставился в незнакомый потолок. Он был прав, и он ошибся – вишней пахло. Рады не было.

– Оно живое, – раздался неприязненный женский голос.

Он с трудом обернулся. Комната была большой и светлой. Обои в цветах и птицах. На стене напротив баллончиком нарисован огромный знак анархии, весь в пришпиленных на кнопки клочках бумаги. Рассохшийся сервант, покрытый глянцевым лаком, за мутным стеклом книги вместо хрусталя. Пол в тонком линолеуме с квадратным узором. Старая мебель из лакированных прессованных опилок. Деревянные окна, с карниза свисает обрывок тюлевой занавески.

В темно-зеленом кресле в углу сидела незнакомая девушка. Полная, с веснушчатыми щеками и марганцовочно-фиолетовыми волосами, она показалась ему смутно знакомой. На коленях ее лежала раскрытая книга.

– Утро, – прохрипел он.

Девушка хмыкнула и повернула колесико кассетного магнитофона. Яр не мог разобрать, о чем воет Бьёрк, но наверняка не о солнечной желтой комнате и вишневых духах.

На самом деле ни девушка, ни сервант с книгами его не интересовали. Его гораздо больше занимало, почему он лежит в незнакомой квартире, на пыточно-узком красном диване. А еще головная боль и жажда – они сейчас были сильнее любопытства.

– Яна, солнышко твое проснулось! – крикнула девушка и встала с кресла.

Бюстгальтера на ней не было, и очертания груди отчетливо проглядывались под свободным тонким свитерком. Яр почти пожалел, что грудь его тоже не особо заинтересовала.

– Алиса, – представилась девчонка, подойдя к заваленному газетами столу. Достала две бутылки пива, жестом фокусника открыла одну крышкой другой и протянула ему.

– Яр.

А вот пиво – пиво его очень даже интересовало. И девушка все-таки была замечательная, и свитерок у нее чудесный, но пиво все-таки лучше.

– Ты проснулся!

Яна стояла на пороге и широко ему улыбалась. Он опустил бутылку на пол и попытался улыбнуться в ответ.

На ней был черный кружевной халат и пижамные штаны из красной шотландки. Волосы стояли дыбом, а в руках она держала огромный противень, от которого и исходил приторный вишневый аромат.

– Ага, – не стал отрицать очевидного Яр. – Вы извините, девочки, я домой пойду.

С него даже не сняли ботинки. Он криво улыбнулся и попытался встать. Яна тут же сунула противень Алисе, не особо заботясь, успела ли она взять прихватки, и бросилась к нему.

– Нет-нет-нет! Я испекла тебе пирог.

Яр честно попытался понять, что происходит, но так и не смог. Ситуация больше напоминала завязку плохого порнофильма, а не историю, в которой ему хотелось бы участвовать.

– Спасибо, Яна, но мне не нужен пирог, – он попытался высвободить рукав, за который она его держала. – Мне нужно домой.

– Разумеется, ты здесь не потому, что тебе нужен пирог, – фыркнула Яна. – А потому, что ты нам нужен. И мы тебе.

– «Мы» – это кто?

Он изо всех сил старался быть вежливым. Но выходило плохо – ситуация была глупой и, пожалуй, даже забавной. Но у него не было желания радоваться, и некому было эту историю рассказывать, а значит, она теряла всякий смысл.

– Ты вчера сидел на мосту, – сообщила Яна вместо ответа. – Ты ждал там убийцу.

– Нет, я там вчера пил, – скривился Яр.

Кажется, последнее, что он помнил, как запивал третий по счету баночный коктейль теплой водкой. Помнил, что коктейль вкусом напоминал бензин, но хотелось допиться до полного беспамятства.

Судя по тому, что он это помнил, план не сработал.

– И ждал, – уверенно сказала Яна. Переложила стопку газет на пол, кивнула Алисе, и та пристроила на освободившемся краю стола пирог. – С тех пор как Вету убили, я хожу по мостам, где… где это случалось. И иногда нахожу там людей, которым нужна помощь. Скажи, – потребовала она, щелкнув пальцами.

Яру показалось, что Алиса ее пошлет, но, к его удивлению, она покорно ответила:

– Я топиться собиралась.

– Ты подруга Веры? Четвертой… жертвы? – он наконец понял, где ее видел: в новостях, ну конечно.

Они с Радой смотрели тот выпуск. Сидели на темной кухне в съемной квартире, пили чай из глиняного чайника Рады и ничего не боялись. Когда девчонка на экране вырвала у ведущей микрофон и закричала: «Ублюдок! Я тебя найду и все твои венки в жопу тебе заколочу!» – Рада от неожиданности рассмеялась. Яр тоже тогда посмеялся.

Алиса кивнула и быстро перебросила на ладонь липкую вишенку из пирога.

– Я думаю, мы все от него пострадали, – заявила Яна, вытаскивая из-под газеты короткий кухонный нож.

Яру стало интересно, что еще там можно найти, впрочем гораздо сильнее его занимали другие вопросы.

– Туалет где?

Ванная была тесной и захламленной. Он разглядел кучу флаконов и банок – слишком много для одной девушки, даже коллекционирующей бытовую химию. К тому же он заметил минимум два мужских набора – два синих флакона шампуня, две бритвы и две зубные щетки.

– Странное место, – пробормотал он, растирая по лицу пригоршню ледяной воды.

Яна сидела на полу посреди комнаты и держала в руках одноразовую тарелку и пластмассовую вилку с отломанным зубцом. Вторая тарелка стояла перед ней. И огромная кружка, из которой уныло свисала нитка чайного пакетика.

– Это тебе, – пояснила Яна, ткнув вилкой в сторону тарелки.

Яр, чувствуя себя полным идиотом, поднял тарелку и чашку, сел на краешек дивана. Поискал глазами Алису – та сидела в том же кресле и ела пирог без вилки, двигая его кончиком пальца к краю тарелки. Во второй руке она держала книгу и, казалось, была полностью поглощена сюжетом.

– Яна… – наконец не выдержал он.

– Пирог попробуй. Я старалась, – бесцветно попросила она.

Он попробовал. В начинке было слишком много сахара и крахмала, а корж был жирным и пыльно-рассыпчатым – это значило, что этот пирог был лучшим, что Яр ел за последний месяц.

– Яна, ты чего от меня хочешь? – спросил он, отставив тарелку. – Вы маньяка ищете? Я в этом участвовать не собираюсь. И нытье чужое слушать – тоже.

– Нам не надо искать маньяка, – глухо ответила Яна, отломив кусочек пирога. – Он и так всегда с нами. И не ерничай, хорошо? Я серьезно к этому отношусь.

Он пожал плечами и стал смотреть, как она ест, пытаясь привести в порядок мысли.

Убийства начались год назад, и газеты ими упивались, на телевидении кадры оперативной съемки мелькали чуть реже рекламы майонеза. Убийства обсуждали на каждой кухне, на каждом перекуре, как же. У молодой страны появился свой маньяк. Настоящий, как в триллерах. Не тот, что мечтал заполнить шахматную доску, не тот, что колесил по сумрачному сибирскому городу с отверткой в бардачке, и даже не тот, что призраком жил в путаных университетских коридорах. У нового маньяка было все, чего не хватало прошлым, – эффектность. Предсказуемость. И наверняка какая-то драматическая история, вот бы ее узнать.

Он любит мелководную городскую реку с ленивым течением – наверняка не хочет, чтобы трупы уносила вода. Убивает молодых блондинок. Он пытает их перед смертью, он уродует им лица, но смерть их мгновенна и прекрасна.

Несмотря на то что трех девушек нашли уже на берегу, газеты и передачи тиражировали другой образ. Тот, который видел убийца во время совершения преступления. И вся страна смотрела его глазами.

Только одну девушку, третью, нашли почти сразу. Она еще качалась на поверхности, ее венок не рассыпался, а кровь все еще обрамляла лицо и красила светлые волосы в розовый цвет. Везде был именно этот образ. Кто-то даже нарисовал огромное граффити на стене строящейся многоэтажки – старательное подражание Климту, пестрые пятна цветов, схематично растекшиеся белые волосы и трагически-алый разлом пореза на лице.

Яр видел девчонок с пережженными краской волосами и трагическими лицами. По вечерам они собирались на берегу, пили портвейн и выли «Марш плывущих Офелий». Может, они оплакивали его Раду. А может, хотели быть похожими на ту, со стены.

Когда год назад нашли Светлану – двадцать два года, венок из свадебного салона, грубо изрезанное лицо, правое колено разбито молотком, – убийца удостоился целого разворота в криминальной хронике местной газеты. Преступлением неприкрыто восхищались, потому что в молодой стране можно было все. Его обсасывали, как бесконечный разноцветный леденец, краешек которого достался каждому – и тем, кто искал повод покритиковать правительство, тем, кто ностальгировал по «неразвращенному зарубежной дрянью» прошлому, и тем, кто видел в преступлении реакцию на пережитки этого самого прошлого. Досталось и тем, кто хотел красивой истории, – Вета погибла накануне свадьбы. Ее жених, изведенный допросами, подозрениями и показным сочувствием, уволился с работы и уехал из города.

Когда нашли вторую девушку, Татьяну – двадцать четыре года, татуировка в виде цветущего папоротника в россыпях алеющих ягод сигаретных ожогов, – заговорили о маньяке.

Наталья, самая старшая из жертв, – тридцать два года, особых примет нет, характер повреждений не подлежит обсуждению в прессе. Ее впервые назвали «Офелией», и с тех пор все убитые женщины потеряли имена.

Когда умерла Вера – двадцать два года, выжженный паяльником узор на животе, – пресса захлебывалась восторгом, а женщины по всему городу перекрашивались в темный цвет.

Рада тоже хотела перекраситься, но не успела. Ее убили всего через неделю после Веры. И Яр не поверил, когда ему позвонили из милиции.

Рада – двадцать два года, пианистка со сломанными пальцами. Рада – марево отфильтрованного тюлем света, чай из глиняного китайского чайника, поцелуй с горечью рябиновой ягоды, сорванной у дороги. Рада. Так не бывает.

Не верил, когда позвонили, не верил даже после опознания. Кто-то мертвый с лицом Рады, да, это он может подтвердить. Расписаться? Конечно, это ведь ничего не значит.

Но эта новость была везде. С обложек журналов, из газет, телевизоров и радиоприемников ему кричали, что Рада умерла. Страдала перед смертью, жестоко и бессмысленно. А потом ее изуродовали, сбросили в реку и превратили в образ.

Лишили имени. Она теперь Офелия и «очередная жертва».

Яр знал, что это неправда. Но никому не собирался ничего доказывать.

И Яне тоже. Пусть не забывает, как звали ее сестру на самом деле. Пусть не мешает ему делать то же самое для Рады.

– Я не устраиваю сборища вроде «давайте делиться светлыми воспоминаниями, так они вечно будут жить в наших сердцах», – откликнулась на его мысли Яна. – Мы… просто собираемся. Разговариваем, пьем, в карты играем, песни поем. Еще устраиваю кинопоказы… Я работаю в прокате. Почти каждый вечер кино смотрим.

– Песни – это мантры? – не удержался Яр.

Слишком Яна и ее подруга напоминали сектанток. И нелепым видом, и нездоровым блеском в глазах.

– Это песни. «Все идет по плану» и «Батарейка», – усмехнулась Яна. – Приходи, Яр. У нас лучше, чем на мосту.

– Когда? – спросил он, вставая.

– Всегда, – ответила Яна. – В любое время. Я никогда не запираю дверь.

Глава 2
По трамвайным рельсам

Конечно, Яна соврала. Яна вообще врала столько, что впору писать книгу, чтобы не запутаться.

Сейчас она сидела на темной кухне, пила холодный кофе, курила и пыталась разложить пасьянс. Он, конечно, не сходился, потому что она обманула Яра.

Может быть, все, кто приходил в ее дом, и правда были нужны друг другу. Может, они находили зыбкое утешение, которого не могли отыскать в себе. Но главная причина, почему все эти люди собирались в ее доме, была в другом. Они нужны ей.

Раздраженно вздохнув, она перемешала карты и залпом допила кофе. Поморщилась, посмотрела на донышко чашки – пунктирная линия. Потери. У самой ручки – близкие потери.

– Или прерванный путь, – задумчиво сказала она, погладив ободок кончиком пальца.

В квартире было пусто и холодно. Яна растерянно осмотрела крашенные синей краской стены кухни и в который раз порадовалась, что не сделала ремонт. Квартира раньше была частью общежития, в ней еще чувствовался неуютный дух коллективной собственности. Слишком много запахов впиталось в стены, слишком много следов осталось втертыми в исцарапанный линолеум. С призраками прошлых жильцов все же уютнее.

Можно было вернуться к родителям. Большая квартира, их с Ветой комната так и осталась детской. Конечно, ее заставили барахлом, но родители в любой момент вытащат все. Оставят двухэтажную кровать, два стоящих рядом стола, общий шкаф, который Яна теперь может забить своей одеждой. Новое пластиковое окно, розовые занавески.

Яну передернуло. Нет, лучше здесь.

Можно было позвонить Алисе. Она не спит по ночам, предпочитает отсыпаться днем. В темноте ей мерещится, как кто-то крадется к ее кровати. В глубине души Яна ее презирала: Алиса искала не утешения, а защиты. Ее убивала не потеря подруги, а паранойя. И все же Яна верила, что умирающий забирает за грань нечто большее, чем воспоминания о себе. Если Вера забрала у Алисы чувство защищенности, Яна не станет мешать искать именно его. И звонить, опасаясь разбудить ее, тоже не будет.

Инне всего пятнадцать. Она приходит после школы, тоже ищет голоса, которые заглушат бесконечный шепот ее матери, самой старшей жертвы. Наталье исполнилось тридцать два незадолго до смерти. И Яна, конечно, не станет звонить ее дочери среди ночи. Нет-нет, она Хозяйка, она центр этого дома, его сердце. Нельзя показывать, что сердце вот-вот перестанет стучать. Она ведь дала людям надежду.

Был еще Владимир, любовник Натальи. Ему можно было позвонить в любое время, и он тут же придет – шумный, подвижный. Заполнит собой всю пустоту. Принесет бутылку коньяка, сигареты и какой-нибудь странной еды – мятый кусок фисташкового торта, палку колбасы из медвежьего мяса. Он работает в аэропорту и часто таскает что-то из кафетерия или из списанной сувенирной продукции. Будет смеяться, шутить и говорить, говорить, очень много говорить. Забьет ей уши своими историями. Нет, утешаться его обществом все равно что есть вату от голода. Может, на какое-то время почувствуешь сытость, но пожалеешь гораздо быстрее, чем избавишься от последствий.

Сейчас она была не готова.

И еще было много людей. Много-много, они слетались к ее порогу, как мотыльки. На голоса, звон бутылок, гитарные переборы. На возможность говорить. Кто-то приводил друзей, кого-то приводила сама Яна – случайных знакомых, приятелей, всех, кто стучал в ее двери. Нужно много голосов, чтобы прогнать призраков. Она не боялась, что ее ограбят или убьют, – красть было нечего, здесь только старые книги в залапанных переплетах, разномастная посуда, старый радиоприемник да барахлящий телевизор. Если ее убьют – она встретит Вету и скажет правду. Только ей и скажет, больше никто не должен знать.

Оставался один человек, чей голос мог присоединиться к шепоту бывших жильцов ее квартиры и прогнать Вету.

Яна, обреченно вздохнув, вышла в коридор и набрала номер.

* * *

Лема никогда не нужно было просить дважды. Ни о чем. Спустя полчаса он стоял на ее пороге, замерзший, с блоком сигарет и банкой вишневого варенья.

– Опять? – обреченно спросила она.

– Ну а как же, незабвенная, – улыбнулся он, отдавая ей банку.

На его пальто налипла сырая взвесь, но Яна не стала ждать, пока он разденется. Обняла, обтершись щекой о влажный лацкан, клюнула в щеку, увернувшись от его ледяных пальцев, пытавшихся задержать.

– Твоя мама правда думает, что ты ешь столько варенья?

– Я ведь так любил его в детстве, – недобро оскалился он.

– А ты любил? – Яна улыбнулась, прижав гладкий бок банки к животу.

– Терпеть не мог.

– Будешь кофе?

– Буду. У тебя тут пусто, – констатировал Лем, останавливаясь в проеме кухни. Принюхался, сморщил нос: – И накурено.

– Ты дымишь больше меня.

– Я не курю в комнатах. Так что ты хотела, Яна? Тоска напала?

– Я вчера нового человека нашла, – сказала она, чтобы не признаваться, что «напала» было самым подходящим словом. – Жениха Рады.

– Ты, незабвенная, за сестрой торопишься. Я видел фотографии с похорон – это тот огромный припанкованный мужик?

– Да, – не стала отрицать она. – Но он вполне приличный.

– И как же ты его нашла? – скептически поинтересовался Лем. – Он сидел на мосту, рисовал цветными мелками портрет своей возлюбленной? Ты погладила его по голове, а потом вы пошли к тебе пить чай?

– Ну… не совсем. Он правда сидел на мосту, ржал, как псих, и пил водку из пластиковой полторашки. Сказал, чтобы я отвалила, и махнул рукой, я думала, голову мне снесет.

– И ты потащила его домой?

– Конечно, я потащила его домой, – она поставила чашку на блюдце и жестом пригласила Лема садиться. – Я испекла пирог.

– Кто-нибудь уже умер?

– Пошел ты. Сомневаюсь, что вы подружитесь, но можно ведь хотя бы попытаться.

– Зачем? – Он попробовал кофе, кусочек пирога и тяжело вздохнул: – Твоя кухня, Яна, – ад, в который отправляются души всех пирогов. А это знаешь почему?

– Не начинай, – взмолилась она, прищурившись в предвкушении восхитительной, нудной тирады, которая у Лема для нее всегда находилась.

– Потому что в тебе нет созидательного начала, – с удовольствием произнес он. – Ты вся деструктивна, Яна…

Она села к нему на колени, обхватила ладонями свою чашку – почему-то неприятно холодную – и закрыла глаза.

От него пахло дождевой водой, фужерным японским одеколоном и, едва уловимо, чем-то домашним. Чужим.

С Лемом она познакомилась два года назад. Тогда Вета была жива, а бар «Кордова» еще не сожгли. В баре «Кордова» был музыкальный автомат, а жена владельца настаивала самогон на персиках и белых сливах. За это «Кордову» любили студентки художественного училища, а студенток любил Лем.

Лем был моложе Яны почти на три года, смотрел на всех как на дерьмо и умел на удивление мерзко ухмыляться. Яна сразу поняла, что он отличный парень и с ним есть о чем поговорить.

Позже она узнала, что он учится «в университете», работает «на работе», а живет, разумеется, «дома». Кроме этих трех, в общем-то не таких уж важных вещей, Яна знала о Леме очень много. Например, что «Лем» вовсе не прозвище, а сокращение от «Лемара». Он даже паспорт показал. Его мать уступила отцу, назвала сына в честь Ленина и Маркса во времена, когда эти имена уже потеряли всякую власть. Даже отца Лема они не удержали – он сбежал через два года после рождения сына.

Лем вдруг прервал ритуальную тираду и отнял успокаивающе прохладную ладонь от затылка Яны.

– Видела интервью с его матерью?

– С чьей? – обиженно спросила Яна. Она хотела, чтобы он дальше рассказывал ей про чакры и гладил по голове.

– Твоего найденыша. Мама. Воскресный выпуск, тетка в синем свитере.

И она вспомнила: растерянная женщина в вязаной шали. У нее так отвратительно искренне дрожали тонкие губы, когда она рассказывала о сыне, который тяжело переживает потерю и не хочет ни с кем делиться.

– И что?

– Она сказала, что он ищет убийцу.

– Пусть ищет.

– А что будет, если найдет?

Яна отстранилась. Опустила ноги на холодный пол, зябко повела плечами.

– Разве будет не здорово? – прошептала она. – Разве мы все этого не хотим?

– Это будет здорово, если это сделает кто-то другой. Володя, например, он безобидный. Помнишь, что еще сказала та женщина?

– Что Яр пьет?..

– Что она за него боится. А знаешь почему?

– Потому что она его мать?

– Яна, не будь дурой. Он найдет убийцу, кем бы он ни был, и оторвет ему башку на том самом месте, где найдет. А кого потом будут таскать на допросы? «Какие у вас были отношения, как вы познакомились, чем это вы занимались такой дружной компанией, а не планировали ли вы убийство?» А потом они всё узнают, Яна.

Лем говорил лениво, перемежая слова короткими затяжками. Лицо у него было равнодушное, глаза полуприкрыты. Он ее не жалел – предупреждал.

Яне не хотелось ходить на допросы. Ей не нравились желто-серые комнаты, колючие глаза следователей и въедливые запахи хлорки и старой мебели. Она поежилась и положила голову Лему на плечо.

Хуже будет, только если «они» «всё» узнают.

Он встречал ее после каждого допроса. Когда ей раз за разом приходилось рассказывать, в каких они с сестрой были отношениях, с кем Вета дружила, чем увлекалась. А еще, конечно, приходилось рассказывать про свадьбу. И про прокат.

Про свадьбу говорить хотелось меньше всего. В конце концов Яна собрала остатки самообладания и разрыдалась. Сказала, что устала, что в газетах фотографию не напечатали, но почему-то у всех есть снимки ее мертвой сестры. Даже призналась, что представляет, что это ее выловили из реки.

Тогда от нее отстали, а Лем отпаивал ее коньяком, раскладывал Таро на маленьком журнальном столике и показывал ей раз за разом ложащегося на место сигнификатора перевернутого Повешенного – казалось, парень по-женски надевает ботинок. Лем говорил, что это очень хороший знак и что если бы он висел вниз головой, вот это было бы плохо, а так – так хорошо. Яна знала, что все наоборот, но благодарно кивала и пила его коньяк.

– Но ты его уже никуда не денешь, да, дружочек? – со вздохом спросил Лем.

Она мотнула головой.

– Тогда пойдем гулять. Или в прокат смотреть кино.

Яна вымученно улыбнулась и закрыла глаза.

Лем ненавидел прокат. Ненавидел туда приходить и смотреть с ней кино. Говорил, что она дуреет от фильмов, как от водки, говорил, что в комнатах душно и что он не понимает, почему она до сих пор не продала его или не сожгла. Что скоро все будут смотреть кино на дисках, они уже продаются на каждом рынке, пиратские копии из кинотеатров и сборники «15 в 1». Что никому ее кассеты скоро станут не нужны, Володарского невозможно слушать и нужно продать этот хлам, пока он хоть чего-то стоит. Что она слишком много за него заплатила и не будет счастлива, пока не избавится от всех кассет, ковров, стеллажей, светильников и занавесок. Что она все должна продать, ни клочка обоев на память не оставить и постараться забыть, что прокат когда-то был. Яна только кривилась и мотала головой.

Это ее прокат. Ее фильмы. Она слишком много отдала, чтобы их смотреть. И если они станут не нужны людям – они всегда будут нужны ей, только не может быть такого, чтобы людям стало не нужно кино.

Если Лем предлагает туда пойти, значит, она и правда плохо выглядит. Значит, она выглядит жалкой.

Но раз он предлагает – можно согласиться. Можно лежать на ковре перед тускло мерцающим экраном, курить и пить водку из чайных кружек, а потом забыться долгим, пустым сном.

Она недавно достала «Параллельный мир» Ральфа Бакши. Лем еще не видел. Яне хотелось в параллельный мир, но на приклеенном к коробке постере соблазнительно изгибалась мультяшная блондинка.

Можно было пойти шататься по ночному городу. Дышать прелой сыростью, заглядывать в чужие окна, пить водку прямо из бутылки и говорить очень много слов. В любом случае мультяшных блондинок там нет. И Лем не будет закатывать глаза и рассказывать, что скоро кассеты будут продавать на вес. А Яне не придется объяснять, что у нее есть «Девушка на мосту», «Мертвец» и «Горькая луна», а значит, жизнь не до конца потеряла смысл.

– Идем гулять, – решилась она. – Переоденусь только.

Она не глядя вытащила платье из шкафа, запуталась в пышной юбке и раздраженно зашипела. Готические тряпки ее раздражали, но вместе с тем помогали – прятали, от людей и самой себя. Ей легче было сохранять самообладание, когда она надевала то, что Вета никогда бы не надела. Люди не узнавали ее на улицах и не тыкали в нее пальцем. А еще черный цвет было легко оправдывать трауром. Все, кто ее знал, считали, что она хороший человек. Скорбит по сестре.

Почему-то для многих мерилом доброты была степень боли, которую человек способен испытать.

– Не плачь. В этой истории и так достаточно воды.

Лем откуда-то взялся рядом и сочувственно гладил ее по лицу. Рисовал волны кончиками пальцев. Медленные, ленивые волны.

Она хотела сказать, чтобы держал руки при себе. Хотела сказать, чтобы убирался из ее дома, потому что она передумала, пошло все к черту, и с чего она вообще взяла, что ночная прогулка по уродливому осеннему городу чем-то ее утешит, а не вызовет еще больше желания влезть в петлю.

Но она ничего не сказала, потому что давно привыкла держать при себе слова, о которых потом пожалеет.

И они пошли гулять. Долго шатались по улицам, заглядывали в редкие непогасшие окна. Лем выдумывал совершенно идиотские, но почему-то очень смешные истории, а Яна над ними смеялась и не слышала, как волны плещут об опоры мостов.

Они прошли насквозь половину спящего, укрытого клочковатым туманом города, обошли вдоль забора огромную стройку, хотя Яна предлагала забор перелезть и посмотреть, что там, и наконец вышли к вокзалу.

Лем умудрился купить коньяк, и они долго стояли на перроне, наблюдая за ночными поездами и обсуждая, куда ведут рельсы, игнорируя голос, объявлявший о том, что ведут они в Липецк, Брянск или Сызрань.

Яна пила из услужливо наполняемого складного стакана, Лем – прямо из бутылки. Ночь была холодной, засвеченной редкими размазанными огнями грохочущих поездов.

В один момент Яна залпом допила коньяк, с щелчком сложила стакан и убрала в карман.

– Мужик! Мужик, ты мне очень нужен! – закричала она, махая руками небритому мужчине в камуфляже. К огромному рюкзаку за его спиной была привязана лопата.

Яна подбежала к нему, улыбаясь, как обретенному другу. Лем явно был заинтригован и, кажется, рассчитывал на конфликт, но ей было плевать.

– Мужик, я так тебе рада! Дай гитару?

С противоположной от лопаты стороны к рюкзаку был привязан гитарный чехол. Его почти невозможно было разглядеть в темноте, но для Яны он словно подсвечивался красным огоньком и отчетливым пьяным «Надо!».

Мужчина, не говоря ни слова, снял рюкзак и вытащил из чехла потертую гитару из темного дерева.

Яна, взвизгнув от восторга, опустилась на колени, прямо на мокрый, ледяной асфальт, вымочив юбку в грязной луже. Устроила гитару на коленях. Подняла лицо к небу, позволив рыжему фонарю ослепить, выжечь все прошлые образы. Лема, поезда, Вету и ее, Яны, обезображенное ужасом лицо.

– «А мы пойдем с тобою погуляем по трамвайным рельсам!..»¹

Лем поморщился и отвернулся. Ну конечно. Какие слова для него главные? О небе и земле на подошвах? Для Яны главными были другие.

– «…Это первый признак преступления или шизофрении!..»

Один из поездов, вереница послушных темно-зеленых вагонов, уходил в темноту. Набирал скорость, звонко лязгая колесами и тоскливо подвывая гудком. Яна смотрела ему вслед, хриплым и низким голосом пела о «справедливом наказании за прогулки по трамвайным рельсам». Только для этого преступления и существовало справедливое наказание.

Они гуляли до утра, встретив рассвет на мосту у реки. Густой серый поток лениво гнал мусор и ржавую пену. Под конец она уже не помнила, что говорила Лему. Рассказывала одни и те же истории, бесконечную хронику одних и тех же обид и недоразумений, в которые превратилась ее жизнь?

Он слушал без улыбки. Подавал руку, когда они спускались по лестницам, наливал коньяк, как только стакан пустел, а когда на их пути встречались лужи, которые нельзя было обойти, подхватывал ее на руки, не обращая внимания на грязную воду, стекавшую с тяжелого мокрого подола.

Домой они вернулись в наступающем дне. Солнце осветило город, вернуло ему очертания и формы, обнажило все трещины и пятна.

Яна сняла туфли и хотела выкинуть, утверждая, что ей глубоко наплевать на холодные лужи, чулки, которые превратятся в лохмотья, юбку, чей подол напоминал половую тряпку, и мусор, которым были усеяны дороги, где они шли. Она была совсем пьяна и почти не соображала, что делала. Лем, усмехнувшись, зацепил ремешки ее туфель друг с другом и повесил на запястье. Накинул пиджак ей на плечи, поднял на руки и пронес весь остаток дороги. Она уснула через минуту после того, как обнаружила, что не нужно никуда идти. И перед сном, уставившись на черный воротник его рубашки, она прошептала, стремясь высказать ускользающую мысль, которая казалась ей очень важной:

– Я вижу, что ты делаешь.

– И что же? – в его голосе мелькнуло что-то похожее на разочарование.

– Ты… думаешь, что виноват передо мной.

– Спи, незабвенная. Не ищи больше смыслов в поступках, чем там есть.

Они пришли домой к ней, не к нему, и уснули рядом, укрывшись одним одеялом. Юбку Лем с нее снял и повесил на стул. Ни к чему пачкать и без того уродливый красный диван.

Глава 3
Змеиный мед, малиновый яд

Яр давно не надеялся никого найти. Сам себе не признавался, продолжал бегать по городу, как огромный встревоженный пес – лохматый, оскаленный, принюхивающийся к истаявшему следу.

Рады не было. Куда-то исчезли ее вещи – растворились, всосались в полки, крючки и взвесь домашней пыли. Ее подушка лежала мятая, ледяная, как труп.

Куда делся ее дурацкий голубой свитер, который она носила еще со школы? А где ее конспекты, записки «молоко-фарш-лампочка», косметика и заколки? Остался флакон духов, лампа, которую она дарила Яру, да забытое платье.

Еще Яр хранил в ящике под кроватью брошь в плотном пакете. Большую, стеклянную, в ореоле синих лент. Украл из тумбочки, когда последний раз был дома у матери Рады.

Оттуда вещи не исчезали, нет. Платья в чехлах висели в шкафу, на туалетном столике, под куполом прозрачной пленки, была разложена косметика. Яр сначала подумал, что это отвратительно – запирать ее память, как в покойницкие мешки, а потом понял, что вещи не могли покинуть заколдованной границы, поэтому оставались на месте. А от него сбегали, потому что он давал им свободу.

Что толку, если в итоге Рада исчезла из обоих домов. Да, сухая, шуршащая полиэтиленом упаковка держит ее хорошо. Ее глаза затянуты коркой замерзших век, а перерезанное горло полно речной воды. Сломаны ее пальцы, длинные пальцы пианистки, вырваны короткие ногти в прозрачном лаке, сердце перестало биться в измятой клетке сломанных ребер, а вокруг позвоночника вьются мошки сигаретных ожогов. Яр закрывал глаза и видел, как гаснет каждая из тех сигарет.

Рада исчезла за двое суток до того, как ее нашли в реке. Когда она не вернулась вечером, он бросился в ближайший участок, но заявление не приняли. Девчонка сбежала, подумаешь. «От такого, как ты, парень, кто угодно сбежит».

Он сам искал ее. Обычно ему хорошо удавалось находить людей, но Раду отыскали другие. Чужие, равнодушные.

У Рады были золотистые волосы. Первые дни он повторял эти слова, будто мог заставить убийцу передумать.

Но он не мог ничего изменить – только найти ответ, потерявшийся в синих улицах. Ответ ведь дремал где-то, в коробках панельных многоэтажек, в заплеванных скверах. Может, гнил в мутных парковых прудах, в кучах отжившей листвы на газонах. Надо только найти. Разгадку, человека, который сделал это.

И вышибить ему мозги. Потому что красный на сером красив не только когда это кровь, разлитая в серой воде. Когда это частые брызги на стене – это тоже красиво. Эта красота Яру была гораздо ближе.

Сейчас он торопливо одевался, мучительно пытаясь вспомнить, как выглядеть прилично. Чистый свитер он нашел – лежал в желтом пакете на дне комода. Волосы кое-как прочесал и завязал в хвост. Потом, подумав, обрезал ножницами бороду и впервые за много месяцев побрился.

Верхней одежды, кроме кожаной куртки в ржавых проплешинах, у него не было. Тоже куда-то исчезла, наверное пить надо все-таки поменьше.

Машина что-то прокряхтела, скрипнула и заглохла. Яр пожал плечами, закрыл ее и побрел к остановке. Машина сломалась после смерти Рады, и это было естественно. Нужно заняться ремонтом, но Яр будто ждал, что горе отступит и машина вылечится сама.

Октябрь деловито наводил в городе свои порядки. Тротуары были усыпаны гниющей листвой, а в прорехах крон виднелись клочки голубого подмороженного неба. Пахло рекой – сыростью, ржавчиной гниющих кранов и кораблей, а еще тиной. Коммунальная квартира Яра была недалеко от речвокзала. И работал он на речвокзале, потому что еще недавно понятия не имел, что возненавидит реку.

Яр шел вглубь города с нескрываемым облегчением. Чем дальше от реки, чем ближе угрюмые ряды панелек и чахлые кусты сирени, высаженные вдоль разбитых дорог, тем лучше.

Как назло, к вечеру город затянул туман. Сырая взвесь в воздухе тоже пахла проклятой рекой. Речной водой и растворенной в ней кровью.

Мимо, тяжело шурша колесами, проехал троллейбус с подсвеченным золотым светом салона номером «12». Яр бросил быстрый взгляд на остановку и ускорил шаг.

Кабак, куда он направлялся, находился в центре города и гордо именовался «Рюмочная № 1». Яр бывал здесь пару раз и мог точно сказать, что она не отличается от сотни других подобных заведений – мутные стопки, поцарапанные тарелки, белый свет, каменный пол и линялые кухонные занавески на окнах. Здесь гордились тем, что, кроме обычной закуски, подают жареные пельмени, но их даже поклонники дешевой водки и настоек опасались брать. Пиво было дерьмовым, но чуть лучше водки, настойки были хуже не только водки, но и аптечного боярышника. Кабак и кабак.

Яр немного поплутал во дворах, пытаясь найти вход, и наконец увидел тускло светящуюся в тумане зеленую вывеску.

Виталик был уже там. Стоял у столика в углу и мрачно разглядывал пластиковую солонку.

Яр увидел его и выругался про себя – мальчишка был маленький, лохматый и с таким испуганным лицом, словно не понимал, как вообще сюда попал.

Бывшая одноклассница Яра, Нюрочка, была отвратительно жалостливой и работала в милиции. Он до конца не хотел к ней обращаться, чтобы не видеть, как сочувственно скривится ее красивое круглое личико, но выбора не осталось: собственное расследование окончательно зашло в тупик.

«Мне бы контакты кого-то, кто Чикатилой этим занимается, – ласково говорил он часто кивающей Нюрочке. – Хорошо бы помоложе… Нет-нет, ты что, Нюр, ну не собираюсь я никого бить, когда я кого бил». И она дала ему контакты вот этого недоразумения – служебную фотографию и адрес рюмочной, где он бывал по пятницам.

«Ты, Ярик, только осторожнее с ним, он хороший, – ворковала она. – Правда-правда, старается, ты не думай, что убийцу не ищут, – ищут! Еще как. А Виталик такой… чувствительный. Совсем пить не умеет, а вот как расследование началось – каждую неделю идет и три рюмки выпивает. Ну что ты ржешь, ему хватает, его с одной-то сразу развозит!»

Виталик в синеватом свете казался совсем заморышем. Он встретился с Яром глазами, и всего несколько секунд на его лице читалось сомнение.

– Я с вами разговаривать не буду, – неожиданно низким и спокойным голосом отрезал он.

Яр удивился. До того как мальчишка заговорил, казалось, что он вот-вот расплачется.

– Я не журналист, – осторожно сказал он. Делать вид, что он пришел сюда просто выпить, явно было бесполезно.

– Я знаю, кто вы. Мой коллега у вас заявление не принял, а я говорил, что нужно.

Яр прислушался к дремавшей в душе злобе – и не почувствовал ничего.

– А я думаю, нам будет полезно поговорить, – он показал женщине за стойкой три, а потом два пальца, не отводя взгляда от Виталика.

– Хочешь рассказать мне, что я плохо работаю? Поделиться подозрениями? А знаешь, мужик, катись-ка ты на хрен. Я работы на работе нажрался по самое вот, – он рубанул ладонью по выступающему кадыку. – Это у тебя твоя девчонка единственная и неповторимая, а у нас, кроме твоего маньяка, знаешь, сколько еще геморроя? Сраный бардак, вчера девчонку изнасиловали и прирезали, неделю назад пятеро нажрались как свиньи, проснулись – в коридоре мужик без башки валяется, а сегодня знаешь, куда меня послали? В школу! Потому что я вечно крайний, потому что журналисты меня любят и детишки меня любят, охренеть, какое счастье. В школу послали, рассказывать детишкам, почему жрать водку – это плохо, а я не могу, я уже сам с трудом понимаю, почему это плохо, и не пошло бы оно в жопу все, а, мужик?!

Яр слегка ошалел от этого потока, но, понимающе кивая, подставил мальчишке рюмку. Тот пил уже не глядя и не закусывая.

– Вот ты, – Виталик ткнул в него скрюченным пальцем. – Вот ты! Думаешь, один такой? Вас, мстителей недотраханных, не меньше десятка по городу носится, а знаешь, чем все кончается? Потом таких, как ты, – он снова ткнул в Яра пальцем, – в кустах с проломленной башкой находят, – мальчишка глупо хихикнул. – А где маньяк, а? Я тебя спрашиваю, где маньяк? Может, это тот мужик без башки, мы его как раз опознать не можем, – хохотнул он и потянулся за четвертой рюмкой.

Яр не возражал.

– Я тоже хочу знать, – тихо сказал Яр, подвигая пятую рюмку. – Думаю, мы до весны его не увидим.

– Почему это?

– Вода холодная, – осторожно сказал Яр. – В газетах писали, что он хочет, чтобы красиво было, а осенью вода ледяная и грязная, кровь не так течет и цвет не тот.

– Херня это все. – Виталик заговорщицки поманил его пальцем и подался вперед, чуть не перевернув последнюю рюмку. – Он ночью убивает, похер ему на цвет. И вообще ни хера он не любит, понял? Потому что их много!

– Кого их? – Яр послушно удивился и пододвинул ему уцелевшую рюмку.

– Маньяков! Криминалисты говорят, что один, а я думаю, херня это все, лишь бы виноватого быстрее назначить. Венки-то разные все, а, что скажешь? У меня подружка в цветочном работает, говорит: сразу видно, что разные люди собирали. И как он… как ему удается…

Он раздраженно пощелкал пальцами и замолчал.

Яр хотел принести еще водки, но посмотрел на мальчишку и понял, что ему точно хватит. Глаза у него были стеклянные, и стоял он так тяжело опираясь на стол, что стало понятно, что стоит ему лишиться опоры – он упадет.

– Как ему удается что?

– Приводить их на мост. Девчонки, почти все, кроме первой, скорее всего, ему доверяли. Первая вообще отличается, знаешь? Она не такая. Там другое… с ней по-другому. А? Слыхал? Я служебную информацию не разглашаю, – сурово закончил он, и сознание в его глазах окончательно погасло.

Яр вздохнул, положил на стойку купюру и подхватил Виталика под локоть. Они вышли из рюмочной. Туман по-прежнему укрывал улицы, воздух по-прежнему пах рекой, а разговор не принес почти никаких результатов. Яр, вздохнув, одним глотком допил остатки спирта, который подливал в водку.

* * *

Виталик смог объяснить, где живет, и Яр довел его до дверей. Ему было жаль мальчика: его ждало очень паршивое утро. Если позвонят с работы – еще более паршивое. Но что поделать, у Яра в последнее время таким было каждое утро.

Он дождался, пока с той стороны щелкнет замок, и тут же забыл о Виталике и его будущем похмелье.

Ничего, кроме пьяных домыслов, он не узнал. Да и версия с группой преступников ему не нравилась; Яр считал, что слаженно работающие маньяки бывают только в американских триллерах и книгах в мягких обложках, которые он иногда покупал в палатках у вокзала. В умного, эстетствующего маньяка он верил с трудом – очень уж не вписывались в окружающую панельную действительность девушки в белых венках. Но верил, потому что девушки были.

А вот в то, что маньяков несколько, не верил.

«Мы просто собираемся. Разговариваем, пьем, в карты играем, песни поем», – вспомнил он слова Яны и усмехнулся. Представил, как Алиса, сидя в кресле, сосредоточенно плетет венок, а Яна угощает отравленным пирогом ничего не подозревающую блондинку.

Мысль о Яне оказалась цепкой. С тех пор как не стало Рады, как-то разом не стало и общих друзей. Яр долгие месяцы жил в прохладном, отрезвляющем одиночестве – его мать при каждой встрече начинала причитать, друзей не осталось, даже соседи отводили глаза и здоровались как-то смущенно, будто ждали, что он вот-вот забьется в припадке. В конце концов он почти перестал выходить на общую кухню, на работе ограничивался «добрым утром» и «до завтра», по пятницам «до понедельника», а матери звонил раз в неделю, в одно и то же время. Он поймал себя на том, что, набирая номер, задерживает дыхание, словно перед прыжком в воду.

Яр никогда не отличался общительностью, но чувствовал, как горе прессуется где-то в груди и затылке, делает кровь густой, а мысли – медленными. Пусть медленными, пусть густой, но ему казалось, что он стал хуже соображать. Разговор с Виталиком только подтвердил это.

Глупый все же разговор вышел, бессмысленный.

Он пытался полоскать горе алкоголем, пытался читать книги, каждый вечер перед сном; если не был пьян, выходил к реке и не меньше десяти раз обегал длинную набережную. Но этого было мало.

Так может, фриковатая девочка Яна в кружевном халате была права? Может, она действительно нужна ему.

Яр посмотрел на часы – половина одиннадцатого. Он успевал либо на трамвай, либо в магазин. А впрочем, вроде у дома Яны он видел круглосуточный ларек.

* * *

Ларек работал – светился приветливым желтым пятном, испещренным черными прутьями решетки.

– Вечер, – буркнул он, наклонившись к окошку. – Рулет вишневый. – Он вспомнил, что Яна говорила о «сборищах», и добавил: – Два. И водки… две бутылки.

– Все? – неприязненно спросила продавщица.

– «Яву». Все.

Он несколько секунд разглядывал звенящий черно-белый пакет с женским профилем, а потом невесело усмехнулся. Вот он и начал ходить по женщинам. С водкой и поролоновым рулетом.

Дом Яны – обшарпанную девятиэтажку у пустыря, который использовали вместо свалки, – он запомнил хорошо. Потом пытался вспомнить, какая из четырех оклеенных размокшим папье-маше из объявлений подъездных дверей ему нужна. Угадал третью, с вырезанным домофоном.

Стоило зайти в подъезд, как он понял, что точно не ошибся – расслышал приглушенный гитарный звон и дружный вой. Он поднялся на третий этаж, поставил пакет на пол и закурил.

Нужна ему была шумная компания? Не пойти ли домой пить водку, закусывая ее крошащимися обломками рулета?

К середине сигареты Яр твердо решил уйти. Но когда она догорела до фильтра, успел вспомнить смятую постель, холодную подушку, визги соседок за тонкой стенкой и понять, что тащиться домой и пытаться спать ему не хочется.

Звонка не было, только из стены тараканьими усами торчала пара проводов. Яр постучал, но его, конечно, никто не услышал. Пожав плечами, он толкнул дверь – она действительно оказалась незапертой.

– И не осталось ни-че-го!..

Яр различил не меньше пяти голосов. Гитарный перебор оборвался хлопком по корпусу.

– О, мужик какой-то пришел!

Яна выскользнула из-за приоткрытой двери в зал и несколько секунд разглядывала его, явно пытаясь вспомнить, а Яр разглядывал ее шелковую комбинацию и черный пиджак с рукавами из синтетического меха. Наконец он провел ладонью перед лицом, изображая сбритую несколько часов назад бороду, и Яна его узнала. Улыбнулась, заставила наклониться, потянув за ворот свитера, и быстро поцеловала в щеку.

– Заходи, я тебя познакомлю.

– Я тут к чаю принес… водки, – он протянул ей пакет и начал разуваться.

– Отлично, у нас как раз кончается! Пошли!

Яна схватила его за руку и потянула в зал.

Стол стоял посреди комнаты. В центре стояла кастрюля с остатками макарон, носатый кофейник и рядом – стопка грязных тарелок. Остальное пространство занимали кружки, пивные бутылки, криво нарезанный батон и несколько пепельниц.

На серванте алел вымпел с профилем Ленина, которому кто-то пририсовал черным маркером х-крест на глазу. Вымпел провисал под тяжестью значков с логотипами рок-групп. Комната тонула в сигаретном дыму, таком густом, словно туман просочился с улицы.

Яр узнал Алису, приветливо помахавшую с другого конца стола. Перевел взгляд на ее соседа, бородатого мужчину в цветном свитере, очках и дурацкой вязаной шапочке. Миловидную девчонку с русыми косичками. Последним он разглядел мрачного кудрявого паренька в углу.

– Ребята, это Яр, – представила Яна, и он был благодарен, что она ничего не стала уточнять. – Это – Володя, – представила она мужчину в свитере. Пожатие у него было хорошее, уверенное. – Это – Лена, – девочка с косичками улыбнулась и перебрала пальцами в приветственном жесте, – с Алисой вы познакомились, а это – Лем.

У Лема ладонь была узкая и холодная. Глаза мутные и отрешенные.

Яр не стал спрашивать, что за дурацкая у него кличка.

Вдруг вскочила Лена. Схватила кофейник, выбежала в коридор и уже через несколько секунд поставила перед Яром чистую тарелку и кружку.

– Ты же голодный, а? По глазам вижу, что голодный, – почти умоляюще заговорила она. – Ты не думай, это я пару часов назад приготовила, не смотри, что кастрюля страшная, у Яны все на кухне страшное!..

Он слегка растерялся от такого напора, но тарелку взял. Точнее, попытался – Лена держала за край и не отпускала.

– Может, погреть?..

– Не стоит…

– Тогда кофе! Сейчас принесу!

– Лена у нас хозяюшка, – с удивительной смесью почти материнской гордости и жалостливой неприязни сказала Яна.

Яр обернулся и успел заметить, с какой нежностью смотрел вслед Лене Володя.

– Если бы не она, мы бы тут в муках передохли от Яниной стряпни, – криво усмехнулся Лем. – Представьте сцену: в незапертой квартире находят десяток скорченных трупов. Менты начинают разбираться и выясняют, что у нас общее… горе. Журналисты, захлебываясь, пишут о красивом групповом самоубийстве. А мы просто поели Яночкиного борща.

Яр ждал, что Яна возмутится, но она только улыбнулась и не глядя отпила кофе из ближайшей чашки.

– Я что-то не помню, чтобы о тебе где-то писали или брали интервью, – тихо сказал он Лему.

– У меня не брали интервью, – лениво ответил Лем. – Моя потеря иного толка.

Допытываться Яр не стал. Во-первых, пришла Лена и начала разливать кофе, а во-вторых, ему вовсе не хотелось конфликтов.

Вдруг он заметил, как Лена беспомощно обводит взглядом собравшихся, словно ждет, что вот-вот начнется драка. Остановилась на Яне, зажмурилась и звонко выпалила:

– А что вы, ребята, думаете о группе «Дискотека Авария»?

– Мы думаем, ты слушаешь говно! – так же звонко ответила Яна и улыбнулась Лене одними уголками губ.

– Почему же сразу говно! – подал голос Володя.

И разговор отнесло от острых краев бессмысленной болтовней. Они поспорили о музыке – больше ради самого спора, Лена рассказала совершенно идиотскую, но почему-то ужасно смешную историю про ролевиков и отравившегося грибами ведущего, Яна незаметно заменила остатки батона нарезанным рулетом.

Под конец вечера Алиса уронила бутылку, облилась пивной пеной и схватилась за гитару. Яна пыталась отобрать, но Алиса укусила ее за руку. Яр уже ничему не удивлялся и, когда она взяла первые аккорды, только устало прикрыл глаза.

Ну что же, далекая Офелия и правда смеялась во сне. Яна подпевала едва слышно, а вот голос Володи оказался сильным, у него даже выходили ехидно-вибрирующие летовские интонации.

– «Нарядная Офелия текла через край – змеиный мед, малиновый яд!»²

Алиса вдруг замолчала. Яр пытался вспомнить слова, но ему никогда не нравилась эта песня.

– «Резиновый трамвайчик, оцинкованный май», – прошептала Яна.

– «Просроченный билетик на повторный сеанс», – задумчиво сказал Лем.

Они посмотрели друг другу в глаза и улыбнулись, одновременно, будто ожила искра какой-то старой, но все еще ужасно забавной шутки.

Алиса вздрогнула и отложила гитару, а Яр вдруг вспомнил последние строчки: «Дареные лошадки разбрелись на заре, на все четыре стороны – попробуй поймай».

Попробуй поймай. Попробуй.

А ведь это была настоящая панихида. По мертвой девушке и реке, которая ее забрала.

Сгустился желтый свет, помутнели значки и потускнел вымпел. Пиво выдохлось, а глаза сидящих за столом будто подернулись пленкой.

Яна провела рукой по лицу и забрала у Алисы гитару. Положила на колени и выбила по корпусу короткий ритм. Потом перевернула, зачем-то потерлась носом о гриф, положила струнами вниз и процедила:

– «Не догонишь – не поймаешь. Не догнал – не воровали»³.

Яр заметил, как Лем закатил глаза и отвернулся. Яна не пела – читала текст, выстукивая ритм по корпусу.

Словно песня звучала во сне.

Словно кто-то во сне пытался прочитать заговор, но не мог вспомнить слова.

«Попробуй поймай», – и Алиса чужими словами отзвенела по струнам свою потерю. «Не догонишь – не поймаешь», – зло отвечала Яна, и в ее песне звучало эхо всех, чьи имена смыло водой.

– «Гори-гори ясно, чтобы не погасло!»

Яр закрыл глаза и позволил искаженному ритму и злым словам вести его куда-то далеко, в тишину и бесчувствие. Он был пьян, он очень устал и был разочарован. Почти жалел, что пришел, но живые голоса, музыка, крепкий кофе и алкоголь прогоняли то, что он заливал водкой и осенней темнотой на том мосту. И Яр позволил им прогонять.

Позволил, на миг отпустил сознание – и отчетливо ощутил чей-то взгляд. Кто-то смотрел из темноты коридора прямо ему в затылок. Из окна пахнуло речной водой, на мгновение вымывшей сигаретный дым.

– «Гори-гори ясно…»

Если обернуться – он увидит только темный коридор. Яр знал это, потому что сам запер дверь изнутри и некому там появиться. Но он не оборачивался.

– «…погасло…»

Ведь если обернуться – чувство исчезнет. Оборвется короткий, разбавленный явью сон, в котором будут только живые люди.

– «…погасло!»

«Рада?»

Чьи-то пальцы скользнули под ворот его свитера. Теплые тонкие пальцы.

– «На дороге я валялась, грязь слезами разбавляла! Разорвали нову юбку да заткнули ею рот!» – ввинтились в сон истерические нотки.

– Хватит! – не выдержал Лем и положил ладонь на корпус, заглушив следующий аккорд.

Ощущение присутствия исчезло. Яр нехотя открыл глаза – и сон растворился, смытый золотистым домашним светом.

– Не нравится? – хрипло прошептала Яна. – И что мне делать, если они…

– Помолчи, – тихо сказал Лем. – Или хочешь об этом поговорить?

Над столом висела тишина и сигаретный дым. Никакого запаха воды. Никаких взглядов в затылок. Яна смотрела Лему в глаза, все еще сжимая гитару, и Яру показалось, что она вот-вот вцепится ему в лицо.

Алиса задумчиво разглядывала бутылку, Лена куда-то исчезла, а Володя сидел закрыв глаза и делал вид, что это его не касается.

Яр не знал, что мучило Яну, кроме смерти сестры, и не считал, что имеет право спрашивать. Не похоже, чтобы Яна хотела об этом говорить. Она хотела об этом спеть.

– Отдай ей гитару, – миролюбиво посоветовал он.

– Не лезь, – прошипел Лем. – Ты ничего не знаешь.

– Вот и послушаю.

Лем не убирал руку с грифа, только с ненавистью таращился на Яра.

В тишине раздался щелчок, а за ним первые аккорды Light My Fire. Яр обернулся.

Лена стояла в коридоре, сжимая магнитофон. Она медленно подошла и поставила его в центр стола.

Яна разжала руки. Лем отвел глаза.

Яр забрал гитару и поставил рядом с собой.

Глава 4
С любовью, твоя

К удивлению Яра, утром он чувствовал себя прекрасно. Заглянул в чашку на тумбочке и, не обнаружив там плесени, одним глотком допил почерневший затхлый чай. Поморщился от приторности собравшегося на дне сиропа и начал одеваться.

Пробежка вычистила остатки вчерашнего вечера из легких и головы. Он больше не думал о Яне, людях, которые у нее собираются, и о собственном одиночестве тоже не думал. Дышал сырым речным воздухом, в котором мешались запахи воды, ржавчины гниющих на речвокзале кораблей и холодного песка, и вспоминал разговор с Виталиком.

Зацепка была паршивая. Венки собирали разные люди? Разве не мог убийца покупать где-то готовые? Интересно, продаются где-нибудь венки, может, в свадебных салонах?

Весь этот ритуал ему был решительно непонятен, и это сильно мешало думать.

Была в этих убийствах какая-то натужная театральность, неестественность. К тому же Яр никак не мог понять, какого черта маньяк, которого все называют эстетом и ценителем прекрасного, надевает белые венки на светловолосых девушек. Яру хватало даже уроков рисования в школе и собственного весьма сомнительного чувства прекрасного, чтобы понять, что выгоднее смотрелись контрастные цвета. Еще и венки разные – это значило, что цветы и их расположение сакрального смысла не имеют. Все это никак не вязалось между собой.

Что еще ему известно? На карте, которую он носил в кармане, красными точками отмечены места, где находили тела, и мосты, откуда их предположительно сбрасывали. Это тоже казалось Яру странным – пара мостов были невысокими, находились почти над самой водой, и тело можно было практически опустить. Но остальные были большими, с высокими перилами. Притащить девушку – живую, мертвую? – на мост уже было проблемой, а потом сбросить ее в воду, еще и в венке? Это ведь ужасная глупость. Тело обязательно уйдет под воду, перевернется, цветы разлетятся, кровь из пореза вымоет. Не получалось меланхоличной красоты, выходила какая-то бессмысленная муть и много лишних движений.

Яр не раз с раздражением ловил себя на том, что думает о том, как правильно убивать женщин.

Каждая деталь, которую ему удавалось присоединить к пазлу, не дополняла, а разбивала прошлую картину. Яр думал, что убийства ритуальные. Думал, что для маньяка имеют значение детали, но детали разнились – даже по фотографиям, которые иногда печатали в газетах, он видел, что лица у девушек порезаны не особо старательно. Как подпись, которая каждый раз получается разная, а какая она в паспорте, человек часто сам давно не помнит.

Домой он вернулся через полтора часа. Душ был не занят, поэтому он быстро вымылся и переоделся, заварил чай в той же кружке, из которой пил утром. Подумав, обулся и спустился на первый этаж, покурить на свежем воздухе и посмотреть почту. Сегодня должны были привезти очередной выпуск криминальной газеты, на которую он был подписан. Ничьих писем он не ждал, поэтому, увидев в общем ящике конверт с номером своей комнаты, очень удивился.

И так и остался стоять с незажженной сигаретой посреди коридора.

Первое, что он узнал, – почерк Рады. Синие буквы, такие же, как жили в ее конспектах, на ее записках. Потом он узнал и конверт – голубой, из лимитированной серии. Рада любила бумажные письма, даже пару раз отзывалась на объявления о знакомствах в газетах. Писала бабушке в деревню, писала учительнице музыки, когда она переехала в деревню, подругам в других городах, общалась с коллекционером марок из Самары – она достала ему какие-то редкие марки, а он организовал ей транспортировку пианино своей матери, которое, по его уверению, всю жизнь мечтал топором порубить в щепки.

И вот какое-то из писем вернулось. Сделало круг по городу, а может, и по стране, а теперь вернулось к Раде – точнее, к Яру.

Увидев адрес, он зажмурился и несколько секунд гладил кончиком пальца сгиб конверта, не зная, что делать с этой новостью.

В графе «кому» твердым почерком было выведено «папе». Адрес был неправильным – Яр точно знал, что в городе нет такой улицы и нет домов, где могла бы быть квартира 257. Удивительно, что это письмо «на деревню дедушке» не оказалось в одном из мешков с обертками и рваными коробками, которые стоят у любого почтового отделения.

«А может, это не первое письмо? – подумал Яр, все-таки выходя во двор и щелкая зажигалкой. – Может, десяток выбросили, а тут кто-то добросовестный попался. Ну что теперь. И наверное, можно читать ее письма».

Он достал из кармана складной нож. Не хотелось рвать конверт, который заклеивала Рада, пусть он потом и исчезнет из его дома вслед за всеми ее вещами.

Вертикально развернутый тетрадный лист был целиком исписан убористым почерком. Буквы теснились в каждой голубой клеточке, намертво вгрызались в желтую рыхлую бумагу и не сообщали ничего интересного. Яр скурил три сигареты, прочитал письмо дважды, жадно шаря по строчкам глазами, но не нашел ничего интересного.

Это было обычное письмо дочери отцу, дежурное, но, насколько Яр мог судить, вполне искренне благожелательное. Рада писала о своем недавнем концерте в филармонии, рассказывала об учебе, вскользь – о Яре, сдержанно, явно подбирая слова. Тщательно выверенная доза информации и эмоций, но не из недоверия, а скорее из-за множества условностей, связывающих родителей и детей. По крайней мере, так показалось Яру.

В этом письме не было совершенно ничего необычного. Оно могло бы стать еще одним воспоминанием, запертым в столе, охраняемым артефактом, впитавшим ее касания, только вот кое-что мешало: Рада говорила, что отец ушел из семьи, когда она была совсем маленькой. Она почти не помнила его, выросла с матерью и, по ее словам, никогда не чувствовала потребности в отце, потому что не помнила, как это, когда он есть.

Да и адрес был странным: кому и зачем она отправила дежурное письмо, которое заведомо не дойдет до адресата?

Яр поднялся в комнату, запер дверь и дважды переписал письмо. Второй раз он старался переписывать почерком Рады – ему со школы удавалось подделывать чужие почерки и подписи. Вдруг в наклоне букв, в нажиме ручки есть какой-то сакральный смысл?

Он знал, что с частью письма придется расстаться. Первый лист – много слов, много касаний. Конец письма – половинка листа, всего несколько строчек прощания и более свободное, размашистое, словно буквы наконец-то перестали тесниться и бросились врассыпную: «С любовью, твоя Рада».

Сомнения были недолгими. Первый лист Яр сунул в карман, а второй убрал в конверт и положил в ящик стола. Ящик запер на ключ и несколько раз проверил, дернув за ручку.

Мать Рады жила в центре города. Яр знал, что она его ненавидит. Он помнил, как Рада привела его знакомиться – в светлую женскую квартиру, убранную кружевами и салфетками, с фотографиями на стенах, плотными скатертями и гэдээровской мебелью, которой, казалось, никто никогда не пользовался. Яр знал, что почти все время на креслах и диванах лежали плотные покрывала, а перед гостями они снимались, чтобы продемонстрировать золотисто-бежевую обивку.

Яр вспоминал, как впервые пришел в этот дом – в белой рубашке под кожаной курткой, спокойный и уверенный, что все, что произойдет дальше, не будет иметь никакого значения.

Тогда он держал невесомую фарфоровую чашку, тонкую, как яичная скорлупка, и думал только о том, как бы ее не разбить. На тарелке лежало печенье в виде ракушек, рассыпчатое, к нему было страшно прикоснуться, потому что казалось, оно от одного дыхания превратится в пыль.

«Знаете ли вы, юноша, как называются эти пирожные?» – улыбаясь, цедила мать Рады. Сама Рада, так же благожелательно перекосившись, пила чай крошечными глотками и делала вид, что все в порядке.

«Просветите», – подыграл он.

«Это мадлен, те самые, что ел герой Пруста в бесподобном романе “В сторону Свана”, вы, конечно, помните этот момент…»

Он улыбнулся и сказал, что находит это исключительно занимательным. Хотя на самом деле он находил это позерством, а пирожные – приторной дрянью.

После того случая они с матерью Рады не встречались до самых похорон. Просто однажды Рада приехала к нему с чемоданом и попросила разложить диван. Яр давно звал ее, она давно хотела – и в какой-то момент противоречия с матерью и ее раритетным пианино достигли пика.

Но он помнил дорогу. Теперь особенно ярко, привыкнув к истаявшим следам. Помнил номер подъезда и квартиры, помнил дверь – ярче, чем недавно виденную дверь Яны. Даже помнил код домофона. И сейчас он ехал к этой женщине, прочитав Пруста, хотя это больше не имело никакого значения.

«Этот момент», как же. Ну да, пожалуй, это было смешно.

Долго стучать не пришлось. Он бы предпочел позвонить и договориться о встрече, но, когда Рада жила с матерью, у них не было телефона. Ее мать так упорно держала аристократическое реноме, что не потрудилась обзавестись телефоном, пейджером и тем более сотовым, – наверное, ждала, что ей будут присылать визитки и подносить на серебряном подносе. Визиток у Яра не было, как и подноса, поэтому он по-пролетарски долбил кулаком в дверь, игнорируя звонок.

Дверь открылась. Яр замер с поднятой рукой. Надежда Павловна не изменилась с их последней встречи. Только платье на ней было зеленое, а не черное. Все те же гладко зачесанные волосы, отложной кружевной воротник на платье. Словно Рада не умирала.

– Зачем вы пришли? – тихо спросила она, и Яр понял: что-то все же изменилось. Голос. Тихий голос смирившейся женщины, сумевшей сохранить фасад от трещин, но забывшей о стенах.

– Я принес вам письмо, – ответил он.

– Какое письмо?

– Могу войти?

– Заходите, – она пожала плечами и посторонилась, пропуская его в квартиру.

Все было на своих местах – кружева, скатерти, фотографии и пианино. Только покрылось пыльной пленкой, пошло рябью морщин. На потускневших обоях, в ореоле фотографий, запечатанных за пластиком и хрустким стеклом воспоминаний, висел портрет с похорон Рады, перечеркнутый черным в углу. Под ним теперь стоял комод, на котором горела лампадка и были расставлены иконы – дорогие, в золотых окладах, и простые, картонные.

На похоронах она не пожелала с ним разговаривать, заперлась в своем горе, как в крепости. Впрочем, на кладбище она поехала с Яром и с ним же вернулась домой.

– Будете чай? Только у меня больше нет печенья, – глухо произнесла она.

У Яра мелькнула мысль, что надо согласиться, что ей так будет комфортнее, но потом с раздражением ее отмел – невозможно вернуть этой женщине комфорт. Даже если он будет наизусть зачитывать ей Пруста и жонглировать печеньем.

Он покачал головой. Хотел сесть на табурет у комода, но побоялся, что он не выдержит веса.

Надежда Павловна только пожала плечами:

– О каком письме вы говорили?

Яр достал письмо, расправил и протянул ей. Она потянулась надеть очки, висящие на шее, но замерла. Поднесла листок к самым глазам, и Яр заметил мелькнувшее на ее лице нетерпеливое раздражение. Она все же надела очки – торопливо, уже не заботясь о фасаде, – и впилась взглядом в строчки.

– Это не все, – наконец сказала она.

– Да. Вторую половину я оставил себе.

– Там было что-то важное?..

– Нет, – солгал Яр.

Она кивнула. Будто все поняла.

– А конверт…

– Получатель – «папа». И указан несуществующий адрес.

– Рада не могла писать своему отцу, – вздохнула Надежда Павловна.

– Почему?

– Потому что я никогда не говорила ей, что ее отец сидит в тюрьме.

Яр почувствовал, что это момент, когда он должен злорадствовать. Где-то в другой реальности он бы желчно улыбнулся. За то, что Рада не была с ней счастлива, за все ее кружева, Пруста и пирожные мадлен. Но здесь и сейчас он почувствовал только минутную горечь – так вот что пряталось под салфетками и фарфором. Просто очередная куча засохшего дерьма.

– До сих пор? – уточнил он.

– Нет, – глухо сказала она. – Он сбежал. Год назад.

– За что сидел? – ровно спросил Яр.

– Он убил ребенка. Потом сокамерника. Я взяла девичью фамилию, выписала его из свидетельства о рождении Рады… тогда везде был такой бардак… Мы переехали, я… все сделала, чтобы никто не узнал. И теперь даже журналисты не знают. – Из ее прически выскользнула невесомая заколка и бесшумно упала на ковер. Тонкая прядь медленно распрямилась, разделив надвое ее лицо. – Никто нас не нашел. Только ты… ты нашел, – она растерянно улыбнулась. – Не думай, Раду он не убивал. Это ты ее убил.

Яр почувствовал, как сжимаются кулаки, а мир тускнеет, сжимается и только лицо этой женщины остается четким. Отстраненно почувствовал – не он их сжимает, они сжимаются сами.

Надежда Павловна с отвращением посмотрела на его руки и продолжила:

– Когда она привела тебя знакомиться, я сказала, что ты сделаешь ее несчастной. Я думала, это самое страшное. А ты сделал ее мертвой. Если бы она не ночевала в той ужасной конуре, если бы не попадалась на глаза всем этим… людям…

Она всхлипнула и закрыла лицо узкой ладонью. Яр закрыл глаза, и под веками закачались бордовые волны – согретые кровью волны серой реки. И когда он открыл глаза, никаких волн не было.

– Убитые девушки были из хороших семей. Из благополучных районов, – миролюбиво сказал он. – Мы с вами не похожи на них, – Яр указал на комод, с которого внимательно смотрели золотоликие святые, – и не можем знать, как все обернулось бы. Я просто принес вам ее письмо.

Надежда Павловна смотрела на него сухим красным взглядом, казалось, бесконечно долго. Потом вытащила из-под салфетки записную книжку и написала несколько слов. Вырвала листок и протянула Яру:

– Это имя человека, с которым… отец Рады близко общался до побега. Наша настоящая фамилия – Шеверовы. Если захочешь встретиться с этим… И, если можешь… не приходи сюда больше. Никогда.

* * *

В комнате было душно. У Яра почти не было мебели, не было лишних вещей, только несколько этажерок с книгами, кассетами и дисками. Два узких окна, которые скоро придется заклеивать, высокие потолки. Нет ни ковров, ни занавесок – только бордовые рулонные шторы, – ни других тряпок, которые словно впитывают воздух. Чистый деревянный пол, совсем нет пыли. Окна распахнуты, и по темным обоям, по крашенным коричневой краской доскам пола стелется синяя осенняя сырость, такая пронзительно-чистая, выстуженная предчувствием зимы. Но почему-то в комнате душно.

Почему-то воздух не приносит облегчения.

С любовью, твоя Рада.

Яр задыхался, но продолжал лежать неподвижно и не моргая смотреть в желтоватый, покрытый трещинами потолок. Он знал, что нужно делать, и не сомневался, что сделает это совсем скоро, но пока – пока можно было лежать на застеленной кровати, в одежде и в обуви, глотать густой холодный воздух и слушать, как у соседей за стеной надрывается телевизор.

Телемагазин. «Набор из сорока четырех ножей… разделает даже…»

Разделать. «Разделать» – это хорошее слово.

«Посмотрите на эти зазубрины на лезвии! Таким ножом не годится вскрывать…»

«Пакеты, – мысленно закончил Яр. – Я знаю эту рекламу наизусть. Таким ножом не годится вскрывать пакеты».

«Глотки!»

С любовью.

Все мешалось.

Пруст. Сигаретные точки ожогов на фотографиях из морга.

Сломанные пальцы. Улыбка Глазго.

После смерти Рада улыбалась широко. Яр почти всегда вспоминал ее живой, потому что Рада – не мертвая женщина в морге, не загримированный замороженный труп в прощальном зале. Но в такие моменты он помнил ее только мертвой. Изуродованное лицо с подшитыми краями двух размашистых ран. Яр видел, где положили стежки.

Об этом не писали в газетах. И в свидетельстве о смерти. Но Яр видел, что за раны были на лицах Веты и Рады. Только Веты и Рады.

Остальным он подрезал губы после смерти, за несколько секунд до того, как разжать руки и позволить телу упасть с моста.

«Улыбка Офелии», как же. Воздух стал густым и горячим. Офелия. Твари. Будто от этого в убийствах появится красота. Будто красота придаст смерти смысл.

Как лучше заставить жертву молчать – кляпом? Угрозами?

Пусть от крика улыбка ширится от уголков подрезанных губ. Тогда никто не станет кричать.

Твоя Рада.

Пытка, принятая у шотландского отребья. У молодых подонков, решивших, что они хозяева улиц. Они одинаковы везде. Ничему не отличаются. Яр вырос среди таких людей. И среди них у него почти не было друзей, потому что он их презирал, а они его боялись.

Боялись так сильно, что так и не убили.

«А это лезвие – смотрите, как изогнуто, возьмите в руки! – предназначено, чтобы делать филе… Да, именно – срезать мясо с костей! С любых костей, давайте я покажу, как легко этим ножом вырезать корейку…»

В газете «А-Инфо» отвели целую полосу для фотографий, рисунков и фотороботов. Люди присылали изображения, которые ассоциировались с маньяком. Слали лица из криминальных сводок, фотографии актеров и даже своих родственников.

«Прямое узкое лезвие идеально подходит для…»

Почему люди думают, что у маньяка хитрые глаза и злодейские черные брови? Почему думают, что он высокий и широкоплечий, почему находится столько людей, которые думают, что он умен?

Людям хочется представлять монстра.

Яр знал, что человек, который пытал Раду, не монстр и не зверь. Нет у него ни хитрого взгляда, ни злодейской харизмы.

«Звоните прямо сейчас! И если вы позвоните сейчас и только сейчас! При заказе набора из сорока четырех ножей!..»

Сорок четыре ножа. Как это много – сорок четыре ножа. Слишком много.

И пять мертвых женщин в холодной воде – тоже слишком много.

«И керамической овощечистки…»

Воздуха не осталось. Он вытекал через открытые окна, превращался сначала в синюю сырость, а потом – в багровые волны, которые вымывали сломанные пальцы, разорванные криком рты и нарисованные хитрые глаза.

«Это ты ее убил».

«Вы получите в подарок кастет для отбивания мяса!»

Яр встал и вышел из комнаты, не заперев за собой дверь.

* * *

Медный свет ложился на черные лужи, и на асфальте алели кровавые пятна. Брызгами ложились на чужие окна. И пахло кровью – йодом и горячей звериной шерстью.

Не было ни людей, ни машин. Может, наступила ночь, а может, Яр наконец-то сошел с ума и остался в опустевшем, заляпанном кровью мире – в мире, в который должен был превратиться тот, привычный, после смерти Рады.

Яр выходил ночью на улицы не в первый раз. Не в первый раз он задыхался в своей теплой и сухой комнате.

Однажды он уехал в лес – два часа проспал в электричке, а потом до рассвета шатался между деревьями, превратившимися в серые и зеленые силуэты. Потом вышел к озеру и до полудня просидел на берегу, глядя в зеленую воду.

Это было один раз. Удушье пришло после смерти Рады – сгустившаяся в горле ненависть, – и ему было мало размытых деревьев и теплой воды.

Лес вывел его к озеру, городские улицы выводили его к людям, снова и снова.

Размазанный фонарный свет.

Росчерки желтых вспышек, – наверное, это все-таки машины. Воздух холодный и густой. Пятна малинового и абсентно-зеленого света вспыхивали на вывесках, падали на нарисованные лица, выцветающие на плакатах в помутневших от вечерней сырости витринах.

Днем это другой проспект. Днем его сторожат горбатые старухи, продающие семечки, блеск их граненых стаканов и шелест сизых крыльев голубей. Днем люди куда-то спешат, мешают ботинками соль и осеннюю грязь, а медный свет спит за стеклянной коркой фонарей и ждет темноты, чтобы выброситься в холодные лужи. Днем проспект деловит, тороплив и предсказуем.

Вечером приходят парни с гитарами, барабанами, усилителями и дешевыми генераторами. Долго собирают установки и настраивают инструменты, ждут, пока голубой полумрак сменится настоящей чернотой. Ждут медный свет, за которым они пришли. А потом играют – играют, играют до поздней ночи, чтобы злой медный свет и мертвый осенней холод дольше не обретали власти.

Раньше Яр тоже ходил играть на проспект. У него тогда была старая бас-гитара – жуткого вида черный IBANEZ. Про него шутили, что он выбрал единственный подходящий по росту инструмент. Еще у него были друзья, была группа – он, соло-гитарист, барабанщик и скрипачка с синим ирокезом, который она ставила каждый вечер, смазывая кончики волос бриолином, и каждое утро завивала в мягкие мальвинистые локоны, чтобы отправиться в музыкальную школу. Они играли песни «Нирваны», потому что тогда только ленивый не хрипел в микрофон о черепашке и прачечной. Линки Рэя, чтобы чувствовать себя особенными. Башлачева и Кузю УО, когда напивались совсем уж безобразно. «Гражданскую оборону», чтобы чувствовать себя злыми. Sex Pistols и The Clash, чтобы чувствовать себя злыми, но не ограничиваться «Гражданской обороной». «Чайф», когда хотели чувствовать себя добрыми, и «Наутилус», если случалось лирическое настроение. Пели они по очереди, иногда даже Яр, ехидно улыбаясь, хрипел в микрофон, что хочет стать анархией и уничтожать прохожих.

Скрипачка Оля, которую, конечно, полагалось звать Хельгой, привела Раду послушать их игру. Это как раз был один из случаев, когда Яр ворчливо-добродушно рычал в микрофон что-то очень мизантропичное, а Игорь, их соло-гитарист, мучил гитару Яра, корчась, как Сид Вишес.

Это было так давно, что почти перестало быть правдой.

Сейчас Яр брел по проспекту и ни одной мысли не было в голове. Ни одно воспоминание его не тревожило. Он шел вдоль луж, словно по следам, он был почти спокоен и почти счастлив, а руку в кармане обнадеживающе пожимал черный кастет. Скоро он сможет дышать. Еще ни разу не было вечера, когда удушье бы не отступало.

Всегда можно пойти в бар. Там много свидетелей, и это плохо, но еще ни разу не случалось такого, чтобы он не находил повода разметить своей злостью чье-нибудь лицо. А если однажды за ним придут, если его все-таки посадят в тюрьму – что же, там он найдет сколько угодно поводов.

Яр почти мечтал об этом.

Он остановился у подворотни, полной затхлой темноты. Постоял несколько секунд, а потом зашел в эту темноту, как в воду озера. Постоял, привыкая к тому, что нет больше ни света, ни вспышек, ни кровавых луж. Глубоко вздохнул и прислушался.

За спиной проносились машины, с шорохом разрезая холодную воду, залившую дороги. Шли люди, и за ними тянулся стук каблуков и шорох листьев. Где-то играла музыка. Кажется, кто-то хотел чувствовать себя злым, пил медный свет и осеннюю сырость и думал, что он побеждает. Кто-то думает, что так будет вечно.

А перед ним – темные изгибы опустевших дворов. Можно расслышать, как вода падает с козырьков крыш.

Как со стуком закрывается окно.

Как кто-то идет, совсем рядом, торопится, подошвы шлепают по лужам. Визжат тормоза, хлопает дверь. Яр слышит, как капает вода с крыш, слышит голоса – два мужских, раздраженных, и еще один, мужской, но испуганный, – но не разбирает слов. Словно разучился понимать человеческую речь. Словно никогда ее не понимал.

Пруст, как же. «Это ты ее убил». Начитаются своих шедевров словесности, а потом так подбирают слова, что приходится шататься по подворотням в поисках мордобоя, вместо того чтобы лежать дома и тоже читать Пруста. Или хотя бы смотреть новости.

Вдруг еще кого-то убьют. Вдруг в этом году рекордный урожай кабачков, а он и не узнает.

Вот глухой звук удара и придушенный вой – это хорошие звуки. Погас шорох машин и плеск воды, погасли человеческие шаги, музыка и голоса за спиной. Мир сжался до подворотни в нескольких поворотах от места, где стоял Яр. И он пошел туда.

Ему было совершенно наплевать, что там происходит. Он остановился посмотреть, что происходит, но не для того, чтобы разобраться, кто здесь прав, а кто виноват. Все, что он чувствовал в этот момент, – смесь усталого человеческого и незамутненного животного любопытства.

Два мужика били ногами парнишку, лежавшего на мокром асфальте. Может, он должен им денег. Может, они закончат и отберут его деньги. Яру не было дела, его собственная злость, достигшая того пика, когда она почти превращается в покой, – она привела его к другой злости.

– Иди, мужик, куда шел!

– Да он обдолбанный. Убери…

Все слова не имели значения. Яр даже прикрыл глаза на мгновение, позволяя первому полному вдоху, этому прекрасному, влажному и черному воздуху, в котором была взвесь речного тумана – холодная вода и растворенная в ней кровь, – наполнить легкие.

С любовью.

Первый мужчина – кряжистый и бритый, в кожаной куртке – ударил почти без замаха. Хороший был удар, просто отличный, только пришелся в воздух. Яр успел разглядеть расплывшиеся синие пятна татуировок на его костяшках. Одну руку он по-прежнему держал в кармане. А второй перехватил запястье нападавшего, и чем отчетливее становился хруст костей под сжимаемыми пальцами, тем больше воздуха становилось в каждом вдохе.

Он ударил коленом в живот человека, которого держал, но заметил движение сбоку – серый блеск, морщинистый кожаный рукав – и увернулся, выпустив руку первого нападавшего. Кажется, кончик лезвия скользнул по куртке, но Яр уже замахнулся кастетом, чувствуя, как металл, напитавшийся сбереженным в карманах теплом, словно сам ведет замах.

Теперь хруст был отчетливый и громкий, а следом – такой же отчетливый вой. Кастет скользнул по мокрым пальцам, и Яр машинально тряхнул рукой. На холодный асфальт, в блестящие лужи упали черные брызги.

Яр успел увидеть, как второй мужчина зажимает разбитое лицо.

Не успел увидеть, как первый бросился на него сзади. Шею поверх воротника свитера рывком сдавила сложенная вдвое проволока, и это будет так забавно, если его задушат, пока он пытается избавиться от удушья.

Яр машинально повернул голову в сторону, чтобы не дать сразу себя задушить, и подался назад. А потом оттолкнулся от стены и упал на спину, легко и быстро, словно за его спиной не было человека, не было затягивающейся удавки, асфальта и рассыпанных по нему обломков кирпича и железных обрезков.

Падая, он успел извернуться и перехватить выпущенную нападавшим удавку – две черные рукояти и стальной росчерк между ними. Отбросил, а потом посмотрел в глаза человеку, который пытался вывернуться из захвата.

Что случилось дальше, Яр описать бы не смог. Но дышалось легко, дождь накапывал очень умиротворяюще. И наверное, Яр сломал человеку руку. Челюсть точно сломал.

Он вытер руки о куртку мужчины и отпихнул его к ядовито-зеленой надписи на стене «Занимайтесь любовью и войной тоже занимайтесь».

Его подельник, кажется, сбежал.

Мальчишка сидел у перевернутой урны и смотрел в небо.

– Ты что там увидел? – прохрипел Яр. К нему вернулась способность говорить, и он почему-то не был этому рад.

– Нос разбили, – пробубнил мальчишка.

– Тебя как зовут?

– Казимир.

– Тебя не за такие шутки били? – лениво поинтересовался Яр, оглядывая кучу осколков, куда отбросил удавку.

– Вон туда полетела. Тебе паспорт показать? Так у меня нету. Вот у этого, – он кивнул на неподвижного мужчину, – в кармане, может, есть.

– Ну так не с носом возись, а документы ищи, дурень, – посоветовал Яр. Удавку он подобрал и теперь разглядывал, пытаясь понять, что с ней не так.

– Угу. Слушай, мужик, а ты чего за меня впрягся? Честный типа или че?

– Дома скучно, соседи всякое говно смотрят, – честно ответил он. – Шел по проспекту, искал, кому бы морду набить.

– Там ребята восьмой раз орут про мужиков, которые мясо ели, вот им бы и набил.

Яр всерьез раздумывал, не набить ли морду еще и ему. Не для борьбы с драматически нападающим удушьем, а просто так, для души.

– Ты это, мужик… Спасибо, мужик! – прочувствованно прогундосил мальчишка, прижимая кулаки к груди. И по-прежнему держа голову запрокинутой. – Тебе, может, спереть чего-нибудь надо? Я не очень хорошо пру, но я научусь…

– Вижу, что не очень хорошо. Шел бы ты отсюда, а, пацан?

– Научусь, – пообещал он. – А ты, если что, Кузю спроси. Кузя, потому что Казимир и домовенок. Сам придумал, – гордо сообщил Кузя. – Домовенок, понял, да? Домушник типа.

– Иди отсюда на хер, мальчик, – попросил Яр, сворачивая удавку. – Честное слово, иди.

– Ага. Бывай. Это… удавку не выбрасывай. Это Черепа счастливая. Из струны.

– Что?

– Струна от рояля, – довольно сообщил Кузя. – Череп говорил, у него мамка в оркестре играла.

Яр усмехнулся и провел по струне кончиком пальца.

«С любовью, твоя Рада». Может, это она передала ему струну. Может, удавка и для Яра станет счастливой. Он еще раз вытер руки, уже о свою куртку, и пошел к проспекту. Туда, где медный свет и кровавые лужи.

Яр слышал, как смеются люди и надрывается аккордеон.

Глава 5
Родительский день

Через две недели пришел ответ – заключенный согласен встретиться. Той же ночью Яр сел на поезд. Выспаться не получилось – он постоянно балансировал на грани, мешая сон с реальностью. И там и там его подстерегал грохот, тяжелые вздохи и взвизгивания локомотива, запах мокрого стекла и ржавчины да пятно желтого света от фонарика, с которым читала книгу девушка-подросток на соседней полке. На перрон он вышел еще затемно и до самого рассвета сомневался, не снится ли ему эта абсурдная, мутная реальность.

Потом был душный, постоянно подпрыгивающий автобус с продавленными сиденьями. Яр пытался спать, то прижимаясь затылком к подголовнику, то роняя голову на грудь, но каждый раз его будил очередной толчок или шорох, вой ветра, когда двери открывались, и резкие хлопки, когда они закрывались.

Выйдя из автобуса, он кое-как умылся остатками теплой воды из бутылки, которую купил еще на вокзале в своем городе. Отражение в витрине булочной говорило, что лучше не стало.

Чай, сигареты и несколько плиток шоколада он купил в тюремном магазине. Наценка была такой, что хватило бы на бутылку дорогого коньяка, бельгийские конфеты и кофе из магазинчика при таможне. Но он платил за надежду, за след, который может указать этот человек, а ценнее надежды и следов у Яра ничего не осталось.

Потом его долго водил по затхлым тюремным коридорам нервный пожилой мужчина в мятой рубашке. Они ходили из кабинета в кабинет, Яр снова и снова подписывал бумаги, его обыскивали, задавали странные вопросы, а потом он снова подписывал бумаги.

Все, чтобы попасть в душный, пропахший хлоркой кабинет, где за стеклянной перегородкой его ждал сухопарый мужчина с серым лицом и сизыми тенями на впалых щеках.

Мужчина молчал. Водил бессмысленным взглядом по белой раме перегородки. И молчал.

– Убили ее, да? – наконец выдохнул он в трубку.

Яр только сейчас вспомнил его имя – Эмиль. Имя, указанное на каждой из бумаг, которые он подписал, но так и не получившее значения.

– Кого? – уточнил Яр.

– Дочку Артура. Убили, а? Раду?

– Да.

– Девчонка хорошая была, – просипел Эмиль. На Яра он по-прежнему не смотрел.

А Яр смотрел на него внимательно – на сжатые плечи, словно окаменевшую спину. На дергающийся уголок рта, нервные пальцы, размытые наколки и неровно сросшийся нос.

– Откуда знаешь? – равнодушно спросил Яр.

– Сигареты купить не забыл?

– Откуда?

– Она приходила. А я только на фотографии ее видел. Ко мне такие девчонки не ходят. – Его губы разъехались в масленой усмешке, а потом лицо снова затянуло равнодушием. – Дочки у меня в смысле нету. Никто сигареты не носит. А ему дочка носила. Книжки носила еще. Ему предлагали меняться – на кофе, сигареты, карамельки, даже на водку. Он не менялся.

Значит, Рада знала, куда писать письма. Так почему указала несуществующий адрес?

– Знаешь, почему он сбежал?

Эмиль впервые поднял глаза – колючие зрачки в сетке красных и желтых прожилок – и покачал головой.

– Говоришь, не менялся. Так книжки любил? А какие больше всего любил, знаешь? Пьесы, а?

– Да херню какую-то. Не помню. Ну про радиацию помню что-то. И про шары какие-то золотые, а, там еще ноги кому-то оторвало. Говорю же, херня. – Он вдруг прижал трубку к губам и забормотал так часто, что слова слипались в одно, торопливое и неразборчивое: – Он-аду-юбил, ты не думай-дже, не стал бы он ее-убивть. И других девчонок не стал бы, не такой он-елвек, да, не злой…

– Мне сказали, он убил ребенка.

Его глаза опасно блеснули и погасли.

– Другие убили. Он не убивал.

– И сокамерника.

– Того убил. Срок Артуру подходил, а он хотел остаться.

– Почему?

– Говорил, другие убили, а он украл. Один раз говорил, нашло чавой-то. Его и выпустить хотели, потому что он не убивал.

– А потом он передумал сидеть и сбежал?

– Не знаю. Мне не доложился. Начальство сменилось, кормить хуже стали, не знаю, он же такой был… Ну книжки не отдавал, понимаешь? Давай я тебе скажу чего, а ты мне еще сигарет пришлешь, а? Ты же нормальный, по лицу вижу! Пришли, а я скажу, я знаю, чего я знаю – тебе никто не скажет… – забормотал он и начал закатывать глаза.

Яр молча кивнул. Он видел, что Эмиль ему не поверил.

– На Боровую улицу пойдешь, в городе, где Артур жил, там дом синий, э? Если не сожгли – ищи синий дом. Артур говорил, там спрятал что-то. Закопал. Говорил – нельзя, чтобы кто-то нашел. А ты найдешь, найдешь – меня вспомнишь и пришлешь, не кинешь.

– В городе нет Боровой улицы.

– Найдешь, – ухмыльнулся он. – Найдешь. Артур говорил: Боровая. Сигареты пришлешь. Когда найдешь, чего он там закопал. Мальчишка сюда приезжал, тоже вопросы задавал. Он сигарет прислал, не обманул.

– Какой мальчишка?

Его глаза полыхнули колючим злорадством, а потом открылась дверь.

– Кудрявый. Сказал, что знает, кто убил какую-то Лору. А мне какое дело, кто убил… Пришли еще, а, парень…

– Что ты ему сказал? О чем он спрашивал?

– А он все про Раду спрашивал. Будто мы знакомы. Я ему тоже про Боровую сказал, только будто названия перепутал… так что, может, он ничего не выкопал. Ты ищи-ищи, парень, сигареты не забудь прислать, – хихикнул он, а потом положил трубку.

Скучавший в углу милиционер поднялся, не глядя на Яра, кивнул Эмилю.

Яр молча смотрел, как за ними закрывается дверь.

* * *

Яр приехал домой. Заставил себя умыться, раздеться и опустить штору. Лег в кровать, закрыл глаза и пообещал себе не открывать их, пока не прозвенит будильник. Но мысли расползлись в темноте и проникали в голову с каждым вдохом и своими укусами отгоняли сон.

Что он узнал? Была ли вообще Боровая улица или Эмиль решил, что Яр будет возить ему сигареты каждую неделю?

И еще что Лем ездил в тюрьму. Наверняка это был Лем. Ну про него Яр никаких бумажек не подписывал. Можно спросить прямо, а если не захочет отвечать – можно и рыло начистить. Яна, конечно, расстроится, но жизнь Яны и так полна расстройств, а начистить Лему рыло явно стоило.

В прошлую попойку Яр разглядел бумажки, которыми был облеплен знак анархии в гостиной, – это были вырезки из статей, строчки из молитв и сотни вырезанных из газет имен погибших. Имя Рады встречалось часто, так часто, что он не смог прочитать остальное.

За это он был Яне благодарен. Кто-то еще возводит постамент для памяти о Раде, кто-то еще будет носить к этому памятнику цветы.

А все же в его дозорах на мостах было больше смысла. Хреновый из него выходил детектив.

Словно отзываясь на его мысли, в кармане хрипло застрекотал телефон. Яр успел подумать, что нужно купить новый, и принял вызов, не глядя на номер.

– Да?

– Яр? Ярик, я так рада, что тебе дозвонилась! – защебетал динамик искаженным голосом Яны. – Ты занят? Не говори, что занят, очень нужна твоя помощь!

– Чего хочешь? – вздохнул он.

– Сходи со мной к родителям, – взмолилась Яна. – Я по дороге все расскажу, только, пожалуйста, сходи со мной, не хочу одна… Приходи сразу ко мне, ладно? Я тебе кофе сварю, мне Володя хороший принес…

– Сейчас буду, – обреченно вздохнул Яр и нажал на отбой.

Каждое ее слово вонзалось в череп крошечным раскаленным гвоздем.

* * *

Через полчаса он звонил в дверь Яны и думал, обрадуются ли ее родители такому спутнику дочери. Еще утром он выглядел вполне прилично, даже надел чистую белую рубашку, но после поездов, автобусов и тюрьмы от приличности не осталось и следа.

Яна встретила его в черной рубашке и капроновых колготках. В зубах у нее был зажат десяток заколок, а руками она придерживала волосы, свернутые в узел на затылке.

– Сходи на кухню, – процедила она. – Там на плите кофейник и кастрюля. – Яна вытащила шпильку изо рта и с ненавистью воткнула в прическу. – Лена сварила суп, – вторая шпилька, – вроде жрать можно, а я сейчас.

Она ушла, ругаясь себе под нос и продолжая закалывать волосы такими движениями, будто представляла на месте пучка чье-то сердце.

Яр снова пожал плечами и пошел искать суп.

Кастрюля действительно стояла на плите, а вот половника не наблюдалось. В ящиках были вперемешку навалены крышки от банок, открытые упаковки круп, пожелтевшие вырезки с рецептами из журналов, старые полотенца и ржавые инструменты, похожие на пыточные орудия.

– А я так наливала.

Яна стояла в проеме и поправляла складки шерстяной клетчатой юбки.

– Пятилитровую кастрюлю над тарелкой наклоняла? – удивился Яр.

– Ага. Крышкой прижимала, чтобы только бульон лился, ну как когда воду с макарон сливаешь. А потом ложкой остальное вылавливала и накладывала, – улыбнулась она. – Лем меня отчитывает, говорит, я много движений лишних делаю.

– Угу?.. – без особого интереса буркнул Яр, садясь за стол, а потом все-таки решил из вежливости спросить: – А ты что говоришь?

– Чтобы в жопу шел, что я могу говорить. – Яна села рядом на краешек табуретки. – А еще он говорит, что я деструктивная. Дес-трук-тив-на-я, – повторила она и быстро облизнулась. – Вот какое слово знает. Урод.

– Я был в тюрьме, – между делом заметил Яр. – Говорил с Эмилем.

Яна замолчала и мрачно уставилась на край стола. Яр не торопил ее – только сейчас он почувствовал, как же сильно успел проголодаться. И не за этот день – за все прошлые месяцы, пустые, когда он ел в рабочей столовой, а дома запивал хлеб или пустую гречку сладким чаем. Не потому, что не мог приготовить или купить другой еды, а потому, что было совершенно все равно. Он не чувствовал вкуса. Но Лена умудрилась пробиться через его гастрономическое равнодушие.

– Я хочу знать, кто это сделал, – наконец сказала Яна. – Он убивает часто, и я боюсь, что весной он вернется… я уверена, что он вернется весной. И хочу… найти его.

– И что будешь делать, когда найдешь? – спросил он, в последний раз звякнув ложкой о керамический цветок на дне тарелки.

– Буду искать силы рассказать, – жалко улыбнулась Яна.

– Я не знал, что ее отец сидел в тюрьме, – равнодушно ответил он. – Не знал, что Рада к нему ходила.

– Может, она… не могла признаться? Мы иногда… знаешь, человека можно любить и вопреки. Как отделаться от этого чувства?.. Тебе случалось любить не тех людей? – буднично спросила она. И взяла его за руку. Провела кончиком пальца по разбитым костяшкам.

– Нет.

Яна покачала головой и заставила его разжать пальцы. Обвела прохладными пальцами несколько линий на его ладони.

– Ты хороший человек, Яр. Добрый, смотри, вот эта линия никогда не врет. А эта любит приврать, и она говорит, что ты совершишь большой-большой грех. Она любит приврать, но что, если ты тоже станешь «не тем»?

Он покачал головой и мягко забрал руку. Яна улыбнулась, встала и сняла с плиты медный кофейник. Достала из шкафчика чистую чашку.

– Я хочу его найти. А чего хочет Лем? Он никак с убийствами не связан.

– Он мой друг. Хочет мне помочь.

– Зачем он ходил в тюрьму?

– Затем же, зачем и ты. Он говорил с матерью Рады. Что-то врал, он вообще-то… нравится таким женщинам. Я его… не просила об этом.

«В следующий раз все-таки сверну ему башку», – подумал Яр.

– Лем говорил про Боровую улицу?

– Нет никакой Боровой улицы, – покачала головой Яна. – Лем говорил про Зеленую. Эмиль врет, потому что к нему никто не ходит и не носит передачки.

Кофе действительно был отличным, но к ладони словно прилипли прикосновения Яны, и Яр чувствовал подступающее раздражение.

С улицами он разберется потом.

– Родители, – напомнил он.

– Да, о родителях, – пробормотала Яна. – Да, родители… раньше я с Лемом ходила, а сегодня дозвониться до него не могу… в общем, мои родители – хорошие люди, правда. Просто они… они… Понимаешь?

– Нет.

– Они не могут сами справиться, но пытаются учить меня справляться. Ты сам все увидишь. Это не дом, Яр, это хренов мемориал. Я хочу, чтобы ты просто посидел рядом и ну… поддержал. И чтобы они видели, что у меня есть друзья… приличные.

– Это я-то? – усмехнулся он, вспомнив мать Рады.

– Ага, у тебя лицо доброе, – утешила его Яна.

Он с сомнением посмотрел на свое отражение в синем окне.

– Ну, пусть доброе, – решил согласиться Яр. – Далеко живут-то?

– Рядом совсем. – Яна щелкнула зажигалкой и на миг размыла лицо горьким сигаретным дымом. – Лем меня ругает за ментоловые сигареты, – зачем-то сказала она. – Говорит, я их больше выкуриваю, потому что вкуса не чувствую…

Яр только хмыкнул и встал из-за стола. Он так и не понял, какие у этих двоих отношения, но вообще-то и не особо стремился понимать.

– Готова?

– Да… тарелку тут оставь, я потом помою…

Взгляд у нее был отрешенный, а улыбка почти нарочито вымученной. Яр подумал, что Яна наверняка наврала ему про родителей и они на самом деле ужасные люди. Она глубоко вздохнула и взяла его за рукав.

* * *

«Ужасные люди» жили в чистой и светлой квартире на втором этаже деревянного дома, идущего под снос. Когда Яр увидел дом, он решил, что точно знает, что встретит внутри, – сырость, потемневшие доски и гниющие куски минваты. Трещины и плесень, доедающие жилье. И тщетную борьбу с упадком.

К его удивлению, квартира ничем не отличалась от любой опрятной квартиры в хорошем доме. Обои казались поклеенными недавно и нигде не отставали от стен, полы были ровными, а потолки – чистыми. Ничего не текло и не гнило.

Их встретила мать Яны, Диана Викторовна. Она была миловидной, у нее был приятный голос, а еще от нее ощутимо попахивало джином. Яр так очаровался этой колючей слабостью в уютном домашнем образе, что прослушал вопрос.

– Вы новый друг Яны? – с улыбкой повторила она, забирая у него тяжелую кожаную куртку. Почему-то Яру стало неловко.

– Да, мы друзья, – легко соврал он. Сейчас точно был неподходящий момент задумываться, мог ли он считать Яну подругой.

– Вот видишь, – строго сказала она Яне. Яр ждал, что она договорит, но Диана Викторовна уже скрылась на кухне.

– Вы голодные?

– Нет, мы… – начал было Яр.

– Да, – угрюмо перебила его Яна. Мрачно посмотрела на Яра, сама повесила свое пальто на вешалку у двери.

– Папа скоро вернется, – сообщила Диана Викторовна с кухни. – Задержался… Мойте руки, садитесь…

Яр пропустил Яну в ванную и молча наблюдал, как она остервенело трет руки куском белоснежного мыла, взбивая плотную кремовую пену. Ее плечи опускались все ниже, а губы она сжала так, что помада испачкала подбородок.

– Не умеют справляться, говоришь? – наконец не выдержал Яр. Ему казалось, Яна вот-вот разрыдается.

Она подняла на него сухие красные глаза и с неожиданной ненавистью процедила:

– Тут ничего не изменилось. Мыло «на четверть из крема», Вета такое покупала. Они делают вид, что она жива.

Яр хотел сказать, что они просто покупают мыло, но снова решил промолчать. Яна с отвращением вытерла руки о юбку.

Кухня была такая же – светлая и теплая. Красные занавески с желтыми оборками почти закрывали синюю осеннюю темноту за окном, оставляя только полоску у подоконника, узкую и безопасную.

Яр осторожно сел на белый табурет, готовясь встать, как только он заскрипит. Яна села рядом, сложила руки на коленях и уставилась на скатерть. Над столом зеленая улыбающаяся ящерица обнимала белый циферблат и мерно покачивала хвостом.

– Как вы с Яной познакомились? – наконец нарушила молчание Диана Викторовна. Она приоткрыла крышку белой, расписанной маками кастрюли и подозрительно принюхалась. Если бы она спросила Яра, он сказал бы, что пахнет восхитительно, но, к сожалению, она спросила о другом.

– Я брал кассеты в прокате… – начал врать Яр.

– Мы познакомились на… – перебила его Яна, зло сверкнув глазами, и вдруг осеклась и миролюбиво закончила: – показе. Смотрели «Молчание ягнят».

Яр понял, что ей хотелось уязвить мать напоминанием о маньяке, но она вовремя вспомнила, что он может и не желать делиться своим горем.

А «Молчание ягнят», скорее всего, было простой оговоркой. Впрочем, она достигла цели: когда Диана Викторовна обернулась, улыбки на ее лице больше не было.

– Кто-то еще смотрит такие фильмы, – глухо сказала она. Капля густого оранжевого соуса сорвалась с половника и оставила на светлом линолеуме неопрятную кляксу.

– Смотрит, мама, представь себе. Не все делают вид, что ничего такого не происходит.

Яна говорила, не глядя матери в глаза, а Яру хотелось ее одернуть. Сказать, что ее никто не тащил сюда силой и что эта женщина потеряла дочь и достойна сочувствия, даже если покупает неправильное мыло. Но, конечно, ничего подобного он не сказал.

– А что вы думаете о группе «Дискотека Авария»? – многозначительно спросил он, вспомнив русую девушку Лену.

– Что?.. – растерянно переспросила Диана Викторовна. Опустила половник в кастрюлю, сняла с батареи тряпку и стала оттирать пятно. – Куркума, – расстроенно пробормотала она. – Очень все красит, наверное след останется…

– Давай я попробую, – пробормотала Яна, словно устыдившись прошлой резкости. – Есть у тебя перекись?..

От тягостной сцены Яра спас звонок в дверь. Диана Викторовна, бросив тряпку в раковину, пошла открывать.

– Ты думаешь, я плохая? – глухо спросила Яна.

– Нет, – честно ответил Яр, – не думаю. Думаю, нам всем плохо. И твоим родителям, наверное, тоже нужны…

Он не смог подобрать слова. Кто им нужен? Друзья? Пьяная компания Яны? Дочь?

– Мне здесь плохо, – пожаловалась Яна. – Я хожу, потому что «им нужны»… а я… я… А это мой папа, Сергей Степанович.

Яр обернулся. Отец Яны появился на кухне совершенно бесшумно, а может, Яр так сосредоточился на мыслях о друзьях и мыле, что не заметил его.

– Добрый день, – Яр привстал и протянул руку.

– Здравствуйте-здравствуйте, молодой человек!

У Сергея Степановича была мягкая улыбка. Яр такие видел только у заслуженных педагогов на старых фотографиях. Улыбка текла в желобки морщин, заполняла их и словно подсвечивала его лицо. Рука у него была сухая и теплая, пожатие – крепкое, а глаза – светло-голубые, как у Яны, но совсем без злых искр, что плясали во взгляде его дочери.

– Ярослав. Я друг Яны, – второй раз эти слова дались ему еще легче.

– Вам чая налили? Дианочка, ну что же ты, – он загремел кастрюлями в шкафчике у раковины.

Яр только открыл рот, чтобы сказать, что пить не собирается, к тому же он заметил неодобрительный взгляд Дианы Викторовны, но Сергей Степанович уже выпрямился. У него в руках была высокая бутылка из темного стекла. Без этикетки, с замотанным тряпкой горлышком.

Яр сразу понял, что ничем хорошим это не кончится, и отец Яны поспешил подтвердить его догадки:

– Чача! Друг из Армении прислал…

Яр поймал обреченный взгляд Яны, устремленный на бутылку. Он был согласен: ни одна хорошая история не начиналась с чачи, которую прислал друг из Армении.

– И мне налей, – мрачно попросила Яна.

Диана Викторовна раскладывала по тарелкам тушеную картошку. Сверху укладывала куски жареного мяса в карамельных луковых колечках. В духовке, кажется, пекся пирог. Яр в очередной раз почувствовал себя вышедшим к жилью медведем, которого почему-то перестали бояться. Его собственная мать смотрела на него со смесью жалости и страха, словно ждала, что он бросится на нее или выхватит пистолет и выстрелит себе в голову.

Диана Викторовна расставила дымящиеся тарелки, и Яна молча встала и начала расставлять стаканы и чашки. Под каждую чашку она клала подставку в виде зеленого листа, под каждый стакан – салфетку. Движения у нее стали плавными и четкими, явно отработанными за годы. Даже не верилось, что на кухне у этой девушки такая разруха и «страшные кастрюли».

Сергей Степанович в это время принес из холодильника пластиковый лоток с кубиками льда и включил горячую воду.

Все в этом доме словно исполняли ритуал, отточенный и четкий, словно часовой ход.

Кубики с глухим стуком посыпались в хрустальную креманку.

Диана Викторовна раскладывала вилки и каждой с тихим звоном касалась края тарелки.

Яна разливала чай из большого фарфорового чайника.

Яр прикрыл глаза. Ему мучительно захотелось встать и уйти, не прощаясь. Кажется, он понял, почему Яне было тошно в этом доме.

В своей комнате, холодной и темной, допивая позавчерашний чай из забытой кружки, Яр чувствовал, что все идет как надо. Мир стал таким после смерти Рады – милосердным, не напоминающим лишний раз, что жизнь продолжается. Он не желал этим людям страданий и, в отличие от Яны, не осуждал за то, что они продолжают есть вкусную еду, пить алкоголь, присланный друзьями, и покупать хорошее мыло.

Только он не хотел греться на их кухне, есть их еду и напоминать себе, что дома его ждет ледяная подушка, позавчерашний чай и вырванное у прошлого «с любовью, твоя Рада».

Но он остался сидеть, потому что Яна просила его помочь, а еще потому, что он не успел настолько одичать. Выпил первую порцию чачи залпом, игнорируя лед, медленно оплывающий в хрустале.

Диана Викторовна включила телевизор и тут же выключила звук. Экран мерцал в углу цветными пятнами, словно пятый член застолья.

– А где вы работаете, Ярослав?

– Я обслуживаю портовые краны, – спокойно ответил он. Яру с детства нравились эти металлические монстры, похожие на жирафов, склоняющие голубые головы к маслянистой воде.

– Вот! А я тебе что говорил, вот это правильно! – неизвестно чему обрадовался Сергей Степанович. – Вот, Янка, хороший парень, руками работает, не то что твой кудрявый!

– Я не знаю, где работает Лем, – процедила Яна, с ненавистью глядя в тарелку. – Мы с Яром друзья. И с Лемом друзья.

Сергей Степанович подмигнул Яру, а он разглядывал его синий шерстяной пиджак и пытался вспомнить, когда сам в последний раз надевал костюм.

Надежда Павловна была бы довольна. Хоть кто-то даже за столом в собственном доме соблюдает протокол.

Мать Рады в последние дни вспоминалась слишком часто.

– Не надо, Сережа, – вдруг тихо сказала Диана Викторовна. – Я узнала мальчика.

Яр молча выпил все, что оставалось в стакане, и криво улыбнулся. Ну вот и пробралась на эту уютную кухню холодная темнота.

– Узнала? – растерялся Сергей Степанович.

– Да, – глухо ответила мать Яны. – Узнала. У вас ведь раньше была борода?

Яр тяжело вздохнул и отложил вилку.

– Да. Была. Я жених Рады Маянской.

Когда наступившая за этими словами тишина стала почти осязаемой, у Яны за спиной заверещал красный таймер в виде яблока. Она обернулась, начала крутить его, пытаясь выключить. К визгу прибавился отчетливый треск.

– Давай я, – Диана Викторовна попыталась забрать таймер, но в ту же секунду он хрустнул и замолк.

– Довольны?! – прошептала Яна. – Да, у меня нет «нормальных» друзей. И я так и не нашла, кто бы меня в утешение трахал, и искать не собираюсь!

Сергей Степанович только грустно покачал головой и подвинул к себе стаканы.

– Простите, Ярослав. Не знал я, – виновато развел руками он. – Значит, вы нас понимаете…

– Мне жаль, что… так вышло.

– Давайте выпьем, – Степан Сергеевич раздал всем стаканы. – Не чокаясь. За… за них.

Яр молча поднял стакан. Яна повторила его движение. Диана Викторовна лишь слегка наклонила стакан. Ее губы заметно дрожали.

– Что это за человек, – сдавленно прошептала она. Выпила, поморщилась и так же тихо продолжила: – Даже у животных совести больше. У уголовников совести больше. Яна рассказывала вам, что случилось после смерти Веты?

– Мама, не надо! – взмолилась Яна, попытавшись встать из-за стола. Но Сергей Степанович неожиданно положил руку ей на плечо и прижал палец к губам.

– Нет, не рассказывала, – осторожно ответил Яр.

– Сережа теперь работает в автосалоне. А недавно он пригонял машины из Владивостока.

Яр кивнул. Несколько его знакомых занимались тем же. Дело было прибыльным, хотя и утомительным. И опасным.

– У нас все было хорошо, Сережа осторожно водит. Заказов было много, – глухо продолжала Диана Викторовна. – А потом он разбил машину. Дорогую…

Она замолчала, качая пустой стакан. Потом со стуком опустила его на стол.

– Пришли люди. Сказали, сколько он должен – за машину. Неустойку… еще какие-то деньги. Обещали поджечь дом. Угрожали… угрожали нас убить, – она коротко всхлипнула и вытерла манжетой сухие глаза. – Знаете, что случилось потом?

– Что же? – Яр понял, что не хочет слышать ответ на этот вопрос.

– Вету убил… этот человек, – невозможно было понять, чего больше она испытывает к «этому человеку»: отвращения, страха или ненависти, – и тот самый мальчик, что приходил к нам… такой страшный, бритый, в кожаной куртке… совсем как у вас… снова пришел. Знаете, что он сказал? Что Сережа теперь… ничего им не должен. Что горе… горе надо уважать. Представляете? Бандит, который хотел поджечь наш дом, пожалел нас. И Вету… А этот… этот человек не пожалел. Сережа, давай еще выпьем? За тех, кто остается человеком.

Сергей Степанович кивнул и снова наполнил стаканы. Они чокнулись молча. Стекло жалобно звякнуло в желтой тишине.

– Спасибо вам, Ярослав, – так же тихо сказала Диана Викторовна. – У вас ведь свое… свое горе, а вы к нам… пришли и слушаете. И…

Раздался глухой стук. Яна вскочила из-за стола, опрокинув стул.

– Яна, доченька, что ты?! – Диана Викторовна бросилась к ней, попыталась заставить отнять руки.

– Та-а-ам… та-а-ам… – прохрипела Яна, с ужасом указывая на экран.

Яр больше не смотрел на Яну. Он смотрел в мерцание телевизора.

Беззвучно мелькающие кадры распадались на детали: вот мокрый песок, вот гниющие листья. Вот белые, поникшие цветы, а вот мертвая девушка на берегу. Мокрые светлые волосы облепили лицо, и его почти не видно. Но Яр точно знал, что не видел эту девушку раньше.

– О боже… – пробормотал побледневший Сергей Степанович. – О боже… снова…

Яна пошатнулась и вцепилась в край стола. Наклонилась, зажмурилась, и в ее тарелку часто закапали слезы. А потом она вдруг вскинула голову, открыла глаза – безумные, голубые, в обрамлении слипшихся мокрых ресниц – и выпалила:

– Потеплело! Сегодня последний теплый день в году! – И засмеялась. Она смеялась высоко, визгливо, показывая пальцем на экран. Другой рукой она обводила воротник своей водолазки, словно обозначая место разреза. А потом перестала смеяться, ударила ладонью по столу и разрыдалась.

Яр знал: нужно что-то сказать. Что-то сделать. Увезти Яну домой.

Но ему было все равно. Он стоял, возвышаясь над разоренным столом, и не мог оторвать взгляда от фотографий на экране.

Венок. Зеленая ветровка. Светлые пряди, чернеющий разрез на горле, залитая кровью белая блузка. И лицо, которое вода уже вымыла, но еще не изуродовала. Эта девушка была жива еще несколько часов назад.

Наконец он заставил себя посмотреть на Яну. Она больше не плакала. Сидела, привалившись к плечу замершего отца.

Он не двигался, только механически гладил дочь по голове. Только Диана Викторовна не оцепенела – она теми же плавными движениями надела две розовые рукавицы, открыла духовку и достала противень, над которым разливался густой дым. Поставила противень прямо посреди стола – на тарелки, на жалобно звякнувшие стаканы и опрокинувшиеся чашки, на залитую скатерть – и громко объявила:

– А шарлотка-то! Сгорела.