Kitabı oxu: «Снежная обезьяна»
1
Пролог:
Планета Земля. 2052 год. Метеорологическая станция «Атум» на Южных Сандвичевых островах. Она официально зарегистрирована, исправно работает и стабильно передаёт сведения о погоде во Всемирную метеорологическую организацию Вот только история создания у станции тёмная. Её построили для отвода глаз от секретной военной базы на острове Южная Георгия, на которой проводят испытания гравитационного зенитно-ракетного комплекса «Гравитон‑1000».
Это только прототип, но его мощь уже превосходит ядерную бомбу в пять раз. Никогда раньше человечество не создавало ничего страшнее и опаснее.
Если испытания пройдут успешно, то «Гравитон» навсегда изменит существующий миропорядок. Сначала люди воевали с копьями и каменными топорами, затем с мечами, стрелами и арбалетами, ещё позже — с ружьями и пушками, потом — с автоматами, танками и истребителями, и наконец — с лазерами, беспилотниками, ядерными ракетами и… «Гравитоном». Его появление в рядах вооружённых сил выведет войну на совершенно новый уровень, который даже не снился «Малышу» и «Толстяку». Произойдёт новый планетарный передел власти. «Король умер — да здравствует король!».
Как часто бывает на пути к успеху, эксперимент с треском проваливается. В результате ошибки возникает неконтролируемая гравитационная волна с мощностью малой чёрной дыры, которая вызывает искажение магнитного поля Земли. Над Южным полюсом в невидимой броне «голубой планеты» возникает огромная брешь, через которую космическая радиация со всей своей неотражённой губительной мощью обрушивается на Антарктиду и близлежащие острова.
По всему Южному полушарию наблюдаются сбои в работе связи, радио, сети «Интернет». Чтобы как-то выкрутиться и предотвратить поиски источника возмущения, государство, проводившее испытания, вместо того чтобы отмалчиваться и тихо заметать следы, выступает на заседании ЮНЭП с заявлением: «Метеостанция «Атум» зарегистрировала сильнейшую геомагнитную аномалию неизвестного происхождения».
В течение двадцати лет невидимая броня Земли естественным путём восстанавливает свою целостность, однако запустились изменения, которые уже невозможно остановить. На месте катастрофы магнитное поле продолжает волноваться, ускоряя потепление. Среднегодовая температура воды поднимается на два градуса, воздуха — на три. Ледники сползают с материка в воду, раскалываются на большие и малые глыбы и непобедимой армадой уходят бороздить океан. Побережье освобождается от тысячелетнего снежного покрова на многие километры вглубь континента. Изменяется климат. На каменистой почве начинают расти цветы, ягодные кустарнички, мхи, хвощи, лишайники и карликовые деревья. Животный мир претерпевает серьёзные и неутешительные изменения. Большинство видов вымирает.
Из-за опасного электромагнитного фона, неустойчивой погоды, частых бурь и штормов вокруг Южного полюса, сбоя связи и навигации все экспедиции в Антарктиду прекращаются, и почти сто лет на материк не ступает нога человека. Но ситуация меняется, когда в дело вмешивается политика. В 2150-х годах сверхдержавы обращают свой взор на обнажившиеся недра шестого континента, и между государствами завязывается спор, кто имеет право добывать полезные ископаемые, поскольку антарктические земли принадлежат всему человечеству. Пока дипломаты пытаются прийти к консенсусу на заседании Совбеза ООН, главы России, США, Индии, Китая и Южной Кореи, посчитав, что ста лет достаточно, чтобы в Антарктиде всё пришло в норму, тайно готовят команды для второй гонки на Южный полюс.
15 октября 2157 года из Охотска стартовал ледокол «Аквилон-1»; 8 ноября ледокол пересёк Южный полярный круг и, достигнув Антарктического полуострова, успешно высадил исследовательскую группу...
1
Глава 1: 15 октября 2157 года. Посёлок Охотск. «Аквилон-1» отправляется в путь.
Давайте знакомиться. Меня зовут Леонид Коновалов, по профессии я антрополог, а по должности — младший научный сотрудник лаборатории экологии и гидробиологии исследовательской группы «Аквилон-1».
Я расскажу вам свою историю — удивительную и трагичную. Признаться честно, я и подумать не мог, что когда-нибудь со мной может случиться то, что случилось. Ведь по всем законам математической вероятности я вообще не должен был попасть в команду. Отправиться в Антарктиду впервые за сто лет — огромная честь и большая удача. Неизвестность и опасность не пугали светил отечественной науки, и маститые учёные со всей страны предлагали свою кандидатуру. Несмотря на то, что я имею докторскую степень, являюсь автором больше сотни научных статей и нескольких монографий, участвовал в раскопках трёх крупных древних стоянок и в определённых кругах считаюсь крепким учёным, я в подмётки не годился тем, кто заявился на отбор в экспедицию. Вдобавок, моя специальность никак не подходила для предстоящего исследования. В общем, вероятность того, что меня выберут, благополучно стремилась к нулю. Ноль целых и одна тысячная доля процента. Всё, пора закрывать лавочку и… Та-дам! Эта тысячная выстреливает! Один человек решил увеличить мои шансы. Его зовут Крупин Кирилл Александрович, он известный и уважаемый в нашей стране эколог. Он посуетился за меня, и — чудеса! — я, в качестве его научного ассистента, попал в списки участников!
Вечером 15 октября я со своей семьёй сел на самолёт до Охотска.
Сидения в салоне располагались по двое в ряд. Мы с женой Никой сидели друг за другом, дети забрались с ногами на сиденья и спали. Мы убрали подлокотники так, что головы ребят лежали на наших ногах. Голова дочери — на моих, голова сынишки — на маминых. Старшей недавно исполнилось семь лет, младшему — четыре. Им было тесно и неудобно, во сне они ёрзали и кряхтели.
Ника быстро щёлкала по экрану телефона длинными ногтями — не иначе как строчила сообщение подружке. В темноте салона ярко-белый экран высвечивал её довольное лицо.
Подготовка к экспедиции длилась много месяцев. За это время я несколько раз посещал Охотск. Неделями жил там, не приезжая домой, и моя жена нисколько не огорчалась моему отсутствию. Наоборот, она безумно радовалась тому, что из многих тысяч кандидатов (пускай с помощью Крупина) в команду взяли меня. Ведь теперь Ника могла мною гордиться и без конца хвастаться перед своими девчонками. Я знаю, её расстраивает жить со мной: простой антрополог из провинциального института не пара такой яркой и амбициозной женщине, как она. Хотя Ника никогда не говорила мне об этом, однажды она посмотрела на меня так, что я сразу понял — она надеялась встретить героя, но встретила меня и жестоко разочаровалась. Но у меня появился шанс «подрасти» в её глазах, и ожиданием этого «роста» объяснялось полное равнодушие моей жены к тому факту, что там, на Южном полюсе, меня, вообще-то, ждут серьёзные опасности. Мол, давай, милый, в путь! Не важно, что ты можешь не вернуться! Главное, твоё имя будет овеяно славой, и мне не стыдно будет называться твоей супругой! Жаль, я раньше не заметил, насколько Ника тщеславная, но сейчас уже ничего не сделаешь: мы женаты семь лет, и у нас двое детей.
Мой телефон разрядился и отрубился. Из-за волнения я не спал ночь и сильно вымотался. Я опустил спинку кресла и зажмурился. Наверное, я всё-таки задремал, потому что вздрогнул от неожиданного пронзительного голоса своей дочки:
— Мам, я есть хочу!
— Я тоже, я тоже! — запищал младший.
— Потерпите, мы почти прилетели.
Я поднял шторку иллюминатора. Под нами редкими огнями светился заснеженный посёлок.
В салоне раздался вежливый голос стюардессы:
— Дамы и господа, мы готовимся к посадке. Просим вас убедиться, что ремни безопасности пристёгнуты, столики и подлокотники убраны, шторки иллюминаторов подняты, спинки кресел приведены в вертикальное положение. Благодарим за внимание.
Ника спрятала телефон. Дети заныли сильнее, и мне захотелось ныть вместе с ними. Я очень переживал.
****
Посёлок Охотск. В 2157 году его население составляло чуть больше двухсот человек. Двести восемнадцать, если быть точным. В здешнем порту обслуживались только мелкие грузовые и промысловые суда — идеальное место, чтобы готовить тайную экспедицию.
«Русский полюс» быстро построил в Охотске судостроительный завод. Для этого пришлось укрепить берег, продлить пристань и углубить фарватер. В посёлок понаехали тысячи людей, и он, пускай и ненадолго, пережил вторую молодость.
Мы добрались до порта под конец загрузки корабля. С моря дул холодный осенний ветер, шёл мокрый снег.
— Мам, нам холодно! — дети задрожали.
— Зря ты взяла их с собой, — сказал я жене. — Оставила бы дома с бабушкой.
— Не-а, они должны видеть, как их отец отправляется в экспедицию века! — ответила Ника и повязала дочери и сыну шарфы.
Мы пошли по новому железному причалу. Он гудел и играл под ногами.
Вот он — «Аквилон». До сих пор я видел его лишь в разобранном виде и ожидал, что он будет больше. Само название корабля наводило на мысль о чём-то мощном и суровом. Но нет. Ледокол максимально замаскировали под грузовое судно, чтобы без подозрений пересекать чужие территориальные воды. Конечно, там ещё разведка поколдовала, но мне об этом мало что известно — не положено знать. Да и не особо интересно. Главное, всё продумано до мелочей, тщательно спланировано и организовано, и путь должен пройти без сучка, без задоринки.
Корпус корабля был выкрашен в зелёный цвет. Поверх зелёной краски бежали белые волнистые линии. Как мне объяснили, это северный ветер веет над скандинавским лесом.
Краны погружали на ледокол строительные материалы, бочки горючего и запакованные в чехлы вездеходы. На площадку судна сел вертолёт. Пилот заглушил мотор и выпрыгнул из кабины. Машину начали закреплять к палубе тросами. Отовсюду раздавались голоса, лязг металла и гудение механизмов. Люди сновали туда-сюда, завершая последние приготовления. Я окинул взглядом кишащую толпу и растерялся: как же я найду Крупина? Но, к великому облегчению, мне не пришлось его искать: он сам нашёл меня. Я почувствовал, как какой-то тупой предмет уткнулся мне в спину, и обернулся. Передо мной, в каэшке1, недовольно помахивая телефоном и притопывая ногой, стоял мой товарищ.
— Ты почему не отвечаешь? Я тебе пять раз звонил! — набросился он на меня.
— Прости, у меня телефон сдох.
— Как всегда, — недовольно фыркнула Ника. — Привет.
— Привет.
Крупину тогда стукнуло шестьдесят четыре. Голова у него была маленькая, зато талия наоборот — необъятная. Выглядел Кирилл страшновато и отталкивающе — лицо всё в бородавках, усы как у моржа, и рот без зубов — но я с ним общался уже лет пятнадцать. Крупин работал преподавателем в моём университете, однако давно миновали те времена, когда отношения «ученик-учитель» переросли в крепкую товарищескую дружбу.
— Ну, когда садимся? — поинтересовался я у Кирилла.
— Да скоро уже, — он посмотрел на часы. — За часик, думаю, всё догрузят, потом мы пойдём. Я со вчерашнего дня здесь торчу, жду не дождусь!
— Сам виноват. Зачем так рано приехал?
— Охотск поглядеть. Город-то очень старый.
— Ну, посмотрел?
— Посмотрел. За час!
Я рассмеялся.
Грузчики таскали на борт ящики и тюки. Ими руководил высокий, крупного телосложения, светловолосый угро-финн. Вздёрнутый нос был как бы «утоплен» вглубь его лица. Невыраженные скулы, большие, чуть обвислые щёки придавали этому лицу квадратную форму. Блондина звали Яковлев Евгений Дмитриевич. Его дед был полярником, поэтому он, в детстве вдохновившись рассказами о Севере, пошёл по его стопам. Яковлева назначили начальником нашей зимовки. Он как нельзя лучше подходил для этой роли — практичный, расторопный, ответственный и хозяйственный. Прирождённый лидер.
Никаких торжеств нам не устраивали. Наше отплытие проводилось в строжайшей тайне. Ровно в 21:00 погрузка закончилась, и все, кто был в порту, то бишь свои, собрались перед ледоколом в полукруг. В центр вышли мы, участники экспедиции, – тридцать пять человек: пятнадцать учёных и двадцать человек технического персонала. Мы были одеты в каэшки нежно-голубого цвета с тёмно-рыжей опушкой и логотипом «Русского полюса» на спине. Директор компании сказал несколько добрых слов, пожал всем руки и, когда мы поднялись на палубу, пожелал удачи и разбил о борт бутылку шампанского.
Под радостное гиканье толпы «Аквилон-1» отдал швартовы и медленно отвалил от причала.
Ника стояла на краю пристани, взяв на руки малого. Старшая стояла рядом, держась за руку матери, и махала мне. Я помахал ей в ответ. Дочь послала мне воздушный поцелуй. Внезапно я почувствовал ужасную тоску. Когда я вернусь и снова их увижу? Сколько там по плану длиться наша экспедиция? Полтора года, да? А вдруг она затянется? Не исключено, ведь наше путешествие сродни прыжку в «кротовую нору». Насколько там стало безопасно? Нет, задам вопрос по-другому: там стало безопасно по естественным причинам или потому, что так нужно политикам? Пока я размышлял, ко мне подошёл Крупин. Он опёрся спиной на поручни, достал из кармана коробку сигар и закурил.
— Будешь? — друг протянул пачку мне.
— Я бросил.
— Что, Ника запретила? — лукаво взглянул Кирилл. Мне было неприятно сознаваться, но разве что-нибудь утаишь от него! Он знает меня как облупленного, видит насквозь!
— Да. Она сказала: «Курить вредно».
— И ты веришь ей?
— Верю, но хочется — мочи нет!
— О-о-о! — расхохотался Кирилл. — Теперь я понял, почему ты такой дёрганый! Покури — всё пройдёт!
Я замешкался. Крупин стоял с вытянутой рукой. Я досадно выдохнул сквозь зубы, вытащил сигару и затянулся. Минут пять мы балансировали на раскачивающейся палубе и молча выпускали в чёрное небо белые кольца дыма — кто больше. Наша старая игра. Крупин, как всегда, победил, но я не отставал. Выпустил всего на одно кольцо меньше.
На душе у меня стало легко. Неизвестность, ожидавшая за семнадцать тысяч километров, больше не пугала меня — я смело смотрел ей в лицо.
— А вот тебе бы следовало попридержать коней, — назидательно заметил я, с наслаждением выпуская дым через ноздри, — у тебя же сердце.
— Ха-ха! Маркес выкуривал за работой по три пачки в день. И ничего — дожил до восьмидесяти семи.
— Ну, ты же не Маркес.
— Понимаю, но разве можно удержаться?
Да, что ни говори, а сигары у Крупина отменные: настоящие, кубинские. Где он умудрялся их доставать, да ещё и по цене, подъёмной для зарплаты эколога, до сих пор остаётся для меня загадкой.
Едва мы докурили, как судно вышло из бухты, и снегопад усилился. Кирилл предложил вернуться в каюту. Я согласился: не хотелось промокнуть и захворать в первый день плавания.
Мне досталась комната по левому борту главной палубы, к сожалению, без иллюминаторов и с не очень хорошей вентиляцией. Но для ночёвки она годилась, тем более что я всё равно большую часть дня намеревался проводить либо в лаборатории, либо наверху. Моим соседом стал бурят по имени Рустам, шахтёр и геолог, важный в плане профессии человек, потому что, хоть наша разношёрстная команда и состояла из физиков, химиков, биологов, экологов, математиков и прочих специалистов, главная-то цель была изведать недра Антарктиды.
С Рустамом мы вскоре разговорились. Я как никогда испытывал нужду поболтать с кем-то, а бурят оказался очень общительным. Говорил он быстро и картавя. Пока он рассказывал, я рассовывал свою одежду по всем полкам и попутно задавал или отвечал на вопросы. Постепенно — я и сам того не заметил — наш разговор ушёл от профессиональных тем, и мы уже болтали о всяких пустяках: например, о собственных зубах.
— Мне, вот, жутко неудобно в блекетах. Сколее бы снять их! — пожаловался Рустам.
Я посочувствовал ему. Три года назад Ника тоже выправляла свою улыбку. Помню, как она извелась, ныла чуть ли не каждый день, жаловалась на боль в дёснах и на то, как трудно чистить зубы.
В этот момент, услышав из коридора наш разговор, к нам ворвался Крупин. Он уже успел переодеться в старые шерстяные брюки на подтяжках и затасканную гавайскую рубаху. Парадокс, но беззубому Кириллу всегда нравилось рассуждать на стоматологические темы.
— Мне тоже неплохо бы поставить брекеты, — продолжил я, когда мой друг сел рядом.
— Тебе? — удивился Рустам. — Зачем?
— У тебя же все зубы ровные, — Крупин попытался заглянуть мне в рот.
Тогда я решил открыть тем двоим мою маленькую тайну и приподнял пальцами верхнюю губу.
— Дело в том, что у меня не все зубы сменились, и один клык до сих пор молочный. Я узнал об этом едва ли не на последнем курсе института.
Мои собеседники подвинулись ко мне поближе.
— И вправду, один клык меньше другого! — присвистнул Крупин.
— Ого! С ума сойти! — воскликнул Рустам. — Почему он не выпал?
— Не знаю. Я ходил к ортодонту и делал снимок. Оказалось, для коренного зуба слишком мало места, поэтому он, вроде как, не может вылезти, так и сидит в десне. А у молочного корень почти рассосался, поэтому мне надо раздвинуть зубы прежде, чем он выпадет.
— Стой, зачем? — перебил меня обескураженный Рустам. — Я не понимаю.
Признаться честно, я и сам до конца не понимал, поэтому решил просто воспроизвести слова моего врача:
— Ну, если клык выпадет — остальным зубам станет свободно, и они съедут, — я провёл ладонью вдоль губ влево, — тогда коренной точно не вылезет. Я такого у врача наслушался. Мол, есть такая ерунда, что, если зуб в десне будет давить на корень другого, тот может рассосаться. Поэтому я рискую потерять целых два зуба, — я показал на соседний резец.
— Ужасно!
— Вот так, — пожал я плечами, — мне сказали поторопиться. Мне и так уже тридцать семь, и просто чудо, что молочный до сих пор не выпал. Жаль только — денег нет.
— У меня тоже нет, — весело заявил Кирилл. — И тёрки нет! А нет тёрки — нет проблем!
Мы дружно расхохотались. Как обычно, все беседы о зубах Крупин приправлял напоминанием об их дефиците. И, странное дело, он говорил о своей дырявой улыбке без тени смущения, так уверенно, словно гордился ею!
— Да, — вздохнул Рустам, — плосто куча бабла уходит на стоматологов.
— Получается мне сначала нужно их распрямить, — осклабился я, — потом выдрать молочный клык, — я сложил пальцы щепотью и коротко дёрнул рукой, будто выдёргивая невидимый зуб, — потом поставить одну коронку, цеплять её за десну, — я говорил, стуча пальцем по колену, и выделял голосом каждое слово, чтобы моим собеседникам было понятно, — и вытягивать коренной на место.
— Страсти-мордасти! — Крупину, похоже, удалось представить всю сказанную мной белиберду. — Оставь ты свои жернова в покое! Что выпадет — то выпадет. Значит, лишнее!
— Ага, лишнее! Чтобы в старости на тебя походить и прохожих пугать! У меня, вообще-то, жена есть!
— Так у меня тоже, если ты не забыл!
— Всегда удивлялся, как она при виде тебя в обморок не падает.
— Привыкла за сорок лет. И вообще, внешность — категория относительная, субъективная и непостоянная. Куда важнее красота души!
— Да-а! Не спорю, душой ты красив! — хоть мои слова и казались саркастическими, произнёс я их без тени издёвки. Я действительно считал Крупина умным и добрым человеком с богатым внутренним миром.
— Но за зубами всё лавно следить надо! — назидательно заметил Рустам.
— Во-во! — согласился я. — К твоему сведению, у человека всего тридцать два зуба, и все они нужные!
— Да? — Крупин упёр ладони в колени и чуть наклонился вперёд. — Тогда зачем люди выдирают зубы мудрости?
— Потому что они часто гниют, вот и выдилают, — ответил Рустам.
— Да-а-а?! А те, кто удаляют зубы мудрости заранее? — не сдавался Кирилл.
— Ну и что, что заланее? – невозмутимо сказал бурят. – Плосто бояться, сто они исполтятся, потому удаляют.
— Ага! Вот именно! Бояться! — Крупин ткнул в Рустама указательным пальцем. — Но ведь они могут и не сгнить, верно?! Если люди готовы вот так запросто, без особой причины, удалить себе зубы, значит, они им не слишком нужны. Получается, зубы мудрости — лишняя деталь в самолёте!
— Не, ну ты загнул! — только и сумел молвить я, потому придраться было не к чему: всё стройно, ясно и последовательно. Железная логика!
Наверное, наша словесная перепалка продолжалась бы ещё добрых два часа, если бы к нам не заглянули из соседней каюты и не осадили. Мы взглянули на часы и смущённо притихли. В пылу беседы мы не заметили, как пролетело время. Часовая стрелка перевалила за полночь. Крупин коротко попрощался с нами и ушёл к себе. Мы с Рустамом погасили светильники и легли спать.
2
Глава 2: Октябрь 2157 года. Тихий Океан. «Аквилон-1» идёт на юг.
Следующий день выдался тяжёлым. Во-первых, я никогда не ходил в море, и меня слегка мутило. Во-вторых, мне пришлось переделать столько дел, что за весь день я ни разу не присел.
В 8:00 по судовому времени за мной зашёл Крупин. Мы сходили в столовую, позавтракали и отправились на рабочее место. Наша лаборатория располагалась на пятом твиндеке2, примерно посередине между средней частью и кормой, так что трясло в ней прилично, но отвоевать помещение ближе к центру, где гидрокомпасная, было невозможно.
Крупин открыл дверь, и мне показалось, что я попал на склад. Всюду громоздились коробки, пакеты, связки журналов, карт и книг, которые грузчики впопыхах составили в неаккуратные и неустойчивые стопки. Странно, что от качки ничего не упало. А, нет, — вон, вдали, упало. Естественно, первое задание, которое я получил от своего начальника — это привести в порядок рабочее место.
Разбирая коробки, я нашёл одну зелёного цвета, без каких-либо надписей.
— Кирилл, тут коробка зелёная неподписанная.
— Ой, это моя личная. Тащи её сюда.
— Вот, мой тебе подарок, — Крупин распаковал коробку и вручил мне старенький кассетный диктофон.
— Ой, спасибо! — растерянно поблагодарил я. — Только зачем он мне?
— Записывать свои наблюдения и результаты исследований. Распоряжение начальства. Во время этой экспедиции мы все обязаны вести такие журналы, чтобы потом составить отчёт для «Русского полюса».
— Знаю, — я повертел аппарат в руках. Такие сейчас встретишь только в музее. — Твой, небось?
— А чей же ещё?
— Не, ну, как-то несерьёзно. У меня есть диктофон на смарт-часах. Стоит только сказать — он запишет и, если подключиться к локальной сети корабля, отправит записи прямо в общую базу данных…
— Хорошо, — понимающе улыбнулся Крупин. — А там, на земле, когда электроника отрубится?
— Может, повезёт, и не отрубится, — противился я.
— Допустим, тебе повезло. А если твои часы замёрзнут на морозе? Что ты делать будешь?
— Ну…
— Во-о-от! — протянул мой товарищ. — В молодости зимовал я на Новой Земле. Дурачок, взял тогда с собой смартфон последней модели, так он при минус тридцати пяти через десять минут отключился к чертям собачьим.
— Я же не буду вести записи на улице, — возразил я. — Вечером в кабинете буду записывать.
— Здесь тебе не тихие раскопки по сантиметру в час и черепку в день. Здесь ты будешь записывать везде, где придётся. — отчеканил Кирилл. — И в кабинете, и на улице. Потому что за день порой случается столько вещей, что к вечеру ты уже не в состоянии вспомнить всех подробностей. Именно они нам важны, каждая циферка… Короче, просто поверь моему опыту, — Крупин прижал мою руку с диктофоном к моей груди.
— Ладно-ладно, — сдался я. — Уговорил.
Я снова оценивающе повертел диктофон в руке.
— Он хоть работает?
— Хм, ясное дело!
— А как им пользоваться? У меня такого не было. Боюсь, быстрее сломаю, чем сам разберусь.
— Очень просто, — Крупин взял у меня аппарат. — Это кассета, она вставляется и вытаскивается. Видишь? — мой товарищ открыл крышку и достал кассету. — Звук записывается на ленту. Когда она перемотается с левого кольца на правое, кассету нужно перевернуть. — Кирилл перевернул кассету и вставил другой стороной. — Когда лента снова перемотается, кассету придётся заменить на новую. Но ты не бойся, я взял несколько запасных, тебе хватит.
Крупин защёлкнул крышку корпуса и повернул диктофон ребром.
— Пробежимся по кнопкам. Красный кружок — начать запись. Нажал — запись идёт, нажал ещё раз, запись прекратилась. Треугольник — прослушать запись, квадратик — стоп. Перемотка вперёд, перемотка назад. Усек?
— Да.
— Он го-раз-до надёжнее, — Кирилл положил руку мне на плечо и заискивающе заглянул в глаза. — Ручаюсь, он тебя не подведёт.
Я ещё раз поблагодарил товарища и отнёс подарок в свою каюту.
****
Согласно плану, ледокол высадит группу из пятнадцати учёных на Антарктическом полуострове в районе Земли Палмера. Там находится станция «Рассвет» — самая молодая из всех антарктических станций, построенная за три года до магнитной аномалии. За лето нашей группе необходимо подготовить себе зимовку и в конце января приступить к геологоразведке. До конца лета мы должны исследовать несколько возвышенностей высотой от одной до двух тысяч метров вдоль шестьдесят третьего меридиана, прежде всего гору Джексон. Затем мы уходим на зимовку, и, если погода позволит, ведём исследования на полуострове, не покидая его. Следующей весной мы перемещаемся на равнину Бэрда. Там, предположительно, находятся богатые залежи каменного угля. Затем наша команда делится на три отряда. Первый отряд идёт на юго-восток до станции Бельграно II. Второй движется на юг до Трансантарктических гор. Третий держит курс на юго-запад до станции Мак-Мёрдо. Таким образом, за одно лето мы охватим огромную территорию. В конце сезона мы с массивом наработок, образцами грунта и руд дружно возвращаемся на зимовку. В феврале нас забирает ледокол, и мы возвращаемся домой праздновать успех. На бумаге вышло всё просто, но стоит ли говорить, что ни один из пунктов нашего плана мы так и не выполнили.
Ладно, об этом потом. А сейчас я хотел бы сказать несколько слов о том, что мы везли с собой.
Грузить ледокол начали в августе, а готовить снаряжение и оборудование — с ноября 2156 года. Почему так долго? Перед нами стояла непростая задача: по сообщениям ближайшей к Антарктиде метеостанции в Новой Зеландии арктическая зона превратилась в тундровую. Соответственно, стандартный набор полярника потерял свою актуальность. Какой теперь должна быть одежда? Сколько взять лёгких и тёплых зимних костюмов? Если летом на побережье температура стабильно поднимается выше нуля, то, может, обойтись только лёгкими и не тащить лишний груз? А как насчёт штормовок3, непромокаемых чехлов на спальные мешки, палатки и сумки — вдруг там теперь постоянно валит мокрый снег? Ах, да, палатка! Двух-, трёх- или четырёхместные? Сколько? Три, пять или десять штук? Насколько плохое состояние у станции? Она простояла без ремонта сто лет — возможно ли в ней ночевать, или первое время нам придётся жить на улице? Что произойдёт с электроприборами в зоне волнения магнитного поля? Таких вопросов, связанных с нашей будущей полярной жизнью, было тысяча, и мы сообща начали их решать. Под «нами» я подразумеваю не только экипаж ледокола, но и множество других участников проекта.
Для начала мы обратились в метеорологическую службу. Нам важно было иметь хотя бы теоретическое представление о погоде на Антарктическом побережье. К сожалению, потепление вовсе не гарантирует тихую и мягкую погоду ранней весны. Оно означает совершенно обратное — полную атмосферную нестабильность: где-то припекает, а где-то воет вьюга. Опираясь на многолетние метеорологические данные со спутников, климатологи произвели математические расчёты и создали модель: потепление способствует увеличению разницы температур береговой линии (летом до +10 днём и до -15 ночью) и центра материка (летом до -35 днём и до -45 ночью); столкновение тёплых и холодных воздушных масс приводит к зимней грозе, поэтому на побережье скорее всего часто выпадают осадки в виде мокрого снега, града или ледяного дождя.
Ориентируясь на модель, мы перешли к выбору снаряжения. Прежде всего мы взялись за одежду: исключив тёплые комбинезоны, мы оставили только лёгкие костюмы. На случай неожиданных морозов или холодных ночей мы предусмотрели съёмные утеплённые подклады. Конечно, мы не забыли о глазах и приготовили несколько десятков пар солнечных очков. Обувь нам тоже сшили на заказ — на толстой подошве с глубоким протектором для удобства ходьбы и по камню, и по снегу.
Закончив с одеждой, мы обратились к электроприборам. Разумеется, речь шла не о чайниках, утюгах и холодильниках, а о различных датчиках, которых на ледоколе сотни, системе навигации, радиосвязи, локальной сети, аппаратах отчистки воздуха, опреснителях воды и многих других. Мы предполагали, что, когда мы зайдём в зону магнитного волнения, нас ждёт два варианта развития событий: либо приборы сразу выйдут из строя, либо, что ещё хуже, останутся работать, но будут выдавать неверные значения и направления. По этой же причине «Русский полюс» при строительстве судна отказался от атомного ледокола с электродвигателем в пользу дизельного с двигателем внутреннего сгорания. Всю электрическую составляющую свели до минимума. Количество датчиков сократили, какие возможно — заменили на механические. Систему навигации «продублировали»: наряду с ГЛОНАСС4 установили кварцевые часы и компасы, а на случай, если они тоже вздумают бунтовать, — прости, Господи, — астролябию и секстант! Когда я впервые увидел эти «музейные экспонаты» в навигационной, первая мысль, которая возникла в моей голове: «Мы точно потеряемся! Разбалованное искусственным интеллектом поколение XXII века не способно работать с такими сложными штуками». К счастью, мои страхи не оправдались: когда возникла необходимость, штурманы разобрались и прекрасно пользовались ими. Ртутные барометры, спиртовые термометры, жидкостные ареометры, одометры с пружинами — эти измерительные приборы перекочевали из музея вслед за секстантом. В вездеходах и вертолётах мы перебрали каждую шестерёнку. Компьютеры «подстраховали» тонной бумаги, линеек, калькуляторов, тетрадей, журналов, карандашей и ручек. Такую незаменимую вещь, как опреснитель, механического аналога которого не существует, пришлось оставить без изменений. Но и тут конструкторы судна проявили смекалку. Они поставили два опреснителя и дополнительный резервуар. Задумка была такова: пока один опреснитель снабжает людей водой, другой наполняет запасной бак, и, когда ледокол войдёт в зону магнитного волнения, и опреснители отключатся, на судне скопится достаточное количество питьевой воды.
В набор провианта мы не стали вносить коррективы. Как положено: много рыбы и мяса, свежие фрукты и овощи, яйца, хлебцы из цельного зерна, крупы, макароны, консервы, концентрированные сухие пайки. Обязательно богатые жирами продукты: сливочное масло, сало, молоко и горький шоколад. И, конечно, витамины в таблетках и биологические активные добавки.
