Kitabı oxu: «Зародыш мой видели очи Твои. История любви»
Аусе, Юнии и Флоки
Your Eyes Saw Me © Sjon, 1994
© Н. Демидова, перевод на русский язык, 2022
© ИД «Городец», издание на русском языке, оформление, 2022
I
1
«Когда на площадь городка (назовем его Кюкенштадт и будем считать – судя по архитектуре и вывескам магазинов, – ч то расположен он в Нижней Саксонии) опускается ночь, жизнь здесь начинает течь тем особым манером, который весьма характерен для подобных местечек после полуночи. Все в городишке становится так удивительно тихо, что он смахивает на спальный корпус в летнем лагере для послушных детей: дома, укутанные по самую крышу темнотой, покоятся каждый на своем месте, шепотки о дневных заботах и приключениях смолкли – мальчуган с зонтом заключил городок в свое царство.
И хотя он уже продолжил свой захватнический набег далее на запад, крошка Кюкенштадт не брошен в хаосе сновидений: в центре площади, оберегая покой горожан, возвышается статуя. Она изображает цыпленка на бегу: шея вытянута вперед, голова задрана к небу, клюв распахнут, куцые крылышки растопырены в стороны.
В черном мраморе отражается голубой месяц – словно свет ночника, оставленный для боящихся темноты детей.
Городок как раз и назван в честь этого цыпленка. И несмотря на скромные размеры (он едва ли раз в семь превосходит своего живого собрата, а это, согласитесь, не ахти какая величина), ему удается обеспечить жителям Кюкенштадта сон куда поспокойней того, что большинство святых хранителей крупных городов в состоянии предложить своим клиентам. В сердцах спящих кюкенштадтцев еще жива память о том, как этот малыш спас их предков от страшной участи быть растерзанными свирепым великаном-берсерком, который в былые времена бродил по континенту, уничтожая все живое на своем пути.
И если бы история моей жизни не начиналась в городке, что обязан своим существованием маленькому любознательному цыпленку… да, если бы она не начиналась именно здесь, в этом выходящем на площадь трехэтажном здании, мы бы просто бесшумно выскользнули из спального корпуса под названием Кюкенштадт и тихонько затворили бы за собой дверь.
* * *
Из глубин здания доносятся стоны – их способно различить чуткое к домам ухо. Однако это не стенания больных и страждущих, о нет! Это протяжные вскрики высшего блаженства, крещендо сексуальной кульминации, звучные придыхания, сопровождающие пылкие покусывания шеи и страстные потискивания ягодиц».
«Так это что, бордель какой-то?»
«Фасад здания густо увит плющом, который расступается под окнами и висящей над входом вывеской: GASTHOF VRIESLANDER, а под самым кровельным свесом заплетается в такой плотный клубок, что, кажется, вот-вот поднимет в воздух крышу».
«Подними ее! Мне хочется заглянуть внутрь, посмотреть, кто там стонет!»
«Сейчас здесь уже не бордель, а обыкновенная гостиница, и управляет ею одна добропорядочная супружеская пара, бросившая хозяйство в деревне и уступившая свои земли под строительство автотрассы.
Денег за это они выручили всего ничего, но с Божьей помощью и удачей – когда Партия всерьез взялась за улучшение нравов населения – им посчастливилось по дешевке приобрести сие прибежище греха».
«Ну, поднимай же крышу!»
«Тогда закрой глаза. Представь себе площадь, цыпленка и здания вокруг, в том числе – Gasthof Vrieslander с плющом и крышей. Представила?
Хорошо! Нет-нет, не открывай пока глаза! Теперь я просуну руку сквозь твой лоб – да, можешь наморщить его, если хочешь… Видишь, как моя кисть зависла над площадью, словно лапа чудовища – бледно-серая в призрачном свете уличных фонарей и луны, застывшей над церковью?»
«О, Боже, как странно выглядит твоя ручища – такая огромная! У тебя длинные ногти, я раньше этого не замечала…»
«Тсс, сосредоточься! Смотри: я нажимаю большим пальцем под карниз, обхватываю крышу сверху и приподнимаю ее – очень аккуратно, чтобы не отломать дымоход…»
«Да-да, конечно! Мы же не хотим никого разбудить!»
«Затем, плавным движением руки в запястье, я заношу ее над площадью и осторожно там опускаю.
Теперь у цыпленка над головой появилась крыша, но главное: он не видит, чем мы тут с тобой занимаемся. Слышишь, как он там, под крышей, заходится от любопытства: “Можно мне посмотреть?
Можно мне посмотреть?”»
«О, он такой славный!»
«Ты не переживай за него, он скоро устанет возмущаться и уснет, засунув клюв под крылышко».
«Спокойной ночи, малыш!»
«Ну вот, цыпленок засыпает, а мы продолжаем осматривать дом. Видишь, как я засовываю свои длинные ногти в шов между фронтоном и фасадной стеной?
«Да, вижу…»
«И тяну стену к себе?»
«Да! Там еще что-то похрустывает в швах – точно сахарный клей!»
«А сейчас я отделяю стену от дома и тоже укладываю ее на площади…»
«Теперь гостиница – словно кукольный домик!»
«И правда похоже… Вот здесь, на первом этаже, расположен вестибюль для приема гостей и вход в контору; та дверь, что напротив стойки, ведет в столовый зал, а эта, с овальным окошком, – на кухню. Как видишь, ничего неприличного здесь не происходит, гости благопристойно почивают в своих кроватях на всех трех этажах, а уставший за день персонал гостиницы мирно посапывает наверху, под мансардными стропилами».
«А что за звуки доносятся из конторы? Мне кажется, там кто-то тяжело дышит, вздыхает и охает».
«Да, действительно, что-то такое оттуда слышится. Ну-ка, заглянем к этому вздыхателю…
У письменного стола в глубоком кожаном кресле сидит рыжеволосый подросток и, согнувшись над пожелтелыми фотографиями пышнотелых девиц, наяривает рукой у себя в паху…»
«И кто же сей бесстыдник?»
«Это гостиничный посыльный, мальчишка на побегушках, сирота, супруги привезли его с собой из деревни и приспособили к работам, которые никому другому делать не хочется».
«А как он связан с твоей историей?»
«Да он, бедняга, всего лишь второстепенный персонаж, но это прояснится позже. Я пока еще не саму историю рассказываю, а описываю место ее действия. Итак, когда ты смотришь на открытый вот так дом, не бросается тебе в глаза что-нибудь необычное?»
«А что должно бросаться?»
«Ну, посмотри получше! Сколько, например, комнат на каждом из этажей? Давай, сама смотри, больше ничего подсказывать не буду!»
«Подожди-ка…»
«Вот если я подниму верхнюю часть дома, чтобы можно было рассмотреть весь второй этаж сверху, как лабиринт, – что ты видишь?»
«Ах вот ты о чем! Теперь понимаю!»
«В номерах на втором этаже Gasthof Vrieslander есть замаскированные обоями потайные двери. Они открываются в петляющий узенький проход, ведущий к пасторскому тайнику1 – небольшой каморке, спрятанной за внутренней стеной комнаты номер двадцать три.
Когда-то эта каморка служила укрытием для духовных и светских властителей городка, а также и для многих других, кому не пристало показываться прилюдно в компании дам легкого поведения. Во владениях Маман было множество разных помещений для удовлетворения желаний ее чад, однако ни мэру, ни священнику не было известно, что другие гости борделя за хорошенькую сумму могли подглядывать за столпами общества через глазок в стене комнаты номер двадцать три, и поэтому размеры жезлов их правления были в Кюкенштадте у всех на устах».
«Ой, а это кто? Смотри, она скрылась там за углом!
Или это был мужчина?»
«А ты, оказывается, внимательный слушатель! Это как раз один престарелый постоялец гостиницы.
В историях, где главную роль играют дома, часто фигурируют старики».
«Уж больно он какой-то женоподобный в этой ночной сорочке, да еще и выставленные вперед руки к груди поджал – словно заяц…»
«Вот тут ты в самую точку попала! Старика зовут Томас, а фамилия у него – Хазеарш, что в переводе означает «заячья задница», и живет он в этом доме с мальчишеских лет».
«Тогда ему наверняка есть что рассказать о временах, когда гостей в номерах ожидала не только грелка в постели!»
«Подожди, я поймаю его… А ну, дедуля, иди-ка сюда, постой здесь, у края, чтоб нам тебя было видно…»
«Да он спит!»
«Да, он – лунатик и бродит во сне по потайным ходам, словно призрак из английского бульварного романа, а иногда еще и бормочет себе под нос, и тогда, скажу я тебе, в выражениях не стесняется».
«О, Господи, представляю, как жутко постояльцам гостиницы просыпаться от доносящегося сквозь стены непристойного шепота!»
«Тсс, смотри: он простирает вперед старческую синюшную руку и шевелит губами, обращаясь к спящему городку…»
«Можно мне посмотреть? Можно мне посмотреть?»
«Тихо ты, цыпленок! Это зрелище не для желторотых птенцов!»
«Да, цыпленок, как не стыдно слушать такую пошлятину!»
«Дед: Ах вот ты где, мой кукленочек! О-о-о! Ну-ка, где у нас полотенце? Подай-ка его Белле-лолле-лулу-лилли, чтобы она могла вытереться… Маленький шалунишка немножко подглядывал за Лулу-лили-беллой-лолой, да? И увидел что-то очень приятное? Нет-нет, Бог с тобой, это ничто по сравнению с его мортирой! А как его зовут, я никому не скажу! Да, мой ангелочек, он приходит сюда под утро, когда здесь уже почти никого нет, в черной маске, и только я одна знаю, кто он такой. Ну, может, еще одна здесь знает. Уфф, а теперь Лола-белла-лили-лулу устала… Будь хорошим мальчиком, натри ее синячки мазью и расскажи ей пару городских сплетен. Ну-ка, что там слышно о почтмейстере?»
«Ой, смотри, старикан хватается за то, что у него между ног!»
«Дед: Если мальчишечка будет послушным с Лили-лолой-лулу-беллой, она поиграет с ним и даст ему примерить что-нибудь красивенькое на его стоячок, а потом она…»
«Эй, а не слишком ли ты увлекся этой своей порнухой?»
«Ну ладно-ладно, старикашка заткнулся, довольна? Я возвращаю его обратно в проход, и теперь, как видишь, моя рука уже по самый локоть в той картинке Кюкенштадтской площади, которую тебе нарисовало воображение».
«Я там еще что-то должна увидеть? А то у меня уже голова начинает кружиться…»
«Подожди: вот я укладываю назад этажи гостиницы, один на другой, возвращаю на место переднюю стену дома, крышу, и теперь выдергиваю руку из твоей головы…»
«Я ничего не вижу, кроме желтых точек, они носятся у меня перед глазами, как кометы… Зато, когда я закрываю глаза, в уме сразу возникает площадь – такая, как ты описал в самом начале, только теперь я также вижу, что происходит внутри дома, и знаю там каждый уголок».
«А ты не замечаешь каких-нибудь отличий от первоначальной картины? Мы уже вплотную подошли к моей истории, и теперь должны быть видны ее первые проявления».
«Ой, точно! Странно, но теперь я вижу слабый огонек в одном из мансардных окошек».
* * *
«Мари-Софи N. спит…»
«А кто это?»
«Это женщина, которую я почти что могу назвать своей матерью…
* * *
Девушка, сидя в постели, читает книгу: одеяло скомкано у нее в ногах, подошвы касаются монограммы, вышитой крестиком на пододеяльнике. Под спину девушки подоткнуто несколько подушек, одна лежит у нее на коленях, на подушке – раскрытая книга. На комоде, окрашивая комнату в цвет желтоватого сиропа, мерцает оплывшая свечка. Обстановки немного: стул, платяной шкаф, ночной горшок, овальное зеркало; на стене – глянцевая картинка с изображением святого, он парит над лесной поляной, в его сложенных вместе ладонях – крошечная хижина. На дверце шкафа, на вешалке, висит черная форма горничной, на стуле – стопка книг. В комнате две двери: одна ведет к уборной персонала, другая – в коридор.
Обкусанным ногтем девушка тянет от слова к слову невидимую нить, а то, что написано между строк, считывает подушечкой пальца. Время от времени она останавливается и, закрыв небесно-голубые глаза, раздумывает над только что прочитанным. В такие моменты ее левая рука, бессознательно оторвавшись от страницы, легонько теребит темную косу, что спускается на ажурный лиф ночной сорочки. И каждый раз, переворачивая страницу, девушка хмурит брови, а когда повествование становится слишком интенсивным, потирает друг о дружку большие пальцы ног и подтягивает стопы поближе к себе.
Она все чаще прерывает чтение, размышляя над книгой. Часы этажом ниже пробили три, а уже через мгновение четыре раза отзвонил серебряный колокол на городской ратуше:
– Ох и затягивает же эта книга! Я совсем забыла о времени! Ну ладно, еще одну страницу и – спать…
* * *
– А кометы?
– Кометы – это ангельская перхоть, она воспламеняется в верхних слоях атмосферы, и тогда пепел от нее падает на землю и превращается в крошечных духов – хранителей мелких животных, растений и минералов. Так же образуется и пепел вулкана Гекла – из тлеющих волосков бороды дьявола, когда тот бывает неосторожен вблизи своих адских кострищ в преисподней 2, только этот пепел превращается в демонов, которые соперничают с добрыми духами за власть над всем живым. Поэтому можно сказать, что борьба между добром и злом кипит даже в твоих носках. По-моему, они у тебя из хлопка?
– Эй, малыш Зигфрид, что за ерунду несет этот тип?
– Он рассказывает мне о звездах.
– Ну, хватит об этом, теперь нам пора домой.
– А в слонах? В слонах тоже есть демоны?
– Идем, тебе сказано!
– В слонах, наверное, не борьба, а целая война идет!
– И в моем ремне тоже?
– Ой, точно!
– ИДЕМ!
Раб остался у хижины, а мужчина, взяв мальчика за руку, повел его к воротам. Постовые, отдав честь, выпустили их наружу, а раб так и стоял, наблюдая, как отец и сын уселись в отполированный до блеска «Мерседес-Бенц» и скрылись из вида.
* * *
– Мари-Софи?
– Что?
– Можно мне с тобой поговорить?
– Можно.
– Ты здесь одна.
– Да, совсем одна.
– Все укрыто тьмой.
– Да, мне видно это из моего мансардного окошка: нигде ни звездочки.
– Я осмотрел всю землю: все спят.
– Все, кроме меня.
– Ты тоже спишь.
– Но я же читаю книгу!
– Нет, ты спишь.
– Я сплю? О, Боже! И свечка горит?
– Да, горит. Так же, как и ты будешь гореть…
– Ну и влетит же мне! Дом-то старый, заполыхает – ахнуть не успеешь!
– Я присмотрю за свечкой.
– Спасибо!
– В наши дни трудно найти, с кем поговорить, никто больше не видит снов, города погружены во мрак, единственный признак жизни – человеческое дыхание, что исходит от домов холодными зимними ночами. Но потом я заметил тебя, тебе снился сон – так я тебя и нашел.
– Мне снился сон? Мне ничего не снилось! Тебя просто привлек свет в моем окне! Боже мой, я же забыла закрыть ставни! Мне нужно проснуться! Скорей разбуди меня, кто бы ты ни был!
– Можешь называть меня Фройде.
– Это не ответ! Разбуди меня!
– Я ангел западного окна – твоего окошка, что выходит на крышу. Я уже затемнил его, тебе не нужно ни о чем беспокоиться!
– Так ты у меня в комнате?
– Да, я всегда в твоем окошке… На твоем окошке…
– Хорошенькое дело! Мне вообще нельзя впускать к себе по ночам гостей мужского пола! А ну убирайся поскорее, иначе нам обоим крышка. Инхаберина 3, жена хозяина, уж очень строга по части нравственности.
– Ну я не совсем мужского пола…
– Да какая разница, достаточно того, что голос у тебя низкий! Давай проваливай!
* * *
Раб вернулся в хижину к товарищам-рабам, надсмотрщикам и расставленным на полках глиняным соколам. Те пристально взирали на своих создателей – бритоголовых мужчин, лепивших их из черной глины. Внутри хижины было жарко, ведь таких свирепых птиц нужно закалять в гигантских печах, где белое пламя могло свободно облизывать их расправленные крылья и растопыренные когти.
Раб молча принялся за свою работу: он наносил на соколиные глаза крошечный мазок желтой краски, перед тем как птицы отправлялись обратно в огонь.
* * *
– Нет, я не уйду, я не могу уйти!
– Тогда заткнись и дай уставшей трудяжке поспать.
– Но мне скучно!
– Я же не аттракцион для скучающих ангелов!
– А что тебе снилось?
– Вот так вопрос! Ты же только что сказал, что тебя привлек сюда мой сон!
– Да, но ты должна мне его рассказать.
– Я не привыкла делиться с посторонними всякой ерундой, которую вижу во сне.
– Но я не посторонний, я всегда с тобой!
– Назваться можно кем угодно! Хоть ты и торчишь здесь, на моем окне, и считаешь, что мы с тобой знакомы, я-то тебя знать не знаю. Может, ты какой развратник и ошиваешься тут, чтобы меня обрюхатить?
– Ну, ты это… спокойно…
– Нечего тут «спокойно», тоже мне святоша нашелся, будто никто из ваших никогда на женщину не зарился!
– Хммм…
Девушка ворочается во сне, книга выскальзывает у нее из рук, но ангел успевает подхватить ее над самым полом и, открыв наобум, пробегает глазами по тексту.
– Мари-Софи!
– Что?
– Я вижу здесь, на левой странице, что раб уже сделал подкоп под стеной вокруг лагеря. Давай я прочту тебе это место, может, тогда ты вспомнишь, что тебе снилось?
– О, Боже, читай уж! Хоть чушь нести перестанешь!
* * *
Когда его голова высунулась из подкопной ямы, над белесым полем пролетела ворона, прокаркав:
«Krieg! Krieg!» Он нырнул обратно в яму, а еще через мгновение на ее краю появилась небольшая дорожная сумка и розовая шляпная коробка с черной крышкой.
* * *
– Это не похоже на то, что я читала!
* * *
Выбравшись на поверхность, он вдохнул полной грудью. Ночь над полем была бодряще свежа, и даже не верилось, что это тот же воздух, что зловонным маревом висел над оставшимся за его спиной селищем смерти.
* * *
– Нет, это совсем не похоже на мою книгу!
– Но ведь это тебе снилось!
– А вот и нет – я читала любовный роман!
– Когда ты заснула, история продолжилась в твоем сне и стала развиваться в новом направлении. Я прочитал всю книжку от корки до корки, и это ее новая версия, слушай:
* * *
Но ему нельзя забываться в своих размышлениях о небе, ведь он в бегах… Осторожно подняв с земли шляпную коробку, он пристроил ее слева под мышкой, взялся за ручку сумки и направился в сторону леса. Он уходил…
* * *
– Вот-вот! И тебе следует сделать то же самое!
– Но он направляется сюда!
– И что с того? Тем, кого я вижу во сне, не возбраняется приходить ко мне в гости. А ты иди и найди себе другую книжку, чтобы заснуть над ней!
– Спокойной ночи, Мари-Софи!
– Спокойной ночи!»
II
2
«Гавриил гордо возвышался над континентами, его божественные стопы попирали Гренландский ледник на севере и Иранское нагорье на юге. Льнувшие к лодыжкам облака покачивали длинный подол хитона, скрывавшего под собой светлейшие ноги и всю благословенную ангельскую плоть. Его грудь перетягивала благородного серебра перевязь, на плечах красовались огненно-синие эполеты, а чýдную голову окутывал полумрак – чтобы россыпь лучезарных локонов не превращала ночь в день. Лик ангела был чист, как свежевыпавший снег, в глазах горели полумесяцы, вспыхивавшие истребляющим огнем при малейшем диссонансе ангельского сердца, на губах играла леденящая улыбка».
«Вот это верный портрет ангела!»
«Нежнейшие, как пух, пальцы Гавриила мягко тронули музыкальный инструмент – усыпанную драгоценными опалами трубу, что висела на его шее на розовом ремешке, сплетенном из собранных на Елисейских Полях горных маков. Ангел расправил свои небесные крылья, они были так необъятны, что их кончики дотянулись до границ мироздания на западе и востоке, а перья, опадая, закружились над материками, засыпая города и села крупными, мягкими снежными хлопьями.
Откинув просторные рукава, он взялся за трубу, приподнял плечи так, что бахрома эполет коснулась ушей, присогнул колени и подался вперед священными бедрами. Осанна! Он вознес свой инструмент».
«Осанна!»
«Да помолчи ты!»
«Ну уж нет!»
«Гавриил поднес мундштук к губам, раздул щеки, очистил разум и приготовился трубить. Сосредоточенно прислушиваясь к дремлющей в нем мелодии, – осанна! – он дожидался подходящего момента, чтобы дать ей прогреметь над лежащим у его ног миром».
«И?»
«Гавриил давно ждал этого часа, но теперь, когда тот настал, ему было трудно разобраться в своих переживаниях, он метался между предвкушением и тревогой, восторгом и отчаянием. С одной стороны, он чувствовал себя как великолепно натренированный игрок, которого матч за матчем держат на скамье запасных, хотя всем известно, что он самый способный. Наконец его выпускают на поле, но лишь для того, чтобы спасти команду в совершенно безвыходной ситуации.
И – ОСАННА! – конечно же, он сделает все, что в его силах! С другой стороны, ангела пугала та пустота, что должна последовать за его призывом.
Нет, конечно, сначала произойдет великое смятение и суматоха, и сам он тоже примет участие во всех страшных бедствиях, возглавив в битве с силами тьмы прекрасную армию воинственных ангелов. Но, когда все закончится, ему уже нечего будет ни ждать, ни страшиться. Господь дал, Господь и взял! И Гавриил не мог понять, что было в его сердце: радость или печаль.
Он сам был этим удивлен. Ему всегда казалось, что, когда придет время, он схватит свой инструмент обеими руками и без колебаний протрубит нужную мелодию, что она рокочет в его сознании как глас самого Создателя и найдет путь к ангельским устам сама по себе. Единственное, что ему нужно было сделать, это принять правильную позу и – аминь: Судный день на земле и на небе!
Гавриил нахмурил светлые брови и попытался отогнать от себя эти мысли. На мгновение отняв мундштук от своих губ, ангел провел по ним прелестным кончиком языка, призакрыл лучистые глаза и подвигал чреслами. Он представил себе, что мелодия застряла где-то в его нижних отделах, в ангельской прямой кишке, и что ее можно высвободить ритмичным покачиванием бедер – тогда она всплывет наверх, подобно спасательному кругу с затонувшего корабля, поднимется вдоль позвоночника в его восхитительный мозг и там уже вынырнет на поверхность сознания.
Голова ангела подергивалась от напряжения, вены на шее вздулись, пальцы с силой сомкнулись вокруг инструмента, мышцы живота напряглись, колени подрагивали, стопы вдавились в песок и снег. Мелодия кудрявилась в его мозговой субстанции, как кровь в воде: лилуяла, яллулаи, айяллуле, уллалайи, элуяйялл, ллилуая, ауалилл…
Гавриил чувствовал, что уже вот-вот, что все уже – слава Всевышнему! – на подходе, и его дивные ангельские ноздри с силой втянули воздух. Широко распахнув глаза, из которых в бездну метнулись искры, образовавшие семь новых солнечных систем, он воззрился на распростертую под ним обреченную Землю – ауаллилуй!
Грешный род людской развалился в кроватях, храпел, пердел и бормотал во сне, поперхиваясь слюной – фу! Или катался по постелям, пьяный от похоти, вцепившись друг в дружку крепкой хваткой, обмениваясь телесными соками…»
«Ой, какая мерзость!»
«Ненамного привлекательней были и занятия бодрствующих».
«Расскажи!»
«Гавриил содрогнулся: явно пришло время учинить суд над этим сбродом! Ангел видел, как из страны в страну маршировали полчища, сжигая на своем пути города и села. Закованные в сталь, они исполняли приказы своих знатных предводителей, что с перекошенными от жажды крови лицами сидели в подземных бункерах парламентских дворцов, малюя на свой лад карту Европы. В панцирях, шлемах, с щитами и оружием, неистовые скопища вытаптывали засеянные поля, вырывали с корнем лесá, мочились в водопады и реки, убивали матерей и детей, истребляли, карали и калечили. Бить и колоть было их честью и славой, они не думали о последнем суде.
Ангел затрепетал от праведного гнева: Осанна! Слава в вышних Богу, горе тем и горе тем, скоро испустят они дух, и их холодные трупы растеряют торжественные одежды. Власти лишенные, станут они кормом для червей.
Гавриил слышал, как выли в городах сирены воздушной тревоги. У этих человеческих мерзавцев слуха было не больше, чем у самого дьявола. Сейчас они узнают, как звучит настоящая музыка судного дня!
АЛЛИЛУЙЯ! АЛЛИЛУЙЯ! АЛЛИЛУЙЯ! Мелодия звенела в его голове, до абсурда похожая на вопли умирающих, что доносились снизу, – мощная, полная обещания грандиознейшей, невиданной ранее баталии, когда небожители и демоны ада сойдутся в великой битве за души людей. Этой грязной, воинственной возне человечества придет конец, как только из бесценной ангеловой трубы вырвется первая нота: мироздание опрокинется, расколется небесный свод, станет дыбом морская пучина, рухнут скалы, грешники низвергнутся в бездну, праведники вознесутся в высоты превышних высей.
Да, такова песнь конца дней!»
«Вот это да!»
«Гавриил попытался обуздать свой гнев, ему нельзя терять контроль над собой, его труба – чрезвычайно чуткий иструмент, нота выйдет неверной, если он подует слишком сильно.
Расслабив плечи, он медленно выдохнул, отсчитывая в уме ритм: раз-два-три-и, раз-два-три-и, раз-два-три-и, раз-два-три-и, раз-два-три-и, раз-два-три-и, раз-два-три-и… а когда уже было собрался по-новой наполнить воздухом свои несравненные легкие, его взгляд упал на лучи прожекторов, кромсавшие темноту над столицей англов (вот уж кощунственное название!), и – Боже праведный! – о ни, словно похотливые пальцы, шарили под длинным подолом его чудесного хитона!
Ангел был целомудрен – о, да! Никто не должен узреть его иерусалим! Он поспешно крутанул своим бесподобным торсом, и неземные материи деликатно прильнули к сиятельным ногам, укрыв таящееся между ними сладчайшее сокровище – невыразимо прекрасную работу рук Господних, Kyrie eleison!
Однако Гавриил не рассчитал вращательного момента, волной пробежавшего вдоль его тела: славная голова откинулась назад, один из горящих золотом локонов выбился из-под сумеречного тюрбана и заслонил ангелу обзор Земли, а мелодия, исказившись и выскользнув из сознания, юркнула в амигдалу ангельского мозга, как змея в норку».
«О нет!»
«О да! И подстроено все это было Люцифером-Сатаной – тем, кто ходит по миру и обманом и уловками сеет в сердцах людей семена ереси».
«Чтоб ему пусто было!»
«Уловив аромат манжетки обыкновенной (Alchemilla vulgaris), Гавриил откинул с лица локон. Ангел стоял на великолепной зеленой равнине, под хрустальным небосводом; десятки тысяч солнц тянулись лучами к бескрайним полям и лугам, голуби (по всей видимости, Gallicolumba luzonica – т е, что специально для Спасителя помечены кроваво-красными перышками) ворковали в оливковых (Olea europaea) рощах, а тигрицы (Panthera tigris), лежа на берегах журчащих речек, кормили своим молоком козлят (Capra hircus). Вдали на горизонте, над мраморными утесами, порхали херувимы.
Ангел был на седьмом небе, в родных краях, так далеко от земной юдоли плача, как только можно себе представить. Он вздохнул с облегчением: Судный день, похоже, окончен, все успокоилось, Всевышний победил – на веки вечные, АМИНЬ!»
«Аминь!»
«По теням от оливковых деревьев Гавриил определил, что на небесах приближалось время ужина. (Здесь все отбрасывало тени, хотя бесчисленные сóлнца всегда стояли строго в зените. Данное замечание сделано просто для справки.) Внезапно ангел ощутил, как по его гигантскому туловищу растеклась безумная усталость. Вояж на Землю поистине вымотал его, ох-ох, и ничего он так не желал, как вернуться в свои благословенные покои в доме Отца, на главной площади Райского Града. Гавриилу не терпелось поскорее улечься в сдобренную парфюмом ванну – в играющую пузырьками святую воду серебряной купели – и смыть с себя накопленное за день напряжение.
А вечером он собирался повеселиться на площади:
потанцевать вместе с ангелами-хранителями на булавочной головке.
Расправив утомленные крылья, Гавриил поправил на груди трубу, взлетел и направился домой».
«Слава Богу!»
«Да, восхвалим преславное имя Его! Только не забывай, что теперь на божественной сцене заправляет Сатана».
«Ой, точно!»
«И, хотя мое повествование на время обратится к другому, своего последнего слова он еще не сказал».
«А Гавриил?»
«Мы к нему еще вернемся, только позже».
«Поцелуй меня!»
«И сколько мне это будет стоить?»
«Ты получишь один поцелуй бесплатно – за тигриц, я в них узнала себя, они такие очаровашки».
«Спасибо».
«На здоровье».
III
3
«Когда Мари-Софи спустилась утром на кухню, повариха деловито мутузила на столе здоровенный кусок теста. Посыльный мальчишка, примостившись на другом конце стола, из отпущенного ему шматка лепил пряничных человечков: ваял существ по человечьему образу и подобию – утапливая ноготь в податливую массу, он отделял от тела руки и ноги, а глаза и рот оттискивал шпажкой для жаркó́го.
– Слава Богу, ты здесь! – ни на секунду не сбившись с месильного ритма, повариха повернула к девушке пухлощекое лицо.
Тесто плясало на столе, подлетало в воздух и шлепалось обратно, тянулось, сжималось и вертелось, как егозливый бутуз, не желающий менять подгузник. Повариха была вся в его власти, ее пышное тело тряслось и колыхалось – от маленьких ступней, мелко приплясывавших под столом, до второго подбородка, который то выпячивался, то втягивался в такт с источником этих колебаний – тестом.
– Ну, не знаю, какая Ему слава, ведь я сегодня не работаю, – ответила девушка, сделав вид, что не заметила посыльного мальчишку, с хищной ухмылкой склонившегося над своими творениями. – У меня уже сто лет не было выходного в воскресенье!
– Да Боже мой, дитя, я и не собиралась просить твоей помощи, окстись! Нет-нет-нет!
Понизив голос, повариха задергала головой, подзывая к себе Мари-Софи. Когда стряпня занимала обе ее руки, она таким образом управляла всем на кухне: быстрыми движениями головы рисовала в воздухе невидимые линии, соединяющие то руку – с перечницей, то ладонь – с поварешкой, то пальцы – с ручкой кастрюльной крышки.
– Вот за что мне такое наказание? – подозрительно покосившись на мальчишку, повариха не прекратила дергать головой до тех пор, пока Мари-Софи вплотную не приблизилась к ее ходившему ходуном телу.
– Что же такое с этими толстяками? – подумала девушка, невольно присоединяясь к танцу поварихи. – Кажется, будто я всегда стою к ним ближе, чем мне бы хотелось. Может, это оттого, что расстояние между сердцами людей должно быть всегда одинаковым, независимо от их объемов?
– Ну что я им такого сделала? – п овариха вознесла тесто в воздух и теперь месила его на уровне собственной головы, будто собиралась защититься им от страшной вести, о которой лишь она одна знала и теперь хотела поделиться с девушкой. – Ну почему они мне все время его подсовывают, когда у других выходной?
Мари-Софи бросила взгляд на рыжеволосого прыщавого юнца – персонажа главной новости дня, едва начинавшегося в Gasthof Vrieslander; пряничные фигурки в его руках становились все меньше и меньше, а лицо мальчишки пылало так, будто он вместе со всем своим потомством сидел сейчас в горячей духовке.
– Я уже прямо боюсь его!
Девушке слабо верилось, что повариха, которая все еще охаживала в воздухе подвижное, будто живое, тесто, не справилась бы с этим сопляком, – к усище явно тянул килограммов на двенадцать.
– Ну что вы себе выдумываете?
Многозначительно прищурившись, повариха зашептала:
– Мы же, дорогуша, не о физическом насилии говорим, о, нет, для этого он не мужик, но ты же не знаешь, что он тут вытворяет!
Мари-Софи не представляла, что такого мог натворить мальчишка, чтобы так ошеломить эту бывалую стряпуху – уж кое-что в жизни ей довелось испытать, как-никак крутилась на работе и передом, и задом перед самым носом у мужеского пола с тех пор как себя помнила. Сколько историй выслушала девушка после вечерних ромовых дистилляций: «И вот поэтому, дитя мое, ромовый пудинг готовится с вечера – он должен простоять всю ночь!..»
Однако сегодня поварихе было не по себе:
– Он давит на меня психически, паразит эдакий!
И она треснула тестом о столешницу с такой силой, что сотряслась вся кухня. Мальчишка испуганно вздрогнул, ухмылка на мгновение слетела с его лица, но как только в шкафах затих посудный перезвон, она снова повисла меж его оттопыренных ушей, словно открытая ширинка. Это было его проклятием, он был из тех, кто непременно расплывается в улыбочке, попав в неудобное положение, а это часто понимают неправильно. На этот раз был поварихин черед неправильно его понять:
– О, смотри! И он еще сидит и насмехается надо мной!
Мальчишка еще ниже склонился над своими человечками в надежде спрятать лицо – будто это могло что-то изменить! Повариха уже вмешала его позор в имбирное тесто, постояльцы гостиницы будут похрустывать им, запивая утренним кофе, а позже мальчишкин срам вывалится из них с другого конца, и таким образом эта злополучная проделка и стыд за то, что его, как похотливого кобелька, отчитали на глазах у Мари-Софи, станет частью мировой экосистемы».
«Интересно, и что же он такого натворил?»
«Повариха принялась по новой оживлять свое тесто, мертво лежавшее меж ее ладоней после жесткого приземления на стол:
– Боже мой, да я даже говорить об этом не могу!
– Конечно, можете! А я уж позабочусь, чтобы ему влетело как следует!
Мари-Софи послала мальчишке притворно-сердитый взгляд. У того явно отлегло от сердца, хотя он и старался этого не показывать. Бедняга проторчал всю ночь за стойкой регистрации, и было, прямо скажем, некрасиво посылать его, не выспавшегося после ночного дежурства, помогать похмельной поварихе. Конечно же, его потянуло на озорство, а то бы он точно заснул над этими несчастными пряниками.
– Вон, посмотри!
Повариха качнула плечом в сторону противня, стоявшего на стуле у выхода на задний двор. Противень был сдвинут на самый краешек сиденья и только чудом не опрокидывался на пол. Под наброшенной сверху страницей местной газеты «Kükenstadt-Anzeiger» угадывалось нечто вроде выпечки. Эта порция явно была забракована.
– Как ты думаешь, что там такое?
Но прежде чем Мари-Софи успела ей ответить, повариха принялась мало-помалу оттеснять ее в сторону отвергнутого противня, устремившись в погоню за поползшим по столу тестом.
– Да Боже мой! Ты же никогда в жизни не догадаешься! – повариха кончиком носа перекрестила воздух и, шлепнув тесто со стола на стену у черного входа, продолжала месить его там.
Мари-Софи больше не могла равнодушно воспринимать эту кухонную драму, невольной участницей которой ей пришлось стать. Ее уже подташнивало от колыхавшейся перед глазами бесформенной телесной массы, от духовки несло удушающим жаром, и девушку охватил страх, что ей, возможно, никогда не удастся вырваться из этого затейливого танца с поварихой. А ведь сегодня был ее выходной! Воскресенье! Она просто спустилась сюда по-быстренькому перекусить! Пятнадцатиминутное свидание с незамысловатым завтраком превращалось в нескончаемую трагедию, действующие лица которой искали ответы на извечные вопросы о чести, совести и темной стороне человеческой души.
А повариха тем временем, как и подобает хорошей актрисе, подвела сцену к драматической кульминации:
– Вот оно!
Мальчишка дернулся, когда повариха буквально выпалила эту реплику. Близость к виновнику и запретному печеву довела ее до точки кипения, когда она, казалось, была готова ринуться прямо сквозь стену, во двор и еще бог знает куда – с тестом над головой как знаменем строгости и усердия.
Казалось, у Мари-Софи нет ни единого шанса выбраться из этой кухни абсурда в здравом рассудке: повариха, по всей видимости, так и не раскроет улики в судебном разбирательстве «Благопристойность против неуклюжего Ханса», вылепленные мальчишкой человечки в конце концов станут такими крохотными, что, чтобы отделить от пряничного тела руки и ноги, ему придется расщеплять атомы, а сама Мари-Софи так и не попадет на встречу со стаканом молока, ломтиком хлеба и грушей – своей главной целью в это воскресное утро – и умрет здесь от голода.
Девушка решила форсировать события: оторвавшись от поварихи, она уже прицелилась сорвать с противня газету, когда мальчишка вдруг вскочил на ноги:
– Я не хотел, это нечаянно получилось!
Мари-Софи пригвоздила его взглядом:
– Стыдись! Проси прощения и убирайся спать!
Почесав в копне огненно-рыжих волос, мальчишка распутал завязки фартука и нерешительно попятился к выходу:
– Извините, фройляйн… фрау…
Он делано зевнул, передернул плечами, внимательно изучил свои ботинки, поморщил нос и, стараясь выглядеть виноватым, обращался попеременно то к девушке, то к поварихе:
– Сам не знаю, что со мной… не спал… да… и вот…
Мари-Софи подала ему знак поскорее проваливать, но мальчишка будто прирос к месту – видимо, ждал, когда она снимет газету с его творения, но девушка не собиралась доставлять ему такого удовольствия. Она повернулась к поварихе: та, перестав месить, снова стала самой собой – грузной дамой с головной болью. Их глаза встретились, и у Мари-Софи вырвалось то, чего она совсем не собиралась произносить, переступая сегодня порог этой кухни:
– Я, пожалуй, помогу вам закончить с печеньем…
Повариха затрясла головой:
– Нет-нет-нет, дорогая, я ни в коем случае не могу на это согласиться! Боже мой, у тебя так давно не было выходного в воскресенье!
С этими словами она сунула тесто девушке в руки, а сама, просеменив к кухонному шкафу, выудила оттуда бутылку с ромовым экстрактом и чашку с отбитой ручкой. Посыльный как приклеенный все еще стоял у выхода, тупо уставившись на повариху. Когда та плеснула себе в чашку, его рот снова расплылся в дурацкой улыбке.
Мари-Софи положила тесто на стол: что за идиот этот мальчишка, почему он не убирается отсюда? Она послала ему вопросительный взгляд, но в ответ получила все ту же улыбочку, только теперь уже растянувшуюся на полголовы. Он дергал плечом, указывая на дверь в кладовку.
Повариха, подняв чашку и приложившись к кулинарному продукту, зашипела на посыльного:
– Вишь, до чего меня довел!
А Мари-Софи вдруг поняла, что удерживало мальчишку, она услышала то, что слышал он: из кладовой доносилось едва различимое бормотание. Она шикнула на повариху, и бедная женщина испуганно перекрестилась.
Подкравшись на цыпочках к двери в кладовку, Мари-Софи навострила уши. Так и было: внутри, посреди колбас, винных бутылок и банок с маринадами, кто-то шебуршился. Вор? Будущая мамаша c ненасытной охотой до соленых огурцов? Колбасный налетчик? Или пьянчуга, что подзадержался в раю и не успел улизнуть до прихода поварихи на работу?
Бесшумно метнувшись назад к столу, девушка вооружилась скалкой.
– О, Боже, спаси и помилуй! – повариха была готова разрыдаться от всего того, что Господь наслал на нее в это утро.
Приложив палец к губам, Мари-Софи протянула мальчишке отбивной молоток и жестом указала ему на вход в кухню, чтобы он встал там на страже: она откроет дверь в кладовку и шарахнет ворюгу скалкой, а если тот попытается прорваться к черному ходу, то там на его пути будет повариха, а мимо такой матроны просто так не проскочишь.
Беззвучно досчитав до трех и покрепче сжав в руке скалку, Мари-Софи рывком распахнула дверь кладовки и… прыснула: в узком проходе между полок, растянувшись во весь рост, лежало жалкое, тощее существо в лохмотьях, на его ногах едва держалось некое подобие башмаков.
Но не бродяжнический вид стал причиной невольного веселья девушки, а то, что при падении кладовочный гость увлек за собой кольцо колбасы, которое теперь сидело на его голове подобно короне, а на левой стороне груди, словно медаль, поблескивал кружок огурца.
В руках незнакомец держал шляпную коробку. Это был мой отец».
4
«Мари-Софи, потупив взгляд, переминалась с ноги на ногу на пухлом ангелочке, вытканном на ковре гостиничной конторы.
– Когда такое случается, ни у кого не может быть выходного: ни у тебя, ни у меня, ни у кого! Ты должна это понимать! – хозяин восседал в обитом красной кожей кресле за спиной у Мари-Софи, он промокнул потное лицо белым носовым платком и продолжил: – Мне от этого тоже счастья мало, но мы задолжали людям, которые привели его ночью, и нам ничего не оставалось, как только принять его.
Мари-Софи терпеливо выслушивала проповедь: хозяин и инхаберина, его супруга, влетели в кухню в тот момент, когда девушка уже думала, что описается от смеха над оборвышем, а теперь у нее было такое чувство, будто это и правда произошло.
– Мне о нем известно не больше, чем тебе, но мы и не хотим ничего о нем знать, заруби это себе на носу!
Разумеется, они буквально с катушек слетели, увидев разгром в кладовке – во всяком случае, так показалось Мари-Софи. Хозяин из своих обильных запасов с ходу отвалил мальчишке целых три затрещины и тут же выпинал его на улицу, в мусорную подворотню, в то время как инхаберина вывела рыдающую повариху из кухни и успокаивала ее остатком ромового экстракта. Девушке же было приказано прибрать на кухне и затем явиться в контору «для беседы».
После этого супруги сняли с воришки регалии – колбасную корону и огуречную медаль – и, подхватив с двух сторон под руки, потащили куда-то наверх. Мари-Софи сделала, что ей было сказано, и теперь хозяин «проводил с ней беседу»:
– Если вдруг что случится, что бы то ни было, то мы тут абсолютно ни при чем! Особенно ты. Я об этом позабочусь.
Девушка слушала, не перебивая.
– Ты же знаешь, мы всегда заботимся о своих… И поэтому мы хотим, чтобы ты за ним ухаживала!
Посмотрев по сторонам, хозяин неуверенно прибавил:
– Хочешь леденец?
Мари-Софи вздохнула: что она вообще здесь делает и о чем таком просит ее хозяин? Ухаживать за колбасным кайзером, этим огуречным генералом, которого они нашли в кладовке? Но она не умеет ухаживать за больными! Вряд ли он был кем-то важным, если они собираются сделать ее его сиделкой. И что это за разговоры о том, что «если вдруг что случится»?
– Или, может, ты не любишь сладкого? Это хорошо, это ты молодец!
Поднявшись с кресла, хозяин принялся вышагивать взад и вперед по комнате, замирая на месте каждый раз, когда кто-нибудь проходил по вестибюлю гостиницы, и все говорил, говорил – о сладкоежках, о здоровье зубов, без конца расхваливая девушку за воздержание от сладкого. А Мари-Софи не понимала, что ей делать. Как только она собиралась решительно топнуть ногой и заявить, что, к сожалению, не может взять это на себя, что у нее сегодня выходной, да к тому же она скорее уморит его, чем выходит, ее внимание неизменно отвлекалось на какую-нибудь деталь комнатного интерьера: бордовые вельветовые портьеры, позолоту письменного стола или пикантный сюжет картины над книжным шкафом. Эти свидетельства прежнего назначения дома отчего-то мешали ей выразить свои мысли в словах. И теперь она уже не знала, как сказать это жизненно важное «нет».
Неясное движение в вестибюле отбросило хозяина обратно в кресло, он проворно провел платком по вспотевшей лысине и почти закричал:
– Так что, думаю, мы… думаю, я… уже прошелся по всем главным пунктам этого дела!
Когда в контору стремительно влетела инхаберина и захлопнула за собой дверь:
– Ну это ни в какие ворота! Вот уж не знала, что мы собираемся разнести по всему городу, что скрываем у себя беглеца!
Хозяин замахал на супругу белым платком перемирия:
– Долго же тебя не было, милочка…
Инхаберина презрительно наморщила нос:
– Ха! Будто тебе известно, сколько времени нужно, чтобы полностью раздеть взрослого мужчину!
Супруг решил сменить оборону на наступление:
– На Восточном фронте мы, бывало…
Инхаберина повернулась к девушке:
– Идем, дорогуша, его нужно помыть…
* * *
Воришка, или, как теперь догадывалась Мари-Софи, заморенный до полусмерти беглец, дожидался своей сиделки на втором этаже гостиницы в комнате номер двадцать три. Совершенно голый, он сидел в пустой лохани под окном. Занавески на окнах были задернуты, и в сумеречном свете девушка разглядела самого жалкого бедолагу, какого ей когда-либо приходилось видеть: голова склонилась на грудь, руки безжизненно свисали по бокам до самого пола, торчащие из лохани колени домиком опирались одно на другое и были опухшие – словно два подгнивших граната.
– И как тебе подарочек? – подтолкнув Мари-Софи в комнату, инхаберина закрыла за ними дверь. – Н е так-то просто было снять с него одежду, нижнее белье и носки совсем с ним срослись.
Мари-Софи было трудно смотреть на горемыку: спина и руки его были сплошь усыпаны красными пятнышками, живот одутловато выпячивался, как у маленького ребенка. Он дрожал.
Девушка невольно прикрыла рот ладонью: о чем думала инхаберина, оставив его сидеть вот так, раздетым, в пустой лохани? Мари-Софи сдернула с кровати покрывало и укутала им голыша, заодно уменьшив обзор этого несчастья.
– Он весь в твоем распоряжении! Мальчишка принесет воду, поставит ее в коридоре у двери и постучит. А здесь, в комнате, ему делать нечего!
Бодро хлопнув в ладоши, инхаберина крутанулась на месте, а Мари-Софи, кивнув в знак согласия, поплотнее обмотала вокруг бедняги покрывало. Боже, как он был тощ! Лопатки и позвонки выпирали из его спины, точно крылья, точно зубья пилы. Взглянув на инхаберину, Мари-Софи укоризненно покачала головой: как им пришло в голову доверить ей заботу об этом ходячем трупе?
Инхаберина сделала вид, что не поняла ее молчаливого вопроса:
– Когда закончишь с мытьем, устроишь его там… – она указала на светлую, не больше зрачка, точку на обоях.
– В пасторском тайнике?
– Да, я постелила чистое на кровать, там должно быть все, что нужно. А если что-то еще потребуется, позвонишь в звонок.
Инхаберина приоткрыла дверь, но, выглянув в коридор, тут же снова ее закрыла: на лестнице слышались чьи-то шаги. Из коридора донеслось монотонное стариковское бурчание: герр Томас Хазеарш призывал Всемогущего Господа забрать его из этой убогой дыры, где богопослушных постояльцев в их законный день отдыха дурят на имбирных пряниках. Девушка и хозяйка прислушивались, пока старикан воевал с дверным замком: прошла целая вечность, когда наконец послышалось, как дверь в его комнату открылась и закрылась.
Инхаберина, однако, уходить не спешила:
– Чертов паразит! Наверняка сидит там в засаде и поджидает меня. Нутром чует, что что-то происходит, вырос в этом доме. Как думаешь, он плотно закрыл свою дверь?
Несчастный в пустой лохани чихнул, и Мари-Софи, покрепче прижав его к себе, послала инхаберине убийственный взгляд: если та своим безразличием пыталась показать, что ничего не понимает в уходе за больными бедолагами, то ее сообщение принято к сведению!
Прищурившись и поизучав некоторое время парочку под окном, инхаберина недовольно буркнула:
– Ты еще молодая, думаешь, что все знаешь, но я бы на твоем месте вела себя с ним осторожней. Он не такой слабенький, каким хочет казаться. Я думала, в жизни не выдеру у него из рук эту дурацкую коробку! – носком левой туфли инхаберина ткнула в сторону шляпной коробки, стоявшей на полу вместе с остальным его имуществом: лохмотьями и сумкой, где явно умещалось совсем немного.
На этом хозяйка гостиницы удалилась, решительно хлопнув дверью, а девушка Мари-Софи осталась здесь – в комнате номер двадцать три, на втором этаже гостиного дома Vrieslander, в небольшом городке Кюкенштадт в устье реки Эльбы, что в Нижней Саксонии, наедине с раздетым мужчиной. Час назад она собиралась огреть его скалкой, сейчас она должна была его выхаживать.
Мир был охвачен войной…
* * *
Закатав рукава блузки, Мари-Софи потрогала локтем воду и вылила ее в лохань.
– Ну, дружочек, приступим к мытью!
Бедолага вздрогнул. Мальчишка принес ведра с водой и пытался во что бы то ни стало прорваться в комнату. Когда мыло начало растворять грязь, покрывающую его кожу, как паразитирующий грибок, из лохани поднялась ужасная вонь. Она сказала мальчишке, что инхаберина запретила ему входить, что это не развлекательный спектакль. Красные пятнышки казались болезненными, она осторожно проводила по ним подушечками пальцев. Тогда глупый мальчишка заявил, что хочет их увидеть. Она осторожно намылила его воспаленные подмышки: Кого «их»?
– Ну-ка, посмотрим, сможешь ты сам стоять на ногах?
Подхватив бедолагу под руки, Мари-Софи помогла ему подняться – так было удобней помыть ему грудь и живот. Котят!
– Вот видишь, у тебя получилось!
Бедолага стоял в лохани, бессильно уронив руки. Она не знала, смеяться ей или плакать. Его грудь была вся покрыта небольшими шрамами – будто кто-то прикасался там горящим пальцем. Он действительно думал, что она топила котят в лучшей комнате гостиницы?
– И здесь тебя тоже надо помыть…
Девушка намылила интимное место мужчины. Да, конечно, уж если отправлять их на небо, то, само собой, делать это в подобающей обстановке. Она отвела глаза и покраснела. В мыльной воде?
– Боже! Где же ты такой скитался?
Она отдернула руку. Да, он полагал, что так будет быстрее. Зад бедолаги был обожжен фекалиями и мочой и превратился в сплошную зияющую рану. Так ему сказала инхаберина, и теперь он хотел своими глазами увидеть, как это выглядит. Собравшись с духом, девушка продолжила намыливать его бедра. Засовывает она котят в мешок или держит их под водой голыми руками?
– Ну вот, почти закончили…
Бедолага жалобно укнул, когда девушка коснулась плохо затянувшейся раны на его голени. Она сказала ему, что он дуралей. Его стопы были в синяках, с полопавшимися от холода сосудами. Он, похоже, здорово обиделся. Привстав на цыпочки, она подняла над головой бедолаги ведро с водой и смыла с него мыльную пену. Она добавила, что он симпатичный дуралей. Пока теплая вода струилась по его телу, он хватал ртом воздух. Это его смягчило. Она помогла ему вылезти из лохани и вытерла его полотенцем. И он с загадочным видом поведал ей, что сегодня, чуть позже, он кое-что ей принесет. У бедолаги подкашивались ноги, и Мари-Софи, снова накинув на него покрывало, повела его в пасторский тайник. Она поблагодарила его и, взяв ведра, вернулась в комнату – ей надо было мыть бедолагу.
* * *
Несмотря на крохотные размеры, пасторская каморка была самой роскошной комнатой гостиницы. На стене напротив кровати висело хитроумно выполненное фальшивое окно в шикарной раме и с портьерами из плотного дорогого бархата. Армянский напольный ковер, индонезийская курильница для благовоний, китайская резная спальная мебель, фарфор, вручную расписанный японскими гейшами, танцующий Шива из Индии и смеющийся латунный Будда из Таиланда создавали атмосферу начала века – настолько чудесную, что Мари-Софи показалось, будто у нее развилось туннельное зрение, когда она завела бедолагу в такое великолепие. В этом сияющем изобилии ему предстояло провести следующие несколько дней.
Устроив своего подопечного на трехспальной кровати, Мари-Софи надела на него подгузник, укрыла нежно-розовым, цвета дессу, покрывалом и подоткнула ему под голову расшитые шелком подушки. Лежа на этой кроватище, бедолага, который и без того имел вид страдальца, сейчас напомнил ей малюсенький обломок в растерзанном штормом море.
Зрелище было комичное. Она заплакала».
(Здесь и далее примечания переводчика.)
Pulsuz fraqment bitdi.