Kitabı oxu: «Развод. Ненужная жена генерала»

Глава 1. Чемодан

— Форму не клади.

Я держала китель за плечики, чтобы не помять рукава. На покрывале лежал раскрытый чемодан, рядом — две рубашки, темно-синий свитер и пакет с ботинками. Виктор стоял в дверях спальни, все еще в пальто.

— Тогда серый пиджак? — спросила я. — Он в чехле. Тебе его из чистки привезли.

— Лена, оставь вещи.

По голосу я решила, что поездку отменили. Это случалось: сначала требовалось собраться к шести утра, потом внезапно появлялось свободное воскресенье, в которое Виктор все равно работал. Я прикинула, успеет ли разморозиться рыба. На ужин был суп, но дома он обычно хотел чего-нибудь еще.

— Ты никуда не едешь?

Он снял пальто и положил на спинку кресла. Аккуратно, подкладкой внутрь. Потом вынул из кармана телефон.

— Еду. Только это не командировка.

Я так и стояла с кителем. Пальцы попали под жесткий край плечиков, и мне пришлось перехватить их поудобнее.

— А что?

— Я буду жить отдельно.

Я посмотрела на чемодан, затем снова на него.

— В смысле — отдельно?

— Я ухожу, Лена.

Он произнес это без нажима. Обычно таким голосом сообщал, что не сможет заехать за мной или что в субботу к нам придут гости. Я услышала каждое слово, но несколько секунд ждала продолжения, которое объяснило бы начало.

— От меня?

Виктор кивнул.

Китель качнулся на плечиках. Я подняла его повыше, зачем-то проверила, не зацепилась ли подкладка за ручку чемодана, и повесила обратно в шкаф.

— Из-за чего?

Он провел ладонью по коротко остриженным волосам. Утром я заметила, что ему пора к парикмахеру, но не сказала: он торопился, искал пропуск.

— У меня другая женщина.

Я посмотрела на его руки. На безымянном пальце осталось кольцо. Почему-то это показалось важным, будто я обнаружила ошибку в том, что он сказал.

— Что значит — другая?

— Мы вместе. Я переезжаю к ней.

Виктор сделал шаг ко мне.

— Давай спокойно поговорим.

— Я пока спокойно.

Он остановился.

На левой манжете приготовленной рубашки торчала белая нитка. Утром я поменяла пуговицу: старая треснула. Он попросил, я пришила новую. Несколько часов назад.

— Ты когда решил?

— Не сегодня.

— А чемодан достать попросил сегодня.

— Мне нужно было собрать вещи.

Он смотрел прямо. Я знала этот взгляд: Виктор так выслушивал возражения, когда решение уже было принято. Двадцать четыре года я гордилась тем, как мало ему нужно суеты, чтобы все устроить. Сейчас мне хотелось, чтобы он хоть раз сбился, не нашел слова, сказал какую-нибудь глупость, за которую можно было бы ухватиться.

— Ты сказал, что уезжаешь вечером. Я спросила, надолго ли. Ты ответил: пока не знаю.

— Я помню.

— А я решила, что тебя опять отправляют. Постирала вот это. — Я указала на свитер. — Он еще утром был влажный, я его на полотенце раскладывала.

Виктор опустил глаза на кровать.

— Не надо было.

— Я бы не стала, если бы ты сказал.

Между нами оставалось два шага. Он был дома, в нашей спальне, и пах тем же одеколоном, который я подарила ему в феврале. У него еще не было чужого запаха. Я ждала, что сейчас обнаружу что-то незнакомое и тогда станет легче понять, кто стоит передо мной.

На кухне пискнула духовка.

Я вздрогнула. В ней подсушивался хлеб к супу.

— Мне надо выключить.

Виктор посторонился, пропуская меня. Я прошла мимо, стараясь не задеть его плечом. Прикосновение могло оказаться невыносимым, а могло заставить меня вцепиться в него обеими руками. Проверять я не хотела.

На кухне было тепло. На столе стояли две глубокие тарелки, его ложка справа, моя слева. Я открыла духовку, потянулась к противню и только тогда сообразила, что нужна прихватка.

— Осторожно, — сказал Виктор за спиной.

— Я вижу.

Хлеб пах чесноком. Я поставила противень на плиту, выключила конфорку под кастрюлей и вытерла руки, хотя они были сухими.

Виктор сел на свое место у окна. Между его локтем и солонкой лежал телефон экраном вниз.

— Сядь, пожалуйста.

Я осталась у столешницы.

— Как ее зовут?

Он немного помедлил.

— Алина.

— Я ее знаю?

— Нет.

— Она у вас работает?

— Нет. Мы познакомились на мероприятии. Она занималась организацией.

— Каком?

— В деловом клубе. Осенью.

Я пыталась вспомнить осень. Какой-то прием, на который меня не звали. Что-то в гостинице. Потом другой вечер, где я была и весь час разговаривала с женщиной, убежденной, что я должна знать телефон хорошего эндокринолога, раз мой муж генерал. Виктор в это время стоял у окна с двумя мужчинами. Он тогда обернулся ко мне и незаметно показал на часы: скоро поедем.

— Давно это у вас?

— Около полугода.

Я все-таки села. Стул задел плитку с неприятным скрипом.

— Полгода?

Он кивнул.

Осень, Новый год, его день рождения, наша годовщина. Все поместилось в два коротких слова. В феврале он принес цветы и сказал, что двадцать четыре года пролетели быстро. Я ответила, что некоторые гарнизонные зимы можно считать за две. Виктор засмеялся, притянул меня за талию, и я прижалась щекой к его груди.

— Сколько ей лет?

— Лена…

— Я спросила, сколько ей лет.

Он подвинул солонку, хотя она не мешала.

— Двадцать два.

Я опустила взгляд на его руки и стала ждать, когда он поправится. Он молчал.

— Нашему сыну двадцать три, — сказала я.

— Я знаю, сколько лет нашему сыну.

— А тебе пятьдесят три.

Виктор сжал губы.

— Я и свой возраст знаю.

— Тогда помоги мне. Я сейчас ничего не понимаю.

Он откинулся на спинку стула. На верхней пуговице рубашки натянулась нитка. Я поймала себя на желании сказать, чтобы расстегнул ворот: ему было тесно. От этого привычного движения мысли меня затошнило.

— Мы не планировали, что так получится.

— А как планировали?

— Никак. Мы общались. Потом стали видеться.

— А потом ты попросил меня собрать чемодан.

— Я не просил собирать. Я попросил достать его с антресолей. Ты сама…

Он замолчал.

Я ждала, что он договорит. Что объяснит, почему я сама стирала, складывала, спрашивала про завтрак. Ведь я и правда сама. Давно уже не требовалось просить.

— Да, — сказала я. — Сама.

Виктор потер переносицу.

— Я плохо начал этот разговор.

— А как его нужно было начать?

Он ничего не ответил.

— Она знает, что ты женат?

— Да.

— С самого начала?

— Да, Лена.

Я отвела глаза. Хотелось спросить, как она выглядит, какого цвета у нее волосы, смеется ли она, запрокидывая голову. Я уже видела ее — сразу нескольких разных женщин, вернее, девушек, каждая из которых могла быть рядом с ним. Мне стало стыдно за собственные колени под домашними брюками, за резинку на запястье, которой я собирала волосы, когда готовила.

— Ты ее любишь?

Он ответил не сразу. Эти несколько секунд я держалась за край стола.

— Да.

В груди сделалось тесно. Я попыталась вдохнуть глубже и не смогла.

— А меня?

Виктор посмотрел на меня так, что я пожалела о вопросе еще до ответа.

— Ты очень близкий мне человек.

Я убрала руки со стола.

— Не надо.

— У нас была хорошая жизнь. Я не собираюсь говорить, что…

— Не надо рассказывать мне, какая у нас была жизнь. Я в ней была.

Он замолчал. Впервые за весь вечер послушался сразу.

Я взяла свой стакан с водой, сделала несколько глотков и поперхнулась. Пока кашляла, Виктор встал из-за стола.

— Лена, дай…

Я выставила ладонь, и он остался по другую сторону стола.

— В марте ты ездил на два дня, — сказала я, когда смогла дышать. — В тот раз, когда я просила тебя отвезти маму на обследование. Ты сказал, что никак не получится.

Он не переспросил, о какой маме речь. Речь всегда шла о его матери: моя умерла четыре года назад.

— Служебные поездки у меня тоже были.

— Я про девятнадцатое марта. Ты позвонил вечером и спросил, что сказал врач. А потом я услышала музыку. Ты объяснил, что у коллеги работает телевизор.

Виктор медленно сел обратно.

— Да. Тогда я был с ней.

Я помнила, как стояла с телефоном в больничном гардеробе, прижимая к боку Лидино пальто. Она никак не могла попасть рукой в рукав и сердилась, что я держу слишком высоко. Виктор сказал: «Спасибо, Лен. Без тебя бы не справились». Я еще улыбнулась. Мне было приятно, что он это замечает.

— Где?

— За городом.

— В гостинице?

— Да.

У меня дрогнул подбородок. Я прижала язык к небу, стараясь удержать лицо. Почему-то было ужасно важно не заплакать именно сейчас, пока он сидел напротив и ждал, что я спрошу дальше.

— Ты мне оттуда звонил.

— Звонил.

— Говорил, чтобы я не ждала, ложилась пораньше.

— Лена, я виноват. Я понимаю, что виноват.

— Не понимаю я. Ты сейчас сказал про полгода, и мне нужно вспомнить, где ты был. Когда я знала, где ты, а когда…

Я не закончила. Мне предстояло заново пережить столько вечеров, теперь уже зная, где он был, что меня охватил страх.

— Я думал, что справлюсь. Что пройдет, — сказал Виктор, глядя мимо моего плеча.

— Ты продолжал с ней встречаться, чтобы прошло?

Виктор поднял на меня глаза.

— Нет.

Это короткое «нет» прозвучало лучше всего, что он сказал до него. В нем хотя бы не было попытки сделать случившееся приемлемым.

— Я ведь спрашивала тебя. В январе. Помнишь? Ты сидел здесь, все время смотрел в телефон, я спросила, у нас что-то происходит?

— Помню.

— И ты сказал, что устал. Что на работе черт знает что и хотя бы дома тебе нужен покой.

Он провел ладонью по столу и убрал крошку.

— Да.

Я тогда купила ему витамины, спросив в аптеке, что можно человеку с большими нагрузками, и принесла вместе с его любимыми мандаринами. Он сказал, чтобы я не тратила деньги на ерунду. Мандарины съел.

Сейчас это казалось такой жалкой подробностью, что я не смогла произнести ее вслух.

— Что со мной было не так? — спросила я.

Виктор резко покачал головой.

— С тобой все так.

— Не отвечай сразу. Подумай.

— Лена, ты хорошая жена. Ты прекрасная мать. Я никогда не говорил другого.

Мне хотелось ударить его. По-настоящему, ладонью по лицу, чтобы он перестал перечислять то, за что полагалась благодарность. Я прижала пальцы к коленям и осталась сидеть.

— Тогда почему ты уходишь?

Он смотрел на меня долго. Уже не так уверенно, как в спальне.

— Потому что хочу быть с ней.

Я закрыла глаза. Ответ оказался простым, и спорить с ним я не умела.

Виктор заговорил первым:

— По деньгам ничего не изменится. Пока все будет, как было. Живи здесь, потом спокойно решим остальное.

Я открыла глаза.

— Ты уже и это решил?

— Я хочу, чтобы ты понимала: ты не остаешься без средств. Не нужно сейчас об этом думать.

— Я сейчас о деньгах не думаю.

— Потом начнешь. Лучше сразу договориться.

Он потянулся за телефоном, но, увидев мое лицо, положил его обратно. Я узнала свою роль в этом разговоре. Нужно было выслушать условия, задать необходимые вопросы и подтвердить, что все понятно. Так мы обсуждали переезды. Только раньше уезжали вместе.

— Где вы будете жить? У нее?

— Я снял квартиру. На прошлой неделе.

Я кивнула, хотя кивать было незачем.

— Значит, уже ездили, смотрели.

— Лена…

— Выбирали, где удобнее. Договаривались с хозяином. Ты все успел.

— Я не мог уйти в никуда.

— Конечно.

Виктор поморщился.

— Я понимаю, как это выглядит.

Я покачала головой. Он видел отдельные неприятные вещи: ложь, чужую квартиру, чемодан на нашей кровати. А я никак не могла найти, куда деть себя. Еще час назад у меня был муж, которого вечером следовало накормить и проводить в дорогу. Теперь он объяснял, сколько денег я буду получать, чтобы не беспокоиться.

— Ты ей сказал, что придешь сегодня?

— Да.

— Она ждет?

Он не ответил сразу, и я усмехнулась. Губы слушались плохо.

— Ладно. Глупый вопрос.

Виктор поднялся и понес мой стакан к раковине. Стекло стукнуло о металлический край, и я сказала:

— Не ставь туда. Там нож.

Он переставил его на столешницу.

— Спасибо.

От этого «спасибо» я встала так резко, что стул отъехал назад. Виктор повернулся, готовый подхватить его или меня, а я вышла из кухни.

В гостиной было прохладно: я оставила форточку открытой. Я уперлась ладонями в подоконник и смотрела на освещенную площадку у подъезда. Кто-то припарковался вторым рядом, и водитель маленькой белой машины никак не мог выехать.

Мне было сорок пять. У меня был взрослый сын и муж, с которым я думала состариться. Я никогда не произносила этого торжественно. Просто покупала большую упаковку кофе, потому что нам хватало ее на месяц, и знала, с какой стороны он будет лежать ночью.

— Лена.

Я услышала его за спиной.

— Я сейчас, — сказала я, не оборачиваясь. — Дай мне минуту.

Он остался у дверей.

Я пыталась собрать мысль, которая все время ускользала. Если у них полгода, если квартира уже снята, почему мне нельзя получить хотя бы вечер? Не на суп и складывание рубашек — на то, чтобы понять.

— Не уходи сегодня, — сказала я.

Виктор подошел ближе.

— Мы уже обо всем поговорили.

— Нет. Ты рассказал. Я еще даже понять ничего не успела. Побудь дома до утра.

Он посмотрел на часы.

Я увидела это. Он тоже понял, что я увидела, и опустил руку.

— Лена, если я останусь, ничего не изменится.

— Ты не знаешь.

— Знаю.

Я обернулась к нему. На улице уже стемнело, и в стекле отражались мы оба: он в светлой рубашке, я в старой домашней кофте, у которой растянулся ворот. Эта кофта была удобная. Вчера я не находила в ней ничего унизительного.

— Я не прошу тебя лечь со мной. Можешь в гостиной. Просто не надо так: прийти, сказать и уйти. Дай мне ночь.

— Ты надеешься, что я передумаю.

— Да, — ответила я. — Надеюсь.

Он отвел глаза.

Мне стало жарко. Я понимала, как выгляжу, но уже не могла остановиться.

— Я могу поехать к Наташе. Если тебе нужно побыть одному. На несколько дней. Мы можем пока никому ничего не говорить.

— Мне не нужно побыть одному.

Он сказал это тихо. Я сцепила пальцы, потому что руки начали дрожать.

— Тогда зачем ты до сегодняшнего дня здесь жил?

— Потому что боялся этого разговора.

— Ты?

Виктор устало провел ладонью по лицу.

— Да, я. Можешь удивляться.

— Я не удивляюсь. Я спрашиваю, чего ты боялся. Что я узнаю? Или что придется смотреть?

— Того, что сделаю тебе больно.

Виктор сжал челюсти.

— Я не могу сказать ничего, что тебе сейчас подойдет.

— Можешь. Скажи, что останешься.

Он молчал так долго, что я успела поверить: сейчас согласится. Я мысленно убирала вещи в шкаф, доставала чистую простыню для дивана. Утром мы выпьем кофе. Я надену что-нибудь другое. Не эту кофту, которую уже хотелось содрать.

— Нет, Лена. Я не останусь.

Я опустила голову.

Он осторожно коснулся моего плеча. Плечо само подалось навстречу его ладони, как бывало, когда он обнимал меня в очереди или подходил сзади на кухне.

Виктор чуть сжал пальцы.

— Мне жаль.

Я отступила. Он убрал руку.

— Пожалуйста, не так.

— Как?

Я не смогла объяснить. Не так, будто у меня умер кто-то, к кому Виктор не имел отношения.

Он постоял еще немного, затем прошел в спальню. Я услышала, как открылась дверца шкафа.

Некоторое время я оставалась у окна. Потом пошла за ним.

Он собирал вещи сам. Достал еще две рубашки, свернул ремень и положил в чемодан. Трикотажную футболку уронил на пол. Я нагнулась за ней одновременно с ним и отступила, пропуская его.

— Ты все заберешь?

— Сейчас необходимое. За остальным заеду позже. Согласуем.

Я села на край кровати, оставив между собой и чемоданом полоску покрывала.

— И форму?

— Форму отдельно увезу. Она помнется.

Он положил поверх рубашек свитер. На спинке оставалось влажное пятно размером с ладонь.

— Он не высох, — сказала я.

Виктор потрогал шерсть.

— Ничего.

Я уже хотела сказать, что он запреет в закрытом чемодане, и стиснула зубы. Пусть расстелют на своем полотенце.

Виктор открыл верхний ящик комода. Там лежали его часы в коробках, запонки, старый кожаный кошелек, который он не выбрасывал, потому что подарил Кирилл. Он взял часы, потом кошелек, подержал и тоже убрал.

— Этот же порван, — сказала я.

— Я знаю.

Он посмотрел на меня, и я увидела, что ему действительно тяжело. Это оказалось хуже его спокойствия. На секунду захотелось помочь ему быстрее закончить, чтобы он перестал так смотреть.

Я встала и ушла в ванную.

Дверь заперла. Включила холодную воду, намочила запястья, потом лицо. Над раковиной висело зеркало, в нижнем углу которого давно темнело пятно. Виктор обещал заменить его. Я каждый раз говорила, что это не срочно.

Сейчас на меня смотрела женщина с мокрыми щеками и красным носом. Волосы на лбу потемнели от воды. Я провела ладонью по коже под подбородком, повернула голову. Слева, при этом свете, все выглядело хуже.

Двадцать два.

Я в двадцать два кормила Кирилла и засыпала сидя. Виктор возвращался поздно, старался ходить на цыпочках, однажды опрокинул в темноте ведро с пеленками. Мы оба тогда едва не умерли от смеха, а сын не проснулся. Потом Виктор мыл пол, завернув брючины до колен.

Мне захотелось напомнить ему об этом ведре. Так сильно, что я взялась за ручку двери.

И остановилась. Он помнил. Он тоже там был.

Я вытерла лицо полотенцем, промокнула волосы. Снова посмотрела в зеркало и отвернулась.

Из спальни донесся звук молнии.

Я открыла дверь.

Виктор уже стоял в прихожей. Чемодан был закрыт, рядом лежала его небольшая кожаная сумка. Он набирал что-то в телефоне. Увидев меня, опустил его, но спрятать не успел.

— Пишешь, что выходишь?

— Да.

Я прислонилась к стене. Ноги стали тяжелыми.

Виктор убрал телефон в карман. Вернулся в спальню за пальто и надел его, попав рукой в рукав только со второго раза. Я смотрела, как он застегивает пуговицы.

— Кириллу я скажу сам, — произнес он.

Я подняла глаза.

— Что ты ему скажешь?

— Что мы расстаемся. Что у нас появились разногласия.

— Какие?

— Лена, ему не нужны подробности.

Я оттолкнулась от стены.

— Ему не нужно знать, почему отец ушел?

— Знать можно по-разному. Он взрослый, поймет. Я не хочу, чтобы он оказался между нами.

— Тогда не ставь его туда. Скажи, как было.

Виктор взялся за ручку чемодана, но не поднял ее.

— И что ты предлагаешь? Обсуждать с сыном мою личную жизнь?

Я замолчала. Он сразу понял.

— Я не в этом смысле.

— А я в каком месте твоей личной жизни? — спросила я. — До сегодняшнего вечера я думала, что в ней живу.

Он опустил руку.

Мы стояли напротив друг друга в узкой прихожей. Здесь всегда было тесно, когда кто-нибудь уезжал. Приходилось уступать дорогу, придерживать дверь, следить, чтобы чемодан не задел тумбу. Я сдвинулась в сторону по привычке и тут же вернулась.

— Я сама поговорю с Кириллом.

— Он начнет звонить мне.

— Значит, ответишь.

— Давай хотя бы договоримся, что именно…

— Я не буду говорить про разногласия.

Голос у меня дрожал, но эти слова я произнесла разборчиво.

Виктор выждал.

— Хорошо. Поговори. Только прошу тебя, не нужно делать из него судью.

— Я не собираюсь. Но я не смогу ему врать.

— Я не прошу врать.

Я посмотрела на него. Он отвел взгляд первым.

— Когда ты позвонишь? — спросил он.

— Не знаю. Завтра. Когда смогу.

— Тогда я после тебя. Напиши мне.

Я не обещала.

Из кармана пальто он достал ключи. На кольце висел брелок, который Кирилл привез из своей первой самостоятельной поездки. Виктор перебрал ключи, нашел автомобильный, убрал остальные обратно.

Я вдруг испугалась, что он оставит ключ от квартиры на тумбе. От этой мысли перехватило горло. Мне было стыдно за свое облегчение, когда связка снова исчезла в кармане.

— Когда приедешь за вещами, сначала позвони, — сказала я.

Он посмотрел внимательно.

— Конечно.

Я не собиралась произносить ничего такого. Просто представила, как он входит посреди дня, пока я сплю или плачу, берет чистую рубашку и уходит снова. Этого я боялась почти так же сильно, как закрывающейся двери.

— Я завтра переведу деньги, — сказал Виктор.

— Хорошо.

Я не знала, сколько у меня осталось на карте. Могла вспомнить, если бы постаралась, но сейчас даже спрашивать про сумму казалось непосильным.

Он застегнул верхнюю пуговицу пальто и оглянулся в сторону кухни.

— Поешь, пожалуйста. У тебя руки дрожат.

Я смотрела на него и не могла решить, что больнее: эта привычная забота или то, что она еще действовала на меня. Захотелось ответить, что поем, пусть не беспокоится. Я открыла рот и закрыла.

— Я пойду, — сказал он.

Я кивнула.

Он выдвинул ручку чемодана. Металлические трубки щелкнули, колеса зашуршали по коврику. Виктор потянул дверь на себя, задержался, будто тоже не понимал, как теперь прощаться.

Обычно он целовал меня у виска. Иногда я тянулась, чтобы поцеловал в губы, и он усмехался: «Ну что ты, как маленькая». Сейчас я смотрела на его рот и ждала, что он хотя бы наклонится.

Он не наклонился.

— Я на связи, — сказал он.

И вышел.

Чемодан зацепился колесом за край коврика. Виктор чуть приподнял его, как делал десятки раз. Я знала, что он сейчас нажмет кнопку лифта, потом проверит карманы: телефон, ключи, документы. Если лифт окажется на первом этаже, успеет прочитать сообщение.

Дверь закрылась. Я придержала ее ладонью, чтобы не хлопнула, и еще несколько секунд держала ручку опущенной.

На площадке зашумел лифт.

Я шагнула вперед. Можно было открыть, догнать его, сказать еще что-нибудь. Не про возраст, не про сына. Вспомнить то, чего он сам сейчас не помнил. Мне казалось, нужные слова вот-вот найдутся, надо только не дать ему уехать.

Потом лифт остановился на нашем этаже. Послышался короткий удар колес о порожек, створки сомкнулись.

Я стояла, пока гул не стих.

В спальне горела настольная лампа. Виктор включил ее, когда разбирал вещи, и оставил свет. На кровати лежала пустая вешалка, сдвинутая к подушке. Я взяла ее и пошла к шкафу, но у открытой дверцы остановилась. Там еще висело много его одежды.

В голове возникло: значит, вернется.

Я знала, зачем он вернется, он сам сказал. Все равно посмотрела на рубашки еще раз.

На телефоне было несколько обычных уведомлений. Сообщение от клиентки, которая хотела забрать платье завтра, напоминание об оплате интернета, фотография от Наташи — странный жакет, увиденный ею в магазине. Наташа подписала: «Представь, это продают за двенадцать тысяч». Я не ответила ей днем и теперь смотрела на пестрые рукава, пытаясь понять, чем они могли быть смешны.

Я открыла переписку с сыном. Последнее сообщение было от меня: «Заезжай в выходные, если получится». Кирилл ответил, что собирается с друзьями за город. Я поставила сердечко и ничего больше не спросила, чтобы не надоедать.

Под его именем загорелось «в сети».

Я поднесла палец к значку звонка и остановилась. Если бы он сейчас сказал «Мам?», я бы не смогла объяснить, что произошло. Он услышал бы мое дыхание и начал спрашивать, кто умер.

Телефон я положила на стол экраном вверх. Постояла рядом. Потом пошла на кухню.

Хлеб остыл, чеснок пах слишком сильно. Я накрыла противень полотенцем, убрала нож из раковины, ополоснула его. На плите стояла кастрюля, а на столе — две пустые тарелки.

Я налила суп в одну. Поднесла к столу и только тогда заметила, что поставила на место Виктора.

Пришлось переставить.

Я села и взяла ложку. Сделала глоток, второй. На третьем не смогла проглотить. Отодвинула тарелку, прижала салфетку ко рту и наконец заплакала — громко, некрасиво, с открытыми глазами. Салфетка сразу размокла. Я потянулась за следующей и задела его тарелку.

Она проехала по столу и остановилась у самого края.

Я успела придержать ее. Так и сидела, уцепившись за холодный фарфор, пока суп передо мной переставал парить.