Kitabı oxu: «Клеопатра: Жизнь. Больше чем биография»

Посвящается Максу, Милли и Джо

Stacy Schiff

CLEOPATRA

A Life

Перевод опубликован с согласия Little, Brown and Company, New York, New York, USA. All rights reserved.

Перевод с английского Марии Леоненко

© Stacy Schiff, 2010

© George W. Ward, maps

© Леоненко М. Е., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2022 КоЛибри®

В книге представлен портрет исторической фигуры гораздо более сложной и завораживающей, чем любое вымышленное творение, и панорамная картина ее мира. Все это основано на авторитетных знаниях об эпохе и на понимании характеров главных действующих лиц, необходимом для проницательной оценки вероятных мотивов их действий.

Митико Какутани, литературный критик New York Times

Повествование наполнено убедительными картинами, такими как космополитическое очарование Александрии и кровопролитные распри Рима. Портреты Юлия Цезаря и Марка Антония свежи и провокационны, но самое важное здесь то, что Клеопатра предстает проницательной, хитрой и очень компетентной женщиной у власти, которая знала, как привести страну к процветанию.

Рон Черноу, писатель, журналист, биограф, автор книги «Титан. Жизнь сэра Джона Д. Рокфеллера»

Основанный на тщательном исследовании рассказ об одной из самых известных фигур в истории.

Саймон Винчестер, писатель, кавалер Ордена Британской империи

Жизнь самой соблазнительной женщины в истории человечества описана одним из наиболее одаренных биографов нашего времени.

Джозеф Джон Эллис, лауреат Пулитцеровской премии по истории

В этой биографии Клеопатры утверждается, что образ египетской правительницы, какой мы ее знаем на основании легенд, более поздней литературы и голливудских фильмов, в значительной степени неточен. Автор раскрыл настоящую Клеопатру и показал, почему следует воспринимать ее как хитрого политического стратега и жесткого переговорщика, а не судить царицу по красоте и взаимоотношениям с мужчинами. Благодаря разнообразию деталей, включенных в повествование, читатель приходит к пониманию сложностей мира, в котором жила Клеопатра.

NPR

Что мы на самом деле знаем о Клеопатре? Автор обильно цитирует сочинения древних и более поздних историков, а затем объясняет, почему им нельзя доверять. Одно из несравненных достижений биографа состоит в критике источников, направленной на то, чтобы установить, какие цели преследовали те или иные авторы.

Newsweek

Эта история служит поучительным рассказом об опасностях, которые подстерегают знаменитостей, стремящихся поддерживать имидж. Самая сильная сторона автора заключается в тонком анализе личности. Путем препарирования укоренившихся мифов и устаревшей пропаганды предоставляется контекст и высказываются идеи, которые углубляют наше понимание Клеопатры и того, какой царицей она была.

Los Angeles Times

Провокационное переосмысление неверно понятого образа царицы – научное и одновременно занимательное. Автор приводит убедительные доводы в пользу политического гения Клеопатры. На протяжении одного из самых хаотичных периодов римской истории ей неоднократно удавалось выбрать благоприятный курс для своей страны.

The Boston Globe

1. Эта египтянка

 
Во всех делах разумное полезно недоверье¹ [1].
 

Еврипид. «Елена»

Одна из самых известных женщин, когда-либо живших на земле, Клеопатра VII, правила Египтом двадцать два года. Однажды потеряв власть, она ее обрела, потом едва снова не потеряла, затем собрала империю, а в итоге лишилась всего. В детстве богиня, в юности царица, далее – суперзвезда, она еще при жизни стала объектом разговоров и поклонения, сплетен и легенд. На пике могущества она была владычицей почти всего Восточного Средиземноморья. В одно мимолетное мгновение в ее руках была судьба всего западного мира. Она родила ребенка от женатого мужчины и еще троих – от другого, и умерла в тридцать девять лет, относясь к последнему поколению до Рождества Христова. Катастрофа закрепляет репутацию, а финал жизненного пути Клеопатры был внезапен и громок. С тех пор она навсегда завладела нашими умами. Многие говорили и продолжают говорить от ее имени, среди них – величайшие драматурги и поэты. Мы вкладываем собственные слова в ее уста вот уже две тысячи лет. Надо сказать, у Клеопатры выдалась на редкость насыщенная загробная жизнь: ее именем названы астероид, видеоигра, марка сигарет, игровой автомат и стриптиз-клуб, она и навязший в зубах штамп, и «синоним» Элизабет Тейлор. Шекспир убеждал нас в ее бесконечной изменчивости, потому что ничего не знал о ней самой.

Имя известно всем, но образ весьма расплывчат. Да, Клеопатра – одна из самых заметных фигур в истории, но при этом мы слабо представляем себе, как она на самом деле выглядела. Портреты на монетах, отчеканенные при жизни царицы и, судя по всему, ею самой одобренные, – единственное свидетельство, которому можно верить. К тому же мы помним ее вовсе не за то, за что должны бы. Только одаренный и дальновидный правитель способен создать свой флот, подавить восстание, удержать курс валюты, накормить голодных. Выдающийся римский полководец доверял ее хватке в военных делах. Она стояла особняком даже во времена, когда женщин-правительниц было немало: это единственная царица Древнего мира, правившая самостоятельно и игравшая заметную роль в отношениях с Западом. Она была несравнимо богаче, чем кто-либо еще в Средиземноморье, и влиятельнее любой другой женщины своей эпохи [2] – о чем в свое время напомнили одному чересчур горячему царю, который задумал убить гостившую у него владычицу Египта². Клеопатра происходила из рода потомственных убийц и прилежно поддерживала семейную традицию, но вела себя на удивление прилично, если учесть, где и когда она жила. Тем не менее ее до сих пор воспринимают всего лишь как экстравагантную соблазнительницу: это не первый и не последний случай в истории, когда действительно могущественная женщина низводится до бесстыдной блудницы.

Жизнь Клеопатры – как и любого человека, о ком пишут поэмы, – полнилась неурядицами и разочарованиями. Она росла в неслыханной роскоши и унаследовала царство в состоянии упадка. Десять поколений ее предков самозабвенно играли в фараонов. На самом же деле Птолемеи были македонскими греками, так что Клеопатра примерно такая же египтянка, как Элизабет Тейлор. В восемнадцать лет ей досталась страна с тяжким прошлым и шатким будущим. Между ней и Нефертити – тысяча триста лет. Пирамиды, которые царица почти наверняка показывала Юлию Цезарю, тогда уже покрылись граффити. Сфинкса последний раз реставрировали тысячу лет тому назад. Слава некогда великой империи Птолемеев угасла. Взросление Клеопатры пришлось на времена, когда над миром нависла тень Рима, распростершегося до египетских границ. Ей было одиннадцать, когда Цезарь напомнил своим военачальникам: тот, кто не воюет, не богатеет и не покоряет другие народы, – не римлянин. Один восточный монарх, начавший собственную эпическую борьбу с Римом, так высказался о будущих проблемах Клеопатры: римляне схожи с волками. Они ненавидят великих царей. Они расхищают их имущество. Они хотят захватить все и «либо все уничтожить, либо пасть»³ [3]. Это весьма прозрачный намек на последнюю оставшуюся на Востоке богатую страну, входившую в сферу римских интересов. Египет умел быть гибким, – благодаря чему по большей части смог сохранить свою автономию, – однако уже был крепко повязан с Римом.

Отцу Клеопатры стоило огромных денег получить официальный статус «друг и союзник римского народа». Его дочь вскоре поняла, что мало быть другом народа и сената: необходимо подружиться с самым могущественным римлянином. А попробуй, найди такого в поздней республике, раздираемой гражданскими войнами. Вся жизнь Клеопатры проходила на их фоне. Тщеславные римские военачальники бились в бесконечном поединке амбиций, исход которого дважды – и оба раза крайне неожиданно – решался на египетской земле. После каждого такого катаклизма средиземноморские страны содрогались в попытках скорректировать свою верность тому или иному политику и перенаправить потоки благодарности. Отец Клеопатры поставил все на Помпея Великого, блестящего римского полководца, который пользовался, казалось, неистощимой благосклонностью фортуны. Помпей стал покровителем семьи, а еще вступил в войну с Юлием Цезарем – как раз тогда, когда на другом берегу Средиземного моря восходила на трон Клеопатра. Летом 48 г. до н. э. Цезарь разгромил Помпея в Центральной Греции. Помпей сбежал в Египет, где его радостно встретили и сразу же, не откладывая в долгий ящик, обезглавили. Клеопатре исполнился двадцать один год. У нее не было иного выбора, кроме как начать заигрывать с новым повелителем римского мира. Эта египтянка сильно отличалась от остальных вассальных правителей, имена которых – и не случайно – не дошли до наших дней. Все последующие годы она пыталась направить беспощадное римское цунами в нужное ей русло, меняла покровителей после убийства Цезаря и в итоге закрутила роман с его протеже, Марком Антонием. С высоты сегодняшнего дня ее правление выглядит всего лишь как отсрочка приговора: фактически для нее все было кончено раньше, чем началось. Хотя, конечно, молодой царице так не казалось. После ее смерти Египет превратился в римскую провинцию, а независимым государством снова стал лишь в XX столетии.

Можно ли сказать что-нибудь хорошее о женщине, которая спала с двумя самыми влиятельными мужчинами эпохи? Можно, конечно, но только если вы не римский историк. В Клеопатре сошлись две грозные стихии: она была женщиной и обладала властью. Умные женщины, как за сотни лет до того предупреждал Еврипид, опасны. Известный римский историк с чувством глубокого удовлетворения обзывает одну иудейскую царицу «всего лишь номинальной правительницей»⁴ [4], а через шесть страниц обвиняет ее же в непомерных амбициях и ненасытном властолюбии⁵. В ходу были и более обезоруживающие проявления власти. В брачном контракте I века до н. э. невесте предписывалось быть верной и любящей, а также не подмешивать любовное зелье в еду или питье мужа [5]. Мы не знаем, любила ли Клеопатра Антония или Цезаря, но точно известно, что она умела заставить каждого из них играть в ее игру, то есть, с точки зрения римлян, обоих «превратила в рабов». И это была так называемая игра с нулевой суммой: женская авторитарность в любом случае оставляла мужчину в проигрыше. Жена первого римского императора Августа якобы так объясняла секрет своего влияния на мужа: «…будучи самою во всем более целомудренной, делая с удовольствием все то, что радовало его, и не вмешиваясь ни в какие из его дел, особенно делая вид, что не знает и не замечает предпочтения его страсти»⁶ [6]. У нас нет оснований принимать эту формулу за чистую монету. Впрочем, Клеопатра была сделана совершенно из другого теста. Она могла на рыбалке, греясь в лучах ленивого александрийского солнца, спокойно напомнить самому знаменитому римскому полководцу, чтобы не расслаблялся и не забывал о своих обязанностях.

Для римлян греки воплощали собой вольнодумие и пренебрежение к законам. Клеопатра же была виновна вдвойне: во‑первых, происходила из культуры, известной своим «врожденным умением лгать»⁷ [7], а во‑вторых, жила в Александрии. Типичный римлянин не видел разницы между экзотикой и эротикой: Клеопатра была плоть от плоти своей темной, плодородной земли и капризной, экстравагантной, поражающей воображение реки – этакое олицетворение потустороннего, мистического Востока. Мужчины теряли из-за нее головы или, по крайней мере, меняли планы. Такой она выведена даже в биографии Марка Антония, написанной Плутархом. Историк XIX века называет ее при встрече с Цезарем «распущенной шестнадцатилетней» [8] (на самом деле она скорее была крайне собранной женщиной двадцати одного года). Скандальная репутация Востока была гораздо старше Клеопатры, но это никого не волновало: царица родилась в греховной стране страстей и излишеств. Неудивительно, что Цезарь стал историей, а Клеопатра – легендой.

Еще больше тумана напустили римские летописцы, которые весьма приблизительно ориентировались в собственной древней истории. Все мы порой, как Марк Твен в забитом туристами Ватикане, предпочитаем копии оригиналу. Так же и античные классики создавали труды, просто подновляя старые сказки. Именно они взвалили на Клеопатру чужие пороки. Историю все время требовалось переписывать и придавать ей все больше лоска, не заботясь о точности. В античных текстах злодеи всегда одеваются в особенно вульгарный пурпурный, едят слишком много жареных павлинов, умащивают тела редкими дорогими маслами, растворяют в кислоте жемчуг. Будь ты мятежной царицей или безжалостным пиратом, судить тебя все равно будут за «гнусную роскошь»⁸ [9]. Зло и роскошь считались синонимами, мир переливался пурпуром и золотом. История плотно переплелась с мифом, люди – с богами: это тоже не упрощает нам ситуацию. Клеопатра жила в мире, где можно было запросто поклониться остаткам Орфеевой лиры или увидеть скорлупу яйца, из которого вылупилась дочь Зевса (это случилось в Спарте).

История не просто пишется потомками: она пишется еще и для потомков. Авторы самых надежных из наших источников никогда не видели Клеопатру. Плутарх родился через семьдесят шесть лет после ее смерти (он писал в одно время с апостолами Матфеем, Марком, Лукой и Иоанном). Аппиан Александрийский работал спустя еще одно столетие, Дион Кассий – спустя два с лишним. История Клеопатры отличается от истории других женщин тем, что мужчины, которые ее сочиняли, – по разным причинам – преувеличивали ее роль, а не старались задвинуть подальше. Связь с Марком Антонием была самой продолжительной в ее жизни, но связь с его врагом Октавианом Августом поистине сделала ее бессмертной. Август разгромил Антония и Клеопатру и, чтобы усилить сияние своей славы, познакомил Рим, так скажем, с «таблоидной» версией египетской царицы: ненасытной, вероломной, кровожадной, властолюбивой. Он раздул роль Клеопатры до невероятных размеров, чтобы то же самое сталось и с его победой и чтобы вывести из игры своего настоящего врага, бывшего шурина. В итоге мы имеем что-то типа драмы «Жизнь Наполеона» в изложении британца XIX века или эпический боевик «История Америки» глазами Мао Цзэдуна.

А теперь к творчеству коллектива крайне тенденциозных историков добавьте чрезвычайно обрывочные архивные документы. Ни одного папируса из Александрии не сохранилось. На поверхности земли от этого древнего города не осталось почти ничего. Похоже, самое большее, что у нас есть, – одно-единственное слово, написанное Клеопатрой (в 33 году до н. э. либо она сама, либо ее секретарь подписал царский указ греческим словом «гинесто» – «да будет так»). Античные авторы не опускались до статистики, а иногда и до логики тоже: их записи то и дело противоречат друг другу. Аппиан вольно обращается с деталями, Иосиф Флавий совершенно безнадежен в хронологии. Дион Кассий предпочитал риторику точности фактов. Пробелы настолько часты, что выглядят неслучайными: все это смахивает на заговор молчания. Как иначе объяснить тот факт, что не сохранилось ни одного вызывающего доверие бюста Клеопатры, жившей во времена расцвета изысканной, реалистичной скульптуры? Письма Цицерона начала 44 года до н. э. – когда Цезарь и Клеопатра вместе проводили время в Риме – никогда не публиковались. Самый объемный труд по греческой истории старательно «причесывает» этот бурный период. Трудно сказать, чего нам не хватает больше. Аппиан обещает больше Цезаря и Клеопатры в своих четырех книгах, посвященных истории Египта, – книги не сохранились. Летопись Ливия обрывается за столетие до Клеопатры. О подробных записях ее лечащего врача мы знаем только из упоминаний Плутарха. Испарились хроники Квинта Деллия, а вместе с ними и чувственные письма, которые, по слухам, писала ему царица. Даже Марк Анней Лукан – что особенно раздражает – резко обрывает свою эпическую поэму на том, что Цезарь заперт во дворце Клеопатры в самом начале Александрийской войны. Когда не хватает фактов, в игру вступает миф, вездесущий сорняк истории.

Эти белые пятна представляют собой одну опасность, а то, что мы сами вокруг них сооружаем, – другую. Дела государственные уходят в прошлое, остаются дела сердечные. Властная женщина, разбирающаяся в политике, дипломатии и управлении; свободно изъясняющаяся на девяти языках; умеющая прекрасно говорить и харизматичная, Клеопатра все же выглядит совместным проектом римских пропагандистов и голливудских режиссеров. На нее ставят тавро могучей женской сексуальности. И с эпохой, надо сказать, ей не повезло: мало того что историю Клеопатры писали ее враги, так еще и слава ее пришлась на время расцвета латинской поэзии. Она вошла в литературу на языке, который был к ней враждебен, и опусы сыпались как из рога изобилия. Джордж Бернард Шоу среди источников к «Цезарю и Клеопатре» упоминает свое воображение. Многие историки опираются на Шекспира, что, с одной стороны, можно понять, но с другой – это как принять Джорджа Скотта за генерала Паттона⁹.

Восстановить личность Клеопатры – значит, во‑первых, бережно отнестись к немногим дошедшим до нас фактам, а во‑вторых, очистить ее от мифологической плесени и набившего оскомину грубого пиара. Она была гречанкой, история которой оказалась в руках мужчин, чье будущее определялось в Риме, – и большинство из них служило империи. Их исторические методы нам неясны¹⁰. Они редко называли свои источники. Они слишком полагались на память [10]. По современным меркам все они болтуны, апологеты, моралисты, фантазеры, переработчики, копипастеры, поденщики. Просвещенный Египет времен Клеопатры не смог произвести на свет ни одного настоящего историка. Приходится исходить из данности: источники, возможно, ненадежны, но других у нас нет. На сегодня ученые не имеют общего мнения о большинстве важнейших деталей ее жизни: мы не знаем, кем была ее мать, долго ли Клеопатра жила в Риме, сколько раз была беременна, сочеталась ли браком с Антонием, что произошло во время судьбоносной для нее последней битвы, как она умерла¹¹. В процессе написания этой книги я старалась не забывать, кто был хранителем архивов, а кто – обычным сплетником; кто в действительности интересовался Египтом, кто его презирал, кто там родился; у кого были проблемы с женщинами; кто писал с рвением римлянина, недавно приобретшего гражданство; кто мечтал с кем-то поквитаться, ублажить императора, отшлифовать поэтический дар. (Я не очень доверяю Лукану. Он появился на сцене слишком рано, до Плутарха, Аппиана или Диона. Еще он был поэтом и любителем сенсаций.) Даже когда записи не запутаны и не тенденциозны, в них зачастую слишком много напыщенности и преувеличений. Как уже отмечалось, в античные времена не существовало сухой, неприукрашенной истории [11]. Главное было – ошеломить. Я не пыталась заполнить пустоты, хотя периодически использовала возможности. Едва ли вероятное остается в книге все таким же едва ли вероятным, хотя даже в этих случаях мнения расходятся кардинально. Несовместимое остается несовмещенным. По большей части я восстанавливала контекст. Совершенно точно, что Клеопатра убила своих братьев и сестру, но ведь и Ирод, например, уничтожил собственных детей (а потом жаловался, что был «несчастнейшим из отцов»¹² [12]. Как напоминает нам Плутарх, такое поведение в среде царственных особ считалось тогда вполне нормальным. Клеопатра могла не быть красавицей, но своим богатством, своим дворцом способна была ошеломить любого римлянина. Все выглядит иначе с другого берега Средиземного моря. Недавние исследования женщин Античности и эллинистического Египта проливают на их историю совершенно новый свет. Я стремилась снять с последних минут жизни прославленной египетской царицы налет мелодраматической чепухи, излагая которую даже самые здравомыслящие летописцы выглядят сентиментальными сценаристами сомнительных телесериалов. Иногда, однако, драматизация вполне оправданна. В эпоху Клеопатры жили избыточные, неподвластные нашему пониманию персонажи. Под занавес величайшие актеры уходят внезапно. А за ними рушится мир.

Мы, конечно, очень многого не знаем о Клеопатре, но она тоже очень многого о себе не знала. Не знала, что живет в I веке до н. э. или в эпоху эллинизма [13], – эти понятия люди придумают позже. (Эллинизмом принято считать период между смертью Александра Македонского в 323 году до н. э. и смертью Клеопатры в 30 году до н. э. Пожалуй, лучшее ему определение – время греков, в котором греки не играли никакой роли.) Еще она не догадывалась, что была Клеопатрой VII, – хотя бы потому, что на самом деле была шестой Клеопатрой. И понятия не имела, кто такой Октавиан, ведь человека, который ее низверг, заставил покончить с жизнью и по большому счету создал ей образ в будущем, звали Гай Октавий. А тогда, когда соприкоснулся с ее судьбой, этот человек вообще именовал себя Гай Юлий Цезарь – в честь знаменитого двоюродного деда, ее любовника, который в своем завещании усыновил внучатого племянника. Нам он известен как Август, этот титул он присвоил лишь через три года после смерти Клеопатры. Здесь он выступает как Октавиан: все же два Цезаря в одной книге – явный перебор.

Большинство географических названий изменились с античных времен. По примеру Лайонелла Кассона¹³ я в своей книге порой жертвую логичным ради хорошо знакомого. У меня Беритус – Бейрут, а Пелузий – его больше нет, но существуй он сегодня, находился бы чуть восточнее Порт-Саида, прямо при входе в Суэцкий канал, – остался Пелузием. Аналогично я сделала выбор в пользу привычных нам написаний, а не транслитерации. Соперник Цезаря здесь – Помпей, а не Гнеус Помпеус Магнус, ставленник Цезаря – Марк Антоний, а не Маркус Антониус. География изменилась во многих аспектах: береговые линии отступили под натиском моря, болота высохли, горы разрушились. Александрия сегодня более плоская, чем во времена Клеопатры. Древний план города канул в прошлое, как и его слепящая глаза белизна. Русло Нила на три километра сместилось к востоку, но пыль, соленый морской воздух и пурпурные, знойные александрийские закаты никуда не делись. Человеческая натура, что характерно, совершенно не изменилась, законы истории тоже. События, описываемые разными очевидцами, все так же сильно отличаются друг от друга¹⁴. Вот уже более двух тысяч лет в неравной борьбе миф побеждает факт. Если не указано иное, все приведенные в книге даты относятся к периоду до нашей эры.

2. «Мертвец не укусит»

 
Что за счастье и удача – не иметь большой родни!¹⁵ [1]
 

Менандр. «Привратник»

В то лето в пустыне, под палящим сирийским солнцем, она собрала отряд наемников. Ей двадцать один год, она сирота и в изгнании, уже успевшая узнать и что такое богатство, и что такое падение в бездну. Всю жизнь нежившаяся в небывалой роскоши, теперь она собирает преданных воинов в 320 километрах от родных дверей эбенового дерева и полов прохладного оникса. Палатка в пустынной глуши – самый комфортный ее дом за последний год: все эти месяцы она, рискуя жизнью, тайком пробиралась сюда через Средний Египет, Палестину и Южную Сирию. Все жаркое пыльное лето Клеопатра собирала армию.

Уж в чем в чем, а в этом женщины из ее рода всегда были сильны. И она готова к схватке с выдвинувшимся навстречу врагом. В опасной близости, неподалеку от прибрежной крепости Пелузий на восточной границе Египта, шагают 20 тысяч бывалых солдат – это как половина армии, с которой Александр Македонский вторгся в Азию три столетия назад. Внушительное сборище пиратов, бандитов, ссыльных, разбойников и беглых рабов под командованием ее тринадцатилетнего брата, с которым они вместе недавно унаследовали египетский трон. Вскоре она отодвинула его в сторону, а он в ответ изгнал ее из царства, которым им надлежало править совместно, как мужу и жене. Армия брата контролирует кирпичные стены Пелузия, его массивные шестиметровые полукруглые башни. Молодая женщина со своим войском стоит лагерем восточнее, вдоль безлюдного берега, окруженная раскаленным морем янтарного песка. Скоро бой. Ее положение можно в лучшем случае назвать безнадежным. Последний раз за ближайшие две тысячи лет Клеопатра VII стоит не на сцене, а за кулисами. Через несколько дней она ворвется в историю, на неизбежное отвечая невозможным. Идет 48 год до н. э.

Средиземноморье охвачено каким-то «странным безумием», питаемым всевозможными знамениями, предостережениями и экстравагантными слухами. Царит атмосфера нервного раздражения. За полдня можно пережить тревогу, восторг, вдохновение и страх. Некоторые слухи подтверждаются. В начале июля Клеопатра слышала, что римская гражданская война – поединок, в котором сошлись непобедимый Юлий Цезарь и неукротимый Помпей Великий, – вот-вот перекинется на Египет. Это очень тревожило: она помнила, что римляне выступали защитниками египетских царей. Более того, кое-кто из них сел на трон благодаря этой безжалостной силе, вскоре покорившей все Средиземноморье. Еще она хорошо помнит, что Помпей – близкий друг ее отца. Этот талантливый полководец десятилетиями одерживал победы на суше и на море, покоряя народ за народом в Африке, Азии и Европе. Оба они – и Клеопатра, и ставший ей врагом брат Птолемей XIII – у него в долгу.

Пару дней спустя Клеопатра узнает, что шансы погибнуть от руки того, кто тебе должен, ничуть не меньше шансов погибнуть от руки твоего ближайшего родственника. 28 сентября потерпевший сокрушительное поражение от Цезаря Помпей появился недалеко от побережья Пелузия. Отчаявшись, он искал убежища. Вполне логично, что он рассчитывал на юного царя, семью которого поддерживал и который очень многим был ему обязан. Нельзя отказать такому человеку в просьбе. Однако три регента, фактически правящие при молодом Птолемее, – Феодот, его учитель риторики; Ахилла, начальник царской охраны; и евнух Потин, лихо превратившийся из воспитателя в премьер-министра, – воспротивились. Незваный гость поставил их перед трудным выбором, и они спорили до хрипоты. Мнения разделились. Не принять Помпея означало получить в его лице врага. Принять его означало получить врага в лице Цезаря. Если они избавятся от Помпея, он не сможет помочь Клеопатре, пользовавшейся его благосклонностью, а заодно не сможет сесть на египетский трон. «Мертвец не укусит», – таков был неоспоримый аргумент Феодота, учителя риторики, который с улыбкой предъявил его присутствовавшим: они не могут себе позволить ни порадовать, ни огорчить Помпея. Он отправил римлянину приветственное письмо и послал за ним «невзрачную лодку»¹⁶ [2]. Не успев ступить на берег, прямо на мелководье близ Пелузия, на глазах у армии Птолемея и самогó маленького царя в пурпурных одеждах, Помпей был заколот и обезглавлен¹⁷.

Позже Цезарь пытался извлечь из этой дикости урок. Друзья нередко становятся врагами во времена катаклизмов, решил он. С таким же успехом он мог заметить, что во времена катаклизмов враги перевоплощаются в друзей. Птолемеевы советники обезглавили Помпея главным образом для того, чтобы как следует выслужиться перед Цезарем. Можно ли еще подобострастнее лизнуть руку бесспорному хозяину Средиземноморья? Одновременно эти трое упростили положение Клеопатры. Стало ясно, что в римской гражданской войне – противоборстве такой страшной разрушительной силы, что сравнить его можно даже не с вооруженным конфликтом, а с чумой, наводнением или пожаром [3], – она поставила на проигравшую сторону.

Через три дня преследовавший врага Юлий Цезарь прибыл в столицу Египта – раньше своих войск. В Александрии, огромной метрополии, пышным цветом цвели темные замыслы, двойная мораль и хищения в особо крупных размерах. Здесь говорили быстро, на многих языках и все одновременно. Это был беспокойный город вспыльчивых и стремительных людей. Тут уже шло брожение, и еще один красный императорский плащ его только усугубил. Цезарь всегда осторожно выражал радость от своих побед, и сейчас себе не изменил. Когда Феодот предъявил ему отрубленную три дня назад голову Помпея, он в ужасе отвернулся. И прослезился. Частично слезы, возможно, даже были искренними. Все-таки Помпей когда-то был не просто его союзником, но и зятем¹⁸. Если опекуны Птолемея решили, что такое приветствие будет воспринято Цезарем с восторгом, то они ошибались. Если Цезарь решил, что убийство Помпея – доказательство поддержки его, Цезаря, александрийцами, то он тоже ошибся. На берегу его встретили беспорядками: в этом городе не хотели видеть римлянина, особенно с атрибутами официальной власти. В лучшем случае Цезарь начнет вмешиваться в их дела, в худшем – решит их завоевать. Римляне не так давно уже вернули к власти в Египте одного изгнанного непопулярного царя, который в довершение всех бед обложил население данью, чтобы расплатиться за это с римлянами¹⁹. Александрийцам совершенно не улыбалось выплачивать долги правителя, которого они даже не хотели. Плюс они не горели желанием становиться римскими подданными.

Цезарь поселился в безопасности, на территории дворца Птолемеев, соединенной с царскими корабельными верфями, в восточной части города. Снаружи продолжались потасовки, вопли и грохот, подхваченные эхом, разносились по колоннадам улиц, но дворец надежно укрывал его от этих неприятностей. Он спешно послал за подкреплением. И немедленно вызвал к себе враждующих брата и сестру. Цезарь собирался стать арбитром в их противостоянии, так как десять лет назад они с Помпеем поддерживали возвращение на престол их отца. Риму необходим был стабильный Египет, особенно если учесть, что речь шла о больших долгах. Цезарь ранее уже предлагал своему сопернику «наконец отказаться от своего упорства, положить оружие и больше не испытывать военного счастья»²⁰ [4]. В общем, Клеопатра и ее брат должны проявить милосердие друг к другу и к своей стране.

Этот приказ явиться заставил Клеопатру задуматься об оправдательной речи и произвести кое-какие расчеты. У нее были серьезные основания как можно скорее начать свою игру, пока опекуны братца ее не опередили. Армия Птолемея не пускала ее в Египет. Несмотря на то что Цезарь повелел Птолемею отвести войска, он ничего не предпринял. Продвигаться со своими людьми на запад через пески, к границе и башням Пелузия, означало рисковать столкновением. Есть предположение, что она отправила к Цезарю посредника, но потом, убежденная, что ее предали (не любили девушку царедворцы), пришла к выводу, что защищать себя перед римлянином надо лично. Для чего требовалось решить хитрую головоломку: как пробраться мимо вражеских укреплений, через постоянно патрулируемую границу, а затем и в охраняемый дворец, причем сделать это тайно и остаться в живых. Это потом Клеопатра будет ассоциироваться с помпезными появлениями на публике, а тогда, в ее первой и величайшей политической авантюре, проблемой было как раз стать невидимой. И с сегодняшних позиций ситуация выглядит довольно забавно: чтобы войти в бессмертие, чтобы ее история запечатлелась в веках, этой женщине пришлось «пронести себя контрабандой» в собственный дом.

Наверняка было много сомнений и раздумий. Плутарх пишет, что «она растерялась и не знала, что делать» [5], пока ей самой или кому-то из окружения (у нее тоже были друзья) не пришла в голову гениальная идея. И вряд ли тут обошлось без генеральной репетиции. К тому же потребовалось участие нескольких чрезвычайно умелых помощников, одним из которых был сицилиец Аполлодор. Между Синайским полуостровом, где стоял лагерь Клеопатры, и александрийским дворцом, где она выросла, лежали зловещие топи с зудящими над ними тучами кровососущих насекомых. Эта болотистая местность защищала Египет от нападений с востока. Ее название недвусмысленно намекало на способность тяжелого песка, смешанного с водой, пожирать²¹ целые армии «с каким-то злобным коварством»²² [6]. Войска Птолемея контролировали береговую линию, где в импровизированной могиле гнило тело Помпея. Плыть на запад надежнее и проще всего было не по илистому мелководью близ Пелузия и не вдоль побережья Средиземного моря, где Клеопатра окажется на виду и вынуждена будет двигаться против течения, а уйдя на юг, вверх по течению Нила к Мемфису, и, сделав крюк по реке, затем вернуться на берег. Такое путешествие заняло не менее восьми дней. Речной маршрут тоже таил немало опасностей: водная артерия была забита транспортом и контролировалась таможенниками. Итак, середина осени. Будущая царица, как мы можем предположить, плывет по неспокойному Нилу, гонимая сильным ветром и сонмом кровожадных комаров. Опекуны ее брата тем временем возмущены требованием Цезаря. Как смеет римский военачальник вызывать к себе царя? Нижестоящая сторона должна наносить визит вышестоящей, и Цезарю отлично это известно.

А Аполлодор в закатной тьме тихо причаливает маленькую двухвесельную лодочку в восточной гавани Александрии. Здесь, прямо под стенами дворца, совершенно темно, а дальше побережье залито ярким светом. С моря, с высоты ста пятидесяти метров, бьет луч света от величественного маяка, одного из чудес античного мира. Этот гигантский фонарь находится всего в километре, в конце рукотворной дамбы, соединяющей материк с островом Фарос. Клеопатры не видно: она забралась в большой холщовый мешок и вытянулась там во всю длину, а Аполлодор закинул мешок на плечо – и это единственный в литературе намек на размеры Клеопатры. Под ласковый шепот волн он идет вдоль дворцовых садов, мимо живописных вилл и колоннад галерей, раскинувшихся на целую милю вокруг и занимающих четвертую часть города. Аполлодор – не единственный, с кем она плыла сюда из пустыни, но, надо полагать, основной разработчик плана – хорошо знал местность. На его плечах Клеопатра, успешно миновав дворцовые ворота, въехала прямо в покои Цезаря, вообще-то принадлежавшие ей. Это одно из самых необычных в истории возвращений домой. Многие королевы эффектно восставали из небытия, но только Клеопатра появилась на мировой сцене из грубого мешка, в каких обычно перевозили свитки папируса или небольшие золотые слитки. Хитрые уловки и трюки с переодеваниями были ее стихией. В дальнейшем она в минуту опасности поможет другой женщине совершить побег в гробу.

Нам неизвестно, в каком виде Клеопатра предстала перед Цезарем. В любом случае вряд ли она была величественна, как указывает один источник [7], или вся сверкала золотом и драгоценными камнями, как считает другой. Вряд ли ее волосы были красиво уложены. Что бы там ни напредставляли себе мужчины, каких бы историй ни насочиняли за последние пять столетий бурного расцвета искусства (которому мы обязаны появлением двух величайших пьес в английской литературе), на ней, скорее всего, была всего лишь простая длинная туника. Из аксессуаров – только то, что из всех египетских женщин могла носить она одна: диадема, то есть широкая белая лента, знак эллинской власти. Маловероятно, что она явилась перед Цезарем без повязанной вокруг головы ленты. Свидетельств же того, что Клеопатра обладала умением нравиться всем и каждому [8], у нас более чем достаточно. Все знали, что невозможно говорить с ней и сразу же не попасть под ее огромное обаяние [9]. Для современников такой дерзкий маневр – внезапное появление юной царицы в роскошных залах ее дворца, куда даже Цезарь вряд ли решался входить, – недвусмысленно намекал на вмешательство потусторонних сил. Оглядываясь назад, можно сказать, что эта встреча имела не только серьезные личные последствия для двоих, но и политические – для всего античного мира. Пошла мощная сейсмическая волна, неизбежная при внезапном столкновении двух цивилизаций, движущихся в разных направлениях.

Цезаря, знаменитого быстротой и интуицией, удивить было непросто. Он всегда и всюду появлялся раньше ожидаемого, и даже раньше гонцов, посланных сообщить о его приезде (и этой осенью ему пришлось расплачиваться за то, что прибыл в Египет вперед своих легионов). Большую часть его успехов можно было объяснить скоростью и внезапностью передвижений [10], но и в остальных случаях мало кому удавалось застать врасплох этого собранного, готового к любым непредвиденным обстоятельствам, педантичного и здравомыслящего стратега. Его нетерпение вошло в легенды: что такое Veni, vidi, vici – девиз, который появится через год, – если не ода эффективности? Он настолько хорошо разбирался в человеческой натуре, что во время решающей битвы того лета приказал своим воинам не метать копья, а бить ими прямо в лицо бойцов Помпея. По его мнению, их тщеславие должно было возобладать над храбростью. Он оказался прав: помпейцы бежали с поля боя, закрывая лица. За предыдущие десять лет Цезарь преодолел много самых невозможных препятствий и совершил много самых удивительных подвигов. Он всегда с почтением относился к удаче, но все же чувствовал, что иногда можно слегка «потыкать в нее палочкой», чтобы расшевелить, и приходил в безумный восторг от собственного везения. По крайней мере, в плане изобретательности и принятия смелых решений он нашел в Клеопатре родственную душу.

Впрочем, у молодой египетской царицы было мало общего с пресыщенным любовью мужчиной преклонных лет [11] (Цезарю недавно исполнилось пятьдесят два). О его победах на романтическом фронте ходило не меньше легенд, чем о победах на военном. Злоязыкая молва прозвала этого элегантного человека с худым лицом, горящими черными глазами и выдающимися скулами «мужем всех жен и женою всех мужей»²³ [12]. Преувеличение здесь только во втором пункте. Клеопатру за три года до их встречи выдали замуж за ее брата, совсем мальчика [13], который – даже если бы и достиг к своим тринадцати годам половой зрелости, что по тем временам было маловероятно, – большую часть жизни пытался от сестры избавиться. Более поздние комментаторы будут клеймить Клеопатру «распутной дочерью Птолемея», «коварной сиреной», «размалеванной шлюхой, распущенность которой дорого обошлась Риму». На деле же чего у «царицы-потаскухи» не было, когда она материализовалась перед Цезарем в октябре 48 года, так это сексуального опыта [14].

Если одно вообще можно отделить от другого, то она скорее думала о выживании, чем о соблазнении. Как ясно продемонстрировали опекуны ее брата, на кону стояло расположение Цезаря. Клеопатре жизненно важно было вступить в союз с ним, а не с благодетелем своей семьи, кампанию которого она поддерживала и обезглавленное тело которого теперь разлагалось на берегу Средиземного моря. В данных обстоятельствах Цезарю незачем было к ней благоволить. С его точки зрения ставить нужно было на молодого царя с боеспособной армией и поддержкой жителей Александрии. Однако на руках Птолемея была кровь Помпея, и Цезарь мог посчитать, что за союз с убийцами римлянина ему сложнее будет оправдаться в Риме, чем за помощь изгнанной, беззащитной царице. Он уже давно понял, что «все действуют более усердно против своих врагов, чем помогают своим друзьям»²⁴ [15]. Скорее всего, Клеопатра, особенно поначалу, оставалась в живых благодаря не столько силе своих чар, сколько неприязни Цезаря к ее брату и его опекунам. Вряд ли они походили на людей, которым можно доверять в финансовых вопросах. К тому же ей повезло. Как предположил один хроникер [16], другой на месте Цезаря мог бы заплатить ее жизнью за жизнь Помпея, просто отрубив ей голову.

Вообще у знаменитого римского полководца был умеренный нрав. Он действительно мог не моргнув глазом убить десятки тысяч человек, но в то же время славился своим милосердием, особенно по отношению к заклятым врагам, порою даже миловал одного и того же дважды. «Прощение молящих о помиловании», – уверял один из его военачальников, – «доставляет ему самое большое удовольствие»²⁵ [17]. Отважная, красноречивая особа царских кровей, без сомнений, была первой в списке молящих. Однако у Цезаря имелась еще одна причина проявить милость к молодой египтянке: в юности он тоже был изгнанником. Он тоже совершал политические ошибки, которые дорого ему стоили. И хотя решение принять Клеопатру могло тогда показаться логичным, оно привело к одному из опаснейших кризисов в его карьере. Когда они встретились, она билась за жизнь. К концу осени за жизнь бились они оба. Следующие несколько месяцев Цезарь проведет в осажденном дворце, на ходу осваивая азы ведения партизанской войны – в незнакомом городе, с сильно превосходящими силами искусного противника. Птолемей и жители Александрии, безусловно, несут кое-какую ответственность за то, что, просидев шесть тяжких месяцев бок о бок за наскоро сколоченными баррикадами, лысеющий ветеран и молодая царица сделались близкими союзниками. Настолько близкими, что к началу ноября Клеопатра забеременела.

За всяким большим состоянием, как известно, кроется преступление. Птолемеи были сказочно богаты. Они происходили не от египетских фараонов, чье место однажды заняли, а от своенравных, трудно живших македонцев (суровая земля родит суровых людей, предупреждал Геродот) [18]. Незадолго до смерти Александра Македонского Птолемей – самый предприимчивый из его военачальников, официальный дегустатор его блюд, друг детства и, как считают некоторые, дальний родственник – попросил для себя Египет. Уже тогда проявив семейный талант к лицедейству, Птолемей похитил тело Александра, когда его перевозили в Македонию. Не будет ли от него намного больше пользы в Египте, подумал будущий царь, преградив путь похоронной процессии, особенно в Александрии – городе, который великий герой сам же недавно основал? Туда его и переправили, там и выставили в центре города в золотом саркофаге: он стал реликвией, талисманом, вербовщиком в армию, страховым полисом. (В детстве Клеопатры на том же месте стоял другой саркофаг, из алебастра или стекла: ее двоюродный дед, нуждавшийся в средствах, продал оригинал, чтобы собрать войско. За подмену он потом заплатил своей жизнью.)

Право династии Птолемеев на египетский престол будет отныне держаться на этой тоненькой ниточке, связывающей их с самой легендарной личностью античного мира. Александра Македонского боготворили все рвущиеся к власти, в его плащ облачался Помпей, а Цезарь, по слухам, плакал от чувства собственного перед ним ничтожества. Культ был повсеместным. Александру поклонялись и в Египте, и в Риме. Во многих египетских домах стояли его статуи [19]. Овеянный романтикой образ обладал такой притягательной силой, а история I века была так гибка, что некоторые легенды рисовали его потомком египетского колдуна. Довольно скоро начали поговаривать, что он состоял в кровном родстве с царственным семейством: как все уважающие себя выскочки, Птолемеи были наделены даром корректировать историю²⁶. Не отрекаясь от своих македонских корней, основатели династии купили себе прошлое, оправдывавшее их притязания на трон, – как сегодня можно заказать в интернете фамильный герб. На самом же деле Птолемей Первый происходил из семьи македонских аристократов, что ассоциировалось с высоким градусом кипения страстей. Никто в Египте не считал Клеопатру египтянкой. Она вышла из долгой череды злобных, пронырливых, хитрых и часто неуравновешенных македонских правительниц, в число которых входила жившая в IV веке Олимпиада, чьим главным даром человечеству был ее сын, Александр Македонский. Об остальных лучше не вспоминать.

Если за пределами Египта Птолемеи придерживались линии родства с Александром, то внутри страны легитимность их власти подтверждалась сфабрикованной связью с фараонами. Именно эта связь оправдывала браки между братьями и сестрами, считавшиеся египетской традицией. В кругах македонской аристократии с избытком хватало случаев брато- и сестроубийства, но ни одного случая брака между сестрой и братом. Не существовало и греческого слова для понятия «инцест». Птолемеи же довели эту практику до абсурда: из порядка пятнадцати межродственных браков по меньшей мере десять были союзами родных брата и сестры. Двое Птолемеев женились на племянницах или кузинах. Возможно, это делалось ради упрощения жизни: родственный брак, с одной стороны, сводил к минимуму количество претендентов на трон, с другой – избавлял от толпы назойливых свойственников. Он ликвидировал проблему поиска подходящей супруги в чужих краях. А еще бережно поддерживал культ царственной фамилии и возводил Птолемеев фактически в ранг небожителей. Обстоятельства вынудили их обратиться к традиции межродственных браков, привлечение же на свою сторону божественных сил – а без пункта о родстве с каким-нибудь богом не обходится ни одна приличная фальшивая родословная – ее легализовало. Как египетские, так и греческие боги брали в супруги своих сестер, хотя тут можно возразить, что Зевс и Гера были не очень удачными примерами для подражания.

Эта практика не привела к физическим уродствам, но породила некрасивый нарост на генеалогическом древе. Если родители Клеопатры были родными братом и сестрой, что похоже на правду, то у нее, соответственно, имелась только одна бабка и один дед, которые по совместительству также оказывались друг другу дядей и племянницей. И если вы вышли замуж за своего родного дядю, как было в случае бабки Клеопатры, то ваш папа будет вам еще и зятем. Инбридинг должен был стабилизировать семью, но привел к неожиданному эффекту. Передача власти превратилась для Птолемеев в нескончаемый кризис, из которого приходилось выбираться при помощи ядов и кинжалов. Близкородственные браки консолидировали богатство и власть в руках семьи, но вывели на новый уровень понятие «соперничество между детьми». Трудно отыскать члена этого царственного семейства, не прикончившего на своем веку родственника-другого, и наша Клеопатра VII здесь не исключение. Птолемей Керавн²⁷ женился на единокровной сестре Арсиное II, двух сыновей которой от первого брака вскоре убил; она бежала и потом вышла замуж за своего родного брата Птолемея II, вынудив его развестись с законной женой, потому что та якобы вступила против него в заговор. Эта женщина стала провозвестницей золотого века Птолемеевой истории и первой, кого начали обожествлять еще при жизни [20]. Братско-сестринские браки имели еще одно неожиданное следствие: к добру или нет, но они сыграли на руку царевнам рода. Во всех отношениях равные своим братьям и мужьям, предшественницы Клеопатры знали себе цену. И становились все более напористыми. Птолемеи не стремились облегчить жизнь будущим историкам: все царствовавшие женщины звались Берениками, Арсиноями или Клеопатрами. Проще различать их по ужасным деяниям, чем по именам. Хотя традиция оставалась незыблемой: многочисленные Клеопатры, Арсинои и Береники травили мужей, резали братьев и предавали забвению матерей, а потом возводили великолепные памятники в честь погибшей родни.

Из поколения в поколение семья участвовала, как теперь это называют, в «грабежах, убийствах и дикой анархии»²⁸ [21], что было слишком даже по весьма нескромным македонским меркам. В этом клане нелегко было отличиться, но Птолемею IV удалось, причем на пике могущества империи. В конце III века до н. э. он убил дядю, брата и мать. Царедворцы не дали ему отравить еще и жену и сделали это сами, как только она произвела на свет наследника. Снова и снова матери посылали войска на сыновей. Сестры воевали с братьями. Прабабка Клеопатры вела одну войну против своих родителей и вторую – против своих детей. Больше всех страдали гравировщики, вырезавшие надписи на монументах: как работать, когда сегодня царственное лицо восходит на трон, а уже завтра нисходит в могилу. Да еще эта неразбериха с датами: каждый новый режим обнулял календарь, вместе с ним обновлялся и титул правителя. Работа замирала всякий раз, когда вспыхивал очередной пожар династической вражды. Когда мать Береники II позаимствовала у дочери мужа-чужеземца, дочь организовала убийство изменника (сама она в будущем падет от руки собственного сына). Не менее выдающейся женщиной была двоюродная прабабка Клеопатры, правившая во II веке Клеопатра III, приходившаяся одновременно женой и племянницей Птолемею VIII. Он изнасиловал ее, когда она была подростком, а он был женат на ее матери. Муж с женой после этого поругались, и Птолемей убил их четырнадцатилетнего сына, изрубил тело на куски и отправил посылку с изуродованными конечностями ко дню рождения матери. Она показала подарок мужа народу. Александрийцы рассвирепели. Еще удивительнее то, что произошло дальше: через какое-то время пара воссоединилась. Восемь лет Птолемей VIII правил совместно с двумя царицами – матерью и дочерью²⁹.

В общем, подобная мясорубка вскоре уже выглядела почти неизбежной. Дядя Клеопатры прикончил свою жену, тем самым расправившись и с мачехой (и с единокровной сестрой). Увы, свежеиспеченный царь не учел, что из них двоих она была более популярна. Так что просидел он на троне всего восемнадцать дней, после чего был растерзан разъяренной толпой. Это положило конец буйному легитимному правлению Птолемеев, длившемуся двести лет. Шел 80 год до н. э. Учитывая, что на горизонте уже маячил грозный призрак Рима, нужно было быстро найти преемника. Отец Клеопатры, Птолемей XII, был срочно вызван из Сирии, куда его двадцать три года назад отправили от греха подальше. Неизвестно, воспитывали ли его с прицелом на престол, но совершенно ясно, что другого варианта попросту не оставалось. Чтобы подтвердить свое божественное происхождение и родство с Александром Македонским, он взял себе титул «Новый Дионис». Александрийцы, для которых легитимность все еще много значила, несмотря на обилие насквозь фальшивых родословных, называли его либо «бастардом», либо «авлетом» («флейтистом») [22], потому что он обожал играть на музыкальном инструменте типа флейты. К флейте молодой человек испытывал не меньше чувств, чем к власти, хотя оценить его музыкальные таланты могли разве что второсортные проститутки. Любовь к искусству не помешала ему продолжать семейную традицию кровавых расправ, правда, нужно отметить, его к этому вынуждали обстоятельства. (Он был избавлен от необходимости убить свою мать, так как в ней не текло царской крови. Возможно, она была из числа македонских царедворцев.) В любом случае Авлету предстояло решать гораздо более серьезные проблемы, чем назойливость родственников.

Молодая женщина, запертая вместе с Юлием Цезарем в осажденном дворце Александрии, не была, таким образом, ни египтянкой, ни с исторической точки зрения фараоном, ни потомком Александра Македонского, ни даже полноправным Птолемеем, хотя и принадлежала, с какой стороны ни взгляни, к македонской аристократии. Она носила гордое, стопроцентно македонское имя. По-гречески «Клеопатра» значит «Слава отечества»³⁰. Она даже не была Клеопатрой VII, как ее запомнят в будущем. С учетом жутковатой семейной истории, неудивительно, что кто-то где-то просто ошибся в счете.

История Птолемеев, странная и ужасная, не должна скрыть от нас две вещи. Если Береники и Арсинои и были такими же зловещими персонажами, как их мужья и братья, то во многом благодаря своей безграничной власти. (Традиционно они уступали первое место у государственного руля мужьям и братьям, Клеопатра же пренебрегла этой традицией.) Даже при отсутствии матери-регента у Клеопатры перед глазами была масса прародительниц, которые строили храмы, собирали флот, проводили военные кампании и совместно с мужьями правили Египтом. Вероятно, у нее было больше женских ролевых моделей, чем у какой-либо другой царицы в истории. Было ли это, как утверждается, результатом общего вырождения мужчин в роду, неизвестно. Вообще-то у женщин было не меньше предпосылок вырождаться. Однако выдающиеся личности в поколениях, прямо предшествовавших Клеопатре, – с точки зрения проницательности, амбиций, интеллекта – именно женщины.

Более того, Клеопатра выросла в стране, где своеобразно трактовали роль «слабой половины человечества». Задолго до нее и вообще до Птолемеев египетские женщины имели право заключать браки по своему усмотрению. Со временем их свободы расширились до невиданного в древности уровня. Они наследовали наравне с мужчинами и независимо от мужчин владели собственностью. Замужние дамы не обязаны были подчиняться мужьям. Они могли развестись и претендовать на поддержку после развода. Бывшим женам возвращалось их приданое. Собственность жены оставалась у нее, и транжира-супруг не имел никакой возможности ее промотать. Закон вставал на сторону жены и детей, если муж действовал против их интересов. Римлян изумляло, что в Египте только что появившихся на свет девочек не оставляли умирать: римлянин был обязан воспитать только перворожденную дочь. Египетские женщины выходили замуж позже своих соседок, лишь половина из них – в возрасте Клеопатры. Они занимали деньги и водили баржи, служили в местных храмах, подавали иски и нанимали музыкантов. Будучи женами, вдовами или состоя в разводе, они владели виноградниками, винодельнями, папирусными болотами, кораблями, парфюмерными производствами, мельничным оборудованием, рабами, домами, верблюдами. Есть основания предполагать, что не менее трети птолемеевского Египта находилось в женских руках [23].

Эти реалии так сильно противоречили естественному порядку вещей, что приезжающие иностранцы впадали в ступор. И в то же время, казалось, странные обычаи находились в полной гармонии с землей, где величественная река, дарующая жизнь, текла в обратную сторону, с юга на север, образуя Верхний Египет на юге и Нижний Египет на севере. Нил не только в этом нарушал законы природы: еще он разливался летом и убывал зимой, египтяне собирали урожай в апреле и сеяли в ноябре. Даже порядок посева был обратным. Здесь сначала сеяли, а потом пахали, чтобы прикрыть семена разрыхленным грунтом. Впрочем, для государства, где тесто месили ногами и делали записи справа налево, такое отклонение было как раз нормой. Неудивительно, что Геродот уверял в одном тексте – вероятно, хорошо знакомом Клеопатре, – что египетские женщины ходят на рынок и торгуют, пока мужчины сидят дома и ткут. У нас достаточно свидетельств чувства юмора, имевшегося у Клеопатры, она была остроумной и любила розыгрыши. Нет надобности спрашивать, как она воспринимала следующее наблюдение Геродота: «Мочатся женщины стоя, а мужчины – сидя»³¹ [24].

В другом наблюдении Геродот совершенно прав: «в этой стране более диковинного и достопримечательного сравнительно со всеми другими странами». Египет успел очаровать весь мир задолго до Птолемеев. Там имелась древняя цивилизация, неисчислимые странности природы, памятники поражающей воображение масштабности, два из семи чудес света. (Конечно, в те стародавние времена оставалось гораздо больше пространства для чудес, но и пирамиды тогда были выше почти на 10 метров.) В перерывах между кровопролитиями, в основном в III веке до н. э. и до того, как династию из-за собственных пороков начало потряхивать в конце II века, Птолемеи сумели реализовать планы Александра Македонского. В дельте Нила вырос чудо-город, столь же рафинированно изысканный, сколь неотесаны были основавшие его люди. Александрия издали сверкала слепящим светом, вся из роскошного гладкого мрамора, и над этим великолепием горой возвышался ее могучий маяк. Знаменитый пейзаж тиражировался на лампах, мозаиках, керамической плитке. Архитектура города являла собой пеструю, дикую смесь разных культур. В величайшем из средиземноморских портов ионические колонны венчались связками папирусных метелок. Гигантские сфинксы и соколы восседали у входов в греческие храмы. Божества с крокодильими головами в римских одеждах украшали дорические гробницы. Александрия, «будучи величайшим и прекраснейшим городом мира»³² [25], охраняла землю сказочных богатств и фантастических существ, и римлян туда тянуло как магнитом. Такого человека, как Юлий Цезарь, который, несмотря на все свои приключения, ни разу еще не был в Египте, мало что могло потрясти сильнее, чем сообразительная молодая женщина, явившаяся ему из полотняного мешка.

Она родилась в 69 году до н. э. и была второй из трех дочерей. Потом на свет появились два ее брата, с каждым из которых Клеопатра в дальнейшем пробудет в недолгом браке. И хотя родиться Птолемеем никогда не было безопасным делом, I век до н. э. можно назвать наихудшим для этого временем. Все пятеро наследников трона умрут насильственной смертью. Из них только Клеопатре удастся самой избрать способ своего ухода, серьезное достижение и, по римским меркам, весомый знак отличия. Сам факт того, что она была все еще жива, когда в Египет прибыл Цезарь, говорит о силе ее характера. Она однозначно готовилась к борьбе с царствующим братом в течение как минимум года, особенно энергично в последние несколько месяцев и почти круглосуточно в последние недели лета. Не менее показательно, что она пережила своих братьев и сестер на десятилетия. Ни один из ее братьев не дожил до совершеннолетия.

О ее матери до нас не дошло ни полслова [26]. Она исчезла со сцены в раннем детстве Клеопатры и умерла, когда дочери еще не исполнилось двенадцати. Неясно, знала ли о ней дочь больше, чем знаем сегодня мы. Похоже, то была редкая женщина из рода Птолемеев, уклонившаяся от роли в семейной мелодраме³³. Клеопатра V Трифена, будучи на несколько десятков лет моложе Авлета, своего родного либо единокровного брата, вышла за него замуж вскоре после его восхождения на трон. Тот факт, что родная тетя оспаривала право Авлета царствовать – она даже поехала в Рим, чтобы завести против него дело, – не особо важен, если учесть динамику семейных отношений³⁴. Он может, однако, немало поведать о ее политических инстинктах. Многие считали, что Авлета больше интересовало искусство, нежели управление государством. Несмотря на двадцать два года (с коротким перерывом) у руля, его запомнят как фараона, который играл на флейте, пока египетский корабль шел ко дну.

Нам почти ничего не известно о детстве Цезаря, но Клеопатра шествует и дальше его: о ее детстве мы не знаем ничего вообще. И даже если бы место, где она провела свои ранние годы, не покоилось бы сегодня на дне моря под шестиметровой толщей воды и даже если бы александрийский климат был не так жесток к древним папирусам, вряд ли мы знали бы больше. Детство не очень хорошо продавалось в античном мире, где первую скрипку играли рок и происхождение. Главные герои обычно появлялись на сцене уже полностью сформированными. Можно с большой долей вероятности предположить, что Клеопатра родилась во дворце в Александрии; что ее нянчила кормилица; что специальная служанка разжевывала первые кусочки твердой пищи, прежде чем положить их ей в беззубый ротик; что ничто не могло коснуться ее губ, если не прошло проверку на наличие яда; что в друзьях у нее числилась стайка высокородных детей, звавшихся «сводными братьями и сестрами» и обреченных стать царским окружением. Даже когда она носилась по колоннадам дворца, пролетая мимо фонтанов и прудов, буйных рощ и зоопарка – ранние Птолемеи держали у себя жирафов, носорогов, медведей и 14-метрового питона [27], – ее окружала свита. С младых ногтей она прекрасно себя чувствовала в обществе политиков, послов и ученых, легко общалась с государственными служащими в пурпурных плащах. Играла с терракотовыми куклами, и кукольными домиками, и крошечными мебельными гарнитурами, игральными костями, деревянными лошадками и ручными мышками, но нам никогда не угадать, что именно она делала со своими куклами, например, устраивала ли между ними игрушечные сражения, как Индира Ганди.

Вместе со старшей сестрой Клеопатру готовили к трону: Птолемеи всегда имели в виду любую случайность. Она регулярно совершала поездки вверх по Нилу, в родовой дворец, построенный в гавани Мемфиса, для участия в традиционных египетских религиозных празднествах – тщательно отрепетированных, помпезных процессиях с участием членов семьи, советников и слуг. Расположенный в 120 километрах вверх по реке Мемфис считался священным городом и управлялся жрецами. Принято полагать, что главным его делом была смерть [28]. Под центральной частью города тянулись длинные тоннели, забитые мумиями животных. Сюда стремились пилигримы, чтобы задобрить богов и запастись миниатюрными мумифицированными ястребами и крокодилами, которым они будут поклоняться дома. Для особых случаев Клеопатру наряжали в парадные одежды, хотя пока еще не в традиционную египетскую корону из перьев, солнечного диска и рогов коровы. С раннего возраста она получала самое лучшее образование, какое только было доступно в эллинистическом мире, училась у светлейших ученых голов в не имеющем себе равных, величайшем образовательном учреждении своего времени: Александрийская библиотека с прилегавшим мусейоном удобно располагались прямо у нее во дворе. Известнейшие философы были ее учителями, светила науки – ее врачами. Ей не приходилось далеко ходить за целебным снадобьем, красивой речью, механической игрушкой или географической картой [29].

Она была, скорее всего, образованна гораздо лучше своего отца – воспитанного за границей, в Малой Азии, – но в чисто греческих традициях, почти так же, как Цезарь, наставник которого учился в Александрии. Основной упор делался на литературу. Буквы в греческом мире значили очень много, к тому же они использовались еще и как цифры, и как нотные знаки. Сначала Клеопатра училась читать, распевая греческий алфавит, потом – находя буквы, вырезанные учителем на узкой деревянной дощечке. Прилежный ученик далее практиковался в письме длинными рядами по горизонтали, затем по вертикали, в обратном порядке, по парам с обоих концов алфавита, прописными и снова строчными. Когда Клеопатра «доросла» до слогов, перед ней выстраивались шеренги малопонятных, непроизносимых слов – одно другого нелепее. За ними шли косяки не менее бессмысленных эзотерических рифм: видимо, считалось, что, если ученик сможет расшифровать это, он сможет расшифровать что угодно. Потом наступало время максим и поэзии, взятых из легенд и мифов. Ученик должен был сначала пересказать басню Эзопа своими словами, в простейшей форме, а после – в высокопарном стиле. Далее переходили к более сложным перевоплощениям. Она могла писать от имени Ахилла, находящегося на краю гибели, или переделывать сюжет из Еврипида. Занятия не были легкими. Образование было серьезным делом, включавшим постоянные повторения, бесконечные правила, занимавшим долгие часы. Не было такой штуки, как выходные: учиться надлежало каждый день, кроме праздников, которых, слава богам, в Александрии хватало. Дважды в месяц все замирало благодаря Аполлону. Дисциплина была жестокой. «У ученика уши на спине – во время порки он слушает», – гласит древний папирус [30]. Драматург Менандр добавил этому изречению причинно-следственного звучания: «Кого не били, того не научили». Многие поколения школьников послушно царапали эту фразу костяными стилусами по деревянным табличкам, покрытым темным воском.

Еще до перехода к предложениям у не умевшей пока читать Клеопатры начался роман с Гомером. «Гомер был не человек, но бог», – красовалось на одной из ранних ученических табличек, вместе с первыми песнями Илиады. Ни один другой текст не пропитывал собой так сильно мир, в котором она жила. В век, помешанный на истории и чутко настроенный на славные подвиги, труд Гомера был настольной книгой, настоящей Библией. Гомер считался главой поэтов [31], 15 693 строки его поэм составляли духовный, политический, исторический и религиозный контекст эпохи, служили списком великих деяний и руководящих принципов, интеллектуальным мерилом и моральным компасом. Образованный человек цитировал Гомера, перефразировал его стихи, ссылался на них. Как заметил современник, «с самого раннего возраста младенческое состояние умов только начинающих учиться детей вскармливается наставничеством Гомера, и мы едва ли не с пеленок питаем свои души его словами, как материнским молоком»³⁵ [32]. Справедливо будет отнести сказанное к детям, подобным Клеопатре. Александр Македонский, как говорили, всегда имел под подушкой свиток Гомера; любой благовоспитанный грек, включая будущую царицу, мог наизусть цитировать из Илиады и Одиссеи. Первая была популярнее у египтян в век Клеопатры – видимо, этот сюжет казался более актуальным в неспокойные времена, – однако уже в раннем детстве она знала теоретически то, что в двадцать один год постигла эмпирически: бывают дни, когда ты готов начать войну, и бывают дни, когда надо просто вернуться домой.

Начальное образование внедрялось с перечнем имен богов, героев, рек. Далее следовали более утонченные задания. Какую песню пели сирены? Была ли Пенелопа безгрешна? Кто мать у Гектора? Запутанные родственные связи небожителей, должно быть, не вызывали затруднений у царевны из рода Птолемеев, рядом с генеалогией которых бледнели даже истории олимпийских богов. К тому же генеалогии пересекались, граница между человеческим и божественным для Клеопатры была размыта. (Школьные уроки тоже смешивались с прошлым ее семьи при изучении жизни Александра, другого неизбежного героя школьной скамьи. Клеопатра наверняка знала его историю вдоль и поперек, как знала о каждом поступке своих предков Птолемеев.) Первые вопросы были шаблонными, юный ум – цепким. Упор делался на зубрежку. Какой бог кому помогал? По какому маршруту двигался Одиссей? Вот примерно чем, скорее всего, была набита головка маленькой Клеопатры, тогда именно это принималось за эрудицию. В царское окружение входили философы, риторы и математики, бывшие одновременно менторами и слугами, интеллектуальными компаньонами и доверенными советниками.

За недосягаемым Гомером шествовала обширная толпа писателей. Естественно, все любили жизнерадостные пьесы Менандра, хотя со временем популярность его упала. Клеопатра знала басни Эзопа, знала Геродота и Фукидида. Поэзии она читала больше, чем прозы, хотя вполне вероятно, что ей были знакомы тексты, которые сегодня мы называем Книга Экклезиаста и Первая книга Маккавейская. Среди трагиков первенство принадлежало Еврипиду, отвечавшему историческому моменту – с его сонмом коварных женщин, неустанно и трудолюбиво ткущих вокруг себя паутину козней. Многие сцены она, несомненно, знала наизусть. Эсхил и Софокл, Гесиод, Пиндар и Сафо – всех их читала Клеопатра и другие благородные девочки из ее окружения. Для нее, как и для Цезаря, мало значения имело все негреческое. Возможно, даже историю Египта она изучала по трем греческим текстам. Немного арифметики, геометрии, музыки, астрологии и астрономии (два последних пункта – совсем по верхам) шло «гарниром» к «главному блюду» – словесности. Клеопатра знала разницу между звездой и созвездием и, может быть, могла сыграть на лире, но все это считалось вторичным. Даже Евклид не смог бы ответить ученику, если бы тот спросил его, зачем в дальнейшем ему может пригодиться геометрия.

Ни с одним из текстов Клеопатра не знакомилась в уединении. Она читала вслух или ей читали учителя либо слуги. Чтение про себя было не очень распространено, ни на публике, ни самостоятельно. (Свиток папируса из двадцати листов был громоздким и хрупким. Читать обычно приходилось с помощью обеих рук, правой держа свиток и левой скатывая прочитанную часть.) Один или несколько грамматиков помогали ей разбирать первые предложения, непростая задача – иметь дело с языком, на котором пишут без пробелов, абзацев и какой-либо пунктуации. Недаром умение читать с листа считалось серьезным достижением, тем более что делать это надлежало с блеском и экспрессией, четкой артикуляцией и впечатляющими жестами. Лет в тринадцать-четырнадцать Клеопатра начала изучать риторику и искусство публичных выступлений – вместе с философией, важнейшим и сильнейшим из искусств, что ярко продемонстрировал наставник ее брата в истории с Помпеем. Феодот, кстати, мог в какое-то время быть и наставником царевны.

Учителя риторики творили настоящие чудеса. Хотя девочек это касалось в меньшей степени, общество, в котором жила наша героиня, возводило мастерство владения словом в культ, умение строить веские аргументы и тонкое искусство убеждения и опровержения ценились очень высоко. Пышные речи произносились с использованием особых слов и жестов и выглядели чем-то средним между поэтическими чтениями и парламентскими дебатами. Клеопатра училась мыслить ясно, говорить артистично, двигаться изящно. Можно предположить, что форма главенствовала над содержанием, ведь «если краса человека – дарование, то цвет самого дарования – красноречие», – считал Цицерон³⁶ [33]. Высоко подняв голову, сверкая глазами и правильно интонируя, она шлифовала свое мастерство в надгробной речи, в обвинительной речи, в сравнении. Она училась кратко и энергично, призывая в помощники юмор и аллюзии, высказываться на разные щекотливые темы: почему Купидона изображают крылатым мальчиком с луком и стрелами? Где лучше жить – в деревне или в городе? Правит ли миром Провидение? Что бы ты сказала, если бы была Медеей, собирающейся убить собственных детей? Вопросы были одинаковыми, но ответы могли разниться. Некоторые из них – например, «справедливо ли будет убить свою мать, если она убила твоего отца?» – возможно, воспринимались в доме Клеопатры иначе, чем где-нибудь еще. И, несмотря на некоторую шаблонность, история быстро начала втираться в процесс обучения. Вскоре ученики станут спорить, должен ли был Цезарь наказать Феодота, того самого, который стоял за разработкой операции «Мертвец не укусит». Было ли убийство Помпея на самом деле на руку Цезарю? А что там с вопросом чести? Стоило ли Цезарю убить советника Птолемея, чтобы отомстить за Помпея, или это означало бы, что Помпей не заслуживал смерти? Насколько мудрым шагом стало бы начать тогда войну с Египтом? [34]

Аргументы нужно было преподносить совершенно определенным образом. Клеопатру инструктировали, как дышать и работать с голосом, где делать паузу, когда жестикулировать, куда шагать. Ей предписывалось держаться прямо. Не ломать пальцы. Если «исходный человеческий материал» не имел дефектов, такое образование могло гарантированно вылепить из него страстного, убедительного оратора, а заодно выработать у него обыкновение демонстрировать свой быстрый ум и острый язык в обществе и в суде. Как позже писал один ритор: «Великого труда, непрерывного учения, многих опытов, совершенного благоразумия и здравого рассудка требует наука Красноречия». (У того же автора в другом месте читаем, что этот изнурительный труд если бы не использовался в суде, то походил бы «только на выставку театральной ловкости и на неистовый крик» [35].)

В 51 году, когда ее отец скончался от неизлечимой болезни, Клеопатра как раз заканчивала обучение. На торжественной церемонии, под руководством верховного египетского жреца, она вместе с братом взошла на трон, возможно, в конце той же весны. Если церемония проводилась по всем правилам, она должна была состояться в Мемфисе, духовной столице Египта, где охраняемая сфинксами дорога вела сквозь дюны к главному храму с его белокаменными пантерами и львами, с греческими и египетскими часовнями, недавно покрашенными и увешенными великолепными знаменами. Заставляя колыхаться густой от благовоний воздух, жрец в длинном льняном одеянии, с переброшенной через плечо шкурой пантеры, водрузил ей на голову две соединенные короны, символы власти над Верхним и Нижним Египтом. В святилище она по-египетски произнесла клятву, и только после этого ее увенчали диадемой. Свежеиспеченной царице было восемнадцать, Птолемею XIII – на восемь лет меньше. На самом деле в тот век рано взрослели. Александр Македонский в шестнадцать командовал армиями, а в двадцать уже стал властелином мира. И, как сказали позже в отношении Клеопатры: «Иные женщины в семьдесят моложе большинства семнадцатилетних» [36].

Легко понять, как она добилась успеха. В почете было слово изреченное. Клеопатра знала, как и что следует говорить. Даже недруги высоко ценили ее мастерство вербальной коммуникации. Ее «сияющие глаза» всегда упоминаются в связке с красноречием и харизмой [37]. Она по природе своей подходила для публичных выступлений, с этим глубоким бархатным голосом и даром завладевать вниманием публики, безошибочно улавливая ее чаяния. Здесь у нее были преимущества перед Цезарем. Хотя Александрия и принадлежала к греческому миру, но все же находилась в Африке. В то же время, находясь в Египте, Александрия не была Египтом. Человек тогда перемещался между Египтом и Александрией примерно так же, как сегодня перемещается между Манхэттеном и Америкой, хотя в первом случае нужно было еще и переключаться на другой язык. С самого начала Клеопатра привыкла выступать перед двуязычной аудиторией. Ее семья правила страной, даже в те стародавние времена поражавшей своей древностью. В этой стране говорили на самом архаичном из языков. Который был, к слову, слишком официальным и неуклюжим, с невероятно сложным письмом. (Письмо было демотическим. Иероглифы использовались исключительно для церемониальных целей; даже грамотные люди могли понять только часть из них [38]. Вряд ли Клеопатра с легкостью читала древние иероглифические записи.) Выучить этот язык было намного сложнее, чем греческий, на котором в то время велись дела и писались документы и которым легко овладевали египтяне. Носители египетского языка поголовно учили греческий, а обратное происходило крайне редко. Однако Клеопатра не поленилась. Она, судя по всему, единственный Птолемей, который дал себе труд выучить родной язык семимиллионного народа своей собственной страны [39].

Овчинка определенно стоила выделки. Там, где ее предшественники командовали армиями через переводчиков, Клеопатра общалась напрямую. Для того, кто вербовал наемников среди сирийцев, мидян и фракийцев, это было несомненным преимуществом, для того, кто нацелился на царскую корону, – тоже. Это помогало и в вальяжном, этнически неоднородном, космополитичном городе, куда стекались иммигранты со всего Средиземноморья. В Александрии вы могли нанять на работу людей семи разных народностей [40]. На улице встречались буддийские монахи, здесь образовалась крупнейшая за пределами Иудеи еврейская диаспора, возможно, составлявшая почти четверть населения города. Весьма выгодно Египет торговал с Индией: вдоль побережья Красного моря караванными маршрутами двигались дорогие шелка, специи, слоновая кость и сами слоны. У Клеопатры было достаточно оснований учить наречия прибрежных регионов. Если верить Плутарху, она владела девятью языками, в том числе ивритом и языком живших в Эфиопии троглодитов, который, по Геродоту, «не похож ни на какой другой: они издают звуки, подобные писку летучих мышей» [41]. В исполнении Клеопатры он конечно же был гораздо благозвучнее. «Самые звуки ее голоса ласкали и радовали слух, – писал Плутарх, – а язык был точно многострунный инструмент, легко настраивающийся на любой лад, – на любое наречие, так что лишь с очень немногими варварами она говорила через переводчика, а чаще всего сама беседовала с чужеземцами [42].

Плутарх молчит о том, знала ли Клеопатра латынь, язык Рима, которым мало пользовались в Александрии. Будучи прекрасными ораторами, Клеопатра и Цезарь наверняка общались на очень похожем греческом [43]. Однако изменения лингвистического ландшафта многое могли сказать об историческом моменте, в котором она теперь находилась, а также о ее греческом прошлом и римском будущем. Всего одно поколение назад добрый римлянин вообще не хотел говорить по-гречески, вплоть до того, что прикидывался дремучим неучем. «Кто лучше всех знает по-гречески, – гласила мудрость, – тот и есть величайший негодяй»³⁷ [44]. Это был язык высокого искусства и низкой морали, диалект инструкций по плотской любви [45], наречие, которое хватает тебя «как пальцами»³⁸ [46]. Греки позволяли себе слишком много, заметил позже один ученый, в том числе такие вольности, какие не следует читать детям³⁹ [47]. Однако поколение Цезаря, шлифовавшее свое образование в Греции или бравшее уроки у греческих наставников, владело обоими языками одинаково превосходно, причем греческий – намного более выразительный, более гибкий, более утонченный, сладкозвучный и учтивый – всегда попадал «в яблочко». Уже ко времени рождения Клеопатры любой образованный римлянин свободно говорил на обоих языках. В какой-то момент даже казалось, что возможны грекоговорящий Восток и грекоговорящий Запад. А всего через двадцать лет Клеопатра будет вести дела с Римом, едва владеющим ее языком. И последнюю свою сцену она сыграет на латыни наверняка с акцентом.

Большой эстет и покровитель искусств, при котором в Александрии начался интеллектуальный подъем, Авлет позаботился, чтобы его дочь получила первоклассное образование. Клеопатра продолжит традицию и тоже наймет для своей дочери выдающегося учителя. И не она одна. Хотя девочки ни в коем случае не получали полного образования, они посещали школы, участвовали в поэтических состязаниях, становились учеными. Немало высокородных девиц I века до н. э. – включая и тех, которых не готовили к трону, – далеко заходили по пути обучения, иногда даже проделывали весь тернистый путь будущих риторов. У дочери Помпея был отличный наставник, и она декламировала отцу Гомера. По мнению Цицерона, его дочь была «чрезвычайно хорошо образованна» [48]. Мать Брута одинаково хорошо знала латинскую и греческую поэзию. В Александрии имелись женщины-математики, врачи, художники и поэты. Это не означало, что они не вызывали подозрений: образованная женщина всегда и везде была опасна. Однако в Египте к этому относились снисходительнее, чем где-либо еще [49]. Корнелия, красавица-жена Помпея, находившаяся от мужа в нескольких ярдах, когда ему снесли голову близ Пелузия, и в ужасе закричавшая, была того же склада, что и Клеопатра. Она «получила прекрасное образование, знала музыку и геометрию и привыкла с пользой для себя слушать рассуждения философов. Эти ее качества соединялись с характером, лишенным несносного тщеcлавия – недостатка, который у молодых женщин вызывается занятием науками»⁴⁰ [50]. Довольно скупое, но все же восхищение. О жене одного римского консула, несмотря на все ее опасные дарования, вскоре после встречи Клеопатры с Цезарем той осенью было вынесено такое суждение: «умом она отличалась тонким: умела сочинять стихи, шутить, говорить то скромно, то нежно, то лукаво; словом, в ней было много остроумия и много привлекательности»⁴¹ [51].

Для Цезаря Клеопатра была в каком-то смысле родственной душой. К тому же являла собой живую нить, тянущуюся через века прямо к Александру Македонскому, уникальный продукт невероятно утонченной цивилизации, наследницу потрясающей интеллектуальной традиции. Александрийцы изучали астрономию, когда Рим был всего лишь разросшейся деревней. То, что сейчас возрождалось, во многом было построено ее предками. Несмотря на творившиеся дикости и скромный уровень развития культуры в Македонии, Птолемеи умудрились создать в Александрии крупнейший для своего времени интеллектуальный центр, словно принявший эстафету у угасающих Афин. Птолемей I, основавший знаменитую библиотеку, намеревался собрать там все существующие тексты, и добился в этом немалого успеха [52]. Говорили, что он был настолько жаден до литературы, что прибирал к рукам все прибывающие в город свитки, иногда возвращая вместо подлинников копии. (Еще он предлагал вознаграждение тем, кто пополнял собрание, в результате чего там оказались и фальшивки.) Античные источники утверждают, что в коллекции было 500 000 папирусных свитков, что выглядит безнадежным преувеличением, скорее их насчитывалось 100 000. В любом случае по сравнению с этим хранилищем все остальные существовавшие тогда библиотеки выглядели бледно. Здесь собирались все произведения, когда-либо написанные по-гречески. И нигде они не были так доступны и так грамотно каталогизированы – разложенные по ячейкам по алфавиту и тематике – как в великой Александрийской библиотеке.

К тому же им не угрожала пыль. К библиотеке примыкал, будучи частью дворцового комплекса, мусейон, который можно приравнять к современному, финансируемому государством научно-исследовательскому институту. И хотя в других уголках эллинистического мира учителей ни в грош не ставили, о чем красноречиво свидетельствует фраза из одной пьесы тех лет: «Или он мертв, или стал где-то учителем»⁴² [53], а получали они чуть больше чернорабочих, – в Александрии ученость ценилась превыше всего. Как и сами ученые, обласканные властью, жившие в роскошных домах, не платившие налогов и кормившиеся в бесплатной столовой. (Во всяком случае, так обстояли дела за сотню лет до Клеопатры, до того, как ее прадед решил, что сыт по горло этим политически неблагонадежным классом, и хорошенько «проредил грядку», отослав самых ярких и умных подальше, освещать более темные уголки античного мира.) В течение веков до и после Клеопатры лучшим доказательством высокой квалификации врача было его обучение в Александрии. Любой мечтал, чтобы наставником его детей был тот, кто получил образование именно в Александрии.

Легендарная библиотека была гордостью всего цивилизованного мира. Во времена Клеопатры она уже миновала пик расцвета, и вся работа, ранее включавшая оригинальные научные исследования, теперь свелась к маниакальному классифицированию и каталогизации, благодаря которым на свет появилась концепция семи чудес света. (В одном капитальном библиографическом труде создавался каталог «Выдающиеся люди в каждой области знания» с алфавитным указателем их работ, разделенных по темам. Труд разросся до 120 томов.) В любом случае этот храм наук продолжал притягивать лучшие умы Средиземноморья. Его священным покровителем был Аристотель, чьи школа и библиотека служили примером, а кроме того, Аристотель – и не случайно – в свое время учил Александра и его друга детства, Птолемея I. Именно в Александрии впервые была измерена окружность Земли, Солнце стало считаться центром Солнечной системы, появилось понимание функций мозга и сосудов, зародились основы анатомии и физиологии, увидело свет полное собрание сочинений Гомера. Именно в Александрии Евклид создал свою геометрию. Если бы тогда кто-то спросил, где собралась вся мудрость Античности, то ответом было бы – в Александрии. И Клеопатра пользовалась благодеяниями мудрости этого города. Она знала, что Луна влияет на приливы, что Земля круглая и вращается вокруг Солнца. Она знала о существовании экватора, значение числа пи, на какой широте находится Массалия, как ведет себя линейная перспектива, зачем нужен громоотвод. Знала, что можно приплыть из Испании в Индию – путешествие, которое впервые осуществится не ранее чем через 1500 лет, хотя сама с бóльшим удовольствием поплыла бы в обратную сторону.

Для человека типа Цезаря, человека просвещенного, восхищавшегося Александром Македонским и провозглашавшего себя потомком Венеры, все дороги – мифические, исторические, интеллектуальные – вели в Александрию. Как и Клеопатра, он получил первоклассное образование, а любопытство его не знало границ. Он ценил поэзию. Он поглощал все книги без разбору. И хотя считалось, что римляне презирают роскошь, Цезарь был в этом, как и во многом другом, исключением. Даже во время военных походов он оставался ненасытным коллекционером мозаики и драгоценных камней. Вторжение в Британию часто объясняли его любовью к пресноводному жемчугу [54]. Соблазненный пышностью и польщенный высочайшим статусом хозяев, он в свое время слишком подолгу гостил в восточных дворцах – деталь, которой он будет стесняться всю жизнь. Мало что могло его смутить, как обвинение в том, что он задержался в Вифинии (сегодняшняя Северная Турция) из-за романа с местным царем. Цезарь происходил из древнего патрицианского рода, был одаренным оратором и военным, но все это меркло рядом с женщиной, считавшейся – пусть и напрасно – потомком самого Александра, которого почитали в Египте как бога. Цезарю начали поклоняться в последние годы его жизни. Клеопатра же родилась богиней.

А что же с ее внешностью? Историки-римляне убеждают нас в ее легкомыслии, женском коварстве, безжалостном властолюбии и сексуальной распущенности, но никто из них не говорит о красоте. И дело тут не в нехватке эпитетов. Величественные женщины являются в их хрониках. Одна из них – жена Ирода. Другая – мать Александра. Правительница из VI династии, которой приписывали строительство третьей пирамиды, была – как наверняка знала Клеопатра – «храбрее всех мужчин своего времени и красивее самых красивых женщин, со светлой кожей и алыми щеками»⁴³ [55]. Арсиноя II – трижды выходившая замуж авантюристка из III века до н. э. – была фантастически красива. Красота и до того сотрясала мир: тут просто напрашивалась аллюзия на Елену Прекрасную, но только один латинский поэт ею воспользовался, в основном чтобы подчеркнуть скверное поведение Клеопатры [56]. Плутарх прямо говорит, что «красота этой женщины была не тою, что зовется несравненною и поражает с первого взгляда». При этом «обращение ее отличалось неотразимою прелестью». Ее личность, ее обаяние, утверждает он, «накрепко врезались в душу»⁴⁴ [57]. Время проявило к Клеопатре благосклонность: оно сделало ее привлекательнее. К III веку н. э. ее внешность описывали как «поразительную», «прелестную» [58]. К наступлению Средних веков она уже сделалась знаменита только благодаря своей красоте [59].

Поскольку ни одно ее изображение до сих пор не признано вызывающим доверие, нам остается только соглашаться, по крайней мере отчасти, с остроумным замечанием Андре Мальро: «Нефертити – лицо без царицы, а Клеопатра – царица без лица». Тем не менее пару вопросов можно разрешить. Скорее всего, она была маленькой и гибкой, хотя мужчины в роду были склонны к полноте, чтобы не сказать к полноценному ожирению. Даже если иметь в виду низкий уровень чеканки тех дней, а также тот факт, что ей хотелось выглядеть властной и жесткой, портреты на монетах – доказательство слов Плутарха: ее никак не назовешь канонической красавицей. Уменьшенная копия отцовского носа крючком (это деталь настолько распространенная, что в греческом языке даже отражена специальным словом), полные губы, острый внушительный подбородок, высокий лоб. Глубоко посаженные глаза. И хотя встречались среди Птолемеев белокожие блондины, Клеопатра VII была явно не из их числа. Трудно представить, что весь мир сплетничал бы об «этой египтянке», будь у нее светлые волосы. Словосочетание «медовая кожа» то и дело мелькает в описаниях ее родственников, и с большой долей вероятности его можно отнести и к ней самой, несмотря на туманную пелену, окутывающую ее мать и бабку со стороны отца. В семье точно не обошлось без персидской крови, но даже любовница-египтянка была у Птолемеев редкостью. Кожа у Клеопатры не была темной.

Лицо явно не мешало ее убийственному шарму, хорошему юмору или мягкой силе убеждения. И Цезарь, кстати, был весьма придирчив в вопросах женской внешности. Хотя и кое-что другое имело для него значение. Уже давно было известно, что путь к сердцу Помпея лежал через лесть, к сердцу Цезаря – через деньги. Он тратил щедро, далеко выходя за рамки собственного бюджета. Жемчужина, преподнесенная одной его любовнице, стоила как годовой заработок 1200 профессиональных солдат. После более десятка лет войны он задолжал целой армии. Отец Клеопатры оставил после себя гигантский долг Риму, о возврате которого Цезарь заговорил, как только прибыл в Египет. Он соглашался простить половину, что составляло астрономическую сумму в 3000 талантов. У него были экстравагантные расходы и экстравагантные вкусы, но у этой страны, он знал, имелось достойное его сокровище. Перед ним стояла молодая привлекательная женщина, говорившая так умно, смеявшаяся так легко, принадлежавшая к такой древней высокоразвитой культуре, окруженная такой роскошью, что его соотечественники бы зубами заскрежетали, и сумевшая искусно обдурить целую армию. И эта женщина была одним из двух богатейших людей в мире.

Второй богатейший, вернувшись к себе во дворец, был потрясен, узнав, что его сестра теперь с Цезарем. И бросился вон, выплескивая истерику на улицы Александрии.

3. Клеопатра могла победить старца волшебством

Что похвальна в женщине щедрость денежная, не следует из того, чтобы можно похвалить ее и за щедрость телесных ее прелестей⁴⁵ [1].

Квинтилиан. «Наставления оратору», V.11.27

Очень мало было новаторского в I веке до н. э.: в основном он запомнился благодаря навязчивым повторам знакомых тем. По этой причине, когда яркая тонкая девчонка возникла перед искушенным, умудренным опытом мужчиной, намного ее старше, совершенно неудивительно, что лавры соблазнительницы достались именно ей. Уже тогда подобная встреча вызывала осуждающее цоканье языков, так же будет и в пару следующих тысячелетий. На самом деле неясно, кто кого соблазнил, как неясно, насколько быстро Цезарь и Клеопатра оказались в объятиях друг друга. С обеих сторон на карте стояло очень многое. Плутарх представляет нам неукротимого полководца, сделавшегося беспомощным котенком перед двадцатилетней прелестницей. Очень быстро, буквально в два счета его «пленила» ее хитрость и «покорила» ее обходительность⁴⁶ [2]: Аполлодор пришел, Цезарь увидел, Клеопатра победила – цепочка событий, которые не обязательно сложились в ее пользу. В изложении Диона – а оно вполне могло вырасти из Плутархова, появившегося на целое столетие раньше, – признается способность Клеопатры покорить мужчину вдвое старше себя. Его Цезарь порабощен сразу и целиком. Дион допускает, однако, намек на некоторую виновность и римлянина, который, как всем известно, был «так падок до противоположного пола, что имел интрижки с огромным количеством других женщин – несомненно, с каждой, попадавшейся ему на пути» [3]. Пусть лучше – видимо, решил историк – Цезарь предстанет соучастником преступления, чем жертвой хитрой, разящей наповал сирены. Дион также описывает нереально тщательно продуманную сцену: пробравшаяся во дворец Клеопатра успевает еще и приодеться. Она является «в самом волшебном и в то же время вызывающем сочувствие наряде» – такое было бы весьма затруднительно воплотить в жизнь. Его Цезарь сдает свои позиции сразу же, «как только видит ее и слышит несколько сказанных ею слов», и эти слова Клеопатра наверняка подбирает с большой осторожностью. Она никогда еще не встречала великого римского полководца и представления не имеет, чего ожидать. Она уверена только в одном: лучше уж попасть в плен к Юлию Цезарю, чем к ее собственному брату [4].

Все источники сходятся в том, что Клеопатра легко вошла в контакт с Цезарем, и он вскоре стал адвокатом женщины, хотя прежде намеревался стать ее судьей. Соблазнение могло занять немало времени, по крайней мере, больше одной ночи: у нас нет доказательств, что отношения сразу стали интимными. При свете дня – это не обязательно было утро после ее нетривиального выхода на сцену – Цезарь предлагает Клеопатре и Птолемею перемирие, «чтобы они царствовали совместно» [5]. Совершенно не этого ждут советники ее брата. Они полагают, что заключили с Цезарем пакт еще на берегу Пелузия [6]. Не готовы они и к непостижимому появлению Клеопатры во дворце. Юный Птолемей изумился трюку своей сестры едва ли не сильнее Цезаря. Взбешенный тем, что его перехитрили, он реагирует совершенно как неразумное дитя, нуждающееся во взрослом опекуне: начинает громко рыдать. В ярости вылетает из дворца к толпящимся на площади людям. Прямо на глазах своих подданных срывает с головы белую ленту, швыряет ее на землю и вопит: «Моя сестра предала меня!» Люди Цезаря возвращают его во дворец и сажают под домашний арест. Значительно больше времени им требуется, чтобы успокоить уличные волнения, активно поощряемые в следующие несколько недель евнухом Потином, который возглавляет кампанию по смещению Клеопатры. Ее карьера закончилась бы прямо тогда, не сумей она вовремя заручиться поддержкой Цезаря. Да и Цезарь, осаждаемый как с моря, так и с суши, мог тут же закончить свою карьеру. Он думает, что просто разбирается с семейной вендеттой, и не понимает, что на самом деле разжег полноценное восстание, притом что в его распоряжении лишь два потрепанных легиона [7]. Похоже, Клеопатра не удосужилась просветить его насчет своей непопулярности у александрийцев.

Встревоженный Цезарь решает обратиться к народу. С безопасного расстояния – скорее всего, с балкона верхнего этажа дворца – он обещает дать им то, чего они пожелают [8]. Здесь очень пригодились его выдающиеся ораторские навыки. Клеопатра, возможно, дала ему пару советов на тему «как понравиться жителям Александрии», но он точно не нуждается ни в чьей помощи, чтобы эффектно выступить перед толпой, умело интонируя и энергично жестикулируя, – признанный гений, виртуозный оратор и специалист по лаконичности, непревзойденный в «способности воспламенять сердца слушающих и направлять их в нужную ему сторону» [9]. Впоследствии он не упоминал о своем изначальном замешательстве, но упирал на переговоры с Птолемеем и подчеркивал, что сам «всячески старался в качестве общего друга и посредника уладить спор между царем и царевной» [10]. Казалось, он добился успеха. Птолемей согласен на примирение, что вообще-то не имеет значения – он знает, что его опекуны в любом случае продолжат борьбу. Они в это время тайно перебрасывают армию из Пелузия обратно в Александрию.

Далее Цезарь созывает формальную ассамблею, на которую является в сопровождении обоих Лагидов. Своим высоким гнусавым голосом он зачитывает завещание Авлета. Их отец, говорит он, недвусмысленно приказывал брату и сестре жить и править вместе, под надзором Рима. Стало быть, Цезарь дарует им обоим царство. В том, что происходит потом, невозможно не увидеть руки Клеопатры. Чтобы продемонстрировать свою добрую волю (или, как это трактует Дион, успокоить взбудораженную толпу), римлянин идет еще дальше. Он дарует остров Кипр двум другим детям Авлета, семнадцатилетней Арсиное и двенадцатилетнему Птолемею XIV. Это важный жест. Жемчужина египетских владений, Кипр – главный торговый партнер Египта на побережье. Он снабжает египетских царей лесом и признает их фактическую монополию на медь. А еще Кипр – болевая точка Птолемеев: дядя Клеопатры правил островом, пока десять лет назад Рим не потребовал от него непомерных выплат. Не пожелав платить, он принял яд. Его имущество переправили в Рим, где торжественно пронесли по улицам. Его старший брат, отец Клеопатры, затаился в Александрии, после чего был с позором изгнан из страны за трусость. Клеопатре тогда было одиннадцать. Вряд ли она забыла то унижение и тот мятеж.

Цезарю удается успокоить народ, но не удается усмирить Потина. Бывший наставник царя, не теряя времени, распаляет воинов Ахиллы. Предложение Рима, уверяет он их, сплошное надувательство. Они что, не видят за ним длинную, изящную ручку Клеопатры? Есть что-то странное в том, что Потин – хорошо ее знавший, даже очень хорошо, если раньше был ее наставником тоже, – боится молодой женщины так же сильно, как немолодого римлянина. Он клянется, что Цезарь «с помпой даровал царство обоим детям, просто чтобы заставить народ замолчать» [11]. Как только станет возможно, он передаст его Клеопатре в единоличное владение. Маячит и другая угроза, свидетельствующая одновременно о твердости характера Клеопатры и об отсутствии оной у ее брата. Что, если запертая вместе с братом во дворце ведьма сможет его соблазнить? Народ никогда не пойдет против царской четы, даже если ее благословил непопулярный римлянин. Тогда все будет потеряно, настаивает Потин. Он разрабатывает план и, видимо, делится деталями со слишком многими союзниками. На банкете по случаю примирения брадобрей Цезаря – есть все-таки смысл в том, что цирюльни служили еще и почтовыми отделениями в Птолемеевом Египте, – делает поразительное открытие. Этот «не пропускавший ничего мимо ушей, все подслушивавший и выведывавший» малый прознает, что Потин и Ахилла сговорились отравить Цезаря [12]. А заодно и Клеопатру. Цезарь не удивлен: он давно уже спит урывками, чтобы убийцы не застали его врасплох. Клеопатра тоже, надо полагать, мучается бессонницей, несмотря на бдительную охрану у ее дверей.

Цезарь приказывает избавиться от евнуха. Ахилла бежит и вскоре начинает то, что, по сдержанному замечанию Плутарха, выльется в «продолжительную и позорную войну». У римского полководца имеется четырехтысячное войско, вряд ли готовое к долгой осаде или дающее чувство защищенности. Приближающиеся к Александрии силы Ахиллы превосходят его войска численностью в пять раз. И не важно, что рассказывает Цезарю Клеопатра: он все равно не может постичь, до какой степени вероломны Птолемеи. От имени молодого царя Цезарь отправляет с предложением о мире в лагерь противника двух эмиссаров – опытных и достойных мужей, верой и правдой служивших Авлету. Ахилла, которого Цезарь признает «человеком чрезвычайно смелым» [13], быстро соображает: это ход игрока, у которого на руках слабая карта. Он велит казнить послов, даже не выслушав их послания.

Когда египетское войско прибывает в город, Ахилла сразу пытается пробиться в убежище Цезаря. Лихорадочно, под покровом ночи, римляне укрепляют дворец, роют рвы, возводят трехметровую стену. Цезарь, хоть и в осаде, не собирается воевать против своей воли. Он знает, что Ахилла собирает дополнительные силы по всей стране. Александрийцы организуют в разных частях города крупные оружейные производства; богачи снаряжают своих взрослых рабов и платят им, чтобы те сражались с римлянами. Столкновения происходят ежедневно. Больше всего римлянина тревожит нехватка воды и отсутствие еды. Потин еще раньше успел позаботиться о том, чтобы во дворец поставлялось гнилое зерно. Успешный полководец обладает хорошей логикой: ему жизненно важно, с одной стороны, не оказаться отрезанным от озера Марьют к югу от города, еще одного важного порта Александрии, а с другой – не стать его жертвой. Лазурное озеро Марьют с помощью системы каналов соединяет столицу с внутренними территориями страны и значит для нее не меньше, чем два средиземноморских порта. Имеются и соображения психологического характера: Цезарь делает все возможное, чтобы расположить к себе молодого царя, понимая, что «царское имя будет иметь большое значение у его подданных» [14]. Всем и каждому он регулярно напоминает, что войну ведет не Птолемей, а его злобные опекуны. Протестов не слушает.

Пока Цезарь думает, как обеспечить оборону, во дворце занимается огонь нового заговора. Атмосфера, должно быть, постепенно накаляется, особенно между потомками Авлета. У Арсинои ведь тоже есть умный наставник-евнух, и он организует ее побег. Успех этого маневра означает, что либо Клеопатра была невнимательна (что вряд ли, учитывая обстоятельства), либо слишком сконцентрирована на брате и собственном выживании, либо умело обманута. Крайне маловероятно, что она недооценивает свою семнадцатилетнюю сестру. Арсиною сжигает честолюбие. Она явно не та девушка, рядом с которой можно позволить себе расслабиться [15]. И совершенно точно не доверяет своей сестре, хотя, вероятно, до момента помалкивает об этом [16]. Выбравшись из дворца, юная дева делается более разговорчивой. Она оказывается тем Птолемеем, который не попал под очарование иностранца, а именно такого правителя и хотят александрийцы. Они объявляют ее царицей – так что каждой из трех сестер довелось хоть сколько-то посидеть на троне – и в восторге объединяются вокруг нее. Арсиноя занимает свое место во главе армии Ахиллы. Запертая же во дворце Клеопатра в очередной раз убеждается, что гораздо мудрее довериться римлянину, чем члену собственной семейки. Хотя это, конечно, и не новость в 48 году до н. э.: «Добывайте друга, люди, недостаточно родных. Верьте: если слит душою с ними чуждый, то его мириады близких кровью не заменят одного», – напоминает нам Еврипид⁴⁷ [17].

В год, когда родилась Клеопатра, понтийский царь Митридат Великий предложил союз своему соседу, парфянскому царю⁴⁸. Десятилетиями Митридат забрасывал оскорблениями и ультиматумами Рим, который, он понимал, постепенно подминает под себя весь мир. Эта беда постигнет «и нас», предупреждал он, «ведь им ни человеческие, ни божеские законы не запрещают ни предавать, ни истреблять союзников, друзей, людей, живущих вдали и вблизи, бессильных и могущественных, ни считать враждебным все, ими не порабощенное, а более всего – царства» [18]. Так не лучше ли объединиться? Он не желал идти по пути отца Клеопатры. Авлет – трусливый царь, «за деньги изо дня в день добивающийся отсрочки войны», – невесело усмехается Митридат, – он мог думать, что всех перехитрил, но просто отодвигал неизбежное. Римляне набивали свои карманы его деньгами, но не давали никаких гарантий. Они не знали уважения к царям. Они предавали даже друзей. Они готовы были уничтожить человечество или погибнуть в процессе. За последовавшие два десятка лет они действительно откалывали большие куски от империи Птолемеев, и Клеопатра наверняка внимательно следила за подобными новостями. Киренаика, Крит, Сирия и Кипр давно уплыли. Царство, которое она наследовала, было чуть больше того, что основал Птолемей I почти три века тому назад. Теперь Египет потерял владения, которыми «издалека себя ограждал»⁴⁹, и его со всех сторон окружали римские земли [19].

Митридат верно предположил, что Египет был обязан своей продолжающейся автономией не столько золоту Авлета, сколько ревностной борьбе в Риме. Парадокс заключался в том, что богатство страны не давало ее аннексировать – эту проблему впервые поднял в Риме Юлий Цезарь в год, когда Клеопатре исполнилось семь. Конфликт интересов удерживал дискуссию в рамках. Ни одна из фракций не желала, чтобы какая-либо другая завладела таким лакомым куском, идеальной платформой для нападения на республику. Для римлян родина Клеопатры оставалась вечной головной болью, ее, по словам современного историка, было «жалко разрушить, рискованно аннексировать и проблематично контролировать» [20].

С самого начала Авлет ввязался в какой-то унизительный танец с Римом, и это позорное пятно омрачало детские годы его дочери. По всему Средиземноморью правители рассчитывали на Рим в борьбе за свои династические притязания: он был приютом для царей в беде. Век назад Птолемей VI прибрел сюда, изгнанный, и поселился в бедном квартале. Вскоре после этого его младший брат, прадед Клеопатры, расчленивший своего сына, совершил похожее путешествие. Он демонстрировал шрамы, якобы нанесенные Птолемеем VI, и умолял сенат о милости. Римляне устало взирали на бесконечную процессию просителей, посрамленных и нет. Они принимали петиции, но редко выносили по ним решения. Как-то раз сенат дошел до того, что вообще запретил слушание жалоб правителей Востока. Не было нужды вести последовательную внешнюю политику [21]. Что же касается запутанного египетского вопроса, то кое-кто считал, что эта страна отлично подойдет под строительство там жилья для римской бедноты.

Еще раньше и с бóльшими трудностями другой двоюродный дед Клеопатры придумал гениальную стратегию защиты от заговора брата: в случае своей смерти Птолемей Х завещал государство Риму. Завещание сильно беспокоило Авлета, как и его собственная легитимность, как и его непопулярность у александрийских греков. А оттого, что на троне он держался не очень уверенно, ему ничего не оставалось, кроме как плыть с поклоном на противоположный берег Средиземного моря. Это не прибавило ему уважения в Риме, где видели, как его подданным не нравятся заискивания царя перед чужеземцами. Более того, Авлет действовал в соответствии с мудростью, провозглашенной отцом Александра Македонского: любую крепость реально взять, если на ее стены может подняться ослик, груженный золотом. В итоге он уже не мог выбраться из порочного круга. Чтобы было чем нагружать ослика, отцу Клеопатры приходилось облагать жителей своей страны все более чудовищными налогами, что злило людей, лояльность которых он так усердно пытался купить в Риме.

Авлет очень хорошо знал то, что Цезарю открылось в 48 году: население Александрии таило в себе скрытую силу. Пожалуй, самой приятной чертой этих людей было остроумие. Они не лезли за словом в карман и умели смеяться. Они обожали драму – недаром же в городе имелось четыреста театров. Они умели работать локтями. Любовь к развлечениям переросла во вкус к интригам, в склонность к бунту. Одному из гостей столицы александрийская жизнь показалась «одним сплошным кутежом, но не милым и мягким, а диким и буйным, кутежом танцоров, доносчиков и убийц – всех вместе» [22]. Подданные Клеопатры чуть что собирались перед дворцовыми воротами и выкрикивали свои требования. Для взрыва требовалось совсем не много. В течение двух столетий они свободно, не церемонясь, скидывали с трона, изгоняли и убивали Птолемеев. В свое время они заставили прабабку Клеопатры править совместно с одним сыном, хотя она пыталась пропихнуть в цари другого. Они выгнали из страны двоюродного деда Клеопатры. Они вытащили Птолемея XI из дворца и разорвали его на части за то, что он убил свою жену. Однако и египетские воины с точки зрения римлян ничем не лучше. Сидя в осажденном дворце, Цезарь пишет о них в «Гражданской войне»: «Они привыкли – по своего рода старой военной александрийской традиции – требовать выдачи друзей царя на смерть, грабить достояние богатых, осаждать царский дворец, чтобы вынудить повышение жалованья, одних сгонять с престола, других сажать на него». Цезарь и Клеопатра отлично слышат, какие бурные потоки клокочут у дворцовых стен. Она знает, что не особенно нравится местным, примерно так же они настроены и к римлянам. Когда Клеопатре было девять или десять, пришедший с визитом чиновник случайно убил кошку – животное, считавшееся в Египте священным [23]. Тут же образовалась негодующая толпа, которую попытался урезонить представитель Авлета: конечно, для египтянина это преступление, увещевал он собравшихся, но для иностранца же можно сделать исключение? Спасти визитера от кровожадной людской массы ему не удалось.

Авлет оставил своей дочери в наследство опасные «балансирующие качели»: удовлетворить одну сторону автоматически означало рассердить другую. Не смог угодить Риму – жди вторжения. Не смог противостоять Риму – жди восстания. (Похоже, Авлета вообще никто не любил, кроме Клеопатры. Она всегда оставалась верна его памяти, несмотря на политическую цену, которую приходилось за это платить на родине.) Опасностей было множество: тебя мог отлучить от власти Рим, как произошло с дядей Клеопатры, царем Кипра. Тебя могли запросто устранить – зарезать, отравить, изгнать, расчленить – твои же родственники. Или же могла скинуть с трона недовольная толпа, сметающая все на своем пути. (Тут тоже были вариации. Птолемея, бывало, ненавидели подданные, но обожали придворные; любили подданные, но предавала семья; презирали александрийские греки, но обожали коренные египтяне, как в случае Клеопатры.) Авлет двадцать лет окучивал Рим, а в конце концов обнаружил, что нужно было стараться понравиться своим. Когда он решил не вмешиваться в историю с Кипром, подданные окружили его дворец и потребовали, чтобы он либо выступил против римских захватчиков, либо выручал брата. Его охватила паника. Не было ли это предостережением Египту? Авлет бежал в Рим, где следующие три года выторговывал себе возвращение на трон. Именно этим трем годам Клеопатра была обязана нынешним приездом Цезаря. Хотя Авлета и не привечали в Риме, мало кто – включая Цезаря и Помпея – нашел в себе силы отвернуться от его взяток. Многие с удовольствием ссужали изгнанного царя деньгами, чтобы ему было чем эти взятки давать, и он радостно принимал ссуды: ведь чем больше становилось у него кредиторов, тем больше они вкладывались в его возвращение на престол.

На повестке дня почти весь 57 год самым злободневным вопросом был такой: как реагировать (и реагировать ли вообще) на просьбы смещенного с трона правителя. Великий оратор Цицерон втихаря проделал большую работу, чтобы провести своих соратников по этому тернистому пути, хотя «определенные люди уже заранее устроили все это дело с помощью подкупа, не без согласия самого царя и его советников»⁵⁰. На какое-то время вопрос «завис» в сенате из-за равенства голосов. Авлет легко мог уйти в историю как растратчик и марионетка, но в Риме он, к ужасу хозяев поля, отличился упорством и мастерством в ведении переговоров. Он завалил Форум и сенат листовками. Он раздавал своим сторонникам паланкины, в которых можно было с шиком передвигаться по городу. Ситуацию осложняла борьба политиков, которых манила соблазнительная награда за оказанную ему помощь. Его возвращение на престол превратилось в проект «разбогатей быстро». В январе 56 года до н. э. Цицерон жаловался, что дело «открыто раздули и довели до высшей степени озлобления». В сенате во время его обсуждений кричали, дрались и плевались, и чем дальше, тем деликатнее требовалось решение. Чтобы не дать Помпею или какому-нибудь другому частному лицу помочь Авлету, привлекли оракула. Он предупредил, что египетского царя нельзя восстановить на троне с помощью армии, потому что это жестко запрещено богами. Сенат пошел на данную махинацию, печалился Цицерон, «не из соображений религии, а по недоброжелательности и из зависти к известной щедрости царя» [24].

То заграничное турне Авлета преподало взрослеющей Клеопатре еще один урок: не успел папаша покинуть страну, как его трон тут же захватила Береника IV, старшая из его отпрысков. Рейтинг царя у александрийцев был настолько низким, что они радостно предпочли ему девочку-подростка. Беренику поддерживало коренное население, но она столкнулась с проблемой совместного правления – позже Клеопатра, наученная опытом сестры, разберется с этим затруднением иначе. Беренике требовался соправитель в возрасте, позволяющем ему жениться. Это представляло серьезную проблему: подходящие родовитые македонские греки были в дефиците (почему-то было решено не принимать пока в расчет двух ее братьев, вообще-то лучше других годившихся на роль царей). Народ выбрал за нее: Береника вышла за селевкидского царевича, который казался ей отвратительным и был задушен через несколько дней после свадьбы. Следующим кандидатом оказался понтийский жрец, который обладал как раз двумя необходимыми качествами: он ненавидел Рим и мог сойти за аристократа. Его карьера сложилась более успешно. Он был провозглашен соправителем весной 56 года до н. э., а в это время александрийцы снарядили в Рим делегацию из ста послов, протестуя против жестокости Авлета, чтобы не допустить его возвращения на трон. Авлет отравил главу делегации, а остальных послов либо «заказал», либо подкупил, либо заставил бежать еще до того, как они успели исполнить свою миссию. По очень удобному стечению обстоятельств никакого расследования бойни – в которой явно был замешан Помпей – не последовало, что в очередной раз красноречиво свидетельствует о щедрости изгнанного из Египта царя.

Римские легионы вернули Авлета в Египет в 55 году до н. э. Солдаты были не в восторге от этой сомнительной миссии, особенно если учесть, что идти надо было по беспощадной пустыне, а потом пробираться через зыбучие пески и зловонные болота Пелузия. Авл Габиний, римский наместник в Сирии и протеже Помпея, неохотно (обещанная ему награда почти равнялась годовому доходу Египта) согласился возглавить поход – либо из собственных соображений (он боялся правительства нового мужа Береники), либо уступив натиску молодого горячего начальника конницы, который очень хотел сделать что-нибудь полезное для щедрого Авлета. Этим косматым воином был Марк Антоний, и ему еще только предстояло прославиться. Он храбро сражался. А заодно убедил Авлета помиловать предавшую его три года назад армию на египетской границе: в своем обычном стиле бездарного слабака, царь, по Плутарху, «в гневе и злобе хотел было перебить всех египтян». Со своей стороны Габиний тщательно следовал слову оракула. Он следил, чтобы Авлет входил на захваченную территорию уже после боев, чтобы нельзя было сказать, что его буквально вернула на трон армия. Тем не менее восстановившие египетского царя во власти легионы были первым римским войском, когда-либо ступавшим на землю Александрии [25].

У нас есть лишь частично сохранившееся описание его воссоединения с семьей. Первым делом Авлет казнил Беренику. Далее отыгрался на бывших приближенных: хорошенько проредил их, попутно конфискуя крупные состояния. Заменил высших должностных лиц, реорганизовал армию, которая недавно выступила против него. И в то же время раздал угодья и назначил субсидии войскам Габиния, оставшимся в стране. Те быстро «переобулись в прыжке» и стали невероятно лояльны к Египту. Это снова был тот самый неотразимый, нагруженный золотом ослик: за службу царю Птолемею платили лучше, чем за службу римскому военачальнику. Как вскоре заметит Цезарь, эти солдаты «уже освоились с александрийской вольной жизнью и отвыкли от римского имени и военной дисциплины» [26]. Сделали они это в удивительно короткие сроки. Перед смертью Помпей узнал римского ветерана в одном из своих убийц.

Надо полагать, встреча Авлета со второй дочерью после долгой разлуки была совершенно другой. Теперь, после проступка своей сестры, тринадцатилетняя Клеопатра стала первой в очереди на престол. Она уже многое усвоила, помимо декламации, риторики и философии. Можно сказать, ее политическое образование к 56 году до н. э. завершилось: она будет часто обращаться к этой главе своей жизни через десять лет. Быть фараоном хорошо. Быть другом и союзником Рима – еще лучше. Хитрость не в том, чтобы противостоять этой мощи в духе Митридата, который сделал себе имя, презирая, подстрекая и убивая римлян, но чтобы с максимальной эффективностью этой мощью манипулировать. К ее счастью, из-за своих неуемных амбиций римские политики оказались редкостными индивидуалистами. Действуя с умом, не так сложно настроить одного ключевого игрока против другого. К пройденному еще в детстве курсу «Пышность и великолепие» Клеопатра добавляет «Введение в интриги» и сдает его на отлично. Она находилась во дворце семь лет назад, когда его окружили египетские войска, готовясь дать отпор ее возвращавшемуся отцу. Теперь, в 48 году до н. э., она действует по сценарию, переданному ей отцом, и это уже вторая в ее жизни осада. Союз Клеопатры с Цезарем – прямое продолжение союза ее отца с Помпеем, с той лишь разницей, что она за несколько дней проходит путь, который занял у ее отца больше двух десятков лет.

Через пять лет после своего возвращения Авлет умер от болезни. Ему было за сорок, и хватало времени, чтобы подготовить себе преемника. Возможно, старшая из здравствовавших детей, Клеопатра, недолгое время правила с ним совместно в последние месяцы его жизни, уверенная, что – в отличие от множества ее предков, включая и самого Авлета, – ее активно готовят к принятию власти. Авлет отошел от традиции, завещав трон сразу двум отпрыскам, брату и сестре. Это могло означать, что либо Клеопатра подавала большие надежды уже в раннем возрасте, и отец думал таким образом избавить детей от борьбы за власть, либо считал их неразлучными друзьями (это вряд ли) [27]. Скорее всего, отец и дочь действительно были очень близки. Она изо всех сил старалась выразить ему признательность, даже добавила прозвище «отцелюбивая» к своему имени и сохранила его, несмотря на изменение статуса. Одним из первых ее шагов должна была стать подготовка к похоронам отца, мероприятию затяжному, пахнувшему благовониями и бальзамами, сопровождавшемуся подношениями, оглашавшемуся ритуальным плачем. Восемнадцатилетняя Клеопатра быстро и решительно вошла в спектакль на роль царицы.

Почти сразу у нее появился шанс воспользоваться мудростью отца, который по прибытии в Египет первым делом поклонился местным богам, специально проехав для этого по маленьким деревням и крупным религиозным центрам. Этим он завоевал симпатии коренных египтян, почитавших своего фараона, – в отличие от непокорных александрийцев, бесконечно испытывавших его терпение. Любой умный Птолемей строил храмы египетским богам и всецело содействовал культу. Клеопатра нуждалась в поддержке коренного населения, в том числе в виде живой силы. Задолго до ее коронации умер бык Бухис – одно из священных животных, считавшееся воплощением бога войны и родственником бога солнца. Ему поклонялись близ города Фивы в Верхнем Египте. Быка, облаченного в золото с лазурью и сверху покрытого сеткой от мух, в окружении жрецов с почестями перевозили специальной баржей с праздника на праздник. Так он жил двадцать лет, после чего его заменял новый избранник, имевший особые священные метки – белое туловище и черную голову. За несколько недель до смерти Авлета Клеопатра не упустила возможности продемонстрировать народу преемственность власти. Она, видимо стоя в полном церемониальном облачении на носу одного из кораблей царского флота, во главе пышной процессии проплыла 400 километров вверх по реке к Фивам. Все жрецы Египта собрались на берегу ради этого зрелища, проходившего в полнолуние. А рядом с «Царицей, Матерью двух Земель, отцелюбивой богиней» на отдельном плоту плыл к западному берегу Нила новый священный бык – необычный и очень сильный шаг в сторону коренных египтян. Спустя три дня Клеопатра присутствовала на церемонии посвящения быка в святилище храма, окруженная толпой чиновников и служителей культа в белых одеяниях. Этому месту суждено сыграть важную роль в ее жизни: в 49 году до н. э. она найдет здесь убежище.

Несколько раз во время своего правления царица обращалась напрямую к местным культам. Предлагала помощь при похоронах самого главного священного быка из Мемфиса. Брала на себя немалые расходы, связанные с обрядами, щедро одаривала вином, бобами, хлебом и маслом обслуживавший персонал. Без сомнения, вся эта помпа – как и необычный внешний вид юной царицы из рода Птолемеев – произвели впечатление: в 51 году до н. э. восходившую по аллее сфинксов к богато раскрашенному храму Клеопатру «лицезрели все» [28]. У нас сохранилась хроника торжества, записанная иероглифами – на особом «языке церемоний», использовавшемся с конкретной политической целью: пожалуй, лучше всего она определена как «непрекращающееся хвастовство» [29]. В первый же год правления Клеопатры стали видны ее амбиции. Имя брата царицы отсутствует в официальных документах, где он должен фигурировать в качестве первого лица государства. Нет его и на монетах того времени – царственный профиль Клеопатры красуется там в одиночестве. Кстати, эти чеканные портреты – тоже своего рода особый язык, причем единственный, на котором она может разговаривать с нами сама, своим собственным голосом, минуя римских переводчиков. И именно так она хотела выглядеть в глазах своих подданных.

Сложнее у нее шли дела на другом фронте. Потин, Ахилла и Феодот плохо ладили с этой независимо мыслящей выскочкой, рвущейся править в одиночку. И неожиданно у них появился очень серьезный союзник: могучий Нил не желал сотрудничать с новой царицей. Благополучие государства полностью зависело от речных разливов: засуха всегда вела к сокращению продовольствия и ухудшению социальной обстановки. В 51 году до н. э. Нил разлился слабо, следующий год был не лучше. Жрецы жаловались на нехватку продуктов, отчего приходилось отменять ритуалы. Деревни опустели: голодные сельские жители потянулись в Александрию. Расцвело воровство. Цены взлетели, разорение было повсеместным. В октябре 50 года до н. э., когда стало ясно, что необходимы жесткие меры, на сцене появился брат Клеопатры. К концу месяца царская чета выпустила совместный экстренный указ. Изменялись маршруты перевозки пшеницы и сушеных овощей – теперь продукты шли не в деревни, а на север. Голодные александрийцы представляли более серьезную угрозу, чем голодные крестьяне, так что никто не хотел их злить. Указ следовало исполнять старым проверенным способом: нарушителей ждала смертная казнь. Доносы приветствовались, доносчиков щедро поощряли (свободный гражданин получал треть от собственности виновного, раб – шестую часть плюс свободу). В то же время Птолемей XIII и Клеопатра предложили льготы тем, кто оставался обрабатывать землю. Во дворце в эти месяцы тоже не обошлось без кое-какого насилия. Брат и сестра, возможно, работали в тандеме на благо страны. А может быть, Птолемей всячески оттеснял сестру от трона, обрекая на голод ее сторонников и помогая своим. Экстренный указ они выпустили оба, но подпись Клеопатры шла второй.

Она уже шла по тонкому льду, и дважды в следующем году попала в ловушку, погубившую ее отца. В конце июня 50 года до н. э. двое сыновей римского наместника в Сирии приехали в Александрию, чтобы уговорить войска, восстановившие Авлета у власти, вернуться в строй – в них нуждались кое-где еще. Однако солдаты не хотели уезжать из Египта, где Авлет хорошо оплачивал их службу и где многие обзавелись семьями. Они красноречиво отклонили приглашение, убив обоих сыновей наместника. Клеопатра могла бы сама совершить правосудие, но решила порадовать Рим красивым жестом: заковала убийц в цепи и отослала их в Сирию. Такой ход, она не могла не понимать, неминуемо будет стоить ей поддержки армии. И все равно продолжала принимать непопулярные решения. Рим просил Александрию о военной помощи с той же регулярностью, с какой сам получал просьбы о вторжении куда-то во имя восстановления какой-нибудь монархии.

Эта помощь оказывалась далеко не всем, но именно для подобных случаев Авлет в свое время и заручился поддержкой Помпея, предоставив ему войска. В 49 году до н. э. сын Помпея обращается с такой же просьбой к Клеопатре, потому что его отцу необходимо подкрепление в борьбе с Цезарем. И Клеопатра честно выделяет ему зерно, солдат и флот – во время, напомним, жестокого продовольственного кризиса. Это стало ее «Кипром». За пару месяцев ее имя исчезает из всех официальных документов, а сама она спасается бегством, и через какое-то время встает лагерем в Сирийской пустыне с отрядом наемников.

Вскоре после явления Клеопатры в октябре 48 года до н. э. Цезарь переезжает с царской виллы во дворец. Каждое поколение Птолемеев пристраивало к обширному дворцовому комплексу что-то свое, великолепное и в плане дизайна, и в плане отделки. Слово «фараон» на древнеегипетском означало «величайшее домохозяйство», и уж тут Птолемеи развернулись. Одних только гостевых комнат во дворце насчитывается больше сотни. Окна Цезаря выходят на роскошный парк с фонтанами, статуями и домиками для гостей; сводчатая галерея ведет к театру, стоящему на возвышенности. По части великолепия ни один эллинистический монарх не мог соперничать с Птолемеями, постоянными потребителями персидских ковров, слоновой кости и золота, черепахового панциря и меха барса. Как правило, все, что можно было украсить, было украшено – гранатами и топазами, эмалью, прекрасной мозаикой, золотом. Кессонные потолки инкрустировались агатом и ляпис-лазурью, двери из кедра – перламутром, тяжелые ворота сияли золотом и серебром. Коринфские капители колонн покрывала слоновая кость. Дворец Клеопатры изобиловал всеми драгоценными материалами, известными тогда человеку.

В общем, Клеопатра и Цезарь устроились вполне неплохо – насколько вообще возможно неплохо себя чувствовать в осажденном здании. Хотя ни экстравагантная посуда, ни шикарные интерьеры не могут отвлечь их от очевидного: Клеопатра – фактически одинокая в этом городе – жаждет вовлечь римлянина в египетские дела. Крики протеста и улюлюканье, долетающие снаружи, уличные потасовки, свист летящих камней – все это подталкивает его к принятию решения. Самое яростное сражение происходит в гавани, которую александрийцы пытаются взять в окружение. Первым делом они поджигают несколько римских грузовых судов. Флот, одолженный Клеопатрой Помпею, уже вернулся домой. Обе стороны борются, чтобы заполучить эти пятьдесят квадрирем и квинквирем – больших боевых кораблей с четырьмя и пятью рядами весел соответственно. Цезарь не может допустить, чтобы корабли попали в руки врага, пока он ждет подкрепления, просьбы о котором послал во всех направлениях. Однако укомплектовать их людьми тоже не может. Противник серьезно превосходит его в силе и выгоднее расположен географически. В отчаянии Цезарь поджигает стоящие на якоре корабли. Реакцию Клеопатры, наблюдающей за скользящим по тросам и палубам пламенем, трудно себе вообразить. Ей некуда деться от едкого смолистого дыма, наполнившего ее сады. Огонь полыхает почти всю ночь. Возможно, именно в этом огне погибает часть Александрийской библиотеки [30]. Не может она пропустить и ожесточенную битву, предшествующую пожару, на которую сбегается поглазеть весь город: «А в Александрии все без исключения – как наши, так и горожане – перестали думать о шанцевых работах и о боях друг с другом, но бросились на самые высокие крыши, выискивая везде, откуда открывался вид, удобные пункты, чтобы следить за боем; в молитвах и обетах они просили у бессмертных богов победы для своих соотечественников»⁵¹ [31]. Посреди неразберихи и ажиотажа войска Цезаря захватывают знаменитый маяк на Фаросе. Цезарь позволяет им немного помародерствовать, а затем ставит на скалистом острове гарнизон.

Вскоре после встречи с Клеопатрой Цезарь закончил работу, которую мы сегодня знаем под названием «Гражданская война». О нынешних же событиях – о них рассказывается в труде «Александрийская война» – он, должно быть, пишет практически в режиме реального времени. Есть предположение, что он прервался там, где прервался, – на побеге Арсинои и убийстве Потина – по причинам литературным или политическим [32]. Цезарь не мог спокойно писать о делах западной республики, сидя в восточном дворце. К тому же в данной точке повествования он хоть и коротко, но был в выигрышном положении. И, надо полагать, времени писать у него становилось все меньше, а стресса – все больше. Да, это был человек, который диктовал письма прямо со своего места на стадионе, и мог сочинить серьезный текст, длинную поэму, по пути из Галлии в Испанию. Однако убийство евнуха Потина всколыхнуло оппозицию, к которой теперь примкнули женщины и дети города. Им не нужны плетеные заграждения или стенобитные орудия: они отлично выражают свое отношение с помощью рогаток и камней. Град самодельных снарядов стучит по стенам дворца. Бои вспыхивают днем и ночью, в Александрию регулярно прибывает подкрепление, в том числе палатки и разных размеров катапульты. Гигантские баррикады, возводимые по всему городу, превращаются в укрепленный лагерь.

Из осажденного дворца Цезарь имеет возможность воочию наблюдать то, что создало Александрию и из-за чего ею так трудно управлять: безграничную изобретательность и остроумие ее жителей. Его воины в восторге и одновременно в шоке: оригинальное мышление считается прерогативой римлян, а тут александрийцы на глазах возводят десятиэтажные осадные башни на колесах. Тягловые животные перевозят эти гигантские сооружения по прямым мощеным улицам города. Особенно римлян потрясают две вещи: в Александрии все делается быстрее, а горожане, оказывается, – первоклассные подражатели. Они постоянно на шаг позади Цезаря. Как написано в «Александрийской войне», один военачальник позже вспоминал: «[Они] воспроизводили все, что видели у нас, с такой ловкостью, что, казалось, именно наши люди подражали их работе, да многое они и сами изобретали». С обеих сторон на кону стоит национальная гордость. Когда Цезарь переиграл александрийских мореплавателей в сражении, они были ошеломлены, но вскоре опомнились и бросились строить новый флот. На тайных верфях стояло несколько старых кораблей, уже непригодных к плаванию. В дело пошли колоннады и крыши гимназиумов – их бревна превратились в весла. Всего через несколько дней уже полностью укомплектованы и готовы к бою двадцать две квадриремы и пять квинквирем, а заодно и суда поменьше. Как по волшебству у египтян вдруг появились военно-морские силы, вдвое превосходившие римские [33].

Не устают римляне поражаться и способности александрийцев к хитрости и вероломству, что в разгар вооруженного конфликта можно расценивать как высшую похвалу. Словно желая оправдать эту репутацию, бывший наставник Арсинои Ганимед, ныне новый царский командующий, отправляет своих людей рыть глубокие скважины: они осушают подземные хранилища пресной воды и заполняют их морской водой, пить которую невозможно. (Ганимед может знать, а может и не знать, что такой же трюк в свое время Цезарь использовал в борьбе с Помпеем.) Римляне в панике. Не лучше ли немедленно отступить? Цезарь успокаивает своих бойцов: пресная вода должна найтись неподалеку, около океанов всегда есть ключи. Один из них бьет прямо под стенами дворца. Что касается отступления, то это не вариант: легионеры не смогут добраться до своих кораблей живыми. По приказу Цезаря всю ночь роется траншея, и это правильное решение: доступ к питьевой воде быстро восстановлен. Однако верным оказывается и другое. Александрийцы обладают острым умом и неограниченными ресурсами, а главное – самой серьезной мотивацией: они бьются за свою независимость. У жителей города сохранились очень неприятные воспоминания о Габинии, том самом военачальнике, который вернул Авлета на трон. Не сумей они сейчас выгнать Цезаря – и Александрия станет римской провинцией. Цезарю остается лишь убеждать своих людей сражаться с таким же азартом.

Ему приходится уйти в глухую оборону, и это, возможно, еще одно доказательство тому, что «Александрийскую войну» писал не он, а кто-то из высших офицеров уже после событий. Да, римский полководец удерживает дворец и маяк к востоку, но Ахилла, военачальник Птолемея, контролирует весь остальной город вместе с большинством выгодных позиций. Его воины постоянно нападают на римских поставщиков. Однако, к счастью для Цезаря, существует еще одно неотъемлемое свойство александрийцев – склонность к внутренним разборкам. Наставник Арсинои ругается с Ахиллой и обвиняет его в измене. Заговор сменяется контрзаговором, и это очень радует армию, лояльность которой покупает сначала одна сторона, а потом дороже перекупает другая. В конце концов Арсиноя убеждает своего наставника избавиться от опасного Ахиллы. Клеопатра, в свою очередь, хорошо помнит, чего добилась их сестра Береника в отсутствие отца. Было большой ошибкой не предотвратить побег Арсинои.

Арсиноя и Ганимед, однако, не стали любимцами публики, это александрийцы недвусмысленно дают понять, когда к римлянам спешит подкрепление, и Цезарь, несмотря на вынужденный заплыв в гавани и ужасающую потерю людей, начинает ощущать перелом в войне. В середине января, вскоре после двадцать второго дня рождения Клеопатры, во дворец прибывает делегация, желающая освобождения Птолемея XIII. Уже и до этого делались безуспешные попытки освободить юного царя. Теперь люди решили покончить с его сестрой. Они хотят мира. Они хотят Птолемея, чтобы обсудить с ним условия перемирия. Он хорошо себя вел под арестом. В общем и целом не демонстрировал признаков мужества или лидерских качеств, но периодически впадал в раздражительность. В освобождении молодого человека Цезарь видит некоторые преимущества [34]. Если александрийцы собираются сдаться, он в любом случае обойдется без этого ненужного царя: очевидно, что Птолемей никогда больше не будет править вместе с сестрой. Без него Цезарю проще будет передать Клеопатре власть над Александрией. А если Птолемей продолжит воевать – непонятно, проявляет ли Цезарь такую рациональность на месте, или ее припишут ему позже, – то лучше уж вести войну «с царем, чем с шайкой пришлых авантюристов и беглых рабов».

Как и требовалось, Цезарь усаживает тринадцатилетнего брата Клеопатры за стол переговоров. Он советует ему «подумать об отцовском царстве, пощадить свой славный родной город, обезображенный отвратительными пожарами и разрушениями, своих сограждан прежде всего образумить, а затем спасти, доказать свою верность римскому народу и ему, так как сам он, со своей стороны, настолько доверяет царю, что отпускает его к вооруженным врагам римского народа» [35]. С этими словами римлянин отпускает юношу. Птолемей не двигается с места, а снова начинает рыдать. Он умоляет Цезаря не отсылать его. Покровительство такого человека значит для него больше, чем трон. Такое обожание трогает Цезаря, который – тут глаза его тоже увлажняются – обещает ему скорое воссоединение. Отпущенный на свободу Птолемей тут же с новой силой возобновляет против римлян боевые действия, так что «слезы, которые он пролил при прощании, были, очевидно, слезами радости». Кстати, приближенные Цезаря даже рады такому повороту: они надеются, что он излечит их главнокомандующего от излишней сентиментальности. Эта комедия вряд ли удивляет Клеопатру, знающую толк в драматическом искусстве и, может быть, даже срежиссировавшую данную сцену. Вполне вероятно, Цезарь отпустил Птолемея, чтобы усугубить раскол в стане врага. Если так (а это весьма вольное допущение), то Клеопатра могла участвовать в постановке.

К счастью для Цезаря и Клеопатры, к Александрии уже подходит крупное подкрепление. Особенно ощутимой оказывается помощь одного высокого иудейского официального лица, прибывшего с тремя тысячами хорошо вооруженных воинов-иудеев. Птолемей выдвигается им навстречу, чтобы принять бой, когда Цезарь выдвигается туда же, чтобы присоединиться к отряду, и получает небольшую взбучку от кавалерии противника. Кровопролитная битва происходит к западу от Нила, между Александрией и сегодняшним Каиром. Жертв много с обеих сторон, однако, ранним утром неожиданно атаковав и с ходу взяв высоту, где стоит египетский лагерь, Цезарь одерживает быструю победу. Запаниковавшие египтяне бросаются с бастионов крепости в окружающие ее рвы. Некоторые выживают. Птолемей, однако, не уцелел. Похоже, даже его собственные советники не очень активно оплакивают царя-неудачника. Поскольку тела царя не нашли, Цезарь озаботился продемонстрировать миру золотые доспехи Птолемея XIII (их как раз нашли). Всем хорошо известно волшебное воздействие нильских вод: они уже неоднократно приносили на берег цариц в мешках и младенцев в корзинах. Цезарь совершенно не горит желанием столкнуться с чудом восстания врага из мертвых, но даже его титаническим усилиям не под силу сейчас предотвратить появление псевдо-Птолемея в будущем.

Римлянин со своей кавалерией спешит в Александрию и получает наконец тот прием, на который, несомненно, рассчитывал несколько месяцев назад. В «Александрийской войне» читаем: «Все городское население положило оружие и оставило укрепления, надело те одежды, в которых молящие обыкновенно просят своих повелителей о милости, вышло навстречу Цезарю со всеми святынями, святостью которых они обыкновенно замаливали гнев и раздражение своих царей, и сдалось». Он благосклонно принимает сдачу, население успокаивается. Клеопатра наверняка в экстазе: поражение Цезаря автоматически означало бы ее конец. Надо полагать, она слышит оглушительные крики радости, усиливающиеся, когда он медленно приближается верхом к дворцу. Его легионы громко аплодируют. На дворе 27 марта, и все, должно быть, чувствуют колоссальное облегчение. Люди Цезаря отдали службе на него больше десяти лет жизни. Полгода назад прибыв в Александрию, они надеялись, что на этом война закончилась. И совершенно точно не ожидали этой малопонятной африканской авантюры, заставившей их так задержаться. В замешательстве, кстати, не только они: в Риме ничего не слышали от Цезаря с декабря. Что держит его в Египте, когда дома – полный хаос? В чем бы ни была причина, такое молчание очень беспокоит. Стали поговаривать, что Египет забрал Цезаря, как до него – Помпея. И, по мнению некоторых, это в итоге и случилось, хотя и совершенно по-другому.

Почему он остался? Убедительного объяснения этой странной интерлюдии, этому нелогичному приключению в жизни всегда исключительно логично поступавшего человека, нет. Остается загадкой, почему величайший полководец со времен Александра, прежде казавшийся «всем, даже величайшим своим врагам, каким-то чудом деятельности и предусмотрительности»⁵² [36], дал Африке ослепить себя и оглушить. Лучшее, что можно сказать об Александрийской войне, – что Цезарь с честью выпутался из ситуации, в которую весьма глупо влип [37]. Сам он потом объяснял это сильными пассатными ветрами, «делавшими отплытие из Александрии очень затруднительным» [38]. Конечно, они мешали, однако предложением раньше Цезарь признает, что послал в Азию за подкреплением, которое в итоге и спасло положение. Эта операция подразумевала долгое плавание, и неделями дул попутный ветер. Цезарь не отступился: даже с истощенными, деморализованными легионами он не намерен был избегать опасности. Он ничего не говорит о гигантском долге Авлета – весомой причине приехать, если не остаться. Как часто случается, все сводится или к любви, или к деньгам. И не так-то просто спорить с первым пунктом.

Итак, у нас имеется выразительное молчание Цезаря. Оставляем за скобками массу всего. Цезарь (и тот, кто писал вместо него) и сам опускает великое множество деталей, не в последнюю очередь тех, что касаются его личности. Он пишет о себе сухо, с редкой отстраненностью, в третьем лице. Слог его настолько ясен и бесстрастен, что кажется бесспорно правдивым. Вполне возможно, так и есть, хотя в своем труде он не переходит Рубикон и не сжигает Александрийскую библиотеку. Очень может быть, что последнее обвинение – серьезное преувеличение. Портовые склады могли сгореть, уничтожив запасы зерна и лишь малую часть текстов [39]. Впрочем, одно из немногих мест, куда Клеопатра так и не смогла пробраться, чтобы театрально вылезти из мешка, – как раз Цезарева «Гражданская война», где во всем виноваты не ее чары, а сезонные ветра. Женатому мужчине, однажды уже осмеянному за долгое пребывание в восточном дворце, гениальному военному, вставшему на сторону царицы и совершившему грубую ошибку чуть ли не от ее имени, явно не очень хотелось педалировать эту тему. Далее в повествовании Цезаря Клеопатра появляется ровно один раз. По окончании войны он дарует ей египетский трон за то, что она «сохранила верность ему и всегда оставалась в его ставке» [40]. По версии Цезаря, Клеопатра одобрена им по одной-единственной причине: она была послушной девочкой и хорошо себя вела.

Конечно, тут же зародилось подозрение, что дело не только в неблагоприятных ветрах и послушных девочках. В Риме Цицерон без устали клеймит Цезаря. Сразу после смерти последнего Марк Антоний – любопытно, что именно он, – будет возражать, что Цезарь оставался в Александрии «не из-за сластолюбия» [41]. Столетие спустя Плутарх не согласится и напишет в «Цезаре»: «Что касается Александрийской войны, то одни писатели не считают ее необходимой и говорят, что единственной причиной этого опасного и бесславного для Цезаря похода была его страсть к Клеопатре». (Неудобное пророчество времен Авлета, запрещавшее восстановление монархии в Египте силами римской армии, похоже, было быстренько позабыто.) Можно спорить, что Цезаря не влекло к Клеопатре, что эти двое просто оказались в одной лодке во время бури, но легче представить, что скорее Клеопатру не очень к нему тянуло. Она ничем не жертвовала. Цезарю же оказали бы немало почестей, если бы он ее сдал, хотя бы с целью заключить перемирие. А после войны он бы спокойно аннексировал Египет, так что Клеопатра, надо полагать, была очень, очень убедительна. Потин отказывался выплачивать египетские долги. Клеопатра, понятно, не отказывалась. Сложно избавиться от ощущения, что Цезарь в какой-то мере попал под ее обаяние. Диону это казалось очевидным: Цезарь передал Египет Клеопатре, «ради которой и затеял этот конфликт». Он признает и некоторую сконфуженность полководца. После войны Цезарь сажает Клеопатру на трон вместе с ее оставшимся в живых братом, чтобы «в Риме не так гневались на их связь». Дион считал это «просто инсценировкой, в которой она участвовала, хотя на самом деле правила единолично и проводила время в компании Цезаря» [42]. Они были неразлучны. Плутарх чувствовал то же, что и Дион, но высказывался более сдержанно. Это читается у него между строк: мол, Цезарь каждый день занят военными делами и каждую ночь проводит в постели Клеопатры [43]. Есть еще второстепенный вопрос даты отъезда. Александрийская война закончилась 27 марта. Цезарь оставался с Клеопатрой до середины июня.

Они имели право праздновать, если учесть, что почти полгода просидели за частоколом баррикад. И, как отмечали все побывавшие в эллинистическом Египте, – выпученные глаза, лопающиеся животы и набитые до отказа дорожные сумки – Птолемеи знали толк в развлечениях [44]. Кроме описания одного поэта, который демонизировал Цезаря и еще меньше жаловал Клеопатру, у нас нет свидетельств ее подлинных послевоенных банкетов. Зато мы представляем себе, как выглядел праздник у Птолемеев. Сдержанность никогда не входила в число александрийских добродетелей, и весной 47 года до н. э. у Клеопатры не было причин изменять традиции. Она выиграла самый главный приз, поскольку под покровительством Цезаря могла делать все, что захочет [45]. Он рисковал ради нее сильнее, чем какой-либо римлянин когда-либо рисковал для египетского правителя. Птолемей XIII, Потин и Ахилла мертвы, Феодот – в изгнании, Арсиноя – в римской тюрьме. Цезарь убрал всех ее соперников на пути к трону. Она теперь правит самостоятельно и чувствует себя в большей безопасности, чем четыре года назад, в большей безопасности, чем несколько поколений Птолемеев. Она гордится своим гостеприимством и знает, что ее гостю тоже это нравится: однажды он приказал заковать в кандалы своего пекаря, потому что к столу подали негодный хлеб. Цезарь, конечно, вносит чувствительную лепту в это увеселительное безумие. У царицы же Египта есть свои политические причины его радовать: помимо личной симпатии, тут еще присутствует забористая смесь гордыни, чувства облегчения и благодарности. И у нее имеются ресурсы, чтобы произвести правильное впечатление. Александрийская война дала Клеопатре все, чего она хотела. И это почти ничего ей не стоило.

Даже в изгнании вокруг нее постоянно вился рой слуг. Весной 47 года до н. э. он раздувается до огромных размеров: к делу возвращаются дегустаторы, писари, зажигальщики ламп, арфисты, массажисты, пажи, привратники, нотариусы, чистильщики серебра, хранители масла, оправщики жемчуга. Рядом с ней еще и новый соправитель. Чтобы исполнить желание народа, предпочитающего видеть у руля правящую чету, а также, вероятно, чтобы замести следы Цезаря, на трон взошел двенадцатилетний Птолемей XIV. Свадьба состоялась вскоре после сдачи города. Мы не знаем точных деталей празднования. С точки зрения Клеопатры, одно ничтожество было просто заменено другим. Птолемею XIV достается титул его мертвого брата, но его профиль так и не появляется на монетах рядом с профилем сестры. Если у него и есть амбиции и собственное мнение, то он предпочитает пока помалкивать. Естественно, права голоса в администрации, которую его сестра-жена сразу же начинает реорганизовывать, у подростка нет. Собирался Цезарь аннексировать Египет или нет, он быстро понял, что Клеопатра во многом под стать своей стране: ее жалко терять, опасно прибирать к рукам, проблематично контролировать. Некоторые из служивших при дворе всегда оставались ей верны: в окружение Клеопатры входят несколько советников ее отца. Те же, кто был в оппозиции, теперь срочно меняют вектор своей лояльности. Судя по всему, так ведет себя греческая аристократия, которая еще недавно активно выступала против царицы.

Во дворце у нее есть помеха, и Цезарю бы неплохо обратить на нее внимание. Как позже отметит один римлянин: «Правителю приходится сталкиваться с такой проблемой: он может защититься от своих врагов, напустив на них своих друзей, но нет у него надежного союзника, который защитил бы его от этих самых друзей» [46]. По большей части Клеопатра знает своих недоброжелателей. С царедворцами же сложнее. В конце концов, она несколько месяцев провела рядом с римлянином и воевала против народа, не желавшего видеть римлян у власти и выгнавшего ее отца именно за заигрывание с Римом. Теперь правила поменялись. При дворе всегда найдется какое-то количество гнили, и война – хороший повод сделать уборку. Бывшие оппозиционеры расплачиваются за свою оппозиционность, те, кто только подозревается в симпатиях к оппозиции, – тоже. Она заменяет одних чиновников и уничтожает других, по ходу конфискуя их состояния. В ход идут яд и кинжалы – все как при возвращении Авлета на трон. Одна армия чего стоит: после всех своих «подвигов» она так и напрашивается на кровавую чистку. Это крайне непростой переходный период.

Вокруг дворца и гавани требуется делать и более прозаическую работу: закапывать ранее вырытые траншеи, сносить ограды, убирать мусор, восстанавливать разрушенное. В итоге вырастает уникальный город, и многие считают его «первым в мире. Он значительно выделяется и красотой, и размерами, возможностями хорошо заработать, а также обилием предметов роскоши»⁵³ [47], как отмечает путешественник тех времен. Приезжие не могут определиться, что их впечатляет больше: красота Александрии или ее размеры. А потом сталкиваются с гиперреактивными александрийцами. «Я смотрел на огромный город и не верил, что найдется столько людей, чтобы его заполнить; я смотрел на людей и не верил, что может существовать город, который в состоянии вместить их. С такой точностью были уравновешены чаши весов», – воспевал столицу один из ее сынов⁵⁴ [48]. Александрия уставлена грандиозными скульптурами, в основном из розового или красного гранита и лилового порфира, бьющими по глазам яркими цветами. Тот, кто бывал в Афинах, узнает их в египетской столице, переполненной птолемеевскими копиями с греческих оригиналов. Не в первый и не в последний раз в истории угасающая мощь трансформировалась в чудовищность символов: влияние Птолемеев шло на убыль, а их статуи раздувались до невероятных размеров. Двенадцатиметровые гранитные Клеопатра II и Клеопатра III встречают приезжающих в александрийской гавани. Как минимум один колоссальный сфинкс с головой ястреба возвышается над дворцом, его отполированные до блеска девятиметровые собратья охраняют входы в храмы.

Главная улица города шириной в двадцать семь с половиной метров обескураживает приехавших, ничего подобного в Древнем мире нет. Чтобы исходить ее из конца в конец, нужен целый день. По Канопской дороге, которую обрамляют резные колонны, шелковые навесы и богато расписанные фасады, могут в ряд проехать восемь колесниц. Основные переулки, шириной по шесть метров, замощены камнями, отлично дренируются и многие освещаются по ночам. От центрального перекрестка, что в десяти минутах ходьбы от дворца, до горизонта простираются сверкающие колоннады из известняка. В западной части города обитает большинство египетского населения города. Среди них – ткачи, их жилища обступают лестницу в сто ступеней, ведущую в Серапеум (храм постройки III века до н. э., возвышающийся над городом и вмещающий в себя часть Александрийской библиотеки). Параллелепипед храма – большей частью украшенный позолотой, серебром и бронзой – стоит на искусственном скалистом холме, окруженном парками и крытыми галереями. Это один из всего трех памятников времен Клеопатры, который мы можем сегодня точно локализовать. Еврейский квартал лежит на северо-востоке, рядом с дворцом. Греки занимают изысканные трехэтажные дома в центре. Также город делится на ремесленные кварталы: в одном живут парфюмеры, по соседству с ними – кустари, делающие из алебастра сосуды для духов, в другом квартале – стеклоделы.

С востока на запад город тянется почти на шесть с половиной километров, их занимают бани, театры, гимназиумы, суды, храмы, гробницы и синагоги. По периметру его окружает известняковая стена с патрульными башнями, с обоих концов Канопской дороги прогуливаются проститутки. Днем Александрия полнится лошадиным ржанием, криками продавцов круп или турецкого гороха, уличных артистов, прорицателей, ростовщиков. Лотки со специями источают экзотические ароматы, их разносит по улицам насыщенный, соленый морской бриз. Стайки длинноногих черно-белых ибисов выискивают в дорожной пыли крошки. Даже поздним вечером, когда пунцовое солнце быстро заваливается в море, Александрия остается вихрем огней, пульсирующим калейдоскопом музыки, хаоса и цвета. В общем, это город, расширяющий сознание, город чрезмерной чувственности и высокого интеллекта, такой Париж античного мира: неповторимый и роскошный. Место, где проматывают состояния, пишут стихи, находят (или забывают) любовь, поправляют здоровье, переделывают себя или перезаряжают батарейки после покорения огромных территорий Италии, Испании и Греции за десять титанических лет.

Александрия с ее непревзойденной красотой и восхитительными развлечениями – не то место, где можно пассивно прозябать. Как писал один приезжий, «иностранцу непросто вынести шум такой огромной силы или натиск десятитысячной толпы, если он не вооружен лютней и песней» [49]. Александрийцы гордились своей репутацией людей легкомысленных. И через массивные ворота дворца после войны повалили толпы желающих засвидетельствовать победителям свое почтение, быстро заполнявшие обшитый слоновой костью вестибюль. Дворцовый комплекс со множеством банкетных залов вмещал огромную массу людей, самый большой зал украшали потрясающие бронзовые диванчики с вставками из стекла и слоновой кости – сами по себе произведения искусства. Египет импортировал серебро, но уже давно контролировал золотой запас античного мира, так что даже балки этого зала, возможно, были покрыты золотом. Легко преувеличить население города, но трудно переоценить его великолепие. Его было невозможно описать даже цветистыми языками Античности. Во многих домах зажиточных александрийцев стояла мебель из ливанского кедра, инкрустированная слоновой костью и перламутром, украшенная сложными картинками-тромплёй и затейливой мозаикой. Плиты карамельного алебастра облицовывали внешние стены. Внутренние стены сверкали эмалью и изумрудами, а если были отданы под живопись, то преобладали там мифологические сюжеты. Качество исполнения поражало воображение.

Мозаичные полы изумляли точностью, геометричностью и трехмерностью рисунка, природа изображалась неправдоподобно реалистично. А во время приемов вся эта красота исчезала под пышными коврами лилий и роз, которых сюда поставлялось с избытком. «В Египте, – расписывал один хроникер, – всегда можно найти и розы, и левкои, и любые другие цветы»⁵⁵ [50]. Разбросанные охапками по полу, они напоминали о деревенском луге, правда, под конец пира замусоренном устричными раковинами, клешнями лобстеров и косточками от персиков. Нередко к приему заказывалось триста венков роз или столько же плетеных гирлянд. (Розы особенно ценились, так как считалось, что их запах помогает не пьянеть.) Парфюмерия и различные мази были александрийской «фишкой»; слуги опрыскивали публику коричными, кардамоновыми и бальзамическими ароматами, пока гостей развлекали музыканты или сказители. Благоухали не только столы, но и украшения, курильницы благовоний, подметки обуви. Тяжелые облака эфирных масел были обязательным сопровождением ужина. Также гости могли оценить и другую продукцию самых выдающихся местных ремесленников: серебряные чаши, кувшины, светильники. Выдувку стекла, недавнее эллинистическое изобретение, в Александрии, как всегда, начали совершенствовать и перестарались: местные стеклодувы придумали добавлять в свои изделия золото. Изящные многоцветные сосуды теснили серебряные блюда, плетеные корзинки, вырезанные из слоновой кости, украшенные драгоценными камнями кружки. Еда подавалась на золотой посуде; на одном из птолемеевских пиршеств «как говорили, одна только столовая утварь весила триста тонн» [51]. Все это демонстрировало и гибкость Клеопатры, и ее стремление быть первой. Когда александрийскую роскошь распробовали в Риме, царица египетская нашла новое наименование для своей вычурной посуды: золотые и серебряные столовые приборы тонкой работы отныне назывались «посудой на каждый день» [52].

Одному из гостей ужин во дворце показался не столько угощением, сколько демонстрацией богатства. Он глазел на «позолоченный серебряный поднос (золото покрывало его толстым слоем), такой большой, что на нем поместилась огромная жареная свинья; она лежала навзничь и показывала брюхо, набитое лакомствами: в нем были вместе запечены дрозды, утки, множество жаворонков, яичные желтки, устрицы, морские гребешки» [53]. Обязательно подавали гусей, павлинов, устриц, морских ежей, осетров и кефалей – дары Средиземноморья. (Ложки были редкостью, вилок не было вообще. Ели руками.) Сладкие вина – лучшие привозились из Сирии и Ионии – источали аромат меда или граната. У нас нет свидетельств о том, как была одета Клеопатра на этих пиршествах [54], но мы знаем, что она носила много жемчуга, эквивалента сегодняшних бриллиантов. Длинные жемчужные нитки обвивались вокруг ее шеи и вплетались в ее волосы. Жемчугом были отделаны ее длинные, до лодыжек, туники. Богато окрашенные, сшитые из нежнейшего китайского шелка или тончайшего льна, они традиционно перехватывались поясом, или брошью, или лентой. Поверх туники надевалась прозрачная накидка, через которую просвечивали складки яркой ткани. На ногах Клеопатры красовались расшитые драгоценностями сандалии с узорчатыми подошвами. Гости Птолемеев, слывущих щедрейшими хозяевами в истории, возвращались домой, сгибаясь под тяжестью подарков. Нередко из дворца уходили с дорогой серебряной посудой, рабом, газелью, золотой козеткой или лошадью в серебряной сбруе. Излишества прославили род Птолемеев, и Клеопатра не собиралась дать этой славе померкнуть. Таковы были знаменитые ужины, где Цезарь с Клеопатрой «пировал до рассвета», о чем Светоний поведает миру позже [55].

Послевоенные торжества неизменно включали в себя триумфальную процессию, видимо проходившую по Канопской дороге. Клеопатре требовалось объединить народ, чтобы утвердить свою политическую власть и укрепить превосходство над недругами. Александрия уже долгое время была городом парадов и пышных церемоний – так Птолемеи демонстрировали свое богатство, чрезмерное даже по меркам их подданных, обожавших любые увеселения. Столетиями ранее во время дионисийской процессии [56] по городу плыли позолоченные шестиметровые платформы, каждую несли 180 мужчин. За ними шли выкрашенные в пурпур сатиры и нимфы в золотых гирляндах, а также аллегорически представленные цари, боги, города, времена года. Александрия – центр чудес механики – могла похвастаться своими автоматическими дверями и гидравлическими механизмами, скрытыми приводными колесами и машинами для чеканки монет. Вооруженные незримыми проводами, сифонами, блоками и магнитами, Птолемеи могли творить чудеса. Огонь вспыхивал и угасал; свет струился из глаз статуй; неожиданно начинали гудеть трубы. Для одной из первых процессий гениальные городские умельцы превзошли себя: на платформе сидела на стуле пятиметровая женщина-статуя в желтой, усыпанной блестками тунике. Вдруг она встала в полный рост и начала угощать народ молоком, а потом магическим образом села обратно. Толпа пришла в восторг. Пространство наполнилось радостным предвкушением, восторженным шепотом, музыкой флейт. На зрителей пролился дождь из эфирных масел – в воздухе быстро таяли деньги – и удивительные чудеса продолжились: по городу двигались золотые факелы, ларцы с ладаном и миррой, позолоченные пальмы, виноградные лозы, щиты, статуи, чаши, убранные золотом волы. На одной из платформ в сопровождении трубачей шестьдесят сатиров давили ногами виноград и пели. Ягоды лопались, брызгая в толпу ароматным соком, он смешивался с напоенным эфиром воздухом, и комбинация получалась головокружительная. Слуги периодически выпускали голубей, к лапкам которых были привязаны ленточки. Показ животных был обязательным для подданных, которые приезжали в Александрию и ставили свои палатки в радиусе нескольких километров. В процессии III века до н. э. участвовали богато украшенные ослики, слоны в расшитых золотом сандалиях, ориксы, леопарды, павлины, огромные львы, эфиопские носороги, страусы, медведь-альбинос, 2400 собак. Верблюды несли на своих спинах тюки с шафраном и корицей. За ними шли двести быков с золочеными рогами. Далее следовали музыканты с лирами, 57 000 пехотинцев и 23 000 кавалеристов в полной амуниции. У Клеопатры нет такой мощи, но она все равно способна организовать экстравагантное шоу. Ей требуется пиар, ей нужно показать себя монархом, «наиболее способным добывать средства, наиболее блестящим в их расходовании и наиболее деятельным и великолепным в строительстве»⁵⁶. Изобилие, власть и легитимность сплелись в один могучий узел. Особенно теперь, когда после конвульсий предыдущих десятилетий ей важно утвердиться в своем праве.

Вероятно, это устраивает Цезаря. Стабильный Египет так же необходим для осуществления его планов, как и планов Клеопатры. Эта страна, фактически единственная во всем Средиземноморье, производит больше зерна, чем потребляет. Клеопатра может в одиночку прокормить Рим. Правда, верно и обратное: при желании она может обречь его на голод. Так что Цезарь не горит желанием посадить в Александрии своего соотечественника. Самое лучшее решение – надежный неримлянин во главе Египта. Естественно, Цезарь не смог бы доверять Потину, как доверяет Клеопатре, и понятно, что он уверен в ее способности управлять государством. Строго говоря, при ней Египет в 47 году до н. э. становится протекторатом с элементом «особой близости». Такая форма взаимоотношений вовсе не выглядела чем-то из ряда вон выходящим в век, когда политика считалась делом подчеркнуто личным. Эллинистические альянсы регулярно заключались под звон свадебных колокольчиков. В Риме браки по расчету были обычным делом – к неудовольствию пуристов, которые клеймили эту дешевую, рационалистическую дипломатию. Чем более амбициозен политик, тем менее он щепетилен в выборе второй, третьей и т. д. половинки. Помпей женился пять раз, и каждый раз – по политическим причинам. На развитие бурной карьеры Цезаря влияла каждая из его четырех жен. Несмотря на разницу в возрасте почти как у Цезаря с Клеопатрой, Помпей взял в жены дочь Цезаря, присланную ему в качестве своеобразной благодарности⁵⁷. Отношения между двумя этими мужчинами начали портиться, только когда женщина, связывавшая их, умерла. И история скоро повторится, с гораздо более серьезными последствиями.

Отношения между Цезарем и Клеопатрой необычны не только из-за разных национальностей, но и потому, что Клеопатра вступила в них по собственной воле, без давления со стороны родственников-мужчин. Любого римлянина такое приводило в замешательство. Если бы отец в свое время выдал ее за Цезаря (что в любом случае было невозможно), на нее смотрели бы другими глазами [57]. Что смущало тех, кто сочинял потом историю Клеопатры, так это ее независимость суждений и предприимчивость. Поэт Лукан на этот счет высказался ясно. У него Потин восклицает, что Клеопатра могла победить старца своею отравой [58] – весьма широкое толкование свободной воли. Здесь тоже не обошлось без поучительных параллелей. Эту историю позже будут рассказывать о жившей когда-то индийской царице Клеофиде. Она «отдалась Александру и получила от него благодаря этому свое царство обратно, добившись путем соблазна того, чего она не смогла достигнуть оружием»⁵⁸ [59]. С точки зрения как минимум одного римского историка, за неподобающее поведение Клеофиду стали называть «царской блудницей». Вполне вероятно, что это – апокриф, очередная мрачная римская фантазия на тему загадочного Востока. Возможно, даже переиначенная самой Клеопатрой. Однако она кое-что говорит нам о египетской царице. Ее подозревали, как и Клеофиду, хотя больше всего римлян бесила – и вызывала гневные ретроспективные нападки – ее сверхъестественная, таинственная сила.

Нет ничего удивительного в том, что между Клеопатрой и Цезарем возникло взаимопонимание, если не сильная страсть. Ее апломб и его авантюризм могли сыграть свою роль, но главное – их характеры подходили друг другу так же, как совпадали их политические интересы. Оба они были приветливы, харизматичны, с хорошо подвешенным языком, но только одному из них предстояло войти в историю опасным искусителем. Клеопатра отлично знала, как втереться к кому-либо в доверие. В то время как считалось, что лесть можно разделить на четыре части, Клеопатра умудрялась, как возмущался Плутарх, никогда не устававший клеймить эту отвратительную субстанцию, разделять ее «на много частей» [60]. Сохранилось больше похвал ее остроумию, чем остроумию Цезаря: он, если верить источникам, был больше по части амурных похождений. Виртуозный соблазнитель специализировался на аристократических женах. И Клеопатра, и Цезарь демонстрировали пытливый ум, фирменный знак века, а еще – беззаботность и юмор, которые отличали их от товарищей. Если, конечно, у них были товарищи. «Как же угрюма и замкнута всякая власть»⁵⁹ [61], – отмечает Плутарх; в общем, Цезарь и Клеопатра могли доверить своему окружению разве что вилять хвостом или плести интриги. Оба понимали, что, как выразился Цезарь, за успех приходится платить, а то, что возвышает человека над другими людьми, порождает зависть [62]. Эти двое создали эксклюзивный бренд социальной изоляции.

Оба они прежде уже переступали черту в борьбе за власть, оба уже ставили все на красное или черное. Оба могли как без устали работать, так и вдохновенно отдыхать, и редко отделяли одно от другого. Цезарь отвечал на письма и петиции, присутствуя на играх. Клеопатра сама вовлекалась в игры из государственных соображений. Оба были прирожденными актерами, не сомневавшимися ни в собственных способностях, ни в собственном совершенстве. Многого ожидали от Клеопатры, которая любила удивлять, делала широкие жесты и знала себе цену. Цезарь высоко ставил хороший вкус и обожал талант во всех видах. И вот в Александрии у него появляется интересный собеседник, лингвист и переговорщик, обладающий, как и он сам, даром общаться с новыми знакомыми так, словно они старинные друзья. В общем, легко понять, почему он стал проявлять к такому человеку особое внимание. Клеопатра показала ему, как ведут себя цари. Цезаря еще год назад провозгласили диктатором, но он только сейчас почувствовал вкус абсолютной власти. К тому же царица Египта управлялась с делами, к которым ни одна из знакомых ему женщин не прикасалась. Нужно было сильно постараться, чтобы найти в Риме женщину, способную собрать армию, одолжить кому-то флот, контролировать курс национальной валюты. Клеопатра, несмотря на пылкость своей натуры, ничуть не меньше Цезаря была хладнокровным, трезвомыслящим прагматиком. Однако в историю его действия вошли как стратегия, а ее – как манипуляция. Оба они закалились в войнах, в которых выигрывали не мощности, а личности. Сталкивались с похожими трудностями, с похожими людьми. Цезаря не любила римская знать, Клеопатру – александрийские греки. Их власть опиралась на простой народ. Амбиции особенно ярко сверкают в присутствии чужих амбиций. Цезарь и Клеопатра сошлись, как двое наследников баснословных состояний, настоящие титаны, которые настолько уверены в собственной значимости, что говорят о себе во множественном числе или пишут о себе в третьем лице.

Во время одного из приемов у Клеопатры Цезарь – из поэмы Лукана – задает вопросы египетскому верховному жрецу. Диктатор предстает перед нами студиозусом, изучающим множество предметов, безгранично любопытным. Его страсть к познанию нового не уступает его амбициозности. Он восхищен историей и культурой Египта, много беседует с александрийскими учеными и философами. И у него остался единственный вопрос. «К истине жаркая страсть, сильней ничего не желает, только бы знать начало реки, сокрытое вечно, этот неведомый край»⁶⁰, – умоляет Цезарь. [63]. Если жрец откроет ему, где берет начало Нил, Цезарь прекратит гражданскую войну. Эта горячность понятна: немногие загадки античного мира так интриговали современников, и вопрос «где исток Нила?» был тогда сродни сегодняшнему «есть ли жизнь на Марсе?». Лукан первым упоминает речную прогулку Цезаря и Клеопатры – через сто десять лет после нее. Он не питал симпатии ни к нему, ни к ней, а просто сочинял стихи. И недаром его называют «отцом желтой журналистики» [64]. Тем не менее писатель работал с источниками, которые сегодня потеряны. Вряд ли он придумал эту прогулку. И вряд ли послевоенный круиз был не таким роскошным, не таким буйным и веселым, как другой – увековеченный Шекспиром и состоявшийся только через пять лет. Однако, похоже, римские историки предпочитали помнить о втором путешествии и напрочь забыть о первом. Они не упоминают также, что Цезарь задержался в Египте по окончании войны [65]. Если бы не их единодушное молчание, Шекспир, возможно, написал бы совсем другую пьесу о Клеопатре.

Вообще прогулки по Нилу были широко распространены. Высоких иностранных гостей традиционно приглашали в круиз, во время которого демонстрировали им величие Египта. Два поколения назад один большой чин приложил немало усилий, чтобы римского сенатора «приняли с максимальной пышностью» [66], осыпали подарками, дали ему лучших сопровождающих, угощали пирожными и жареным мясом, которым он будет кормить священных крокодилов. Километры и километры колосящейся пшеницы производили на гостей сильное впечатление, хотя у римлян от этих видов немного сжимались челюсти. Помимо жгучего любопытства, подобные поездки были и в интересах государства. Каждый новый монарх по традиции начинал свое правление с церемониального путешествия на юг. Для Клеопатры оно свелось к объезду ее собственных владений. В Египте все работали на нее. Почти все ресурсы страны – поля, дичь, деревья, Нил с его крокодилами – всё принадлежало ей. С ее точки зрения, круиз был не столько увеселительной прогулкой или научной экспедицией, сколько государственной необходимостью. Она могла продемонстрировать народу военную мощь Рима, а Риму – удивительное изобилие Египта. Египтяне помогали ей в борьбе против брата, поддерживали, когда она была уязвима. Теперь, рядом с Цезарем, она предстала перед ними непобедимой [67].

Уехать из Александрии на юг означало отправиться из греческого мира в мир египетский, из страны вина в страну пива. Здесь господствовала культура, которую александрийцы считали низшей, здесь поклонялись фараонам и правили жрецы. Здесь божественность Клеопатры не подвергалась сомнению. Этот Египет, даже без александрийского блеска, без агата и красного гранита, монументального олицетворения монументального прошлого, поражал воображение. Как позже написал проехавший тем же маршрутом путешественник: «Я объедался красками, подобно ослу, набивающему себе брюхо овсом»⁶¹ [68]. Клеопатра показывала Цезарю величайший и красивейший оазис в мире, мягкую зелень берегов, черную почву канала, страну пурпурных закатов и аметистовых рассветов. Они не могли пренебречь обязательными пунктами программы: пирамиды вздымались над пальмами и таяли в туманной вышине; в святилище Мемфиса их ждал верховный жрец Египта; над и под землей располагались три тысячи комнат лабиринта из гранита и песчаника; в храме бога-крокодила на озере, где животные по команде открывали пасти, Цезарь с интересом изучал систему шлюзов и дамб, с помощью которой орошались сельскохозяйственные угодья; двадцатиметровые колоссы Мемнона, чудесно белые на фоне бледно-абрикосового песка, были видны за много километров. За ними, у подножия горы, прятались высеченные в скальной породе гробницы Долины царей. А еще южнее, вверх по реке, перед путешественниками вдруг представал прекрасный храм Исиды, построенный при участии отца Клеопатры среди рокочущих нильских порогов на острове Филе⁶².

Еще больше поражали бытовые удобства, обустроенные также с местным размахом. Требовалось не только произвести впечатление на гостя, но и как следует его увеселить. Клеопатра и Цезарь, скорее всего, начали путешествие от озера Марьют на юге столицы, где размещался развлекательный флот царицы. В порту стояли королевские барки в девяносто метров длиной [69]. Носовая их часть была украшена слоновой костью, палубу обрамляли изысканные резные колонны из кипариса. На носу и корме громоздились позолоченные пятиметровые статуи. Металлические детали сверкали полированной бронзой, деревянные белели слоновой костью и пылали золотом. Яркими красками был расцвечен весь интерьер, в том числе многочисленные скульптуры правителей, расставленные по двум этажам – жилому и развлекательному. Над одним банкетным залом красовался кессонный потолок. Другой украшали египетские колонны, покрытые резьбой в виде листьев аканта и лепестков лотоса, в шахматном порядке выкрашенные черным и белым. Над третьим распростерся пурпурный полог. Нередко на царских барках располагались гимнастический зал, библиотека, храмы Диониса и Афродиты, сад, грот, лектории, винтовая лестница, медная ванна, стойла, аквариум.

Это была не очень скромная процессия. Даже средненький чиновник путешествовал в сопровождении десятка слуг и совершенно растерялся бы, окажись он вдруг без своих секретарей и бухгалтеров, своего пекаря, банщика, доктора, хранителя серебра и оружейника. Клеопатра и Цезарь плыли на юг с целой армией римских легионеров и египетских царедворцев. Принимать их предписывалось народу и было делом весьма хлопотным, особенно если верить Аппиану, утверждавшему, что за этой парой следовало четыре сотни кораблей. Можно не сомневаться, что грандиозный корабль царицы сопровождало множество мелких суденышек. И все они плыли по реке, забитой баржами с вином и камнем, лодками купцов и блюстителей порядка. В обязанности простых людей входило кормить и лелеять своего монарха, задаривать подарками, веселить его свиту, помогать со всеми передвижениями. Тут возникала куча проблем – с размещением, безопасностью, продовольствием. Местное начальство не стеснялось рекомендовать жителям прятать продукты, чтобы их не реквизировали на царственные нужды [70]. И их легко понять, учитывая, какие аппетиты были у гостей: например, один не особо важный сановник как-то затребовал себе 372 молочных поросенка и 200 овец. Крестьяне работали день и ночь, пополняли запасы продовольствия, варили пиво, заготавливали сено, убирали гостевые дома, ухаживали за животными. И сейчас была как раз самая страда. Цицерон, куда более обеспеченный и не испытывавший подобного давления, и тот был счастлив спровадить Цезаря восвояси, когда двумя годами позже тот гостил у него в имении со своей свитой. И он не стал просить гостя заглянуть к нему еще, когда полководец снова будет в этих местах. «Одного раза достаточно» [71], – вздохнул мыслитель, почувствовавший себя не столько хлебосольным хозяином, сколько каким-то интендантом.

«Плавучий дворец» Клеопатры и Цезаря скользил вверх по Нилу [72], ветер дул в паруса. По берегам финиковые пальмы сгибались под тяжестью спелых плодов, колыхалось море золотой пшеницы, зрели бананы. Наливались солнцем абрикосы, виноград, персики, инжир и шелковица. В небесах устраивали брачные танцы голуби. Проплывавшие мимо пейзажи подпитывали мифы о несметных богатствах Египта и волшебных свойствах великой реки. В Древнем мире считали, что Нил истекает золотом, обладает чудесной силой. Верили, что нильская вода закипает при температуре вдвое меньшей, чем обычная. Что животные, обитатели Нила, достигают гигантских размеров. Птолемей II, когда его дочь вышла замуж за сирийского принца, отправлял ей емкости с нильской водой, чтобы она уж точно забеременела (ей было тридцать, и трюк сработал). Египетские женщины славились тем, что в более короткий срок вынашивали детей. Еще говорили, что у них чаще рождались близнецы, нередко и по четыре за раз. Что козы, везде приносившие по паре козлят в помете, в Египте приносили по пять, что голуби давали двенадцать выводков, а не десять. Что череп у египетских мужчин более крепкий, ведь в Египте редко встречались лысые (или, как Цезарь, пытавшиеся прикрыть лысину зачесом). Ходили слухи, что жизнь случайно зародилась именно в водах Нила. Кого Клеопатра с Цезарем точно не повстречали, так это легендарную речную тварь, помесь мыши с речным илом. Скорее всего, не видели они ни змей с растущей из спины травой, ни людей, живущих под панцирями гигантских черепах [73]. Зато приметили в чащах папируса и переплетениях лотоса цапель и аистов, бегемотов и пятиметровых крокодилов, и неисчерпаемые запасы рыбы, почитавшейся в Риме экзотикой. Античные историки ошибались насчет диковинных доисторических животных, но были абсолютно правы в оценке сельскохозяйственных возможностей Египта. Родина Клеопатры была самой плодородной в Средиземноморье землей, где пшеница, казалось, сажала и поливала себя сама.

И так продолжалось с незапамятных времен – а ведь в Египте это были не просто слова. Уже во времена Клеопатры существовало понятие «древняя история». Мир тогда полнился легендами, кутался в суеверия. Стоя рядом с царицей, Цезарь, вероятно, восхищался архитектурой почти с трехтысячелетней историей. Вандалы к тому времени уже разграбили гробницы Долины царей и оставили на них свои граффити [74]. К весне 47 года до н. э. одно из семи чудес света уже лежало в руинах. Родина Клеопатры умела с шиком принимать у себя гостей задолго до того, как остальной мир только начал догадываться о существовании красивой жизни. Впрочем, прошлое казалось им ближе, чем оно кажется нам сегодня. Александр Македонский был дальше от Клеопатры, чем от нас 1776 год, однако его осязаемое, тревожащее присутствие она ощущала постоянно. 1120 лет отделяло Клеопатру от самой знаменитой тогда войны, но падение Трои по-прежнему оставалось опорной точкой. Прошлое находилось где-то неподалеку, к нему обращались почти с религиозным благоговением. Это особенно чувствовалось в Египте, где питали страсть к истории и уже две тысячи лет письменно ее фиксировали. За этот долгий срок закрытая, недосягаемая страна не сильно изменилась, а ее искусство практически не изменилось вовсе. У подданных Клеопатры были основания считать время клубком бесконечных повторений, и недавние события только подтверждали их правоту. Советники Птолемеев убеждали первых мальчиков-царей уничтожать ближайших членов семьи. Царицы бежали из Египта и собирали армии наемников. Многое из того, что можно было сказать о римских завоевателях, относилось и к македонским предкам Клеопатры [75], пришедшим сюда три столетия назад, – и такая параллель не могла от нее ускользнуть.

Одетая в белый лен, с диадемой в волосах, Клеопатра во время путешествия участвовала в религиозных ритуалах, которые проводились до нее тысячелетиями. Ее продуманный до мельчайших деталей образ воплощал живое божество. Неизвестно, как именно народ выражал свое почтение – возможно, поклонами или поднятием руки. Перед зеваками Цезарь и Клеопатра представали не романтической парой, а волшебным явлением из другого мира, двумя прибывшими с официальным визитом на Землю богами. Это было мощное зрелище: светловолосый широкоплечий римлянин в длинном пурпурном плаще и смуглая, изящная царица Египта. Вместе они посещали священные места, монументы древних царей, дворцы крупных сановников. Вместе внимали приветствиям жрецов в белых одеждах и крикам восторженной толпы. Вместе плыли мимо сельскохозяйственных угодий, мимо башен из глинобитного кирпича и красных плоских крыш, роскошных садов, виноградников и золотых полей, мимо наполовину скрытых под песком сфинксов и скальных гробниц. Вместе страдали от гнуса, весеннего дара низовьев реки. Об их приближении сообщал плеск весел и звуки лир, дым благовоний мешался с влажным жарким воздухом.

Без сомнений, эта поездка стала заслуженным отдыхом после предыдущих месяцев. Вертепом же, веселым кутежом, распутным медовым месяцем она стала, видимо, благодаря роскоши на борту. Любой римлянин увидел бы здесь порок: говоривший на латыни ощущал во рту неприятный специфический привкус, когда натыкался на слово «роскошь», которое не одну сотню лет шло рука об руку со «сладострастием»⁶³. По выражению Аппиана, в плавании вверх по Нилу Цезарь обозревал страну с Клеопатрой, «предаваясь и другим наслаждениям» [76]. Отсюда недолго и до обвинения в том, что Клеопатра наслала на римского полководца чары и увлекла его в самое сердце экзотической страны, из которой его придется вытаскивать силой. Клеопатра, как и вообще Египет, всегда подобным образом действовали на бедных восприимчивых римлян. Эта страна дразнила и соблазняла. Скорее всего, пара заранее спланировала маршрут плавания, но будущие поколения решили по-другому. Более поздние источники утверждают, что Цезарь не хотел уезжать, а Клеопатра не хотела его отпускать. «Она бы задержала его в Египте еще дольше либо вообще уехала бы с ним в Рим» [77], – пишет Дион. Людям Цезаря пришлось идти на крайние меры, чтобы его вернуть. По версии Светония, римский диктатор до такой степени потерял голову, что отправился бы за египетской царицей до эфиопской границы, не пригрози его легионеры мятежом. Наконец, чуть южнее скалистых берегов сегодняшнего Асуана, процессия неуклюже развернулась в обратную сторону.