Kitabı oxu: «Иду по тайге»

Name: Иду по тайге
Author: Станислав Олефир
ISBN: 978-5-00083-723-8

Станислав Олефир

Şrift:

Введение

– Любишь ли ты природу?

– Странный вопрос. Конечно, люблю. Да и как её не любить? Выйдешь за посёлок – здесь тебе река, грибы, ягоды. А дальше уже самая настоящая тайга. В ней птицы, звери разные.

– А какое из обитающих в наших краях животных ты считаешь самым удивительным?

– Кто его знает. Соболь, наверное. Ну ещё медведь, росомаха.

– Не странно ли получается? Если я буду утверждать, что люблю стихи, но не смогу назвать ни любимого поэта, ни написанных им стихотворений, ты в эту любовь не поверишь: нельзя же по-настоящему любить то, чего не знаешь…

– Но удивительного у нас на Севере и вправду ничего нет. Вот в джунглях – другое дело. Недавно по телевизору показывали мультфильм о птичке, которая чистит зубы крокодилу. Этот крокодил пасть открыл, а она туда залетела, между зубами бегает и выбирает остатки пищи. И ничуть не боится! Или вот акула. Эта хищница раз в три-четыре дня подплывает к коралловому рифу и останавливается там с раскрытым ртом. Тотчас возле неё появляются маленькие рыбки и наперегонки бросаются прямо в пасть. Оказывается, на жабрах акулы живёт бесчисленное множество паразитов – рачков-бокоплавов и их личинок. Сколько мучений они причиняют акуле! А рыбки дружно вылавливают рачков. Вот это интересно!

– А розовые чайки?

– О них я ничего не знаю.

О розовых чайках впервые поведал миру возвратившийся из полярной экспедиции английский моряк и исследователь Росс. Было это в начале XIX века. К тому времени до последнего птенца были уже скормлены свиньям обитавшие на Маскаренских островах нелетающие птицы дронты, подходило к концу истребление бескрылой гагарки, а о розовых чайках ещё не знали ничего. Посмотреть на выставленные в Британском музее чучела розовых чаек приезжали люди из разных стран. Удивлялись, восхищались: казалось, оперение этих птиц залито лучами восходящего солнца – в такой нежно-розовый цвет окрашены грудь, брюшко и голова чаек. Многие стремились к встрече с этой таинственной птицей, чтобы узнать, где она гнездится, куда улетает на зимовку. И только годы и годы спустя на эти вопросы ответил советский зоолог Бутурлин. Стало известно, например, что зимовать она улетает с берегов Колымы и Яны не на юг, а ещё дальше на север. Там, в тёмных разводьях Ледовитого океана, вместе с моржами и тюленями проводят розовые чайки полярную ночь – зиму.

– Они держатся стаями или поодиночке?

– Тебе уже интересно. А если я скажу, что во время перелёта птиц ты можешь увидеть розовую чайку в наших краях, это интересно?

– Конечно.

– Теперь ответь мне: кто в тайге самый храбрый?

– Медведь. Этот зверь никого не боится.

– Неверно. Просто медведь большой и сильный. А трусишка он – другого такого поискать нужно.

Жила у нас на самом краю посёлка женщина. Были у неё в хозяйстве поросёнок и телёнок. Женщина держала их в сарае. У двери бочка с помоями стояла, вёдра, лопаты, а за перегородкой находились поросёнок с телёнком. И повадился в тот сарай медведь ходить. Откроет дверь, наестся из бочки и тихонько возвратится к себе в тайгу.

Как-то пришла женщина с работы и вдруг вспомнила, что поросёнок не кормлен. Подхватила она ведро – и в сарай. А там как раз мишка лакомится. Глядит хозяйка, дверь открыта и кто-то за ней возится. «Опять телёнок верёвку порвал и до бочки добрался», – подумала она.

– Вот я тебе! – и двинула изо всех сил медведя в косматый бок. Да ещё крикнула: – А ну марш отсюда! Кому говорят?

Что здесь стряслось! Медведь испугался так, словно по нему сто охотников из ружей выпалили. Рявкнул, свалил на пол бочку да в окошко. Стекло разбил, голову просунул, а дальше пролезть не может. Тогда он поднатужился, раму вырвал и так с рамой на шее убежал в тайгу.

Разве можно после этого медведя храбрецом называть?

А вот летом где-нибудь у глухого ручья можно встретить голенастых птенцов кулика-черныша. Они меньше теннисного шарика, и не то что медведь – бурундук или белка могут запросто их съесть, но именно этих малышей я считаю самыми большими храбрецами в нашей тайге.

Обычно их родители облюбовывают себе под «дом» старое гнездо дрозда или кедровки. Чуть поправят подстилку, отложат четыре крупных яйца и принимаются их высиживать. Вскоре появляются маленькие куличата. Теперь их нужно опустить на землю, а до земли метра три. Прыгать – любой побоится, а лазить по деревьям, как дятлы или поползни, кулики не умеют. Но куличата сразу же, чуть только обсохнут, подходят к краю гнезда и смело бросаются вниз. Летят медленно. Пух им вместо парашюта служит. Приземлятся на длинные ножки – и в путь.

До озера далеко. Километр, а может, и больше. Но куличатам ничего не страшно. Случится канава – переберутся через канаву, встретится ручей – переплывут ручей, увидят лису – за камушки, кусочки коры, сухие веточки спрячутся. Ни за что лисе их не найти.

К концу дня куличата у озера. Немного отдохнули и давай мошек гонять.

А знаешь ли ты, где зимой снегири, кедровки, птички синички ночуют?

– Почему не знаю? В дуплах. Куропатки, рябчики, глухари – эти под снегом, а остальные в дуплах.

– Но ведь удобных дупел не так и много. Птички же по тайге стаями летают.

Я как-то этим вопросом заинтересовался и вдоль речки проверил все дупла. В двух белки-летяги живут, в трёх дятлы обосновались, да ещё в одном поползень квартирует. И всё. Остальные дупла пустые. Стал я посреди тайги и думаю: «Куда же это все птицы подевались? Весь день над головой мельтешили, а сейчас словно в воду канули».

А рядом на болоте – дерево не дерево, куст не куст, урод лиственничный какой-то. На нём веток! Может, тысяча. И каждая чуть толще соломинки. Обычно лесники такие кусты-деревья ведьмиными мётлами называют. И из этой «метлы» на меня глаз смотрит. Чёрный такой, внимательный. Я сучок поднял и в него запустил. А из куста-дерева кедровка выпорхнула. На соседнюю лиственницу села и давай ругаться. Что, мол, такой-сякой, сучками бросаешься, спать не даёшь?

Чуть в стороне стоит дерево, похожее на трезубец Нептуна. И оттуда я кедровку выгнал. Получается, что такие вот некрасивые с виду деревья кедровкам спальнями служат? Интересно, проверю.

Вот два небольших деревца. Ствол как ствол, ветки как ветки. Здесь никого нет. А у той лиственницы, что на самом берегу выросла, ствол нормальный, но крона плоская, как шляпа-канотье. Да ещё и набекрень сдвинута. Стукнул я по этой лиственнице лыжной палкой – ничего не вылетело. Только труха на голову посыпалась. Почему в «шляпе» никого не оказалось – непонятно. Может, из-за того, что на самом ветру стоит? Или река шумит?

Ага, вот лиственница, тоже от остальных отличается. Низкая, толстая, как бочка. И в этой «бочке» при моём приближении завозился кто-то. Снегири! Так, значит, и вы в лиственничных кронах на ночь прячетесь? А снегири чуть повозились и стали вылетать. Да интересно так. Зимой ведь у них никаких пар нет, а тут по двое вылетают. Важный красногрудый снегирь и более скромно наряжённая самочка. Секунд пять никого, и снова пара снегирей появляется.

Я же не столько на снегирей смотрю, сколько гостеприимной лиственничке дивлюсь. На всякой другой, красивой для нас, людей, лиственнице этих пичуг любая сова или соболь запросто схватят. А здесь попробуй через ветки продраться. Вот тебе и некрасивое дерево!

Видишь, как получается? Гулял ты в тайге, ловил в ручьях хариусов, искал грибы на моховых полянах, собирал бруснику на боку крутой сопки, а тайги не знаешь. И как будто внимательно смотрел, а не всё увидел. Как будто хорошо слушал, а не всё услышал. Такая уж она, наша северная природа. Как будто и вся на виду, а не сразу да и не всякому откроется.

Если ты и в самом деле любишь природу, дай мне руку. День за днём, месяц за месяцем мы будем бродить по широким долинам и тесным распадкам, отыщем самую светлую реку и самое глубокое озеро, заглянем в медвежью берлогу и угостим орешками полосатого бурундука. Мы побываем на озере Танцующих Хариусов и, если повезёт, тёплым летним вечером, когда мириады комаров кружат над сверкающим плёсом, увидим редкое в природе явление – стремительную пляску взлетающих над водой оранжевопёрых рыб.

И ещё ближе и роднее станет для тебя край, в котором ты живёшь.

Январь

Налим

Белорусы январь называют «студень», украинцы – «сичень». Студёно, мол, в этом месяце, мороз сечёт, не жалеет. Дремлют укутанные снегом сопки, пощёлкивают от холода деревья, над разлившейся вдоль реки наледью клубится пар. Трудно представить что-нибудь живое в этой почти космической стыни.

Но обитает в наших реках рыба, для которой январь – самое благодатное время года. Это налим. В северных морях живёт около полусотни его близких родственников: треска, сайка, пикша, навага, а разных других налимов и не сосчитать. Наш налим, оставив морские воды, перешёл в пресные и остался в них навеки.

Налим не очень красив. Широкая, сплюснутая, как у лягушки, голова, огромная, усаженная мелкими зубами пасть, чёрные злые глаза, свисающие вниз усы. Пятнистое тело налима обильно покрыто клейкой слизью. Длинное и гибкое, оно напоминает хорошо смазанную плеть.

В тёплые солнечные дни налим чувствует себя неважно. Забьётся куда-нибудь под корягу и не шелохнётся. А вот ночная темень, если к тому же вода холодная как лёд, – самая налимья пора. Зрение у него слабое, зато лучше, чем у других рыб, развиты слух, обоняние и осязание. Разбойником крадётся он вдоль берега, хватая всех, кто встретится на пути. Случится хариус – съест хариуса, попадётся ручейник – проглотит ручейника, закружит течением пустившегося в плавание мышонка – не пожалеет и его. Ну а заболевшая рыбка – первая добыча. Поймает её налим – и не даст распространиться болезни по реке. За это его называют речным санитаром.

В январе у налимов нерест. Отправляются они к перекату и прямо на камни вымётывают икру. Одна взрослая самка может отложить за один раз до миллиона икринок. Если бы из каждой вырос новый налим, эти рыбы заполнили бы реку до берегов. Но подобного не случается, потому что теперь уже ручейники, хариусы да и сами налимы с жадностью набрасываются на икру. И вскоре её остаётся совсем мало. Одна икринка за камушек закатилась, другую замыло песком, третью снесло под затопленную иву. Больше ни одной нет – съели.

Выклёвывается налимья молодь ранней весной, и уже к июню налимчики достигают восьми сантиметров в длину. Питаются червяками да личинками, плавают осторожно, с оглядкой: того и гляди кому-нибудь в зубы попадёшь. И только в двухлетнем возрасте у них появляются все повадки ночной рыбы-разбойницы.

Бурундук

Пустынны таёжные распадки в январскую стужу. Разве что стайка белых куропаток прошумит над тальниками да осторожный беляк протянет по крутому склону свой след. Куда ни кинешь взгляд – снег, снег, снег. Под ним, как под тёплым одеялом, спят полосатые бурундуки, длиннохвостые суслики, косолапые медведи.

У бурундука и суслика в это время температура тела понижается до трёх градусов, а частота дыхания – до двух вдохов в минуту. Таких сразу не разбудишь.

Прокладывали однажды зимник в тайге и вместе с огромной корягой выковыряли из земли бурундука. Свернувшись в клубочек, лежит он холодный, закостенелый. Глаза закрыты, ни хвост, ни лапы не гнутся.

– Допрыгался! – хмыкнул бульдозерист, разглядывая зверька. – Нужно бригадиру показать, а то он бурундука только на картинке и видел.

Отнёс мёртвого зверька в вагончик и положил у окна. После смены возвращаются дорожники, а бурундук сидит на столе и с аппетитом поедает печенье. Людей увидел, свистнул, поставил хвост торчком да под кровать. Забрался в лежавший там валенок и притих.

Так в валенке до самого лета у дорожников и прожил. Натаскал туда бумажек, обрывков ваты, всяких объедков. Пока люди на работе, он хозяйничает в вагончике, а возвратятся – бурундук заберётся в валенок и спит.

Под снегом

Так уж повелось, что люди всех зверьков, напоминающих привычную нам домовую мышь, ту, за которой охотится кот Васька, называют мышами. А ведь собственно мышей на Севере очень мало. Зато много полёвок, землероек, пищух.

Небольшой коричневатый зверёк с коротким хвостом и круглой головой называется полёвкой. Это близкий родственник хомяка и ондатры. Полёвок у нас, пожалуй, больше, чем любых других зверьков. Они составляют основу корма горностаев, соболей, лис, сов. Сами же едят траву, различные семена, не отказываясь и от снулой рыбки или оставленного на приманку кусочка мяса.

В тайге можно встретить зверька немногим крупнее ногтя на большом пальце руки. У него как хоботок нос, пышные усы и очень длинный хвост. Это землеройка – близкий родственник крота, ежа и выхухоли. Все они насекомоядные.

И наконец, сравнительно крупное, в кулак, животное с буроватой шёрсткой и большими, словно смятыми, ушами – пищуха, родная сестра зайца. Как и заяц, пищуха питается травой, молодыми побегами ивы и осины, любит кору, иногда угощается ягодами.

И полёвки, и землеройки, и пищухи в зимнюю спячку не впадают. Они делают под снегом длинные ходы, бегают по ним в поисках корма и, конечно, заглядывают друг к другу в гости.

Случается, полёвки досаждают охотникам. Они подчистую съедают приманку, портят шкурки попавших в капканы горностаев и соболей, могут разграбить спрятанные в тайге припасы пастухов, геологов, лесорубов.

Новогодняя гостья

Как-то охотился я в верховьях реки Чуританджи, так полёвки меня совсем извели. Придёшь в избушку, а там хлеб погрызан, на столе и полках следы пиршества полёвок, из кружки с чаем выглядывает рыжая спина.

Чтобы покончить с этим разбоем, я решил сделать мышеловку и принялся искать подходящую дощечку. Заглянул под навес и ужаснулся. От навеса к лежащей у ручья лиственнице тянулась дорога. Да-да! Не следок или тропка, а самая настоящая дорога, по которой полёвки совершали набеги на мою избушку. Была она очень широкой и не походила ни на одну из виденных мной звериных троп. Цепочки набитых крошечными лапками следов не пересекались одна с другой, а тянулись рядышком. Под лиственницей они сбегались и ныряли в обледенелую норку, как рельсы в тоннель. Впечатление усиливала веточка пушицы, светофором маячившая у входа.

И под навесом, и в норе было тихо. Мир и покой. Наверняка на время моего возвращения домой полёвки объявляли «тихий час» и вели себя очень осторожно.

– Э-э, да мне этих бестий не переловить за весь охотничий сезон, – охнул я и махнул на полёвок рукой.

Так мы и жили. Ночью в избушке хозяйничал я, днём – полёвки. Соседство не ахти какое, но что поделаешь?

И вдруг полёвки исчезли. Не исподволь, не постепенно, а все сразу. Ещё вчера эти изверги забрались в висевший под потолком мешок с сухарями и выгрызли в нём большую дырку, а сегодня их нет. Как лежал на столе кусочек сала, так и лежит. Рядом с ним до половины наполненная сгущённым молоком банка – всё нетронутое. Что же их так напугало? Неужели, думаю, к избушке под снегом наледь подбирается? Мне её не видно, а полёвки в таких делах народишко опытный.

Ушли полёвки, но спокойнее мне не стало. Начал замечать, что кто-то снова хозяйничает в избушке. Но теперь уже по ночам. Не шебуршит, не гремит, никаких следов не оставляет, а вот то, что хозяйничает, – точно. Скажем, сплю и вдруг чувствую, как по моей ноге что-то бежит. Нет, не мышь. Мышь, та всё-таки вес имеет, и коготки у неё царапучие. Эта же передвигается, как комарик или жучок. В детстве нечто подобное я уже ощущал. Испугался, рассказываю маме, а она говорит: «Это ты растёшь, сынок. А может, просто спросонок показалось».

В другой раз неизвестная мне животина запуталась в моих волосах. Я только начал дремать и вдруг слышу, что-то на голову свалилось и барахтается там. Я рукой хвать, а оно между пальцев сквознячком проскользнуло…

Новый год я встречал в тайге. Ещё с утра смастерил из стланиковых веточек ёлку, убрал её как сумел, затем приготовил праздничный стол и стал ждать полуночи.

Хорошо в избушке зимой. Пламя в печке гудит, труба от жара пощёлкивает, на бревенчатой стене светлые блики играют. Тепло, уютно. Вот только скучновато в одиночку новогодний праздник справлять.

Не успел я так подумать, как лежащая под столом банка из-под колбасного фарша шевельнулась и покатилась ко мне. Я даже глаза протёр: может, чудится? Ан нет. Банка на мгновение остановилась и покатилась снова. Теперь уже в обратную сторону. Я тихонько к ней подкрался и быстро прикрыл ладонью. Заглядываю в банку, а на дне её сидит зверюшка с ноготок величиной. Толстенькая, пушистая, длинный нос хоботком из шерсти торчит.

Землеройка! Так вот кто пожаловал ко мне в гости и, наверное, разогнал полёвок. До этого встречать её мне как-то не доводилось. Знаю, что это самый маленький и злобный хищник, что за сутки землеройка съедает пищи больше, чем весит сама. И вот это удивительное существо у меня в гостях!

Пристроил я банку на стол, положил в неё кусочек мяса, крошку масла, налил в полиэтиленовую пробку молока.

– Ну, – говорю, – будешь есть или очень уж я тебя напугал?

Ничуть не напугал. Только убрал руку, землеройка сейчас же направилась к еде, неторопливо обследовала всё и принялась за угощение.

Вот так вдвоём мы Новый год и встретили. Я сидел у приёмника и слушал праздничный концерт, рядом гуляла маленькая, круглая, как шарик, зверюшка и с аппетитом пила молоко со сливочным маслом вприкуску.

Кутора

По берегам наших рек встречается землеройка, которая приспособилась жить чуть ли не в воде. А чего там не жить? Пусть морозы хоть пятьдесят, хоть шестьдесят градусов, температура воды никогда не упадёт ниже нуля. Выкопай под обрывом норку, сделай в ней уютное гнёздышко и можешь месяцами не показываться из-подо льда. Это только кажется, что весь лёд лежит на воде. На самом деле под ним масса всяких пустот, гротов, пещер. И светло, и ветра нет, и никакой враг тебя сверху не схватит. А в воде полно ручейников, личинок всевозможных рыбок. Здесь тебе и стол, и дом.

Если смотреть на незамёрзшую реку сверху – вода в ней кажется очень тёмной, но если нырнуть и глянуть снизу – она светлая. Поэтому-то водяная землеройка – кутора, чтобы не быть заметной, окрашена в два цвета. Спинка у неё чёрная, а живот белый. Натуралисты такую окраску называют защитной.

Вокруг пальцев у куторы имеется оторочка из жёстких щетинок, отчего её лапка напоминает настоящее весло. На хвосте тоже волосяная щёточка – это у зверька руль. Ушные раковины водяной землеройки развиты слабо, и их почти не видно в волосяном покрове. Кутора прекрасно ныряет, быстро плавает и вообще чувствует себя в воде не хуже рыбы.

Мне удалось познакомиться с куторой десять лет назад. Получилось так. Рядом с нашим посёлком протекает не замерзающий даже в самые лютые морозы ручей. С омутками и перекатами, родниками и длинными зелёными водорослями. Жили в этом ручье маленькие вёрткие рыбки, которых мы называли лизунами. Ухи из лизунов не сваришь, а вот живец для рыбалки – лучше не надо. Кого только мы на них не ловили! Хариусов и налимов, щук и даже ленков.

Однажды в январе собрались мы за щуками к Зангезуровским озёрам. Там этих хищниц развелось много. Прорубишь лунку, а они уже выглядывают. Правда, на блесну клюют неохотно. Ткнутся в приманку острым носом и неторопливо отплывают в сторону. Но стоит пустить под лёд живца, все щуки наперегонки бросаются к добыче и, если леска надёжная, через минуту самая проворная щука окажется на льду.

Побежал я к ручью за лизунами. Поставишь обыкновенный сачок в узком месте, затем палкой в водорослях поворошишь – все затаившиеся там рыбки прямо в сачок и влетают.

Я успел поймать десятка два вертлявых лизунов и вдруг вижу, прямо ко мне плывёт какой-то серебристый шарик. Я его сачком – раз и накрыл. Заглядываю внутрь – какая-то мышка. Сама чёрная, а грудка белая как снег. Пингвин в миниатюре, да и только. Сидит себе и водит длинным носиком. Я её в банку – и домой.

Собралось нас, рыбаков-охотников, человек пять, а никто не может определить: что же это за зверёк? Дело в том, что никаких щетинок на лапках и хвосте у куторы, когда она на суше, не видно. Образина какая-то. Толстая, неуклюжая, с большим животом и тонкими лапками. Там, где у нормальных мышей уши, у неё только светлые полоски. Ползает эта зверюшка по столу и тычется туда-сюда острым усатым носом. Дали ей хлеба – не ест, от молока тоже отворачивается. Даже кедровые орешки ей не по вкусу. Обнюхала – и в сторону. Тут мой брат Лёня и спрашивает:

– Ты её на самом деле в ручье поймал? Как она плыла?

Объясняю, что заметил её у самого дна, только она тогда была не чёрной, а какой-то серебристой. Стеклянный шарик.

– Всё правильно, – говорит брат, – это кутора. Я о ней где-то слышал. Нужно в энциклопедии посмотреть.

Читаем. Так, куторы – род млекопитающих, семейство землероек, отряд насекомоядных, обитают по берегам небольших пресных водоёмов, ведут полуводный образ жизни… Питаются беспозвоночными, мелкой рыбой…

Набрали в ванну немного воды – это водоём. Под остров приспособили камень, что кладём на квашеную капусту, и пустили землеройку в воду. Ох, как она понеслась! Словно торпеда. То вверх, то вниз, а то по кругу. Будто сама себя хочет догнать и ухватить за хвост. Здесь мы разглядели и щетинки на лапках, и щёточку на хвосте. Она этим хвостом рулит не хуже, чем рыба.

Наплавалась, легла на воду и принялась охорашиваться. Затем неторопливо так подплыла к камню, осторожно забралась на него и уселась отдыхать. Я выловил из ведра лизуна и положил на камень. Пока кутора обнюхивала рыбку, она вдруг взвилась и бултых в воду. Кутора догнала лизуна, цап и на камень. Минуты через три от него не осталось и плавников. Мы нашей новой знакомой ещё трёх рыбок дали, съела и их. Живот у куторы раздулся, как барабан, а она ползает по камню и ищет добавки. Положили ей кусочек мяса – съела, поймали толстого рыжего таракана – съела, нашли между оконных рам сухих мух – и тех сжевала.

Но больше всего нас удивляла не прожорливость куторы, а то, как она преображалась в воде. Вот она сидит на камне, несуразная, толстобрюхая. Пока не обнюхает перед собой всё до последнего миллиметра, боится шаг ступить. Но стоит ей попасть в воду – и перед нами уже не чёрная толстая мышь, а полузверь-полурыба. Между шерстинками зависают мириады воздушных пузырьков, отчего кутора кажется одетой в скафандр из серебристой ткани – такими нам показывают в кино пришельцев с других планет.

Она могла плавать на спине и животе, выполнять в воде фигуры высшего пилотажа или просто лечь на воду и долго лежать.

Мы любовались, если не сказать – играли куторой до самого вечера. Угощали её мясом, мучными червями и океанской рыбой палтусом. Кормили в воде, на камне, в руках. Она ни от чего не отказывалась и съела столько, что с лихвой хватило бы на десятерых землероек.

Перед сном положили на камень комочек ваты и, решив, что больше куторе ничего не нужно, оставили её в покое. Когда утром мы заглянули в ванную, наша кутора была мертва. Вату она столкнула в воду, а сама лежала на голом камне, поджав тонкие лапки и почти касаясь живота длинным носом.

Решив, что вчера перекормили зверька, мы долго упрекали друг друга в неосторожности. Только потом я узнал, что всё случилось как раз наоборот. Оказывается, этот зверёк должен получать еду не реже чем через три часа. В ручье или озере кутора так и делает. Час поохотилась, час поспала, снова поохотилась, снова вздремнула. День или ночь, для неё особой разницы нет. Она прекрасно чует добычу своими усами-вибриссами даже в полной темноте. Так и получается, что всю свою жизнь кутора или спит, или ест. Оставь мы на камне кусочек мяса, этот удивительный зверёк, возможно, жил бы у нас и сегодня. Ах, как жаль, что о том, как питается кутора, не было написано в энциклопедии!

На второй год в ручей пустили сточную воду, и теперь ни лизунов, ни кутор там не встретишь. Даже водоросли исчезли. Старые автомобильные покрышки, тряпки, битые бутылки – этого добра в нашем ручье сколько угодно, живого же нет ничего.

Беличья спальня

В январе солнце поворачивает на весну, а зима на мороз. Когда он бывает слишком уж сильным, многие птицы и звери по три-четыре дня не покидают своих спален. Глухари, рябчики и куропатки отсиживаются в снежных лунках, горностаи и соболи – в дуплах. Белки в эту пору прячутся в похожие на футбольный мяч гнёзда – гайна, в выкопанные под ветками кедрового стланика снежные норы, а однажды я обнаружил вот какую беличью спальню.

Зимовал я на реке Чуритандже. В самом её верховье у похожей на старинный корабль скалы стоит избушка. Потолок в избушке закопчённый, стены покрыты трещинами, между брёвен выглядывает мох. Вместо стульев – сучковатые лиственничные чурки, вместо кровати – нары из упругих жердей. У изголовья два бревна совершенно новые. Это медведь забрался в избушку, съел весь запас продуктов, порвал в клочья матрас, а когда уходил, не стал разворачиваться в тесном зимовье – выдавил стену.

На память о своём посещении медведь оставил ещё клок коричневой шерсти. Я наделал из неё мушек и всю осень ловил крупных хариусов.

Сейчас медведь спит в распадке недалеко отсюда. Летом там пройти трудно, но зимой все валежины под снегом, и я спокойно приближаюсь к берлоге. Не так чтобы очень к самой берлоге, а шагов на пятьдесят.

Как-то я возвращался от берлоги и завернул к «бельчатнику» – полоске очень высоких лиственниц, на которых любят селиться белки. Мороз был такой, что снег на лыжне превратился в пудру и лыжи совсем не скользили. Когда на подъёме я ухватился за толстенную ветку, она треснула словно стеклянная.

Весь снег вокруг лиственниц испещрён беличьими следами. Но самому свежему – дня три, не меньше. Куда же подевались сами белки? Постучал по деревьям, на которых темнеют гайна, – тихо. Поднялся к зарослям кедрового стланика – никого.

Спрятал в чехол бинокль, очистил от снега лежащую недалеко от «бельчатника» толстенную лиственницу и присел на неё отдохнуть. Как раз здесь у белок сбежка. Это такое место, по которому, где бы белка ни гуляла, возвращаясь домой, обязательно пробежит.

Сижу, рассматриваю следы. Очень интересные. Задние лапки отпечатаны спереди, а передние сзади. У белок задние ноги – они длиннее – всегда наперёд забегают.

Вдруг слышу, что-то подо мной фыркнуло. Подхватился – ничего. Снова сел, опять фыркнуло. Тогда я поддел топориком кору на валежине и отвернул – оттуда стая белок во все стороны как брызнет! Одна, две, три… восемь штук! Кто на дерево, кто в кусты, а самая смелая чуть в сторону отбежала, повернулась и на меня глядит…

Оказывается, середина-то у валежины сгнила и получилось преотличное дупло. Правда, вход в него снегом завалило. Но белки сугроб раскопали, в валежину забрались и, сбившись в плотный пушистый комок, уснули. Тепло, уютно. А что немного голодно, так это и потерпеть можно.

Кедровкина одежда

С самой осени у моей избушки держится кедровка. Мы с ней дружим. Я угощаю её мясным фаршем, она сторожит мой дом. Лишь увидит зверя или человека – летит на поленницу и кричит на всю тайгу.

Каждый вечер, как только солнце коснётся вершины скалы, беру топор и отправляюсь рубить дрова. В январе ночи длинные, дров уходит много, в другой раз больше часа на морозе провозишься.

Если очень холодно, надеваю под куртку меховую безрукавку и становлюсь толстым, неуклюжим.

Работаем мы вместе с кедровкой. Я орудую топором, а она проверяет чурки, отыскивает жирных короедов.

И что интересно: как я, так и она одеты по погоде. В оттепель кедровка небольшая, аккуратная, перья лежат плотно. Но лишь мороз – перья взъерошит, крылья в стороны отведёт – раза в два толще сделается. Получается, и кедровка под свою одежду тёплую поддёвку натягивает. Только у кедровки из воздуха она.

Дятлова особинка

В тайге птиц сколько угодно, и у каждой своя особинка. Поползень по деревьям вниз головой бегает, синица в случае опасности неживой прикидывается, оляпка в любой мороз под воду ныряет да ещё и песни поёт. Один только дятел ничем себя не проявил.

– Как же так? – говорили мне. – Он ведь деревья лечит, червяков прямо из-под коры вытаскивает.

– Ну и что? И поползень, и кукша, и даже синица так умеют.

– А ты знаешь, что дятел – единственная из птиц, которая болеет сотрясением мозга?

– Во-первых, это ещё нужно доказать, во-вторых, однажды ночью я глухаря из-под снега вытоптал, он с перепугу так о лиственницу головой шарахнулся, что только в моей избушке и очнулся. Нет, что ни говори, а сотрясение мозга – это не особинка…

Слышал я, лесной доктор до того бдительно сторожит свои угодья, что с ним не может сравниться ни одна из наших птиц. Лишь чужой дятел на его участке застучит, он прямиком туда и давай барабанить. Да не как-нибудь, а непременно чётче и громче, чем пришелец. Тот сразу сконфузится и наутёк. Может, это и есть дятлова особинка?

Интересно бы проверить. Выбрал я подходящую лиственницу и принялся стучать. Чем только не барабанил – железным прутиком, топориком, палкой, ручкой ножа, ледяной сосулькой и даже кулаком. Стучал часто и не очень, громко и потише, с перерывами и без.

И что? Ни один дятел на мои стуки не обратил внимания. Только снежный ком на голову свалился, хорошо, без сотрясения мозга обошлось.

Расстроился, возвратился в избушку и принялся печную трубу ладить. Она у меня пять лет служила, а потом возьми и прогори. Дым глаза ест, пламя в щель пробивается – далеко ли до беды? Взял пустую консервную банку, вырезал заплату и прикрутил проволокой. Конечно, вышло не очень красиво, да не до красоты. Не дымит, и ладно.

Управился, залез в спальный мешок и слушаю музыку. Радио в тайге первое дело. Транзистор включил – здесь тебе новости, песни. Я, когда избушку обживал, прежде всего антенну соорудил. Взял и приколотил к углу зимовья длиннющую жердь. На вершине медный ёршик, внизу тонкая проволочка, хочешь – Москву слушай, хочешь – Магадан.

Утром проснулся. Холодно. За окном полумрак, тайга только просыпается. Наложил в печку дров, сунул под них горящую спичку и скорее в постель. Пусть избушка прогреется, тогда можно и одеваться.

Дрова разгорелись, накалили трубу, и она сразу запела: «Так-так-так-так». А заплата следом: «Чок-чок-чок-чок» – настоящий концерт. Лежу, слушаю сквозь полудрёму. Хорошо!

И вдруг: «Тр-р-р-р!..» Загрохотало, загудело, звон по избушке пошёл. Я из спальника выскочил, ничего не пойму. А оно снова: «Тр-р-р-р!..» Я за кочергу, выскочил из избушки. Гляжу, а на крыше дятел антенну долбит, только голова мельтешит. Что он там сумел найти? Жердь хоть и не тонкая, но в такой утайке не то что жирная личинка, самый зряшный комарик не зазимует. К тому же древесина сухая, выстоянная. Как он ни старается, а ни одной щепочки не отколет. Того и гляди, клюв сломает.

– Эй ты! – кричу. – У тебя и на самом деле с мозгами не всё в порядке.

Он меня услышал, стучать перестал. Сидит, туда-сюда поглядывает. В это время труба пустила струйку дыма и заговорила: «Так-так-так-так», следом заплата: «Чок-чок-чок-чок». Дятел вздрогнул, сердито чивикнул и как забарабанит! Тут до меня и дошло. Да ведь дятел не за личинками сюда явился, а на самый настоящий рыцарский турнир прилетел. Он мою трубу за чужака-пришельца принял, вот и решил сразиться.

Тихонько приоткрываю дверь и возвращаюсь в избушку. Дров в печку добавил и принялся одеваться. А надо мною труба звенит, заплата стучит, дятел изо всех сил старается. Любопытно мне: кому в этом поединке победа достанется?

Лиственница

Январь – середина зимы, её вершина, её пик. В это время морозы нередко загоняют спиртовой столбик термометра ниже пятидесятиградусной отметки. При таком холоде железо становится ломким, а автомобильные покрышки рассыпаются, как стеклянные. Не прикрытая снегом веточка кедрового стланика быстро желтеет, словно обожжённая.

Но есть на Колыме дерево, которому любой холод нипочём. Оно прекрасно себя чувствует даже в районе Оймяконского полюса холода. Конечно, растёт оно очень медленно: нередко возраст стоящего на болоте пятиметрового дерева исчисляется в двести – триста лет. Это дерево даёт упругую, долговечную древесину, идущую на строительство даже подводных сооружений, и тепла при сгорании выделяет больше, чем, например, дуб, берёза, сосна.

Это диковинное дерево – лиственница. Ещё Пётр I обратил внимание на её замечательные свойства и приказал посадить на Карельском перешейке целую лиственничную рощу. Редкостная по красоте, она сохранилась до сих пор.

В 1960 году в американском городе Сиэтле состоялся Пятый Всемирный лесной конгресс. В его работе приняли участие лесоводы девяноста шести стран. Когда конгресс закончился, каждая делегация посадила в этом городе главное дерево своей страны. Поляки посадили дуб, французы – каштан, немцы – сосну. Советская делегация посадила лиственницу.

Золушка

Мне кажется, мы незаслуженно обходим лиственницу вниманием. Большая редкость – стихи и песни о ней. Минуют её и праздники. Среди хвойных сородичей она вообще Золушка. Каждую осень злые северные ветры срывают с лиственницы всю хвою, и, как её сестрица из сказки, не получает она приглашения на бал. Ёлку наряжают на Новый год в красивые, сверкающие игрушки, водят вокруг неё хороводы, поют песни. Если нет ёлки, украшают сосну или, как у нас на Севере, – ветки кедрового стланика. Иголки у него густые, зелёные, свежий смолистый запах держится долго. Рады ёлочке из стланика и взрослые, и дети. Лиственницы на новогоднем празднике я не встречал ни разу.

Как-то мне посоветовали:

– Если за месяц до Нового года поставишь лиственницу в ведро с водой, то она к празднику обязательно оденется в хвою. Будет тебе ёлочка – загляденье. Зелёная, пушистая. Только не забудь.

Не забыл. Принёс лиственничку в дом, поставил в воду. Каждый день поглядывал – скоро ли покажется хвоя? Деревце долго молчало, потом вдруг покрылось такими редкими и бледными иголками, что о приглашении её к новогоднему празднику не могло быть и речи. Не попала Золушка на бал.

…В прошлом году мы с товарищем встречали Новый год в тайге. Домой нас не пустила Чуританджа. У скал прорвалась наледь и затопила долину до самого Омута. Мы пробовали проскочить – ничего не получается. Куда ни ткнёшься – везде вода. Я чуть не утопил лыжи.

Обсушились у костра и решили выходить к посёлку кружным путём. Поднялись на перевал. Пусто там, неуютно. Где какой кустик рос – всё под снег спряталось и затаилось до самой весны. Одна только лиственница стынет на гребне. Тёмная, скучная, заиндевелая. Солнце как раз садилось за перевал, и лишь маленький его краешек пламенел над горизонтом. На прощание оно вдруг выбросило яркий лучик, и тот осветил одинокую лиственничку.

Случилось чудо. Расплавленным золотом вспыхнул иней на тонких ветках. Крупные синеватые блёстки загорелись на их кончиках как праздничные огоньки. Деревце вдруг подросло и стало до удивления нарядным и стройным. Казалось, воздух струился и звенел вокруг охваченных сиянием веток.

Забыв о крутом подъёме, о тяжёлых рюкзаках, о том, что до посёлка ещё шагать и шагать, стояли мы на перевале. Чудилось: одним глазком нам удалось заглянуть в сказку. В то самое мгновение, когда Золушка становится принцессой.

Тальниковое полотенце

Сегодня я гостил у пастухов-эвенов. Прямо на снег они настелили лиственничных веточек, прикрыли их оленьими шкурами и натянули палатку. Посередине палатки топится большая железная печь, и от её тепла ветки источают аромат. На дворе январь, а здесь как в весеннем лесу.

Пастухи расспросили меня, не встречались ли где следы волков, росомах, рысей, не заглядывали ли сюда дикие олени – буюны. Не так давно буюны увели у них двадцать шесть важенок, и до сих пор никто не знает, где их искать.

Потом мы обедали. После еды я оглянулся, где бы помыть руки. Бригадир пастухов Коля улыбнулся и подал мне комочек очень тонких тальниковых стружек. Небольшой комочек, всего с полкулака, но им я насухо вытер губы, до скрипа протёр руки, нож. После этого от лица и рук долго исходил тальниковый запах.

Друзья-недруги

Ещё какую-то неделю назад возле моей избушки жило всего восемь куропаток, сегодня их более полусотни. Это из-за оленей. Они спустились с перевала, разрыли снег, и тогда обнажились заросли богатых почками кустов и открылись россыпи камушков. Обычно голодные куропатки чуть ли не до сумерек по снегу бегают, за каждой почкой охотятся. А сейчас, хотя солнцу ещё светить да светить, они уже в лунках. Закопались в снег – и на боковую. Да и чего не спать? Зоб набит отборными почками, под снегом тепло.

Летом же страшней оленей для них врага нет. Пусть хоть десять лис в долине охотится, хоть двенадцать сов летает, а такого урона, как одно оленье стадо, они нанести куропаткам не могут. Пройдёт по долине стадо, и от куропачьих гнёзд ни скорлупы, ни пёрышка не останется, олени яйца съедят, цыплят поглотают.

Вот и получается, летом олень куропатке лютый враг, а зимой – первый друг.

Лисий сон

Почти месяц пасли своих оленей в долине Чуританджи пастухи-эвены. Затем они разобрали палатку, погрузились на нарты и уехали следом за стадом. В том месте, где вчера звучали людские голоса, играла музыка и хоркали герлыхи, остались горка лиственничных веточек да перевёрнутый вверх дном ящик из-под рыбы.

А утром к опустевшему стойбищу пришла лиса. Она обнюхала ящик, поймала в подстилке крупную полёвку, съела её и, забравшись на склон сопки, уснула.

В бинокль я видел, перед этим она долго вертелась на месте, широко зевнула и, наконец, свернувшись калачиком, притихла. Рассказывают, к спящей лисе можно подойти чуть ли не вплотную. Я было подумал, не попробовать ли подкрасться, как вдруг лиса подхватилась, внимательно посмотрела вокруг и легла снова.

И так до самого обеда. Поднимется, глянет, нет ли чего подозрительного, и опять дремлет. Когда погода начала портиться – шумнул ветер и закружили снежинки, – она только подняла голову и, даже не осмотревшись, уснула до самого вечера. Гуляет позёмка, жалобно стонут деревья, где-то испуганно кричит кедровка, а лиса не шелохнётся.

Всё понятно. До полудня было светло, тихо и по лисьему следу в любую минуту мог явиться охотник, волк или росомаха, вот она и осторожничала. Поднявшаяся метель замела следы, перемешала все запахи, и теперь лисе можно спать без оглядки.

Радуга

С вечера над рекой клубился туман, а утром в воздухе заиграли мириады блёсток. Наверное, они и родили две удивительные радуги. Сначала я никаких радуг не заметил. Вышел: есть ли мороз, откуда ветер? А в сторону лежащей за рекой сопки и не глянул. Потом лыжи надел, распрямился и охнул. На вершине сопки лежит солнце, а по склонам радуги горят. Из-за каждой радуги ещё по одному солнцу выглядывает. Раз, два, три. Целых три солнца. Каждое светит, от каждого лучи во все стороны идут, возле каждого, словно комары, блёстки играют. Хорошо, если бы от каждого солнца ещё и тепло шло. А то ведь минуту постоял – до костей пробрало. И жалко с радугами расставаться, но нужно идти.

Шагнул я за деревья, левая радуга сразу же исчезла, а та, что с правой стороны, – прыг и зависла в каких-то двадцати шагах от меня. Правда, немного укоротилась и солнышко куда-то спрятала, но все краски на месте. Я даже проверил. Стою и бормочу:

– Каждый охотник желает знать, где сидит фазан.

Это у нас в школе такая считалка была, чтобы не забыть, какой цвет за каким в радуге следует. «Каждый» – значит красный, «охотник» – оранжевый, «желает» – жёлтый и так далее. Нырнул я за толстую лиственницу. Радуга двинулась за мной и остановилась рядом. Правда, бледная-бледная, всего в одну блёстку толщиной. Но если хорошо присмотреться – здесь она! Протянул руку и… коснулся!

Отправился дальше. Глаза от удовольствия щурю: если бы не лыжи, затанцевал бы. Никогда не думал, что смогу дотянуться до радуги. Да не какой-нибудь, а таёжной, морозной, ещё и с солнышком в утайке. Расскажу – не поверят. И пусть не верят. Я-то знаю, как оно было на самом деле…

Иду, по кустам и кочкам моя тень скачет. То на сопки запрыгнет, то вдоль распадка растянется, а то возьмёт и разломится надвое. Одна половина на ближней террасе, а вторая аж за увалом мельтешит.

Прыгала-прыгала моя тень да и стукнулась о тальниковый куст, а оттуда заяц как сиганёт! Здоровый! Прижал уши и наутёк.

А ведь до него был чуть ли не целый километр. Ни палкой не докинуть, ни из ружья не достать. Перетерпел бы, потом перед знакомыми зайцами хвастался бы: меня, мол, охотничья тень стукнула изо всех сил, а я даже усами не повёл.

Все зайцы от зависти, наверное, умерли бы.

Февраль

Росомаха

В феврале к жестоким морозам прибавляются многодневные метели.

Предчувствуя непогоду, птицы и звери готовятся к встрече с ней очень серьёзно. Куропатки торопятся набить зоб ивовыми почками, глухари – лиственничными побегами, соболи и горностаи выходят на охоту даже днём, олени с лосями спускаются в закрытые от ветра распадки и лощины. Даже рыба за десять – двенадцать часов до начала метели клюёт лучше обычного.

Словно собираясь вот-вот потухнуть, мерцают красноватые звёзды, а к утру белёсое небо покрывается тёмными облаками. Спустившись к самым сопкам, облака какое-то время стоят на месте и вдруг начинают бежать против ветра.

Не слышно птичьего гомона, не промелькнёт в кронах лиственниц быстрая белка, не отзовётся с русла замёрзшего ручейка сторожкий куропач. Всё затаилось…

Один только зверь не прячется перед непогодой. Наклонив голову и чуть сгорбив спину, он неторопливо бежит по тайге в поисках добычи. Днём и ночью деятелен он, вечно голоден, обуреваем единственным желанием – поесть. Немецкое и французское название его – «обжора». Зверь не знает устали и, кажется, не знает преград. Встретится река – переплывёт реку; учует поставленный охотником капкан – обойдёт его, а затем сделает десять подходов, но всё же стянет приманку, не коснувшись лапой хитрого самолова; наскочит на охотничью избушку – через подкоп проникнет в неё и устроит там настоящий разбой. Этот зверь – росомаха. Более хитрого и коварного нет во всей тайге.

Росомаха не знает себе равных в выносливости и отваге. Она может преследовать лося или оленя трое, четверо суток. Защищая детёнышей или отстаивая добычу, она вступает в драку даже с медведем и заставляет его отступить. В некоторых северных странах хозяйкой тайги считают не медведя, а росомаху. Если она выйдет на след охотящейся рыси, то сразу же устремляется за ней и, как только рысь поймает зайца или глухаря, тут же нападает и отбирает добычу. Если же рысь решится защищаться, то росомаха убьёт и съест её.

Росомаха – таёжный санитар. Обнюхав след, она по каким-то известным одной ей признакам узнаёт, что здесь прошло больное животное, и будет преследовать его, пока не загрызёт.

А пурга набирает силу…

Синицы и поползень

Три дня бесновалась пурга, заметая звериные следы, обламывая ветки. Наконец незадолго до рассвета проглянули первые звёзды, а к обеду ветер успокоился. Почти сразу же тайга наполнилась птичьим гомоном. В гриве высокоствольных лиственниц пронзительно кричит дятел, ему сипло вторит пристроившаяся на вершине тополя кедровка, в кустах тальника тивикают рыжехвостые кукши. Одна за другой проносятся стайки мелких птиц. В каждой – три-четыре синички и поползень. Поползни летят тяжело, как пущенные из пращи камни, синички – челноком, словно играючи. Над лиственничником стайки резко пикируют и исчезают в кронах деревьев.

Последняя стайка пролетает над самой головой и, заметив меня, направляется к ближней лиственнице. Поползень с залихватским посвистом «тфю-лип, тфю-лип» (недаром в старину его называли ямщиком) опустился на толстый ствол и сейчас же засновал по шероховатой коре. «Ци-ци-ци» – радостно зазвенели синички, рассыпаясь по увешанным круглыми шишечками веткам. Каждая облюбовала самую вкусную шишку и, пристроившись, принялась вылущивать спрятанные под чешуйками семена. Позы прямо невероятные: та висит вниз головой, эта перегнулась так, что, кажется, вот-вот свалится… Работают споро, с настроением. На снег летят кусочки коры, чешуйки, мелкие веточки.

На территории страны обитают разные синицы: лазоревки, московки, японские, хохлатые… Встречаются даже усатые синицы. У одних на голове хохолок, другие похожи на половничек, третьи щеголяют в голубых нагрудничках… У нас на Севере живут длиннохвостая синица, сероголовая гаичка и пухляк. Пухляк – тоже гаичка, только голова у него чёрная. Песня гаички – беспокойное звонкое щебетание с небольшим шипением в концовке, словно синица на кого-то сердится: «Ци-ци-ци – чш-ш-ш».

В лютый мороз гаичка часто залетает ко мне в избушку. Сядет на полку с посудой, затаится, как будто её и нет. Но обычно уже на другой день осваивается. Ест и пьёт чуть ли не из рук и, кажется, совсем привыкла. А чего не привыкнуть? Тепло, уютно, еды сколько хочешь. Но стоит наступить хоть маленькой оттепели, как гостья бьётся об оконце и просится на волю.

Поползень своим видом немного напоминает дятла. Плотно сбитый, с длинным крепким клювом, коротким хвостом и сильными цепкими ногами. Спинка поползня окрашена в голубовато-серый цвет, через глаз к затылку проходит чёрная полоска – уздечка, крылья и хвост чёрно-бурые. Как настоящий акробат, бегает он по стволу то вверх, то вниз головой и долбит кору тонким клювом, не забывая время от времени перемолвиться с синичками. «Сит-сит-тлип-тлип-тлип» – звенит в тайге его голосок. Кстати, поползень – единственная из наших птиц, умеющая передвигаться по стволам деревьев вниз головой. При этом он совершенно не помогает себе ни хвостом, ни крыльями.

«Та-та-та-та» – выбивает он чёткую дробь и, отшвырнув в сторону кусочек коры, ловко подхватывает зазимовавшего там короеда. Проглотил, спустился вниз на несколько шажков, и снова «та-та-та-та…».

Меня уверяли, что синички держатся возле поползня, потому что собирают объедки с его стола. Но сколько я ни наблюдал за этими дружными стайками, ничего подобного не замечал. Синицы добывают еду вполне самостоятельно и ничуть от поползня не зависят.

Скорее всего, в таком сообществе им легче оберегаться. Ведь в любую минуту из-за деревьев может показаться ястреб-перепелятник, ястребиная сова или другой хищник.

Интересно, почему в этой стайке поползень всегда только один, а синичек несколько? Наверное, потому что поползни соперничают между собой, к синицам же относятся более или менее терпимо. А может, причина в чём-то другом?

Птицы оголодали. Всю пургу они провели в тесных дуплах и теперь с азартом добывают еду. Вот поползень винтом проскочил до самого корня, выудил из-под коры тонконогого комара, затем вспорхнул, пролетел через поляну и сел на другое дерево.

Занятые вкусными лиственничными семенами, синички поотстали, но вскоре переместились к новой столовой. Теперь они заинтересовались похожим на лосиный рог полусгнившим суком. Облепили его и так заработали клювиками, что снег под лиственницей пожелтел от трухи.

«Твит-твит-твит? Живы-здоровы?» – между делом спросил их поползень, закусывая жирной личинкой. «Ци-ци-ци», – дружно ответили гаички. Все, мол, здесь, и всё хорошо.

Интересно всё-таки, почему синицы и поползень держатся в одной стайке?

Ива

В феврале и птице и зверю голодно. Спрятались под снег голубика и брусника, ушли под белое одеяло травы, мхи и лишайники. Только ива, оставшись открытой всем ветрам и морозам, щедро угощает своих почитателей. Белая куропатка скусывает за день до двух тысяч пятисот тонких веточек ивы. Если эти веточки выложить в одну линию, то она протянется на двадцать метров.

Лось за это же время съедает десять – пятнадцать килограммов веток, а наевшись, ложится в ивняке отдыхать.

Любят лакомиться корой ивы заяц-беляк, пищуха и полёвка. Не отказываются от ивы и северные олени. К концу зимы нет кустика с нетронутой веточкой, нет веточки с нетронутой почкой. Другое растение от такого «внимания» зачахло бы, а ива перелетует, залечит ранки и, глядишь, к следующей зиме станет ещё пушистей, ещё щедрее.

«Копеечка»

Два дня шёл снег. Необыкновенно крупные снежинки с убаюкивающим шорохом садились на сопки, кусты, деревья. Проложенная в частом лиственничнике дорога стала похожа на неширокую реку, а сама река до удивления напоминала дорогу.

Люблю стоять под таким снегопадом. Задерёшь голову к небу и смотришь, как наплывают на тебя одна за другой частые снежинки. И вот уже снежинки стоят на месте, а сам ты стремительно несёшься сквозь их дивный хоровод куда-то далеко-далеко, к самым звёздам.

На иву у реки навалило сугроб снега, и она согнулась почти до земли. Кажется, большой белый зверь душит задремавшее деревце, а оно силится проснуться и никак не может.

К вечеру снегопад прекратился, и тотчас в вершине дерева шумнул невесть откуда взявшийся гуляка-ветер. Он налетел на иву, качнул её широким крылом, и деревце, проснувшись, разом сбросило с себя снег. Словно любуясь содеянным, ветер на мгновение затих, но тут же налетел на иву ещё раз и, сорвав с её вершины чудом державшийся последний листочек, помчался прочь.

Деревце возмущённо всплеснуло тонкими ветками, а озорной ветер уже катил свою добычу по сугробам. Листок подпрыгивал и звенел, словно золотая копеечка…

Можжевельник

В первый же год своей жизни на Колыме я попал в снежную лавину. Погнавшись за зайцем, который задумал устроить днёвку чуть ли не на вершине сопки, я вместе с сорвавшимся вниз снежным полем покатился в глубокий распадок. Хорошо, на полпути прямо передо мною вынырнули какие-то зелёные ветки и я успел ухватиться за них.

Когда стих поднятый лавиной шум и улеглась снежная пыль, глянул я на выручивший меня куст и узнал в нём можжевельник. С тех пор я смотрю на это растение с особой симпатией.

Это одно из самых удивительных растений Севера.

Зимой, весной, летом и осенью его веточки облеплены плотными ягодами зелёного, синего и тёмно-синего цвета. Они созревают только на третий год после цветения, а это значит, им нужно пережить две суровые зимы. Но когда-нибудь вы видели обмороженные ягоды можжевельника? Я – нет.

Бывает, нужно в тайге очистить место под палатку. Копнул раз-другой, а под снегом – ветки можжевельника, и такие свежие да ароматные, словно и не зима на дворе.

В жаркую погоду можжевельник распространяет вокруг себя пряный аромат. Там, где он растёт, всегда очень легко дышится. Одна густо заросшая можжевельником поляна выделяет столько фитонцидов, что этого количества хватило бы для очистки воздуха в большом городе.

Есть у можжевельника ещё одно замечательное свойство. Если взять часть ствола вместе с веточкой и прикрепить к стене, можно предсказывать погоду. В солнечную погоду веточка стоит ровно, а перед ненастьем сгибается в сторону ствола. Мне этот прибор служит уже четыре года. Проснусь утром в охотничьей избушке, гляну на веточку, она показывает «ясно» – можно отправляться в тайгу охотиться. Если же веточку пригнуло к стволу – заготавливаешь дрова, утепляешь дверь и из дому никуда. Глядишь, к обеду загудела-загуляла метель, света белого не видно.

Салки

Зимой Чуританджа тихая. Под лёд спрячется, и нет её. Летом здесь хариусы плескались, снежные бараны у скал на водопой ходили, а однажды я у самой избушки бородатого лося встретил. Я немало лосей видел. У каждого на подбородке борода-серьга висит. Но чтобы вот такая! Патриарх какой-то, а не лось.

Сейчас на Чуритандже ни лосей, ни баранов. Только куропачьи наброды и заячьи петли по снегу узорятся. Морозно, тихо и чуть-чуть грустно.

Февраль реку до самого дна проморозил, и пошла Чуританджа искать выход. Лёд трещит, вода урчит, пар выше скал поднимается, вода до самых вырубок гуляет. Какая наледь постарее – та белая или желтоватая, а свежая – зелёная или синяя.

Посредине наледи Чуританджа изумрудной струёй метровой высоты брызжет в небо. Здесь я с рекой в салки играю. Вокруг скал обходить далеко, да и снег там глубокий. А на реку выскочишь – только лыжи по льду постукивают. Красота!

Но Чуританджа коварна. То тоненький ледок инеем замаскирует, то под снег целое озеро воды нагонит, а то просто по льду ручьи пустит.

В прошлый раз я мимо «фонтана» прорвался и промоину проскочил, а на берег стал выбираться – вдруг снег под лыжами расступился, и я оказался по щиколотку в воде. Мороз такой, что дыхание останавливается. Мокрый снег мгновенно к лыжам прикипел, и на ногах у меня уже не лёгкие, послушные бегунки, а бесформенные глыбы снега. Еле на берег выбрался. Костёр развёл, сушусь и Чуританджу ругаю.

А она клокочет, будто смеётся:

– Ну, как я тебя засалила?

Сегодня я хитрее. Ручей у самых скал обогнул, а там, где снег просел, я бросился бежать что есть силы. Мчусь и слышу, снег под ногами плывёт. На старую наледь выскочил, а мой след уже водой темнеет. Но лыжи-то сухие!

Чуританджа прямо кипит от злости. А я смеюсь:

– Ну, кто кого засалил?

Правда, долго смеяться не стал. Мне ведь послезавтра возвращаться.

Булька

Два года я ходил в тайгу один, пока не познакомился с Булькой. Эта маленькая кривоногая собака с короткой грязной шерстью и всегда виноватыми глазами жила под досками за пекарней. Я часто встречал её, когда ходил за хлебом. Она или сидела рядом с тропинкой, или вертелась у мусорного ящика. Бульку часто обижали, и её хвост, этот флаг собачьего достоинства, был постоянно прижат к животу.

Когда чужой пёс попадал в Булькины владения, она падала на землю и подставляла пришельцу самое нежное место – живот. Ещё более позорно вела себя Булька с людьми. Как-то она нерасчётливо перебегала тропинку и чуть не попала под ноги высокому парню. Тот просто так, из озорства, гикнул и притопнул ногами. Булька не метнулась прочь, а припала к земле, закрыла глаза и жалобно заскулила. Парень гадливо плюнул и отбросил Бульку носком валенка.

Я ни за что не подружился бы с Булькой, если бы не наш слесарь Петрович. За ним водится масса грехов. Однажды ему прислали с материка посылку краснобоких яблок. В пути посылка развалилась. Он на почте переложил яблоки в авоську. По дороге домой его, естественно, спрашивали, где он достал такую красоту.

– В овощном, – отвечал тот вполне серьёзно.

Женщины кинулись в магазин и устроили там грандиозный скандал.

В другой раз он подшутил над парнем, возвратившимся с первой в его жизни охоты, – вытащил единственную добытую им утку и подложил бройлерную курицу.

В то утро я проспал и ужасно торопился. Груза было много. Рюкзак с лямками, рюкзак без лямок, запасная лыжа, большой свёрток одежды, ружьё и транзисторный приёмник. Хорошо, Петрович встретился и подсобил всё это до остановки дотащить. Я его оставил сторожить добро, а сам за хлебом побежал. Из пекарни выскакиваю, а Петрович уже мои вещи в автобус сложил и торопит.

Ехать всего пятнадцать километров. Когда выгрузился и автобус, помигивая глазками, исчез за поворотом, тот рюкзак, что без лямок (в нём были сложены одеяло, капканы и десять банок «Завтрака туриста»), вдруг задёргался и заскулил…

И вот иду по тайге на лыжах, а сзади метрах в тридцати плетётся Булька. И меня боится, и тайге не доверяет. Я стану – Булька остановится. Зову – не идёт, а даже наоборот: настораживается и потихоньку отступает назад.

Когда пришли к избушке, Булька села на лыжню и никуда. Я и дров натаскал, и обед сварил, и в распадок к лабазу смотался, а она всё сидит. Я не выдержал и сам направился к Бульке, а она от меня. Тогда я возвратился, сошёл с лыжни и, описав полукруг, зашёл к Бульке с тыла. Булька кинулась от меня убегать и оказалась между мной и избушкой. Здесь я и поймал её за загривок.

Днём я гонял по распадкам, сражался с росомахой, которая грабила мои ловушки, а вечером возвращался в избушку, где меня ждала Булька. Когда я сидел возле печки и ремонтировал одежду или просто отдыхал, она подходила и внимательно смотрела прямо в лицо своими рачьими глазами.

Однажды меня отрезала наледь, и я остался ночевать на озёрах. Там тоже избушка. С рассветом возвратился. Булька от радости визжит, прыгает. А вечером к нам сосед Сашка заглянул. От него соболь вместе с капканом ушёл, и Сашка целый день за ним гонялся. Булька соседа таким лаем встретила – хозяйка дальше некуда.

– Я к тебе за сеткой зашёл, – говорит Сашка. – Там лес в прошлом году заготавливали и навалили огромную кучу хвороста. Соболь там.

Сетки у меня не было, но попытать счастья хотелось.

– Собаку возьмём.

– Куда ей на кривых лапах? – смеётся Сашка. – Ну ладно, на безрыбье и рак рыба.

Надели лыжи, позвали Бульку, а она от избушки не отходит. Тогда я её в рюкзак сунул. К месту подошли уже в полной темноте. Выпустили Бульку, два костра по сторонам зажгли и принялись разбирать хворост. Работаем осторожно. Ветку-вторую выдернешь и прислушиваешься.

Ещё и половины кучи не разобрали, Булька загавкала. Сидит под высокой чозенией и лает. Фонариком посветили, а на ветке соболь. Не будь Бульки, ушёл бы, только его и видели. Вот уж мы с нею носились! Не знали, как приласкать.

…Когда я в посёлок возвращался, Булька всю дорогу впереди бежала и по-хозяйски под каждый куст заглядывала, будто она и вправду настоящая охотничья собака. Я даже ругал её за то, что лыжню портит.

В тот день автобуса не было, и мы пятнадцать километров пешком топали. До водонасосной станции добрались, и весь посёлок открылся. Заснеженный, нарядный. Булька вдруг остановилась и насторожённо на меня посмотрела.

– Ты чего, трусишка? Никто тебя не тронет.

А Булька не идёт. Я к ней, а она убегает. Откровенно говоря, мне не до этого было. По дому соскучился. Только через день вспомнил о собаке. Кинулся к пекарне, водонасосной, по посёлку бегал – нигде нет…

К той избушке, где мы с Булькой жили, я попал только в конце февраля. Избушка ещё глубже в снег ушла, у порога сугроб метровой толщины. Чтобы открыть дверь, принялся валенком его на сторону отгребать и вдруг упёрся во что-то твёрдое. Копнул – Булька! Лежит, пристроив голову на лапки, словно спит, а голова в сторону моей лыжни повёрнута…

Оляпка

Одни охотники утверждают, что к колымским морозам лучше всего приспособилась белая куропатка, другие – олень, а я считаю – оляпка. Да-да, та самая маленькая бурая пичужка, что живёт у незамерзающих речных перекатов.

Три года назад я охотился в пойме реки Ямы. Места там красивые. Кроме лиственницы, берёз и тополей в долине растут черёмуха, рябина и даже ель. А уж птиц и зверей видимо-невидимо. Соболи, норки, лисы, зайцы, выдры. Чуть в тальники сунешься – здесь тебе куропаток целая стая, а то и лося вспугнуть можно.

Я гонялся за соболем больше суток и оторвался от избушки километров на двадцать. Зверёк попался матёрый. Он то поднимался высоко в сопки, то тянул след через чащобу, то перебегал реку по тонкому ледяному мостику, а я метался вдоль полыньи. В конце концов соболь привёл меня к осыпи, за рекой Каменушкой. Там он спрятался в одну из многочисленных щелей между тяжёлых глыб, и мне пришлось возвращаться ни с чем.

Понятно, настроение самое скверное. Устал, намучился, чуть ноги переставляю, а ещё мороз за пятьдесят. Дохнешь – пар вокруг рта кристалликами берётся. Плетусь по тайге, слушаю, как деревья от холода трещат.

Вышел к реке: что творится! Там, где снег потоньше, река промёрзла до самого дна и заперла воду. А роднички и в самый лютый мороз живут. Вот вода и принялась искать выход. Сверху лёд, по бокам и впереди тоже лёд, сзади новые потоки напирают. Тогда вода поднатужилась да как рванёт! – грохнуло, словно земля пополам раскололась. Сразу во льду трещина в ладонь шириной появилась, и фонтан метров на десять вверх взметнулся.

В тайге – пустыня, ни птицы, ни зверька. Всё живое под снег, в дупла, в гайна забилось. На что уж белки индивидуалистки, и те по четверо-пятеро в гнездо собрались, в клубок сплелись, греют друг дружку.

Часов в двенадцать выбрался я к тому месту, где Каменушка впадает в Яму. Здесь ещё холодней. То ли воздух влажный, то ли сквознячок прохватывает. К берегу спустился, сразу ноздри защипало. Иду, нос варежкой прикрываю, и вдруг: «Тивить-тивить-триль-тири-риль». Словно родничок в камнях заиграл. Да звонко так. Гляжу, а возле ближней полыньи сидит оляпка, маленькая, сухоногая, и широким хвостиком, как лопаткой, покачивает. Сделала несколько шажков к промоине, бултых – и нет её. У меня мурашки по коже побежали. В такой-то мороз! А она секунд десять по дну побегала, поплавком из воды вынырнула и, даже не отряхнувшись, направилась к соседней полынье. Лежит и распевает песенку.

Я налёг на лыжи – интересно поглядеть, как же она охотится. На этот раз оляпка в воде не задержалась. Я сделал шагов пять, а она уже на льду. В клюве небольшая, облепленная песчинками трубочка. Это домик ручейника. Вернее, не ручейника, а его личинки. Где-нибудь в неглубоком месте, на дне реки или ручейка, эта личинка строит домик-трубочку и, забравшись в неё, выставляет наружу большие и острые челюсти. Этими челюстями она хватает всех, кто только проплывает мимо. Даже рыбьего малька поймать может. В случае же опасности личинка прячется в домик-трубочку, и никак ты её оттуда не достанешь. Поэтому крупные хариусы глотают ручейников вместе с домиками. Моя оляпка прижала трубочку ко льду, поймала клювом за краешек, раз – и вскрыла её словно ножницами. Ручейник весь на виду. Оляпка его проглотила и даже глаза от удовольствия прикрыла. Вкусно!

Так мы и двигались. Я по лыжне, оляпка по полыньям. То ручейника, то червячка, а то маленькую рыбку поймает. Да всё азартно так, весело. От её песенок и у меня настроения прибавилось. Уже и не обидно, что соболь убежал, и на мороз не сержусь, и сама тайга добрее и милее кажется.

Март

Весенние игры

По календарю март – первый месяц весны, а за окном зима. Правда, она уже переломилась на тепло, и солнце заливает тайгу морем света.

Снежных баранов, лосей и оленей этот месяц не радует. Для них март – время самого глубокого снега, когда труднее всего передвигаться в поисках корма, да и сам корм – лишь веточки тальников, мох да жалкие кустики прошлогодней травы. Не лучше в эти дни и куропаткам, рябчикам, глухарям.

А вот для большинства пушных зверей март – самая их пора: начинаются весенние игры.

В эти дни можно услышать лис. Дорожа своим пышным мехом, всю зиму они жили тайно, но весна заставила их забыть об осторожности. Голос лисицы – три хриплых отрывистых взлая, заканчивающихся протяжным воем. Лай самца напоминает тявканье небольшой дворняжки, но более частый и без воя.

Волки – верная супружеская чета. Они не расстаются многие годы. Да и волчата живут возле родителей удивительно долго. Наступил март, а они всё ещё держатся одной семьёй. Старшие помогают младшим добывать еду, учат спасаться от врагов.

Взрослые волки много и подолгу играют, напоминая в своих забавах глупых щенков.

В глухих, потаённых местах ночную тайгу будит пронзительный вой рысей. У них тоже пора любви, сейчас они до удивления напоминают домашних котов и кошек.

Пьянящий ветер весны притупляет чувство бдительности даже у зайцев. Веселятся косые, разбегаясь лунными ночами по заснеженным просторам. Их весенние игры протекают шумно: с высокими прыжками и пронзительными криками.

У белок определяются пары. Фыркая и цокая, они носятся по деревьям, совершая головокружительные прыжки. Между соперниками нередки ожесточённые драки. В эти дни белки забывают об осторожности и чаще, чем обычно, попадают в когти хищных птиц и зверей.

Белки-летяги тоже затевают свои сумеречные игрища – хороводы и догонялки. С негромким щебетанием они преследуют друг друга, то карабкаясь по стволам, то планируя с дерева на дерево, словно это не зверьки, а диковинные птицы.

Настоящий гон у соболя происходит летом. После гона пары разбиваются, и до марта самцы и самочки живут отдельно. Каждый из них занимает свою территорию.

Но в марте всё меняется. Соболёк разыскивает соболюшку и принимается за ней ухаживать. Он сопровождает её во время переходов, приносит ей корм, отгоняет от неё других самцов. Зверьки долго и увлечённо играют, вместе прячутся в дупло на днёвку, вдвоём выходят на охоту. Когда у соболюшки появятся дети, а их у неё от трёх до семи, она некоторое время не может оставлять малышей одних. В это время самец регулярно носит ей еду, помогает защищать соболят от врагов.

А врагов у соболя немало: хищные птицы, росомаха, рысь, волк. Самый же большой враг этого грациозного зверька – человек…

После пурги

Я тогда только знакомился с Чуританджей и ни распадков, ни перевалов в тех краях не знал. Мне говорили, что выше ключа Эврика есть избушка с провалившимся потолком и недалеко от неё проходит соболиная тропа. По этой тропе зверьки переваливают в Ямскую долину. Там нерестовая река, море – всегда можно добыть корм. Я принялся искать этот переход. Обследовал все ключики, поднимался на перевалы, но так ничего и не нашёл.

Однажды после пурги в том месте, где вечно желтеет бугристая наледь, я наскочил на свежий соболиный след. Неглубокий, лапка мелкая. Так соболюшка да ещё молодые собольки ходят. Но у сеголеток отпечаток неаккуратный. Где две лапки, где четыре. Бегать по снегу – тоже наука нужна. Этот же следок словно по заказу, даже на наледи соболюшка ни разу не сбилась.

Я рюкзак в сторону, кусок хлеба в карман, фонарик, спички проверил и заспешил по следу: вдруг он меня на соболиную тропу выведет? Иду час, другой. Сначала след тянулся по склону сопки, затем повернул к болоту. Соболюшка под коряги не заглядывала, мышиными и куропачьими следами не интересовалась, и я решил: «Далеко торопится, не до охоты ей».

Проложенная соболем дорожка привела меня к вырубке. Срезы на пнях светлые, на обрубленных ветках хвоя желтеет, даже клок газеты на кустах висит – вырубка недавняя. Вижу, след сбился, запетлял – закружил среди пней. У штабеля дров соболюшка остановилась, вытоптала пятачок, сделала четыре или пять тычков в разные стороны и неожиданно длинными махами подалась к лежащей на земле огромной лиственнице, расколовшейся надвое. В лиственнице такое дупло, что в нём, наверное, и человек бы поместился. Здесь она тоже задержалась и вдруг бросилась прочь, в сторону Чуританджи.

Снова запуржило, и опять соболюшка к наледи вышла. Как и в прошлый раз, след привёл прямо к вырубке. Зверёк напетлял, натропил там и возвратился к ледяным буграм.

И так после каждой метели. Только утихнет ветер и улягутся последние снежинки, глядишь – потянулась цепочка следов-двоеточий к вырубке. Зачем? Непонятно.

…Как-то выбрались мы на рыбалку, а рыбачить не смогли. Подвела погода. Ветер, леска путается, волны лодку заливают. Какая рыбалка?

Причалили к берегу, похлёбку из консервов варим и ругаем погоду.

– Раньше здесь было тихо, даже ветерок не залетал, – говорит мой сосед Володя. – А лес вырубили – и загуляло. Летом весь толь с бараков унесло.

В ту ночь возле штабелей буря огромнейшую лиственницу уронила. С виду цела-целёхонька, а на землю хлопнулась, что арбуз, на две половинки развалилась. Серёдка-то пустая, а там гнездо и двое соболят. Такие маленькие кутята, а уже смотрели. Наш механик их домой забрал и подложил кошке. Они даже сосали её, но всё равно на третий день погибли. И представляете, соболиха каждый вечер являлась на вырубку. Прибежит, сядет возле лиственницы – и никуда. Люди, бульдозер, стук, а она ни с места. В неё даже стреляли…

Кто-то начал доказывать, что летом соболиная шкурка никуда не годится, другие обсуждали проблему выращивания соболей в неволе, я сидел молча. Мне вспомнились засыпанная снегом вырубка и непонятный соболиный нарыск на ней.

Летяга

В детстве я представлял летягу чем-то наподобие вампира. Виновата в том была случайно попавшая мне в руки книжонка без начала и конца, в которой сообщалось, что белки-летяги несут яйца и высиживают из них детей, как птицы, едят птиц, которых ловят на деревьях и в гнёздах, нападают на белок и душат их… Никакой картинки в книжке не было, и летяга в моём воображении походила на кошку с острыми зубами и куриными крыльями…

Приехав на Колыму, я подружился с Володей, и он обещал взять меня на подлёдный лов.

– Кстати, там на летяг посмотришь. Их рядом с избушкой полно. Сидят себе и жуют ветки, хоть ты их руками бери.

Помню, сначала мы долго ехали на попутной машине, потом шли по пробитой бульдозерами лесовозной дороге и ещё километров пять добирались на лыжах. В пути мы дважды вспугивали куропаток, а когда пересекали замёрзший ключик, прямо из-под ног вылетел глухарь. Наверное, он только что устроился на ночлег и ему очень не хотелось покидать лунку. Он высунул из-под снега голову и какое-то время раздумывал – улетать или не улетать. Потом выметнулся из снежной перины и, рассыпая серебристые блёстки, умчался в распадок.

К концу дня мы вышли к стоящей на берегу озера охотничьей избушке. В ней давно никто не жил и было холоднее, чем на открытом воздухе. На столе и под нарами валялись пустые консервные банки, перемороженный лук и пачка соли «Экстра». Наши предшественники разбили окно и оторвали две доски от нар. Но печка была исправна, и возле неё стояли топор и пила.

С рыбалкой решили обождать, потому что нужно было отремонтировать нары, подвалить к стенам снег для тепла, приготовить дрова. Я взял топор и отправился на поиски сухостоины: все сухие деревья вокруг избушки были давно срублены. Я долго ходил по тайге, пока не попал на какую-то поляну. Вокруг стояли тонкие высокие лиственницы; на ветках белели комки снега, словно это сидели пристроившиеся на отдых куропатки.

Подходящих деревьев здесь тоже не оказалось, и я уже сделал шаг, чтобы идти дальше, как вдруг от одной из лиственниц отделилась небольшая серебристо-серая птица. Она не махала крыльями, а планировала, опускаясь всё ниже и ниже. У земли птица взмыла вверх и со звучным шлепком приземлилась, вернее, пристволилась на лиственнице рядом со мной.

Коснувшись дерева, птица тотчас исчезла. Я не мог понять, куда она девалась. Может, ушиблась о жёсткую кору и упала в снег? Никого…

Неожиданно над самой головой раздался шорох, и на меня посыпался какой-то мусор. Я посмотрел вверх и увидел пропажу.

Нет, это была не птица. Надо мной сидел зверёк со светлой шёрсткой, с прижатым к спине плоским хвостом и с необычайно большими глазами. Зверёк ужинал. Да-да, устроился как раз над моей головой и, придерживая передними лапками веточку, грыз её.

Летяга! Неужели и вправду? Такая маленькая? Может, это летягин детёныш?

Я тихонько щёлкнул языком. Летяга уронила веточку и бросилась вверх. Добежав почти до самой вершины, она оттолкнулась от дерева и снова заскользила в воздухе. Я кинулся за зверьком…

Это была самая настоящая игра в догонялки. Перелетев на новое дерево и устроившись в каком-нибудь метре от земли, летяга терпеливо ждала, когда я доберусь до неё по топкому снегу. Дождавшись, она играючи взбегала к верхушке дерева и снова отправлялась в полёт.

Наконец она привела меня к очень толстому, сломленному у вершины дереву. Метрах в четырёх от земли в стволе темнело отверстие. Летяга в последний раз дождалась, когда я приближусь к ней, и проскользнула в отверстие. Наверное, это было её дупло. Вход в него был таким крошечным, что туда едва пролез бы большой палец. Я до сих пор удивляюсь, как это у неё получилось.

Конечно, никого летяга не душит. Да и куда ей? Слишком уж она маленькая и нежная. Просто она любит пожить в брошенном другой белкой гнезде, что и породило нелепые легенды. Питается же она кроме почек семенами деревьев, ягодами и грибами. В этом летяга похожа на настоящую белку.

Крыльев у летяги тоже нет, но по бокам между передними и задними лапками имеется широкая эластичная перепонка. Прыгнув с дерева, зверёк растопыривает лапки и превращается в маленький лёгкий планёр. Необычайно красивый и немного таинственный.

Норка

В марте у таёжных рек и озёр появляются парные следы норок.

Всю зиму они держались скрытно, прячась под зависшим у берегов льдом и лишь изредка переходя от промоины к промоине. А сейчас, позабыв всякий страх, самцы норок набивают через речные косы и заросшие тальником острова тропинки и тропы.

На территории Советского Союза обитала только европейская норка. Это небольшой тёмно-коричневый зверёк с белым подбородком и таким же белым колечком вокруг губ. Хвост у норки не пушистый, размером и внешностью она напоминает хорька. Обитает возле рек и озёр, где ловит мышей, лягушек, рыб. Норка прекрасно плавает и ныряет. В воде может поймать килограммовую рыбину. Мех у норки красивый и прочный.

В то же время в Америке жила другая норка. Она крупнее европейской, лучше неё переносит морозы, мех у американской норки более пышный и ценится дороже. В остальном они почти не отличаются.

Учёные-охотоведы решили переселить американскую норку к нам. Закупили в Америке несколько сот зверьков, погрузили на пароход, привезли и выпустили в Прибалтике, в Сибири и на Дальнем Востоке. И что же? Она прижилась. Там, где из-за сурового климата европейская норка погибала, американка чувствует себя прекрасно. Она поселилась даже у нас, на Колыме.

Американскую норку принялись разводить в зверосовхозах. Интересно, что учёные смогли вырастить цветных зверьков: белых, голубых, бежевых, платиновых. Нередко эти норки убегают из зверосовхозов и поселяются на воле. Случается, в этих угодьях обитает европейская норка, тогда убежавшая из клетки нападает на неё и прогоняет прочь. Во многих местах американская норка полностью вытеснила европейскую.

Лабон

Один не любит топлёное молоко, другой не переносит комаров, Васька не терпит собак.

– Друг человека! – возмущается он. – Какого человека? Того, кто её кормит? А остальных она за ноги хватает. Или остальные не человеки?

Он поправляет свечу, какое-то время смотрит на разгорающийся огонёк, затем продолжает:

– Шмаковы овчарку держали, хвастались: «Она у нас член семьи». А потом этот «член семьи» соседского пацана заикой сделал.

Мы лежим на лапнике, отгороженные от всего мира тонкой стенкой палатки, и негромко спорим. Сегодня утром высадились на берегу Купки, поймали по десятку хариусов, теперь вот наслаждаемся таёжной жизнью. По правде, жизнь не очень хорошая, потому что с нами Лабон. Когда-то он обещал вырасти лайкой, его держали в квартире и кормили по специальному режиму. Но вместо лайки получился обыкновенный «дворянин». Толстомордый, лохматый и ленивый. Разочарованные соседи вытолкали Лабона в подъезд, и он шатался около дома, пока я не взял его в тайгу.

Сразу же по прибытии на место он обследовал все кусты и коряги, затем принялся разрывать берег реки как раз там, где мы берём воду. Пришлось дать ему нахлобучку, теперь он скулит и просится в палатку. Я хочу пустить, а Васька против:

– Если тебе его жалко, захватил бы из посёлка конуру. А мне твой «член семьи» и на дух не нужен.

Пламя свечи заплясало и стало ёжиться. Это Лабон задрал край палатки и устроил сквозняк. Его добродушная, немного обиженная морда выглядит настолько потешно, что сердце у Васьки дрогнуло:

– Пусть лезет. А то ведь не даст спать.

Лабон устраивается у моих ног, какое-то время лежит с закрытыми глазами, потом ни с того ни с сего подхватывается и принимается громко лаять.

Задремавший было Васька запускает в собаку сапогом и орёт:

– Он что, больной? Пошёл на улицу!

На какое-то время устанавливается тишина, но вскоре она прерывается частыми всплесками. Лабон принялся подрывать обрыв и раз за разом обрушивает в реку целые глыбы.

Молча обуваюсь, беру фонарик и выползаю из палатки. Увидев меня, собака заработала с удвоенной энергией.

– Слушай, – говорю, – ну чего ты разбушевался? Нам спать нужно. Понимаешь, спа-ать.

Лабон нехотя уходит, залезает в палатку, а я сажусь на поваленное дерево и смотрю на ночную реку. Луны нет. Но на небе такая заря, что наискосок от берега к берегу тянется широкая дорожка. В ней отражаются крутой берег, лиственницы, низкие облака. Иногда река тихонько вздыхает во сне, и тогда дорожка покрывается мелкими морщинами.

Неожиданно дорожку пересекает какой-то предмет. Кажется, коряга. Нет, что-то живое. Направляю луч фонарика и вижу плывущего зверька. Над водой только голова и полоска спины. Зверёк мокрый, и слипшаяся шёрстка блестит, словно смазанная. Вспугнутый светом, он поворачивает в сторону. Теперь я вижу, что он держит какую-то добычу.

Никак не могу определить, что это за зверь. Выдра? Нет, не похоже. Выдра намного крупнее и плавает иначе. Норка! Точно, она! Вот это новость! Рыбачу на Купке больше десяти лет, но никогда не слышал, чтобы в этих местах водились норки. На Яме – другое дело. Там их сколько угодно. Одна даже в избушку заглядывала. Но чтобы здесь…

Зверёк достиг противоположного берега и исчез в кустах. Интересно, кого он поймал? Как будто не хариуса. Наверное, это налим. Так ему и нужно. Хватал-хватал, а теперь сам попался.

– Гав-гав-гав!

– Чтоб ты сдох! Дай я его пристрелю!

Оборачиваюсь и вижу на освещённой изнутри стенке палатки мечущийся Васькин силуэт.

– Иди посмотри, что твой «член семьи» наделал. Мало того, что в середину забрался, он ещё и окапывается. Не иначе ему медведь померещился.

В палатке всё перевёрнуто вверх дном. Одежда разбросана, постель пересыпана землёй, посередине приличная яма…

Кое-как привели всё в порядок, привязали Лабона к лиственнице и легли спать. Я уже, наверное, уснул, когда Васька толкнул меня в плечо:

– Ты слышишь? Кто-то пищит.

– Снова Лабон?

– Да нет. Совсем рядом. Кажется, под нами.

Поднимаю голову, прислушиваюсь, но ничего не слышу.

– Вот посиди немного, оно снова запищит.

Какое-то время сидим молча, и вдруг оба явственно слышим, что совсем рядом запищал котёнок. Васька сполз с постели, приложил ухо к земле и заявил:

– Оно в яме. Как раз там, где этот копался. Давай ножом, только осторожнее.

Работаем в четыре руки. Я убираю землю, Васька ковыряет её ножом. Вскоре натыкаемся на полусгнивший корень, а под ним… Под корнем на подстилке из стеблей прошлогодней травы и шерстинок лежит маленький, до удивления похожий на муравья зверёк. Длинный, головастый и с перетяжечкой посередине. Наверное, ему не больше недели. Глаза малыша закрыты, а шёрстка чуть-чуть прикрывает нежное тельце. Он попискивает и тычется носом в мягкую подстилку.

– Норчонок! – догадываюсь я. – Я только что видел, как норка плыла. Там, у воды, у неё нора и как раз под нашу палатку уходит. Она их уже переносит. Не трогай руками, а то может отказаться…

Утро. Солнце поднялось над деревьями и уже нагрело брезент. Васька спит в обнимку с Лабоном, тот посапывает, уткнувшись ему в плечо. Вчера, после того как переставили палатку, он сам отвязал собаку и привёл сюда. Они вместе съели кусок колбасы и легли спать.

– Ты уж меня, собака, извини, – сказал Васька Лабону перед сном. – Из тебя и в самом деле могла получиться замечательная лайка. Я это сразу заметил.

Апрель

Солнце, сосульки, играющие в воздухе снежинки. Блестит долина, сверкают сопки, искрится само небо. От обилия света больно смотреть. Надвигаешь шапку на самый лоб, прищуриваешься, отворачиваешь, клонишь голову так и этак – всё равно глаза полны колючего, как песок, солнца. Чего проще, надень тёмные очки, и всем мукам конец. Но не надеваешь. Кажется, через мутные стёкла не разглядишь чего-то очень важного.

Глухари, рябчики и куропатки уже опасаются ночевать в снежных лунках: после внезапной оттепели снег покрывается ледяной коркой и, случается, птицы гибнут в снежном плену.

В тихие дни на многие километры разносится звук, непохожий на другие лесные звуки. Словно кто-то выбивает быструю барабанную дробь: «Тр-р-р-р». Секунд десять – пятнадцать тишина, и снова «тр-р-р-р». Это весенняя песня большого чёрного дятла – желны. Он облюбовал под свои «музыкальные упражнения» сухое звонкое дерево и, пристроившись недалеко от вершины, принимается стучать клювом, да не как-нибудь – со скоростью пятнадцать ударов в секунду.

Ещё две недели назад в тайге можно было встретить полярную сову. Эта большая, иногда белоснежная, но чаще покрытая рыжеватыми пестринами хищница гостила на Колыме всю зиму. Она охотилась на куропаток и зайцев. В апреле полярная сова возвращается на Чукотку.

Весной многие звери испытывают белковый голод и, чтобы утолить его, совершают необычные для нашего понимания поступки. Так, зайцы могут съесть попавшую в силки куропатку, выброшенный за ненадобностью мешок, в котором раньше держали мясо. Олени едят тряпки, грызут старые кости, пьют морскую воду, при случае ловят и едят полёвок.

В апреле сбрасывают рога олени-двухлетки и важенки, у которых в этом году не будет оленят. Взрослые олени-быки потеряли рога ещё в начале зимы. Одни только готовящиеся стать мамами важенки не расстаются с рогами весь год. Вот как мудро заботится природа о том, чтобы важенка могла защитить своего малыша.

Скоро появятся маленькие и у лосих. В ожидании этого события они гонят прочь телят, родившихся у них в прошлом году. До сих пор они не расставались с ними. У лосей-быков начинают расти новые рога. До полного их формирования пройдёт два с половиной месяца. А сейчас это покрытые нежной бархатистой шкуркой бугорки.

Глухари, рябчики и куропатки с удовольствием поедают перезимовавшие ягоды голубики и брусники.

На снегу появились новые отпечатки, чем-то похожие на беличьи и заячьи одновременно. Это набегал бурундук. Он уже проснулся и с восторгом носится от дерева к дереву.

Вот-вот покажется из своей берлоги медведь. Правда, его следы в долине пока не встретишь: слишком уж глубокий и рыхлый снег и неуклюжему мишке передвигаться по нему трудно. До середины мая он будет жить на оттаявших склонах, раскапывая бурундучьи кладовые и подбирая перезимовавшую бруснику.

Ладят гнёзда вороны, кукши, кедровки. Ещё немного, и начнутся весенние турниры глухарей. Звонко распевают свои незамысловатые песни синички-гаички.

Апрель – месяц брачных игр выдры. Таинственный зверь – выдра. Очень уж много непонятного в её поведении. Новорождённых выдрят можно наблюдать летом, осенью и даже зимой. Неизвестно, каждый ли год самка приносит потомство, участвует ли в выращивании детей самец… Весной выдры часто встречаются парами. Они вместе охотятся, отдыхают, подолгу и весело играют.

Водится выдра по богатым рыбой таёжным рекам с крутыми берегами, глубокими омутами и звонкими перекатами. Выдра может продержаться под водой несколько минут и проплыть при этом более ста метров.

Красивый и прочный мех выдры не смачивается водой. Уши и ноздри при нырянии закрываются специальными валиками, перепончатые лапы выполняют роль вёсел, плоский хвост действует как руль.

Охотясь на суше, она изредка ловит полёвок. Но основная её пища – рыба, чаще всего это бычки-подкаменщики.

Свою нору выдра устраивает в береговом откосе, делая выход из неё прямо в воду.

Попав к людям, молодой зверёк быстро привыкает и бегает за хозяином, словно кошка, очень ласковая, игривая.

В долине Зангезура

Потяжелевшая к концу ночи луна почти касается вершин заснеженных сопок. Кажется, ещё мгновение, и она с шипением вдавится в их скалистую твердь.

Тайга ушла в тень, исчезла. Есть только сопки, вызвездившееся небо, вот эта луна да река, залитая её сиянием.

За очередной излучиной тёмная и узкая промоина. Здесь река дышит, и пар зависает инеем на тальнике, лиственничных ветках, выпирающих из обрыва камнях. Вода сонно журчит, покачиваясь то у одного края промоины, то у другого. А то вдруг зарокочет, катнёт сверкнувшей волной, оближет ножевые кромки, и снова тихо – «тириль-тириль-тириль».

Что-то плеснуло. Звякнули, раскалываясь, льдинки. Лунная дорожка забеспокоилась, замигала и высветила длинного блестящего зверька с острой головой, широкими ноздрями и крупными насторожёнными глазами. Зверёк фыркнул, подплыл к ледяной кромке и начал выбираться из воды. Он несколько раз срывался, но, изловчившись, выбросил на лёд заднюю лапу, взвился кольцом и как-то сразу оказался в полуметре от промоины.

Теперь хорошо видно, что это выдра. Довольно молодая, месяцев девяти, не больше. Тёмно-ореховая на спине и боках, почти белая на животе шерсть. При лунном свете можно рассмотреть чешуеобразную «причёску», грубый клиноподобный хвост.

Какое-то время выдра лежала, подняв голову и принюхиваясь к морозному воздуху. Тайга молчала, скованная сном, покрытая густой тенью. Что могла учуять молодая выдра? Может, это была обычная предосторожность, а может, какие-то таинственные токи донесли до неё известие о промоине, богатой рыбой, километрах в пяти отсюда.

Выдра наклонила голову, обследовала снег и направилась вниз по реке. Способ её передвижения трудно назвать ходьбой или бегом. Это был какой-то гибрид плавания, бега и прыганья. Короткие перепончатые лапы совсем не показывались из снега. Казалось, узкое тело буравило его, оставляя глубокую ломаную борозду.

Неправда, что выдра знает всё и вся и её путь от промоины к промоине чуть ли не идеальная прямая. На частых перекатах, где шум воды сильнее, она начинала рыскать, резко поворачивая то в одну, то в другую сторону. Но кончался перекат, стихал рокот воды, и след становился спокойнее.

Выдра обогнула взявшуюся тонкой коркой вчерашнюю наледь, обследовала небольшой завал и вышла в притопленный лиственничник. Здесь ей неожиданно повезло.

Поселившаяся в завале пищуха замешкалась вчера и покинула своё жилище, когда наледь уже обтекала завал со всех сторон. Пищуха взбежала на бревно, испуганно цикнула и не раздумывая плюхнулась в поток. Первый ручеёк она пересекла легко, а вот второй дался труднее. Стремительная вода подхватила путешественницу, несколько раз окунула с головой и закружила на месте. Она всё же справилась с течением, но, сама того не ведая, повернула назад. На третье плавание сил у пищухи не хватило. Мокрая и уставшая, прижухла она у ледяной кромки и сидела так, пока холод не усыпил её окончательно.

Вездесущие кедровки быстро отыскали поживу, обклевали круглые ушки, выдолбили в боку глубокую ранку, но, привлечённые криками других кедровок, оставили зверька и больше к нему не возвратились.

Здесь, у закраины, выдра и нашла пищуху. Ей ещё не приходилось есть пищух. До этого корм выдры составляли рыба и всевозможные личинки, но она сейчас же уселась возле находки и принялась то ли за ранний завтрак, то ли за поздний ужин.

Расправившись с пищухой, выдра какое-то время сидела на льду, а потом длинными прыжками направилась к отжатой наледью снежной целине. Здесь зверьку пришлось пробивать ходы до самого мха.

Постепенно пришла усталость. Всё чаще зверёк присаживался отдохнуть, а след его всё сильнее рыскал.

В сотне шагов от старой вырубки выдра пересекла глухариный наброд. Дней пять назад, разморённый неожиданно щедрым солнцем, бродил здесь матёрый токовик, черкая снег тугими, отливающими синевой крыльями. Теперь его след затвердел и выдерживал выдру. К тому же он почти совпадал с направлением её движения.

Низко наклонив голову, чуть горбясь, она завихляла по борозде, проложенной птицей. След пересёк две мелкие лощинки, обогнул штабель дров и вышел в густой кустарник. Наверное, глухарю нелегко было пробиваться через заросли, но он почему-то не торопился подниматься на крыло.

Неожиданно глухарь свернул в сторону. Выдра, как бы в сомнении, остановилась, потом ступила на целину. Зависший между веточками снег был удивительно мягок, и тяжёлый зверь ушёл в него с головой. Пробейся выдра по этому снегу с полсотни метров, и она вышла бы на новую наледь, которая тянулась до самой промоины. Но она возвратилась на глухариный наброд, завихляла по нему, уходя от наледи всё дальше и дальше.

Глухарь достиг цели своего путешествия – вышел на богатую мелкими камушками лесовозную дорогу. Обильные снегопады заставляли дорожников несколько раз прочищать её, и теперь дорога тянулась между двумя стенками сбитого бульдозером снега. Выдра плюхнулась вниз.

Сейчас же она услышала движение воздуха и почти неуловимый шорох. Небольшая сова плыла над дорогой, высматривая зазевавшихся полёвок, и в недоумении зависла над ночной путешественницей. Это добыча сове не по когтям, но она была очень голодна и в какой-то смутной надежде проследовала за выдрой до поворота. Дорога круто забирала влево. Выдре же нужно было совсем в другую сторону. Она приблизилась к снежной стенке, резко выбросила тело вверх и… плюхнулась на дорогу. Подтаявший днём снег взялся ледяной коркой и скользил под когтями. Выдра поднялась, фыркнула, пробежала десяток метров и снова попыталась выбраться из ловушки. Но и здесь был лёд.

Близился рассвет. Окружающие долину сопки приобрели фиолетовый оттенок. Сова куда-то убралась. Выдра спешила, уже не пытаясь выбраться из снежного коридора. Сколько бы тянулся этот отчаянный бег – неизвестно. Но там, где дорога пересекала очередное болото, дорожники устроили разворотную площадку, и выдра наконец-то сумела выйти на нетронутый снег. Она немного отдохнула и направилась к реке. Несколько раз ей встречались глухариные наброды, один раз она наскочила на след лося, но только обнюхала их и заторопилась дальше.

А утро разгоралось. Где-то цокала белка, пробовал клюв красноголовый дятел, чем-то возмущался старый куропач. Выдра пересекла заросшую ольховником лощину и выбралась на наледь. До промоины ей оставалось меньше километра, когда со старой лиственницы снялась огромная коричневая птица с крючковатым носом…

В начале лета мы шли на рыбалку и у реки обнаружили следы пиршества хищной птицы. Небольшое вздутие ноздреватого льда было усеяно коричневой и светлой шерстью. Здесь же темнели втаявшие в него часть плоского хвоста, две лапки и небольшой лоскуток шкуры – всё, что осталось от выдры.

До промоины оставалось метров двадцать, не больше.

Кукши, кедровки и вороны

Из птиц колымской тайги раньше всех к гнездованию приступают кукши, кедровки и вороны. Они устраивают на деревьях небольшие настилы из лиственничных веток – основание гнезда. На постройку стенок идут мелкие веточки, древесная труха, волокна луба, сухая трава, коконы пауков и насекомых, шерсть животных, береста и кусочки осиных гнёзд. Лоточек гнезда выстилается перьями совы, рябчика, глухаря, куропатки.

Гуляют метели, трещат морозы, а здесь зарождается новая жизнь.

Однажды в конце апреля лесорубы заметили гнездо с притаившейся в нём кедровкой. Они окружили гнездо, гладили птице перья, пытались угостить её колбасой и орешками – кедровка не шелохнулась. Только по широко открытому клюву можно было судить, как птица волнуется. Один из лесорубов снял с руки часы и подсунул их под кедровку. Часы звонко тикали, кедровка опасливо вертела головой, но взлетать не собиралась.

Пришёл бригадир, отругал шутников и приказал оставить птицу в покое. Хозяин часов принялся выуживать часы из лотка сучковатой веточкой, но не тут-то было. Стоило часам показаться на краю гнёзда, как птица тут же заталкивала их клювом под себя. Пришлось снять кедровку с гнёзда. Посаженная на место, она возмущённо скрипнула и снова устроилась на кладке.

Лесорубы оставили возле гнёзда горсть кедровых орешков и больше не тревожили птицу. А летом у вырубки летало уже шесть кедровок. Все пёстрые, все крикливые. Где птенцы, где родители?..

Рыжий хвост

В конце зимы я подружился с двумя кукшами. Эти красивые и доверчивые птицы жили в нескольких километрах от моей избушки, и я встречал их, когда ходил к Соловьёвским озёрам. Если рыбалка была успешной, делился с кукшами уловом, а за это они дарили мне свои незатейливые песенки.

Иду себе тайгой, а птицы летят рядом. Если немного обгонят, усядутся на деревья и поджидают. Да не просто поджидают, ещё и тивикают. И так хорошо оттого, что кто-то доверяет тебе – даже передать трудно.

Сначала птиц было две. Но как-то утром навстречу мне вылетела только одна кукша, и я решил, что вторая попала в когти ястребиной сове. Я давно на неё зуб имел. Сидит, то ли греется на солнышке, то ли просто дремлет, не понять. А потом глядишь, от зайчонка одна шерсть осталась. Если бы не следы её когтей и крыльев, ни за что бы на неё не подумал. Маленькая, невзрачная, куда ей? И вот, пожалуйста, теперь нет кукши. Пожалел я бедняжку и даже подумал шугануть хищницу из ружья.

Потом вижу, сидит оставшаяся, как я считал, в одиночестве кукша и держит в клюве мошек. По всему видно, собралась кого-то кормить. Любопытно.

Устроился я на поваленную лиственницу и принялся наблюдать. Некоторое время кукша качалась на тонкой ветке и с интересом рассматривала лиственничные шишечки, висевшие у её носа. Наверное, она заметила что-то вкусное, но полный клюв мешал достать лакомство, вот она сидела и переживала. Неожиданно птица сорвалась с ветки и, прижимаясь к земле, полетела к низкорослым лиственничкам, что, сбившись в кучку, темнели в стороне от других деревьев. До лиственничек было далековато, и я не рассмотрел, что кукша делала среди них. Вскоре её рыжие пёрышки промелькнули над самой тропой, и как ни в чём не бывало она плюхнулась недалеко от меня на ветку. Теперь клюв кукши был пуст. Я решил, что птица наконец-то сможет приняться за лиственничные шишечки, но она явилась только за тем, чтобы посмотреть на меня. Склонив голову, кукша произнесла удовлетворённое «тиву-вить!» и, подпрыгивая в воздухе, улетела.

Я направляюсь к лиственничкам и уже на подходе к ним вижу гнездо, устроенное в развилке низкорослого дерева. Кажется, в гнезде кто-то сидит. Точно. Из лоточка выглядывает знакомый рыжий хвост. Интересно, что она там делает? Может, запуталась в подстилке? Случается, вместе с другим строительным материалом птицы приносят в гнездо различные волокна, волоски, потом запутываются в них и погибают.

Заслышав моё приближение, птица не взлетела, а только втянула голову и замерла. Гнездо в каком-то метре от земли. Наклоняюсь, беру в руки кукшу и осторожно приподнимаю. В глубоком, вымощенном разноцветными пёрышками лоточке два бледно-зелёных, усыпанных буроватыми пятнами яичка. На вершинках пятна разбросаны пореже, в остальных местах – густо. Яйца довольно крупные, прямо как голубиные. Мне очень хочется рассмотреть их получше, но сегодня холодно, и я опускаю птицу в лоточек. Она умостилась, несколько раз качнула головой и притихла.

Сейчас апрель. Всего неделю назад утренние морозы достигали тридцати градусов, а эти кукши взялись высиживать птенцов! Сколько брожу по Колыме, ни о чём подобном не слышал. Хотя почему? Ведь налим мечет икру в середине января, а медведица в пятидесятиградусные морозы рожает медвежат. Отчего бы и птицам не приспособиться? Стены гнезда толстые, лоточек глубокий, еды хватает. Ведь кроме мошек да комаров кукши едят бруснику, голубику, смородину и даже грибы. При случае они могут подобрать снулую рыбку или заклевать неосторожную полёвку.

Пока я возился с кукшей, снег под лыжами потемнел и взялся водой. Наледь! Она уже залила тальники и подбирается сюда. Бедные кукши. Ведь вода может затопить их гнездо.

Возвращаюсь к тропе и начинаю ломать голову, как бы помочь птицам. А что, если поднять повыше гнездо? На соседнем деревце есть неплохая развилка. От неё до земли больше двух метров, и никакой наледи туда не добраться. Перенесу гнездо, и пусть живут себе на здоровье, выводят птенцов.

Интересно, как всё это у них организовано? По очереди сидят или одна самочка? Скорее всего второе: чтобы яйца хорошо грелись, птицы выщипывают на брюшке почти все перья, а полураздетым по нашей тайге в апреле не полетаешь.

На дерево, что стоит у самой тропы, опустилась вторая кукша. Она то ли успела побывать в переделке, то ли начала линять: на правом крыле выбилась белая пушинка. В клюве опять какие-то мошки. Где она их добывает? Повертелась с минуту, затем взлетела и направилась к гнезду. Я подождал, пока она покормит сидевшую на яйцах кукшу, и, рискуя провалиться в наледь, перенёс гнездо на новое место…

Около месяца назад у меня случилось забавное приключение. Вместе с дровами я занёс в избушку комариный рой. Комары на зиму забрались в середину сухой лиственницы и, сбившись в клубок, уснули. Ничего не подозревая, я разрезал лиственницу на чурбаки и свалил их возле печки. Обычно, перед тем как лечь спать, я пристраиваю на угли пару таких чурбаков. Они горят медленно, и их тепла хватает надолго.

Сплю себе, и вдруг в щёку как жиганёт. Проснулся, слышу такое знакомое «у-у-у-у-у-у…». Комары! Включил фонарик, а их полна избушка. Злые, ужас! Я пригасил печку, открыл дверь и забрался в спальный мешок с головой.

Утром в избушке холодно, но комаров нет, ни одного. Гляжу, а они лежат на печке сплошным ковром. До последней минуты, значит, льнули к теплу. Я собрал их в коробку и поставил на полку – пригодятся на угощение кукшам. Сейчас свежие комары для них всё равно что арбуз или гроздь винограда к новогоднему столу. Добавил немного брусники, настрогал пару горстей мяса. Под кормушку решил приспособить вырезанную из огромного трутового гриба чашку. Такие трутовики кукши встречают в тайге каждый день и, заметив мою чашку, не испугаются.

Утром я прихватил резиновые сапоги и отправился к гнезду. За ночь наледь не поднялась. Как выглядывали у берега верхушки тальников, так и выглядывают. Даже мой след не залило. Может, я поторопился с этим переселением? Птицам наверняка лучше известно, где вода остановится. С какой стати я полез к ним со своей услугой?

Вот и гнездо. Всё нормально. Рыжий хвост, как яркий флажок, по-прежнему выглядывает из лоточка. Птица не мигая смотрит на меня из своей утайки. Лишний раз пугать её ни к чему. Пристраиваю на соседнем дереве похожий на лошадиное копыто гриб-кормушку, прячусь за пару сросшихся лиственниц и ожидаю вторую кукшу.

Наконец появилась и принялась с тревожным писком гонять по веткам. Сядет на одну, чуть повертится – пурх! – и уже волнуется на новом месте. Несколько раз она подлетала к самому гнезду, но тут же, словно в испуге, шарахалась в сторону и снова кружила между деревьев.

Постой, да она же ищет гнездо со своей подружкой и не может найти. Бестолочи! Неужели они не могут перекликнуться? «Ти-ву-тив». Ты, мол, где? А та ей: «Я здесь. Сижу совсем рядом».

На тревожный писк кукши не замедлили явиться две кедровки. Они сразу же включились в общую суматоху. Кедровки скрипели, как ржавые петли, каркали простуженными голосами, свистели. Наконец одна из них обнаружила мой гриб с лакомством, и обе птицы принялись угощаться. Встревоженная кукша даже не смотрела в их сторону. Она искала свой дом и не могла найти.

Я не выдержал, обломком сучка отогнал кедровок и перенёс гнездо на прежнее место. Не успел отойти и на десять шагов, как следивший за мной с вершины лиственницы самец опустился на гнездо и восторженно защебетал.

Минут через пятнадцать самец подлетел к гнезду теперь уже с набитым клювом и принялся кормить изголодавшуюся кукшу. Я подозреваю, что где-то рядом у него был тайный склад, добыть так быстро корм иным путём просто невозможно.

В следующий раз я попал к кукшам только через три дня. У самой избушки разгулялась наледь. О том, чтобы пробиться к Соловьёвским озёрам, нечего было и думать. Да я туда не очень и торопился: у птиц корма, по-видимому, хватало.

Когда же на четвёртый день я подошёл к тому месту, где было гнездо кукш, то был поражён. Везде, куда ни бросишь взгляд, гуляла наледь. Ближе к реке она дымилась, урчала, брызгала сердитыми фонтанчиками. Достигнув деревьев, вода успокаивалась и тихо струилась между стволами, захватывая новые и новые участки.

Я бросился к кукшам. Самца я заметил ещё издали. Нахохлившись, он сидел на суховерхой лиственнице, тихий и безучастный. Ломая тонкую ледяную корку, добрался я до гнезда и застыл на месте. Вода давно поднялась к самому гнезду и залила его больше чем наполовину. В глубоком лоточке, всё так же втянув голову, сидела кукша. Из льда выглядывал только её рыжий хвост.

Pulsuz fraqment bitdi.