Kitabı oxu: «Занимательная медицина. Развитие российского врачевания»

© С. А. Венгловский, 2017

© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2017

* * *

Нечто, служащее, вроде бы, вместо недостающего здесь предисловия

Эту книгу позволительно читать по-разному.

Перед глазами тех, весьма любопытствующих читателей, которые раскроют ее на первой же странице, – вся отечественная медицинская наука предстанет перед ними в несколько непривычном для них своем образе и обличии.

Те же, которые обратятся непосредственно к тексту ее, сразу же окажутся в центре весьма драматических событий, представляющих для них особый, практический интерес. Из таких эпизодов, по нашему глубокому убеждению, как раз и соткана вся многовековая (да что там мельчить – тысячелетняя даже!) история настоящего медицинского врачевания.

Причем, не только отечественного, но – и всемирного даже…

Эту книгу можно открывать также на любой странице, подвернувшейся под руку. В таком случае – предполагаемому читателю остается на свой страх и риск добираться до ближайшей смысловой «пристани», прямо на ходу знакомясь с весьма интересными фактами и материалами, которые, правда, повествуют, скорее всего, о современном уже состоянии всей медицинской науки.

Предлагаемая книга может оказаться полезной для многих людей.

Как для тех из читателей, которые посвятили ей, медицинской науке, – чуть ли не всю свою предыдущую жизнь и знают о ней почти все, так и для тех, которые всеми силами стараются держаться как можно подальше от любого врачебного медицинского кабинета.

Первой группе читателей она напомнит о чем-то, давно уже позабытом ими, едва уловимом, лишь слегка ощутимом под их чрезвычайно чуткими пальцами…

Второй же – как знать, добавят хотя бы толику определенных теоретических и даже, опять по-нашему же мнению, какую-то толику практических знаний.

Читатели, которые значительно помоложе возрастом, быть может, воскресят живой интерес, опять же применительно только к ним, совершенно для них новому занятию – практическим врачеванием.

И все это, в своей совокупности, пожалуй, – эта книга послужит даже ориентиром в выборе будущей их профессии, которая, возможно, окажется наиболее созвучной с их собственными, индивидуальными устремлениями.

Для каждого из них…

Конкретно.

Глава I. Лекари, подлекари, доктора и истинно русские академики

 
…что может собственных Платонов,
И быстрых разумом Невтонов, —
Российская земля рождать!
 

М. В. Ломоносов

Что касается истории, то в Санкт-Петербурге лучше всего рассматривать ее со стороны… невских берегов.

Русская поговорка, бытовавшая даже в Санкт-Петербурге еще с очень давних времен

Взлет, который обыкновенно всегда и во всем споспешествовал стремительному прогрессу в развитии мировой медицинской науки, который постоянно охватывал ее в ходе спешащего куда-то вперед и вперед XIX века, – естественно, не обошел стороною и наше родное отечество.

Впрочем, вполне возможно и то, что он был подготовлен еще в предыдущем, XVIII веке.

Начнем же с того, что уже царь Петр Великий прекрасно понимал значение медицины в жизни любого человека.

Да что там! Почти каждого обитателя нашей планеты…

Все проблемы ее его царскому величеству поначалу хотелось сосредоточить в руках специальной медицинской коллегии.

Царь провозгласил уже, было, создание задуманного им, особого, центрального органа, координирующего все и вся в постепенном, однако – непременном развитии всей медицинской отечественной науки.

Он даже назначил Президента этого, весьма необычного, даже экстраординарного органа, однако… что-то такое, невидимое для всех прочих его современников, останавливало всесильного царя.

Быть может, слишком сильное недоумение понимающих все это, чрезвычайно мудрых людей: любая коллегия, мол, должна состоять, по крайней мере, из нескольких, к тому же – вполне соответствующих своему назначению, даже действующих персон!

А останавливало его лишь одно обстоятельство. Ведь не случайно еще античные римляне говорили, что только tres fiunt collegium (то есть, не менее трех человек составляют, на самом же деле, какую-то дееспособную коллегию)! Тогда как под царской рукою наличествует всего лишь один доктор медицины, да и тот, – по всей вероятности, – чистейшей воды чужеземец.

И прозвание у него – совершенно какое-то иностранное. Вроде бы – чисто даже немецкого, однако же – с окончанием на латинский лад, вроде бы даже как-то на – ус: – Лаврентиус.

Что же с того, что он в настоящее время усек это странное окончание, переделал фамилию свою на российский пошиб. Называется теперь очень уж просто – Лаврентий Лаврентьевич Блюментрост…

И что с того, что учился он у самых знаменитых заморских ученых, даже – у наиболее прославленного из них – у голландского анатома Фредерика Рёса (несколько по иному – Рюйша). Что именно коллекция указанного Рюйша, то есть, собрание всяких анатомических курьезов, сиречь – всевозможных уродцев, как раз и была куплена царем Петром во время очередного его путешествия где-то вдали от русских, отечественных границ? И все это произошло – по совету указанного именно господина Блюментроста… Что она послужила даже основой для создания первого в истории нашего отечества русского музея – славной царской Кунсткамеры?

Что с того даже, что сами уроки по анатомии данного господина Рюйша увековечены разными знаменитыми голландскими художниками, для примера, – взять хотя Адриана Баккера или Яна ван Нека!

Среди петербургской публики отыскалось немало даже таких врачей, которые, побывав непосредственно за границей, видели там их картины, а то и беседовали с ними самими, с указанными этими художниками…

И все же, какая здесь может быть коллегия…

Новое учреждение пришлось назвать самодержцу значительно проще – всего лишь Медицинской канцелярией.

Более того. Свое специфическое название это химеричное, во всех отношениях, новообразование носило вплоть до 1763 года, пока не появилась возможность создать в России, действительно, настоящую Медицинскую коллегию…

Правда, и она состояла, в основном, тоже из собранных со всего Божьего света заморских специалистов. Зато – дипломированных, уже настоящих докторов медицинских наук. Несомненно, известных специалистов по всем странам Западной Европы.

* * *

Для организации в государстве правильного медицинского дела царское правительство во все времена не жалело ни сил, ни средств, несмотря на «хапучесть» разных недобросовестных чиновников. Образцом для этого послужили подряд все страны Европы, в которых сам царь перед тем успел хотя бы раз уже побывать.

Но об этом органе, о Медицинской коллегии, – разговор у нас состоится особый. Пусть и значительно позже…

* * *

Одним из важнейших государевых мероприятий в этом плане стало основание на берегах Невы собственного госпиталя.

Однако и это, для многих русских людей чужестранное слово, стали употреблять на землях Руси совсем не в том его понимании, в каком употреблялось оно в странах Западной Европы. Ибо и в этом, особом на Руси учреждении, по первоначальному замыслу его царского величества, пациентами должны были стать отнюдь не только люди военные, но и все, заболевшие какой-нибудь острой болезнью. Да и не только острой.

Все заболевшие. Все подряд.

Подобного рода учреждение, по мысли государственного самодержца, надлежало завести где-нибудь в тихом, весьма спокойном уголке, зато – уж слишком богатом зеленой растительностью.

К тому же – в таком как раз месте, где не ощущалось бы ни малейшего недостатка в спокойной, однако – достаточно проточной воде.

Всем перечисленным здесь условиям, притом – в наибольшей степени, соответствовал правый берег реки Невы, причем – как раз в том самом месте, где от главного русла ее отпочковывается так называемая река – Большая Невка. Своими шустрыми водами обтекает она впоследствии Троицкий, Аптекарский, разные там Каменные острова, а затем – еще целый ряд подобных им, более мелких своих собратьев.

Нынче там как раз и находится Санкт-Петербургская Военно-медицинская академия, готовящая для нашей армии собственные медицинские кадры.

Именно там, в отдалении от еще совершенно недавно заложенного царем города-крепости Санкт-Петербурга, по велению российского императора, и зародился первый в России военно-морской госпиталь.

Как тогда говорили и без устали верили – Адмиралтейская (сиречь – морская) «гошпиталь».

Все это происходило еще в 1715 году.

Вскоре, совсем неподалеку оттуда, а все же – на довольно приличном расстоянии, было открыто также первое в городе общественное русское, православное кладбище. Оно было основано возле церкви Святого Сампсония Странноприимца, воздвигнутой после победы русских над шведами под Полтавой¹.

Само это кладбище было основано с единственной целью: чтобы было где хоронить безвременно умерших покойников.

Да и не только их.

Кладбище это просуществовало вплоть до конца XVIII века. Хоронили на нем не только людей православных, но и всех умерших, всех преставившихся. Всех исключительно. Потому, что по соседству с православным, находилось также кладбище, где хоронили католиков и разных там прочих чужеземцев-лютеран.

А еще, совсем неподалеку оттуда, почти рядом с первым, открыли и другой Генеральный сухопутный госпиталь, предназначенный, в первую очередь, – для лечения воинов, получивших ранения в сражениях со слишком упрямыми шведами.

Первоначально оба эти государственные учреждения занимали деревянные строения, служившие когда-то просторными казачьими казармами. Однако вскоре они были заменены иными – более капитальными. Кирпичными даже.

Все указанные госпитали, начиная с Санкт-Петербургского генерального сухопутного, а, вернее сказать, – начиная еще с Московского, тоже генерального сухопутного, – мыслились государю не только лечебницами, но и учебными заведениями для подготовки собственных лекарских (врачебных) кадров.

Диктовалось все это первостепенной, общегосударственной пользой.

Дело в том, что первоначальные царские надежды на комплектацию медицинских кадров за счет зарубежных специалистов, – нисколько не оправдали себя.

Наем чужестранцев, во-первых, обходился слишком дорого для российской казны. Да и обладали они, зачастую, какой-то крайне сомнительной подготовкой. Кроме того, приезжие специалисты абсолютно не знали русского, даже разговорного, языка.

К тому же они, и довольно частенько все это наблюдалось за ними, отказывались отправляться в дальние воинские походы…

* * *

Первая лекарская школа была открыта в Москве, при тамошнем военном госпитале, еще в 1706 году. Но все же – главное в этом, совершенно новом для России деле, – выпало на долю столичного (с 1711 года) города Санкт-Петербурга.

В госпитальных штатах предписывалось иметь по пять лекарей, по десять подлекарей и по двадцать лекарских учеников (впоследствии число последних, то есть, – лекарских учеников, будущих лекарей, – возросло до целых пяти десятков).

Здесь небезынтересно нам будет остановиться на этимологии самого русского слова «лекарь».

Как ни странно все это может выглядеть, однако в слове «лекарь» – заключено то же самое, первоначальное, значение, что и в слове «врач», хотя оба эти термина претерпели впоследствии весьма существенные изменения, как-то даже в корне преобразившие их первоначальный смысл.

Слово «врачь» – древнерусское, по крайней мере, – известное еще с XI века².

В нем, по всей вероятности, содержится давний индоевропейский корень со смыслом «говорить приподнято», «вещать о чем-то слишком торжественно». Со временем – на базе данного корня образовался глагол «врать», – но с уже какой-то, явно негативной, даже – скорее всего, отрицательной окраской.

Первоначально же древнерусское слово «врачь» приобрело в народе значение «знахарь», «колдун», «заклинатель». В любом случае – это был человек, который помогал при лечении всех тяжелобольных, увечных, а тем более – раненых своих собственных соплеменников.

Древнерусское имя существительное «врачь», в отличие от глагола «врать», закрепилось в русском языке уже в явно положительном смысле. Даже – в каком-то терминологическом своем значении.

Тогда как слово «лекарь» в настоящее время считается каким-то заведомо устарелым, чуть ли даже не диалектным говором. Оно и содержит в себе нечто ущербное, что-то – слишком уж недостаточное, что ли…

Пожалуй, никто сейчас, среди носителей современного русского, а то и просто разговорного языка, – не попросит вызвать к нему лекаря и не посоветует даже обратиться к нему за какой-нибудь лечебной (врачебной) подмогой. Напротив, он тотчас воспользуется помощью всеведущего, дипломированного врача, окончившего какой-нибудь из известнейших медицинских институтов, академий и прочих высших учебных заведений.

И это притом, что в других славянских языках данное слово является вполне уже современным, употребляемым повсеместно. Примером может служить хотя бы украинское имя существительное лiкар, затем – такое же польское lekarz, или чешское lekaȓ.

Все эти примеры позаимствованы нами из современных для нас чисто славянских языков.

Как же так получилось все это?

Откуда взялось у нас слово «лекарь» и что оно могло означать в своем первоначальном значении?

Ученые предполагают, что где-то, еще в очень и очень глубокой древности, нашими предками было позаимствовано какое-то германское слово с корнем lek-, восходящее еще к более старинному индоевропейскому значению глагола «собирать». В подкрепление чего и приводится латинский глагол lego – «собираю», затем – «читаю» (как бы тоже собирая, или складывая, в одно слово все рассыпанные перед сознанием отдельного человека такие разные по своему значению, буквы).

В одном ряду с ними стоит также древнегреческое старинное слово λέγω – «собираю», «сообщаю», «говорю».

В германских же языках из него легко могло развиться совершенно новое значение – «собирать (лечебные травы)». Отсюда – совсем уже близко и новое значение «подбирать слова для какого-нибудь заговора», то есть, короче говоря, – просто «лечить».

Древнерусское заимствованное слово лекарь, таким образом, стало впоследствии означать почти современное нам – «врачеватель», «врач».

К XVIII веку это значение вырвалось несколько вперед в состязании с похожим на него же еще древнеславянским именем существительным врачь. А произошло все это, пожалуй, не без активного воздействия со стороны польского языка, служившего тогда своего рода как бы передаточным звеном в сношениях славянского люда России с прочими странами остальной Западной Европы…

* * *

Потребность в лекарском персонале в России постоянно возрастала. Особенно это ощущалось в армейских рядах, да еще в периоды активных военных кампаний.

А Россия, главным образом, в царствование императрицы Екатерины II, почти и не выходила из состояния непрерывной победоносной войны со своими разнообразными соседями.

Нет ничего удивительного также и в том, что при подготовке собственных врачебных, лекарских кадров российскому правительству приходилось уделять им постоянное внимание. Особенно же – в сложившихся к той поре чисто армейских условиях.

Учениками в госпитальные школы принимали лишь совершенно свободных молодых людей, независимо от их имущественного положения и национальной принадлежности.

Необходимым препятствием считалось только умение читать и писать по-русски, да еще – непременное знание… какого-то древнего латинского языка.

Можно смело сказать, над главным входом во все госпитальные лекарские школы огненными литерами было выведено неотвратимое изречение: invia via sine lingua latina medicina est, то есть, – без знания латинского языка – медицина вообще существовать не может. Ни за что.

И это было действительно так.

Не овладев латынью, всем жителям европейского континента, или даже всего материка, никак нельзя было отправляться в плаванье по безграничному морю обширных теоретических знаний, которое представляла собою вся тогдашняя медицинская разноликая теория и, разумеется, почти повседневная практика в этом деле.

Вся врачебная терминология в ней по-прежнему базировалась исключительно на латинском и древнегреческом языках, как ни очищали ее от древнегреческого влияния разного рода реформаторы, начиная еще с досточтимых Галена и Эразистрата, между прочим, – тоже, вроде бы, природных греков.

Что же касается латинского языка, то уже даже всем тогдашним медицинским «студиозусам», то есть, учащимся разных медицинских (лекарских) школ, – а также на всех медицинских факультетах, в любом европейском университете, – лекции студентам читались исключительно на латыни. В крайнем случае – на каком-то чересчур уж изысканном, каком-то кондовом, немецком языке.

Однако и он настолько густо испещрен был латинскими словами, и даже целыми старинными латинскими выражениями, почерпнутыми из разных замысловатых латинских пословиц, – что, порою, представлялось труднейшим делом хотя бы просто сообразить, какому же языку отдает предпочтение вошедший в раж вдохновенный господин лектор.

В России, правда, все это дело сводилось к обучению только в лекарских школах.

Всем желающим попасть в госпитальную, врачебную, школу предстояло сначала выдержать экзамены по этому – латинскому языку.

Поскольку же знающих его людей всегда набиралось на Руси, как правило, совсем немного, то заинтересованным в получении медицинской профессии рекомендовали сперва обратиться к учителям при академической гимназии в столичном императорском университете³.

А те, пользуясь выпавшим им, весьма подходящим случаем, старались всемерно поднимать и без того уже непомерно высокую цену.

Однако учиться у них все-таки можно было…

Спустя год, с аттестатами от дипломированных латинистов, – молодых людей довольно легко зачисляли в списки госпитальных учеников.

Зачисленных учеников лекарских школ сразу же поселяли в специальных помещениях, предназначенных только для них, притом – расположенных при этом рядом с каким-нибудь царским госпиталем.

Можно даже смело сказать, что все эти юноши незамедлительно переходили на полное государственное обеспечение. Обучение же их было, к тому же, довольно жестко и твердо скоординировано с работой в различных лечебных клиниках.

Кстати, там же им сразу обеспечивалось и полное пищевое довольствие.

Правда, единообразное обмундирование для них еще только-только начинало налаживаться, однако, пусть и постепенно, но тоже уже повсеместно начинало вводиться…

Нормы продуктов для учащихся лекарских почти в два с лишним раза превышали нормы питания для всех остальных больных, которые только лечились в царских госпиталях.

Кроме того, каждому воспитаннику, попавшему в списки петербургской лекарской школы, ежедневно полагалось по стакану водки и весьма по приличной мерке государева пива…

Так уж повелось издавна. Еще по строгому указанию самого царя.

Естественно, здесь мы имеем в виду, в первую голову, царя Петра Великого⁴.

Правда, впоследствии «водочный паек», как он именовался тогда, разрешили заменить соответствующим денежным эквивалентом. Это диктовалось тем, что, поскольку среди его ежедневных получателей отыскалось немало совсем еще настоящих детей (при этом надо еще раз твердо заметить, что в лекарские школы принимали обычно юношей в возрасте не моложе пятнадцати лет).

К тому же – некоторые среди самих учащихся предпочитали получать лучше готовые деньги, чтобы можно покупать на них книги и прочие разные принадлежности для письма и своей дальнейшей учебы.

Кроме того, в госпитальных документах указанного периода очень часто встречаются упоминания о чересчур буйном поведении некоторых подвыпивших воспитанников лекарских школ.

Таких озорников, невзирая на малость их собственных лет, не останавливали ни строгие правила внедренной там уже дисциплины, ни телесные наказания, ни даже угроза незамедлительного исключения их из утвержденных уже начальством списков учащихся.

И все же, следует нам отметить, что программы подготовки будущих специалистов были весьма удачно сбалансированы, хоть и слишком ограничены в своих сроках.

Возможно, быстрота эта диктовалась очередной военной кампанией, очередным военным походом…

И все же, при всем, при этом, – все петербургские лекарские школы обеспечивали действительно хорошие результаты. Так что о них, о столичных, главным образом, петербургских лекарских школах, – вскоре заговорили не только во всей России, но даже и далеко за ее пределами.

* * *

А свидетельством всему, сказанному нами чуть выше, может послужить хотя бы следующий неоспоримый факт, засвидетельствованный к тому же самой историей санкт-петербургских лекарских школ.

В 1750 году на берегах Невы появился некий молодой человек по имени и фамилии Иван Андреевич Полетика, только что возвратившийся из-за границы, где, говорили, в течение целых четырех лет он изучал уже медицину в Кильском университете (в Голштинии)⁵, однако почти навсегда остался недовольным тамошними своими наставниками. Были они какими-то слишком бездушными, даже чересчур занудными, что ли…

Он так и рассказывал всем – пожелавшим только послушать об этом, о своих тамошних, зарубежных наставниках.

А в Петербург его, дескать, призвали письма младшего брата Андрея, который служил в российской столице каким-то мелким чиновником, вроде бы даже переводчиком с немецкого языка… Как будто в этом, в столичном городе, в недостатке имелось природных немцев, явившихся непосредственно из самой Германии, в которой уже насчитывалось к тому времени немало своих безработных обывателей?

Исполнял же он эту, тоже довольно хлопотную должность, даже непонятно где: то ли в правительствующем Сенате, то ли в самом Святейшем Синоде. Да и стал он там весьма дельным переводчиком после окончания старинной Киевской академии, где сам обучался, как и его старший брат, под руководством тамошних просвещенных слишком мужей.

Чтобы не прослыть голословным, нам даже посчастливилось привести примеры таких удивительных наставников его и его родного брата. Именно таковым почитался профессор Киевской академии – Георгий Осипович Конисский… Он был наставником и авторитетным учителем не только для них, но еще даже их почтенного отца…

И вот (удивительное дело!) – приехавший из заморской академии этот молодец, прошел такой, было, слух, подал прошение о зачислении его непременно в лекарскую школу при Генеральном сухопутном госпитале!

А было в те поры самому указанному достопочтенному господину Полетике целых двадцать восемь лет. По правилам, господствовавшим в то, достаточно лихое время, ему пора уже было обзаводиться своими наследниками, всеми силами заботиться об их дальнейшем образовании и соответствующем для них воспитании, что ли…

Происходил же он сам из старинного казацкого рода, и до поездки за границу успел также окончить Киевскую академию, где, на протяжении долгих девяти, а то и даже целых двенадцати лет, выпало ему изучать древние и новые языки, где слушал он тоже лекции тех же выдающихся ученых мужей.

В конце 1750 года просьба Ивана Полетики была полностью удовлетворена. Его зачислили «своекоштным» студентом (с предоставлением, правда, казенной квартиры).

А учителями его в Петербурге стали прославленный доктор медицины и профессор Иоганн Фридрих Шрейбер, доктор Густав Угенбауэр, оператор (то есть хирург) Кристиан Меллен и другие, тоже не менее строгие лекарские наставники.

Фигура Ивана Полетики заслуживает более пристального к себе внимания. Человек, как уже нам всем понятно, весьма и весьма просвещенный⁶, к тому же многое повидавший на своем веку, – он имел все основания сопоставить различные системы обучения, в данном случае – чисто российскую и заграничную, в более конкретном примере – даже исключительно хваленую голштинскую.

И в результате – выбрал все-таки Санкт-Петербург.

Правда, в конце концов, Иван Полетика не завершил своего образования и в русской столице.

Но здесь уже, надо полагать, причиной всего этого стало совершенно иное обстоятельство: он почувствовал себя настоящей белой вороной среди однообразной массы зеленых юношей-однокашников, не имеющих присущего одному ему весьма обширного научного опыта и багажа.

Полетика снова оказался за границей, в том же городе Киле, где, после учебы в Санкт-Петербурге, ощутил себя уже куда намного уверенней во всем своем поведении.

Вскоре, уже в 1754 году, он защитил в Лейдене свою собственную докторскую диссертацию De morbis haeraeditariis, трактующую всецело о наследственных болезнях, обнаружив при этом такие основательные медицинские познания и такие личные выдающиеся способности, что Кильская Академия Наук единодушно избрала его своим новым ученым-профессором.

Это было воистину уже нечто, неслыханное дотоле!

Врач Иван Андреевич Полетика стал первым профессором, выходцем из России, из лекарских школ Санкт-Петербурга, удостоенным такой, столь высокой должности за пределами России!

Кстати, решение германских медицинских светил утверждено было всесильным, как тогда полагали, властелином Голштинии, будущим русским императором Петром III⁷.

В 1756 году Полетика попросился в Голштинии в весьма продолжительную отставку, именуемую коротким русским словом «абшит⁸», и снова возвратился в Санкт-Петербург.

* * *

А в Петербурге, тем временем, сложился уже следующий, непреложный даже порядок: всех воспитанников госпитальных школ, после завершения ими учебного курса в какой-нибудь чужой, зарубежной академии или университете, – назначали впредь подлекарями или даже лекарями в действующие армейские полки либо же оставляли их при самой лекарской школе. Для чтения лекций в ней самой…

Докторских диссертаций в нашем отечестве в то время еще не защищали, да и никто в России, вроде бы, не обладал такими значительными правами и полномочиями: присваивать кому-либо такое, высокое и столь ответственное лекарское звание.

Даже в Московском университете, кстати, где с 1755 года уже существовал специальный медицинский факультет, – на нечто подобное отважились только в 1791 году, после соответствующего внушения-указания самой императрицы Екатерины II.

* * *

Дипломированные «доктора» приезжали в Россию уже в настоящем, готовом виде.

Разумеется, многие зарубежные бездельники, безусловно и далеко наперед узнавали о чрезмерно высоких выгодах лекарского звания в России, потому-то и обзаводились поддельными документами, предназначенными для овладения совершенно новой для них медицинской (врачебной) профессией.

Среди них встречалось немало заведомых шарлатанов, хитрецов, только лишь выдававших себя за врачей… На самом же деле все они были на своей, прежней, родине всего лишь аптекарями, больничными кучерами, а то и… даже просто кузнецами-коновалами.

По такому случаю – все они подвергались в России новому, самому беспристрастному экзамену со стороны знающих свое медицинское дело, весьма строгих, однако же, настоящих медицинских профессоров.

Что касается петербургской действительности, то вся история местной медицины, петербургской в особенности, уже неоднократно подвергалась такому отчаянному искушению со стороны какого-то плохо подготовленного зарубежья. Ей не впервой было разоблачать тамошних недотёп и разного рода зарубежных неучей…

Что же, попросту говоря, – Медицинская канцелярия просто вынуждена была предпринимать против подобных ловкачей самые решительные, самые строгие контрмеры.

Все чужеземные врачи, пожелавшие заниматься лечебной практикой на территории довольно обширной Российской империи, обязаны были сдавать специально для этого случая припасенный новый, форменный экзамен⁹.

Именно такой экзамен предстояло выдержать и доктору Ивану Андреевичу Полетике.

И все же для него было сделано некое, даже весьма значительное – исключение-послабление.

Во-первых, в Петербурге прекрасно помнили незаурядные успехи его самого во время совсем недавней учебы в Генеральном сухопутном госпитале. Он был, к тому же, явным своим соотечественником, а вдобавок – привез из-за рубежа массу лестных для себя и весьма авторитетных аттестаций.

Лейденских профессоров в России помнили и знали. Собственно, они и гремели в те поры на всю, почитай, Европу…

Особенно знали и помнили ее и ценили очень искусных специалистов…

11 сентября 1756 года Иван Андреевич Полетика был признан «доктором и профессором» всего лишь после достаточно формального разговора в Медицинской канцелярии.

Правда, в присутствии самого ее Президента – Павла Захаровича Кондоиди, между прочим – тоже весьма природного грека, хоть и рожденного, правда, уже где-то на италийском острове Корфу. Этот остров довольно хорошо был известен русским людям, особенно же – российским морякам, которые не раз уже выступали на защиту его своеобразных, каких-то отчаянно каменистых земель…

Что же, Иван Андреевич Полетика вынужден был написать на приютившую наскоро родину, то есть в Голштинию, особое письмо. Он, дескать, отказывается от своего, столь лестного для него самого профессорства в чужой земле. Отказывается в пользу ставшего для него родным отныне – другого столичного города, именно – Санкт-Петербурга…

Какое-то время спустя Полетику назначили даже главным лекарем Петербургского Генерального сухопутного госпиталя, однако продержался он в этой, совершенно новой и неподходящей для него нисколько должности – совсем недолго.

Доктора Полетику отличала чрезмерная горячность, воистину – какая-то гордая казацкая неподкупность.

Ему самому, во что бы то ни стало, хотелось как можно скорее искоренить порядки, уже прочно установленные заезжими немецкими специалистами. Кроме того, у него возникла слишком затяжная ссора со своим земляком, таким же, как и он, упрямым – Степаном Осиповичем Венченецким…

После неоднократных стычек с ними, с немецкими профессорами, раздраженный к тому же вечными попреками Степана Венченецкого, Иван Андреевич все же вынужден был подать заявление, причем – совершенно неожиданно для него самого, в отставку. Отныне он стал обычным сотрудником своего госпиталя, его рядовым врачом, хоть и с высоким званием профессора.

О стараниях этого замечательного человека – еще очень долго напоминал весьма обширный, почти каждой весной зеленеющий пышно сад, по его настоятельным требованиям и при его непосредственном, даже личном, участии – заложенный на территории санкт-петербургского сухопутного госпиталя.

Кстати, ему долго не давала какая-то мучительная идея заложить точно такой же сад, какой ему приходилось видеть в родных для него, украинских местах. Особенно – в ставшем для него таком знакомом и близком городе Киеве…

А еще – остались очень удобные помещения для больных. Правда, все они были сплошь деревянными, поэтому очень скоро их заменили совершенно иными – уже сплошь каменными.

Сам же Иван Полетика как-то вскорости уехал снова на свою родину, на дорогую ему Украину. Впоследствии он служил в Васильковском карантинном госпитале, неподалеку от города Киева.

Он исполнял там рутинную врачебную службу, о «прелестях» которой нами уже говорилось в предыдущих томах данного издания «Занимательной медицины». Однако и там он внес, тем не менее, весьма значительный вклад в отечественную науку, в частности – уже как весьма опытный врач-инфекционист.

Именно там и встречались с ним его бывшие ученики, а и просто – внимательные его последователи, о чем еще будет сказано нами в рамках этой же книги.

Правда, и там постарались его «съесть» вездесущие недоброжелатели, всячески тормозившие поступательный, дальнейший ход развития русской медицинской науки.

Да и не только ее.

От них он вынужден был отчаянно защищаться.

Особенно усердствовал некий его начальник, тоже немец. До нас дошла даже его фамилия – господин Иоганн фон Лерхе¹⁰.

Отличительной особенностью его, этого немца фон Лерхе, было то, что он как-то слишком уж, просто отчаянно, ненавидел всех русских, а Ивана Полетику – особенно, как по-настоящему правдивого человека, к тому же – ученого за границей русского медика…

Ради собственного оправдания Иван Андреевич Полетика вынужден был приезжать даже в столичный Санкт-Петербург, где сумел все-таки доказать свою абсолютную невиновность.

В результате чего, сама императрица Екатерина II подтвердила его добропорядочность и повелела возместить ему все денежные личные затраты и прочие материальные протори за счет выплат из русской государственной казны.

* * *

Потребности в медицинских кадрах в России по-прежнему все возрастали, и если проблемы простого народа не требовали каких-либо срочных мер, – то ничего подобного нельзя было сказать о быстро растущей русской армии.

Необходимо было срочно и неустанно увеличивать количество учеников при генеральных госпиталях, число которых и без того уже возросло до целых пяти десятков.

Но увеличивать число врачебных кадров еще и в дальнейшем – за счет кого именно?

Лекарская профессия сулила верный достаток и постоянный «хлеб». Она становилась весьма популярной, однако – где же было набрать подходящей для этого случая молодежи, притом – с необходимой уже подготовкой, да еще и со знанием какого-то древнего латинского языка?

Пришлось обращаться за помощью к Святейшему Синоду.

В стенах Киевской академии, а прежде всего – в московских духовных школах, в разных там семинариях на территории всей Российской империи, а также непосредственно на просторах Украины¹¹, в коллегиумах, которыми тоже всецело ведал Синод, – насчитывалось немало молодежи, которая достаточно хорошо владела каким-то особым латинским языком.

Не исключено также, что и среди учеников Славяно-греко-латинской академии, которая была основана еще повелением достаточно молодого царя Алексея Михайловича, а, если точнее сказать, – так под крылом Симеона Полоцкого, выпускника все той же старинной Киевской академии и другого, уже истинно русского ученого мужа Сильвестра (Медведева), – тоже находилось немало охотников овладеть совершенно новой для них, зато весьма перспективной медицинской наукой.

Всему этому способствовала также непосредственная медицинская практика, то есть, – прямой уход за больным человеком…

Как бы там ни было, однако приемные экзамены по этому, такому крайне необходимому предмету, проводимые в госпитальных школах, – оказались для этого крыла молодежи – совсем уж несложными, даже – легко преодолимыми.

Охотников же получить лекарское звание в указанных учебных заведениях тоже набиралось в весьма приличном достатке.

Но…

Надо было только лишь заручиться согласием, а то и письменным разрешением, лучше всего – скрепленным даже некоей, весьма заковыристой личной подписью, исходящей из глубинных недр все того же, всемогущего, в данной ситуации, Святейшего Синода.

Синод же довольно легко пошел навстречу устремлениям своего правительства.

Уже ближайший, 1754 год, характеризовался значительным наплывом новых учеников, особенно же – из старинного Киева, из его академии.

А летом 1757, когда Синод разрешил отпускать в госпитальные школы также юношей из черниговских, переяславльских и прочих семинарий, – число подобного рода волосатых, каких-то прыщавых юношей, в присущей им длиннополой одежде (в так называемых украинских свитках) на берегах Невы, – резко начало увеличиваться.

Будучи проинформированной ректором Киевской академии, что семинаристы, в большинстве своем, являются выходцами из крайне малоимущих семей, что они-де сами не располагают какими-то, чересчур обильными материальными средствами для проезда в столицу российской империи…

В таком, можно сказать, исключительном случае, Медицинская канцелярия объявила о своей готовности выплачивать дорожную «компенсацию» каждому своему воспитаннику, – в сумме десяти полновесных царских рублей.

То были в ту пору очень солидные деньги. Однако и их пришлось довольно вскоре увеличивать, даже – в троекратном размере…

Как бы там ни было, однако все, пожелавшие учиться медицине, могли теперь запросто добираться до места своей постоянной учебы, хотя бы даже в самой столице российского государства. Пусть и за деньги, взятые у кого-нибудь взаймы, например – у своих же соседей, которые обитали за ближайшим от них же тыном.

Количество прибывающих провинциалов позволило не только с избытком заполнить все предусмотренные учебные места, но даже стали и набирать немало внештатных лекарских учеников.

Последние, учащиеся таких же лекарских школ, также пользовались весьма подходящими льготами при поступлении во врачебные школы. А если им все-таки недоставало собственных средств, то они могли пополнять свой бюджет, совмещая учебу с работой в столичных многочисленных клиниках, также соседствующих с ними, с госпиталями.

* * *

Можно смело сказать, что в списках лекарских учеников преобладали тогда одни только украинские фамилии.

Для доказательства этого приведем вот еще хотя бы какой-нибудь пример.

Поиски кандидатов в лекарские ученики всецело входили тогда в обязанности официальных лиц, хотя бы каким-нибудь образом причастным к службе в лекарских учреждениях. А уж тем более – это правило применительно было к врачам, работающим непосредственно в царских госпиталях.

Так вот, когда летом 1761 года Иван Андреевич Полетика отправился на Украину, пожалуй, еще в свой первый каникулярный отпуск, – то там ему довольно легко удалось «завербовать» свыше пяти десятков уже готовых к учебе юношей!

Главным образом, разумеется, среди киевских длиннополых «спудеев»¹².

Последних, учеников тамошних, уже чисто киевских учебных заведений, насчитывалось свыше восьмисот человек, – так что даже указанные нами «потери» нисколько не могли отразиться на числе тех, кто среди них еще оставался доучиваться, твердо решив посвятить себя какой-нибудь иной человеческой деятельности.

Все вчерашние семинаристы, как и предполагалось, без труда становились учениками столичных госпитальных школ.

* * *

Однако же эта, совершенно новая профессия для них профессия, в конце концов, не каждому среди них приходилась по душе.

Не все среди принятых вновь лекарских учеников были способны и готовы к самоотверженному, упорному труду, к беспрерывному штудированию громоздких «ученых» книг, напичканных к тому же какими-то сверх заумными знаниями.

Не все смирялись и с жесткими требованиями дисциплины, с которой никак нельзя было сравнивать ту, более или менее демократичную обстановку, которая обычно царила во всех духовных семинариях, и даже в московской Славяно-греко-латинской академии, да и в самой, наиболее прославленной среди них, – старинной Киевской…

Среди отобранных и уже зачисленных в лекарские школы новобранцев, к тому же, попадалось немало различного рода гуляк и выпивох, – несмотря на их еще довольно юный возраст.

Некоторых из них, уже явно неисправимых гуляк, все-таки приходилось изгонять из лекарских школ, однако значительное большинство их каким-то чудесным образом удавалось вразумить, перевоспитывать и обучить чему-то, в конечном итоге – довести до потребных кондиций и до соответствующих практических знаний и навыков.

Учеба же всех, остававшихся в лекарских школах, и впредь осуществлялась в соответствии с достаточно широкими программами.

В весьма сжатые сроки изучалась «сухая анатомия» человека, то есть, – ее сугубо теоретическая часть. Анатомию удавалось изучить на каких-то засаленных сильно рисунках и таблицах¹³, на щелкающих своими мельчайшими костяшками самых разнообразных скелетах.

А за ней уже следовала и «мокрая анатомия», – тоже на сплошь осклизлых человеческих трупах, которые еще при жизни данных людей числились совершенно безродными или же какими-то абсолютно бездомными существами…

Изучались также физиология, а равно и патология, фармакология и, конечно же, мать, вернее – царица, всего тогдашнего медицинского знания – госпожа хирургия.

Лекции, как не раз уже отмечалось, читались если не на чистом латинском, то на строгом немецком языке. Поскольку большую часть преподавателей, особенно же – в столичных лекарских школах, по-прежнему составляли собою природные немцы, наводняющие тогда, почитай, всю Россию.

В первую очередь это касалось ее главного, столичного города, – многолюдного Санкт-Петербурга, как и прежде, поражавшего своей неимоверной, просто какой-то непостижимой – веротерпимостью… Тем более, что и на императорском троне вскоре оказалась природная чистая немка…

Конечно, остальные природные немцы вызывали одни лишь насмешки среди разноликой массы учащихся из простонародья, стоило только им, преподавателям, предпринять хоть какую-нибудь, даже крошечную попытку перейти на кондовый русский язык…

В те годы не за одним чужеземным профессором водились всяческие, более или менее пространные анекдоты, посвященные уже одним их подобным усилиям.

Однако у каждого из профессорского состава, как правило, имелся свой штатный помощник, называемый всеми прочими лекарскими учениками – его благородием и господином адъюнктом.

Это был человек – довольно еще молодой, говорящий обыкновенно на русском языке, с которым ученики могли заново и более детально не раз и не два еще проштудировать все, поведанное накануне самим господином профессором. И только затем уже все, накануне изученное «всухую», – подтверждалось их собственными наблюдениями над живой человеческой натурой…

Госпитальное начальство тоже, как правило, постоянно заботилось о том, чтобы в библиотеке, которая постепенно становилась непременной частью любой лекарской или даже подлекарской школы, – набиралось в достатке необходимых учебников и прочих учебных пособий: рисунков, муляжей и всякого иного подсобного материала, такого необходимого для более подробного усвоения хотя бы азов анатомии.

Ученики же, освобожденные от всяческих житейских забот, могли уже полностью сосредоточиться теперь на изучении таких потребных и нужных им медицинских дисциплин и самых разнообразных предметов, как правило, – такого же, чисто медицинского пошиба.

Глава II. Очень необходимые правительственные указы и разного рода распоряжения

1761 год ознаменовался тем, что в нем, аккурат точно весною, почти уже на самом излете всего царствования императрицы Елизаветы Петровны, были обнародованы указы, в силу которых всем учащимся, окончившим когда-либо лекарские школы, – разрешалось продолжать свое дальнейшее образование за рубежами российской родины, то есть, – уже за ее государственными границами.

Лучшие среди выпускников отправлялись туда на казенный счет, но, при желании и более или менее подходящей материальной возможности, этим правом могли воспользоваться также и так называемые своекоштные, то есть, те у кого имелось достаточно своих, собственных средств.

Обнародованные указы оказались последними добрыми делами, воплощенными в жизнь энергией Президента всей Медицинской канцелярии Павла Захаровича Кондоиди, который очень заботился о развитии всей отечественной медицины.

К сожалению, сам Павел Захарович так и не дожил даже до всенародного опубликования этих важнейших правительственных документов…

Он умер 30 августа 1760 года, будучи всего лишь пятидесятилетним.

Зато мы располагаем теперь самой широкой возможностью назвать имена первых девяти молодых людей, которые получили свои дипломы в петербургских лекарских школах и в том же, 1761 году, были отправлены для продолжения своей дальнейшей учебы в зарубежном Лейдене.

Вот их имена и фамилии:

Петр Погорецкий,

Иосиф Тимковский,

Фома Тихорский,

Касьян Ягельский,

Митрофанов Сила,

Матвей Крутель,

Алексей Сидорович,

Иван Ласкевич,

Иван Пешковский.

Еще трое, таких же новоиспеченных петербургских лекарей, отправились в том же году, однако – в еще более отдаленный от Санкт-Петербурга город Страсбург.

Это были —

Григорий Соболевский,

Савва Леонтович

и Кузьма Рожалин.

Уже один беглый взгляд на все перечисленные здесь фамилии убеждает нас, что они могли принадлежать уроженцам самых крайних, южных пределов Российской империи, и, стало быть, – тоже каким-нибудь образом непосредственно связаны были со старинной Киевской академией.

Это было действительно так, и число подобного рода молодых людей, которые отправлялись далеко за границу, с каждым годом нисколько не уменьшалось, а только лишь возрастало, причем – постоянно.

Почти все, направляемые за границу русские лекари, добивались там великолепных успехов, успевали получить столь желанную им докторскую степень, и нам небезынтересно будет теперь проследить судьбу хотя бы кого-нибудь из этих посланцев русской науки, которые не ударили в грязь лицом и за рубежами нашей родины. Наоборот, они и там прославляли ее всемерно…

Упомянутый нами Погорецкий Петр Иванович, был сыном священника из села Чернорудки Хвостовского повета, расположенного где-то, почти что на самой тогдашней польской границе.

Он родился еще в 1734 году, а умер – тоже довольно рано, в самом начале 1780. Сначала учился в Киевской академии, куда пришел поступать всего лишь неполным пятнадцатилетним, то есть, – неполным от роду подростком, попросту приписавшим себе несколько недостающих лет.

Затем, после восьмилетнего обучения в Киеве, появился он и в столичном городе Санкт-Петербурге.

30 сентября 1757 года он был произведен в подлекари, а через год – и в настоящие полковые лекари.

Свой лекарский диплом, полученный им в Генеральном сухопутном госпитале, подтвердил он в далеком зарубежном городе Лейдене, но уже – в виде полноценной докторской диссертации. Получал он в это время двойной оклад, однако с тем непременным условием, что обязательно вынужден был доносить о своих успехах. До нас дошли даже глухие сведения, что он выслушивал курсы у тамошних учителей, а именно – курс физиологии – у Альбина старшего, курс химии – у Габия, курс патологии – у фон Роэна. Называются также прочие преподаватели, перечислять которых мы здесь не станем.

Диссертация же его называлась De semimetallo Nickel (О полуметалле никеле), в которой он показывал, каким именно способом этот полуметалл влияет уже на весь человеческий организм…

А, по возвращении из-за границы, он с тем же успехом, подтвердил свою квалификацию в петербургской Медицинской канцелярии. После всего, уже сказанного нами, на протяжении многих лет преподавал фармакологию в Московском госпитале, пока не был переведен обратно в Санкт-Петербург, где преподавал ту же самую дисциплину в обоих главных петербургских госпиталях, точнее – в лекарских школах при них.

Curriculum vitae¹⁴ доктора Погорецкого почти полностью повторил и казацкий сын Фома Трофимович Тихорский, которому выпал какой-то подлинный мафусаилов век: он прожил на свете целых сто лет, также ведя при этом занятия попеременно в обоих главных госпиталях города Санкт-Петербурга. При этом стоит заметить, что диссертация его называлась De vera sive proxima causapodagrae (О причинах истинной подагры).

Весьма схожей получилась биография и у Саввы Алексеевича Леонтовича, который, правда, происходил из старинного мещанского рода.

Окрыленный своим неожиданным успехом в далеком Страсбурге, он и в дальнейшем читал свои лекции в Петербургском Генеральном адмиралтейском госпитале…

Григорий Федорович Соболевский, наоборот, был уроженцем города Глухова. После окончания петербургской госпитальной школы продолжил обучение уже во французской столице – в городе Париже, а диссертацию свою защитил тоже в университетском городе Лейдене.

Впоследствии он стал известным русским ботаником, и эту науку с успехом преподавал в столичных госпитальных школах.

* * *

В 1764 году грянули давно уже ожидаемые перемены. Только что созданной Медицинской коллегии, совсем лишь недавно, где-то в 1763 году заменившей собою Медицинскую канцелярию, разрешено было присваивать докторские степени уже непосредственно в самом Петербурге.

Правда, сама эта комиссия, на протяжении довольно длительного времени, тоже состояла из одних чужестранцев, главным образом, – из весьма дотошных посланцев Прусского королевства.

А они не желали видеть рядом с собою серьезных российских конкурентов, – потому-то и всячески препятствовали русским диссертантам при подготовке ими необходимых материалов, а также – соответствующих документов.

Они, пруссаки-немцы, устраивали настоящую волокиту с процессом защиты русскими докторами своих подлинных диссертаций.

Первым, кто одолел это могучее административное сопротивление, не выезжая за пределы русской столицы, оказался Густав Ореус, российский подданный, а по национальности – природный финн.

Правда, и он свой докторский экзамен сдал еще в 1765 году, защитил и свою докторскую диссертацию, а соответствующий диплом на практическое лечение в пределах России – получил только в 1768…

Но это – лишь к слову.

* * *

Реформы – продолжались и дальше.

Уже в 1786 году лекарские школы были полностью отделены от госпиталей. Они радикально преобразовывались в медико-хирургические учебные заведения (сказалось, по всей вероятности, также влияние и в этом процессе всей Западной Европы, где, как помним, хирурги тоже нередко устраивали даже настоящие, притом – слишком погромные «бунты»).

Внешне, правда, при этом, вроде бы, нисколько ничего не переменилось. Учебные заведения оставались в своих прежних стенах, однако обретали уже более или менее какую-то независимость, становились вроде бы совершенно самоуправляемыми, какими-то более автономными…

В санкт-петербургских медико-хирургических училищах работало много выпускников прежних лекарских школ, ставших теперь солидными, даже довольно важными господами профессорами.

Среди них можно назвать Никона Карпинского, Мартина Тереховского, уже упомянутого нами Ивана Соболевского, а еще – Якова Саполовича и Петра Загорского.

Никон Карпович Карпинский был сыном рядового казака из Лубенского полка.

Сначала он обучался в Харьковском коллегиуме, в котором, в свое время, напомним, будет учиться Николай Иванович Гнедич, переводчик на русский язык знаменитой гомеровской «Илиады».

Затем Карпинский обучался в столичном Генеральном сухопутном госпитале, из которого вышел со званием господина подлекаря (1776), после чего совершенствовался в городе Страсбурге, где и защитил, наконец, свою собственную докторскую диссертацию.

С 1780 года он работал в столичном Генеральном сухопутном госпитале, будучи прекрасным знатоком анатомии.

Тереховский Мартин Матвеевич – также был сыном деревенского священника. В Петербург он попал уже после окончания все той же Киевской академии, но как-то вскоре уехал в город Страсбург, где учился на свой счет, а после защиты своей докторской диссертации и апробации ее на практике, – тоже и как-то навечно осел в Санкт-Петербурге, – преподавал фармакологию в Кронштадтской лекарской школе.

Выдающимся хирургом зарекомендовал себя также бывший выпускник Кронштадтского адмиралтейского военного госпиталя – Яков Осипович Саполович, сын простого украинского крестьянина.

Своими знаниями этот человек обязан был поначалу все той же, необыкновенно щедрой на таланты древней Киевской академии, откуда отправился он на берега Невы, где впоследствии стал отличным военным лекарем.

Поначалу работал в Генеральном сухопутном госпитале. Однако ему как-то не довелось пополнять свое образование, свои знания за границей, и все же своим непреходящим мастерством высококлассного хирурга он добился всеобщего признания в русской столице.

В 1792 году был назначен членом Медицинской коллегии, в которой заседал уже совместно с дипломированными европейскими специалистами, хирургами и прочими, признанными большими авторитетами…

Глава III. Нестор Максимович Максимо́вич (Амбодик)

Искусная и проворная бабка и благоразумный врач, не о снискании тщетной себе славы, но о всеобщей пользе пекущиеся, больше могут сделать при родах одними своими руками, чем всеми прочими искусственными фудиями (инструментами).

Н. М. Максимович (Амбодик)

Нестор Максимович Максимович был сыном рядового деревенского священника.

Сам он родился осенью 1744 года. А если точнее сказать – так 7 ноября (27 октября); и произошло все это в селении Веприк, близ уездного города Гадяча Полтавской губернии, на той же солнечной Украине.

Село Веприк (вернее в те поры – это было небольшое казацкое местечко), – отличилось хотя бы тем обстоятельством, что когда-то оно прославилось своим героическим отпором, как-то, почти что случайно забредшему в те благословенные полтавские края шведскому королю Карлу XII.

Необходимо также сразу заметить, что село это издавна было размещено по обоим берегам весьма живописной речки Псёл, что осложняло и без того затруднительную оборону всего населенного пункта Веприк¹⁵.

Тем не менее, как вспоминали старожилы былого казацкого поселения, тревожным зимним утром, выпавшим в коротеньком промежутке между 1708 и 1709 годами, – весьма грозный шведский властелин безуспешно старался захватить рядовое казацкое местечко Веприк, так неожиданно вставшее ему на пути к его окончательной и славной победе. Он попытался все это осуществить при помощи атак своих крайне отчаянных гренадеров.

Дело с обороной Веприка, в конце концов, оказалось совсем непростым…

Бравые шведские гренадеры долго и лихо скользили по каким-то слишком оледенелым бревнам, которые осажденные, к тому же, еще и специально-нарочито поливали водой…

И только лишь окончательное израсходование запасов пороха, и без того довольно скудных, заставило немногочисленный отряд, состоящий из казаков и небольшого количества солдат русского гарнизона, сложить свое лихое оружие…

Между прочим, некоторые современные историки совершенно всерьез полагают, что героическая оборона Веприка окончательно сорвала намерения шведского короля добраться по старинной русской дороге вплоть до первопрестольной русской столицы, до города Москвы…

После такого отчаянного отпора старинный Веприк был сожжен, казаки и весь русский гарнизон взяты в плен, а все жители его перебиты по приказу того же, весьма кровожадного шведского короля…

* * *

Подрастающий мальчик обожал свою родную природу.

Да у него, и в самом деле, имелись великолепные возможности созерцать ее расцвет – как зимой, так и пышущим зноем – чрезвычайно роскошным малорусским летом.

Впоследствии это, каким-то необычным образом, также отразилось на всей его биографии.

Однако наш разговор – пока что совсем не о том. А потому и отложим его, хотя бы на какое-то, слишком короткое время.

Вообще – необыкновенно счастливым необходимо считать почти каждого человека, – написал когда-то Константин Георгиевич Паустовский, – которому выпало счастье провести свои ранние детские годы на Украине…

Добавим здесь только, что и ему самому, замечательному русскому писателю Константину Георгиевичу, действительно, – удалось все это почти что сполна…

Более того, сам маленький Нестор Максимович попал в настоящее щедрое лето. Он просто наслаждался тем необычным своим состоянием, когда тебя обтекает одного благодатная воздушная аура, когда на тебя изливаются трели волшебного украинского утра, а затем – и как-то необыкновенно быстро последовавшего за ним теплого, очаровательного, такого же тихого вечернего заката…

Именно так получилось и с ним, маленьким Нестором Максимовичем.

В Веприке, будучи еще весьма крохотным карапузом, довелось ему погружаться в волны благодатного мира, до самых краев переполненного цветами и травами, разнообразными птицами и какими-то незаметно, но быстро меняющими свои разноцветно – пестрые кроны, – деревьями.

Этот мир, в прибавку ко всему прочему, окаймлен был едва шевелящимся, а то и крайне ленивым течением речки Псла. В чистых водах этой реки, всё окружающее его, беззаботного дотоле мальчишку, отражалось в еще более красочном виде.

Да и кому из нас не запомнилось описание этого чудного водного пространства, протекающего вдоль всего Веприка, в изображении знаменитого русско-украинского писателя Николая Васильевича Гоголя¹⁶! Даже совсем не беда, что этот мост расположен был где-то в преддверии другого селения, соседних Сорочинец, однако – всё на той же самой реке…

Особенно мост, перекинутый поперек ее неспешного абсолютно течения… Впрочем, и целую когорту веселых украинских парубков, стоявших на том же мосту разноцветной гурьбою, в своих широченных, как море, свитках…

Они же, эти слишком веселые парубки, так невежливо обошлись с его горделивой супругой, обозвав ее даже «ведьмой». Зато сразу же отметили несравненную красоту не в меру скромной дочки его – девушки Параси…

В этом же, неповторимом солнечном мареве, маленькому Нестору соседствовали, вдобавок, и всевозможные старички и старушки, которые почти ежедневно сползались к церковной паперти храма Святой Богородицы. Они досконально знали и различали целебные свойства самых разнообразных растений и всевозможных трав.

Они одни и способны были втолковывать свои знания в головы окружающих их босоногих мальчишек, которых с утра и до самого вечера, почти незаметно для них самих, окутывают благодатные синие сумерки…

А где-то там, в той же робкой полуденной стороне, которая чудилась малышу невообразимо горячей, которую взрослые называли, вдобавок, горячим югом, простиравшимся за каменными днепровскими порогами, где была уже расположена и сама эта дивная Запорожская Сечь…

О ней, об этой Сечи, в народе повсеместно ходили самые удивительные рассказы… В окрестных селениях и на хуторах, на заросших густыми садами пасеках, часто попадались явившиеся оттуда, из этого чудного мира – матерые казаки, с седыми оселедцами-чубами на гладко выбритых, вплоть до ослепительной черноты, – черепах. Они же всегда и во всем – помогали своим захворавшим землякам-сельчанам…

Они-то как раз и владели не только неохватными знаниями о целебных свойствах различных трав, но и сами были способны заговаривать разного рода болезни. Таинственными словами избавляли людей от всяческих ран. А при помощи их, неведомых людям сил, им удавалось порою даже отодвинуть само приближение лютой, какой-то в корне неотвратимой смерти…

Вот бы, думалось иногда малышу Нестору, вот бы выведать все эти таинственные свойства всех, всевозможных растений на свете…

Вот бы избавить людей от повсеместного горя, от присущих им весьма частых хворей, а то и от самой неумолимой смерти…

* * *

Очень часто любил он прогуливаться.

А выйти на явно бесцельную прогулку деревенскому мальчишке, пусть и даже хорошо известному всему селу сыну местного благодушного священника, – было совсем нелегко. Так и казалось: вот-вот кто-нибудь возьмет да и спросит его: «А куда это ты направился, хлопец?»

Он же любил наблюдать, как за селом опускаются медленные, чрезвычайно тихие сумерки… Вот уже все вокруг облекается пока что ничуть не видимой даже, а все же весьма ощутимой, как выражаются все исключительно местные жители, – довольно легкой «полудой»…

Любил вспоминать он также, как называется то, или иное растение, да еще и притом – как оно произносится ими, совершенно по-разному…

Как зазвучит оно, скажем, в устах пожилого монаха из ближайшего к Веприку просторного монастыря, как отзовется оно в устах молодой послушницы, совсем еще не монахини даже… Как его произносит, вернее, как оно зазвучит в устах какого-нибудь перехожего пьяницы, вечного забулдыги, которого все прочие люди не почитают даже за человека совсем!

Все это по-прежнему страшно интересовало деревенского любопытного мальчишку…

* * *

А все же безмерное человеческое горе, ему, поповичу, приходилось наблюдать почти ежедневно.

Каждое утро к дому его отца, священника Максима, который служил настоятелем церкви Успения Святой Богородицы в вечно беспокойном своими казацкими выходками Гадячском полку, – являлись ходоки с нижайшими просьбами помолиться за здоровье захворавшего своего родителя. Или же другого, какого-нибудь их родственника, либо даже ближайшего своего соседа, который живет почти рядом с ним, лишь за довольно высоким тыном, уже покрытым от старости сплошною плесенью…

Детство нашего героя, ко всему прочему, совпало с особым периодом в истории Украины, когда она снова, казалось бы, обретала возможность автономного своего развития, такого непреложного под крылом возобновляемой, пусть и на скорую руку, гетманской власти…

Юному Нестору Максимовичу отсчитывалось всего лишь шестое знойное лето, когда императрица Елизавета Петровна, мокнув свою серебряную кисточку в какую-то совершенно изумрудную краску, подписала свой новейший указ. Этим указом она провозглашала гетманом Украины совершенно юного на ту пору графа Кирилла Григорьевича Разумовского.

А был он младшим братом всесильного, однако – совсем не амбициозного своего ближайшего родственника, доводившегося ему просто старшим братом.

И был этот, старший брат, – фаворитом самой императрицы, Елизаветы Петровны, дочери самого Петра Великого. И доводился он так же, как и старший брат его, Алексей Григорьевич, сыном старому черниговскому рядовому казаку Григорию Розуму И приходился этот, старший брат молодого гетмана, Алексей Григорьевич, вроде бы, законным мужем самой царицы – Елизаветы Петровны…

Вдобавок, молодой граф Кирилл Григорьевич был еще и Президентом Академии наук. Во всяком случае, перед ним гнул свою высокую шапку даже очень великий, прославленный во всем мире академик – Михаил Васильевич Ломоносов. Он же, Михаил Васильевич, сочинял собственные, даже весьма удачные, в его честь стихи…

Скажем, свою собственную идиллию, под таким емким и хлестким названием «Полидор»…

Правда, обо всем об этом паренек Нестор узнал уже значительно позже, обучаясь уже в Киевской академии, а то – и даже в самом Петербурге.

Новое же гетманство оказалось слабым, малоэффективным и не очень-то продолжительным. Однако – и оно внесло какую-то лепту в довольно унылое существование и даже какое-то оживление в, казалось бы, строго размеренную жизнь обширной украинской «громады».

* * *

Оживленное повсеместное настроение, быть может, способствовало также тому, что тринадцатилетнего Нестора, вопреки каким-то иным намерениям его почтенных родителей, – все же отвезли в далекий от тех благословенных полтавских краев древний Киев, расположенный на не менее славном, давно уже поседевшем Днепре, если выражаться о нем в высшей иносказательно, просто – даже совсем фигурально.

На берегах Днепра, в тамошней, старинной Киевской академии, ему предстояло провести немало лет, придерживаясь такого же беззаботного существования, которое весьма красочно обрисовано в гоголевской повести «Вий», – безусловно, созданной по рассказам очень уж пожилых людей, бывших когда-то однокашниками совершенно юного еще Нестора Максимовича.

Помните: «Как только ударял в Киеве поутру довольно звонкий семинарский колокол, висевший у ворот Братского монастыря, то уже со всего города спешили толпами школьники и бурсаки. Грамматики, риторы, философы и богословы, с тетрадями под мышкой, брели в класс. Грамматики были еще очень малы; идя, толкали друг друга и бранились между собою самым тоненьким дискантом; они были все почти в изодранных или запачканных платьях, и карманы их вечно были наполнены всякою дрянью; как то, бабками, свистелками, сделанными из перышек, недоеденным пирогом, а иногда даже и маленькими воробьенками, из которых один, вдруг чиликнув среди необыкновенной тишины в классе, доставлял своему патрону порядочные пали¹⁷ в обе руки, а иногда и вишневые розги…»

Именно таким, поначалу даже очень робким грамматиком, то есть, учеником еще только первой ступени, и сделался в Киевской академии сам Нестор Максимович.

Небезынтересно будет также отметить, что Афанасий Демьянович, дед того самого писателя Николая Васильевича Гоголя, был всего лишь несколькими годами постарше только что поступившего в академию Нестора Максимовича.

По сохранившимся документам, которыми мы располагаем сейчас, – Афанасий Демьянович родился, примерно, в 1738–1740 году. К слову сказать, он также обучался в той же благодатной Киевской академии, что и юный Нестор, вполне возможно, с ним даже постоянно общался.

Быть может, он даже совершал под его командной ферулой какие-то опустошительные набеги на чужие сады и огороды, в которых уже созрела к тому времени самая ранняя вишня и прочие, очень уж привлекательные фрукты. Покрывались там, скажем, золотой корочкой многочисленные овощи, вроде тех же, слишком рано созревших дынь да великолепных арбузов…

А уж наслушался он и фантазий неутомимого выдумщика, все того же Афанасия Демьяновича, да еще его родного брата – Кирилла Демьяновича, такого же страстного придумщика…

Выход его из академии состоялся только в 1768 году, когда ему самому Нестору перевалило намного уже за двадцать лет. Не совсем и понятно, прошел ли там он весь положенный академический курс обучения, нет ли…

Скорее всего, все-таки – прошел.

А время, между тем, улепетывало по-прежнему слишком быстро…

И вот… уже оказалось в далеком прошлом само царствование развеселой императрицы Елизаветы Петровны. Померкла также звезда возгордившихся вдруг графов Разумовских. Ликвидировано было и украинское гетманство. Даже великолепный дворец гетмана Разумовского, возведенный в городе Батурине по проекту славного российского зодчего Чарзла Камерона, – померк в какое-то дивное одночасье.

Повелением Екатерины II даже село Веприк было подарено уже заметно состарившемуся Кириллу Григорьевичу Разумовскому, бывшему малорусскому гетману. Теперь и там, в селе Веприк, наступали какие-то значительные перемены… Во всяком случае, без графского на то позволения сам священник Максим никак не мог уже переменить свою паству, то есть, – попросту переехать в другой населенный пункт, в иное какое-нибудь соседнее с Веприком село…

А другой его дворец, построенный в столичном городе Санкт-Петербурге, на реке Мойке, купил у него также бывший коронный польский гетман Ксаверий Петрович Браницкий.

Кирилл Разумовский был вынужден продать в казну и подаренный его брату Елизаветой Петровной и другой дворец, – Аничков. Он был уступлен царскому фавориту, возлюбленному уже императрицы Екатерины II… Впоследствии и этот дворец был, в свою очередь, подарен светлейшему князю Григорию Александровичу Потемкину…

* * *

Все это никак не могло не сказаться на дальнейшей судьбе Нестора Максимовича.

Однако, только лишь в двадцатипятилетнем возрасте отправился он в далекий от Веприка Санкт-Петербург, чтобы отважиться там стать «волонтером», то есть, на свой личный, на собственный счет, приступить к штудированию медицины в Генеральном сухопутном госпитале, готовившем шустрых лекарей для армейских полков.

Что ж, при этом мы можем сказать лишь одно: очевидно, добрый карман был у его родного отца, у батюшки Максима…

В Санкт-Петербурге, возможно, в голове у него впервые возникло довольно странное соображение. Коли повторение одинакового звучания одних и тех же слов в его фамилии по-латыни означает «скажи то же самое», то не лучше ли будет взять себе какое-то иное прозвание.

Не лучше ли называться довольно просто – «Амбодик»… Только уже на латинском языке.

Он так и сделал…

Надо сразу же заметить, что в голове у него окончательно созрело также другое, весьма странное желание: осуществить свою заветную, еще детскую мечту о более полном использовании чудесных растений, которые обладают самыми разнообразными лечебными свойствами.

Все это, вместе взятое, и заставило его избрать неведомую ему доныне медицинскую стезю…

Иного – нельзя и придумать.

* * *

Усевшись снова за ученическую парту, уже в санкт-петербургской лекарской школе, в декабре 1769 года, – однако, он недолго за ней просидел.

Уже 20 мая следующего года его освободили от учебы по собственному его прошению, поскольку он выказал желание как можно скорее уехать за границу, чтобы там продолжить учебу, первоначально – на свои собственные средства.

Страстной мечтою упорного поповича на сей раз сделался Страсбургский университет, который довольно широко прославился по всей Европе своим медицинским факультетом…

А подбили его на такой, крайне решительный, поступок его же земляки – Александр Шумлянский и Мартин Тереховский.

Самому Максимовичу шел уже двадцать шестой год. Его сверстники возвращались из-за границы уже с докторскими дипломами или, по крайней мере, отправлялись туда уже в качестве дипломированных лекарей или подлекарей.

Вот и его спутники… Тереховский, да тот же Шумлянский, едут за кордон уже со сверкающими всеми яркими красками новенькими дипломами, выписанными на их имя звонкими латинскими словесами. Они – уже сами лекари… Пусть и обучались всего лишь в Санкт-Петербургской лекарской школе…

Он же собирался туда с одними своими неудержимыми, зато страстными намерениями – вывезти оттуда знания о всяческих лечебных растениях…

Почему? Что же стало причиной такой разительной перемены в его планах? Почему его сразу и так страстно потянуло в этот город, в неведомый ему Страсбург?

Об этом поговорим чуть попозже.

* * *

Четыре с половиной года провел Максимович за границей.

Там он был очарован молодым профессором Иоганном Георгом Редерером. Да что говорить… Точно такому же очарованию поддались и все его земляки…

Подумать только!

Еще далеко совсем не старик, однако – уже умудренный щедрым медицинским опытом. Лишь на каких-нибудь восемнадцать лет старее самого Нестора, – а он – уже подлинная европейская знаменитость. Уже успел окончить два первейших в Европе старинных университета… Уже является автором сочинения, такого нужного всем мастерам повивального дела, или как говорится о том в Европе, всем акушерам в мире, по крайней мере – во всей Европе!

Пособие, а то и настоящий учебник, носит название Elementa artis obstetriciae (что в переводе на русский язык означает: начала искусства всего повивального дела)…

* * *

Удивительные способности и ненасытный интерес к медицине, пусть и постепенно, а все же сделали свое дело.

Однако, при всем при этом, поначалу заграница его просто ошеломила. Он узнал, что Страсбургский университет был основан еще в 1538 году, что у истоков его стоял Иоганн (Жак) Штурм, который, как раз в этом именно месте, – основал свою гимназию. Она же постепенно переросла в настоящий европейский университет, официально открытый лишь в 1621 году прямым повелением императора Максимилиана…

У истоков Страсбургского университета стояли такие видные реформаторы церкви как Жан Кальвин и Мартин Лютер. Именно Лютер пожелал, чтобы еще в гимназии все тамошние учащиеся начали изучать древнегреческий и латинский языки…

Что же касается самого Нестора Максимовича, то – на слишком старательного русского студента вскоре обратили самое пристальное внимание первейшие европейские светила.

Не последнюю роль сыграло и то, что он сумел выделить в медицине одно из актуальнейших направлений, совпадающих с его внутренними побуждениями. Именно эти побуждения, по всей вероятности, и заставили его покинуть невские берега и срочно отправиться за границу.

А дело заключалось конкретно вот в чем…

* * *

В стенах Страсбургского университета мысли его постоянно переносились в далекий от Страсбурга Веприк. Именно там мальчишке Нестору не раз приходилось становиться свидетелем одного удивительно яркого события…

Бредущие в поле крестьянки, пребывая уже на заметных глазу сносях, возвращались оттуда с исключительно довольными, даже необыкновенно счастливыми лицами, пусть и достаточно уже обескровленными.

Зато они гордо несли на своих руках завернутых в разноцветное тряпье безустанно орущих младенцев! Эти младенцы появились на свет под копною ржаных снопов…

И это никого не удивляло во всем селении Веприк.

Однако для него, для простого мальчишки, уже не составляло большого секрета, что далеко не всегда такое вот обстоятельство оборачивается весьма счастливой идиллией. Кому, как не ему, сыну деревенского священника, дано было твердо знать, как часто все это заканчивается настоящей трагедией.

Потому что, рядом с церковью, в которой служил его отец, батюшка Максим, находилось старинное сельское кладбище. Не раз и не два мальчишеское сердце обливалось кровью при виде того, как цветущая накануне отменным здоровьем молодица вдруг оказывалась лежащей в гробу, а целый выводок ее малолетних ребятишек превращался после всего этого в стайку совершенно беспомощных сиротинок…

В такие минуты ему всегда казалось, будто меркнет весь окружавший его, бесконечно громадный мир. А видимой помощи как не было – так и не появлялось. Даже – и не предвиделось ее вообще.

Отец его, батюшка Максим, уповал лишь на милосердие великого, всемогущего Бога. Совершив все положенные ему молитвы и требы, он тут же погружался в чтение книг Священного писания… Однако юному Нестору было прекрасно известно, как истово бьет поклоны его родитель, всей душою болея за здоровье всей своей паствы.

Время от времени к дому священника подкатывали богатые кареты, да и другие, однако же все – сплошь страшно грохочущие экипажи. Вышедшие из них встревоженные господа как-то униженно, даже непривычно для себя, просили его, батюшку Максима, помолиться за здоровье своих супруг, дочерей, невесток, просто близко знакомых им дорогих и милых соседок…

Все это означало, что указанным женщинам настало время рожать. Богатые господа, наиболее крупные вельможи, не скупились на всевозможные, порою – даже очень громадные пожертвования в пользу приходской церкви или же ближайшего от Веприка – какого-нибудь полузабытого ныне монастыря…

Иногда же от имени этих господ приезжали какие-то странно и страшно взъерошенные их посланцы, которые передавали усиленные просьбы своих господ не прекращать молитвы Богу вплоть до тех пор, пока не раздадутся крики новорожденного матерью такого долгожданного младенца…

Все указанные господа, как-то излишне мало полагались на помощь приглашенных ради такого события лекарей и их непосредственных помощников по части рождения будущих младенцев.

Что же касается простого народа, то у людей иногда не хватало денег даже на то, чтобы поставить перед иконами достаточное количество свечей. А еще – в простом народе сильно надеялись на помощь каких-то древних старух. Порою неизвестно было даже, откуда они их «выкапывают». Чуть ли не с того света, о котором в народе тоже ходили самые мрачные, самые невероятные слухи…

Эти старухи, с низко приспущенными на глаза платками, казались юному Нестору выходцами из какого-то иного, совершенно неведомого землянам, потустороннего мира. Зато они обладали секретами, недоступными прочим земным обитателям. Как-то странно и отрешенно взирали они как на приход нового человека на такую грешную, в их понимании, землю, так и на его уход – в пустую и мрачную, потустороннюю неизвестность.

* * *

Можно смело сказать, что в огромной тогдашней Российской империи почти не водилось врачей, специалистов в области охраны здоровья женщины. Услугами же квалифицированных чужеземцев могли пользоваться разве что роженицы из самых богатых, высокопоставленных столичных семейств.

Что же касается специальных медицинских учреждений, оказывающих помощь при родах, – то таких вообще не водилось тогда, даже в столичном городе Санкт-Петербурге. Правда, кое-что – все-таки в нем наличествовало… Однако это нисколько не покрывало потребностей широкой публики, ограничиваясь, скорее, лишь избранными родами, самыми высокопоставленными семействами.

Никакого даже намека на программное изучение родовспоможения не обнаружил Нестор Максимович Максимович Амбодик и в материалах многочисленных петербургских лекарских школ.

Все это, по всей вероятности, и стало причиной такого быстрого отъезда его за границу…

За рубежом он надеялся увидеть несколько иную картину, в принципе отличную от российской действительности.

Поэтому и направился в Страсбург.

* * *

Выпускником старинного Страсбургского университета был и знаменитый германский поэт – Иоганн Вольфганг фон Гёте. Не исключено даже, что студент Нестор Максимович мог встречаться с совсем еще юным в ту пору Иоганном Вольфгангом Гёте, которого совсем не напрасно отослали туда его очень тщеславные родители: высокопоставленный чиновник Иоганн Каспар Гёте и его мать – Катарина Элизабет.

Несмотря на то, что поэт как раз в эти годы познакомился с девушкой Фридерикой Брион, которой посвятил целую массу своих лирических произведений, что он, начиная с тех пор, подолгу пропадал у нее в деревне под каким-то странным названием Зезенгейм… А все же нельзя не учесть и того факта, что он усиленно заинтересовался, как раз именно в эти годы, таким, казалось бы совершенно непостижимым для его поэтического ума предметом, – как медицина.

Что же, вполне возможно, это как раз их и сблизило, быть может, со студентом-медиком, приехавшим изучать как раз именно эту медицину из далекой от зарубежного Страсбурга вполне настоящей деревенской провинции Украины.

Общеизвестно, что сам Гёте получил степень доктора права в 1771 году, а Нестор Максимович был зачислен в Страсбургский университет в 1768. Значит, им выпало довольно долго, причем – параллельно учиться в этом прославленном университете. Да и возраст у обоих был как раз самый подходящий для взаимной дружбы…

Не исключено также, что студент Максимович мог также слушать кое-какие мотивы из самых ранних стихов великого германского поэта¹⁸. Ведь именно в это время молодой поэт Вольфганг Гёте познакомился с очень влиятельным своим соотечественником, писателем и теологом, историком культуры фон Иоганном Готфридом Гердером. Что касается Гердера, то он, как раз в ту пору, предполагают ученые, исследователи его творчества, – и жил в городе Страсбурге…

К этому следует присовокупить еще и то обстоятельство, что во время своего зарубежного обучения он, Нестор Максимович, все-таки удостоился получать специальную стипендию, установленную княгиней Екатериной (иначе Смарагдой) Дмитриевной Голицыной.

Она была дочерью всем известного в истории молдавского господаря, чуть – чуть по иному – князя Дмитрия Кантемира, выехавшего из Молдавии после не совсем удачного для царя Петра Великого Прутского похода 1711 года, когда многое решила смелая выходка его, пока что не совсем и законной жены его, царицы Екатерины¹⁹.

Стипендия княгини Екатерины Дмитриевны Голицыной предназначалась «для беспрерывного природных россиян акушерскому делу обучения в чужих краях».

* * *

Здесь будет уместно, по нашему глубокому убеждению, несколько подробнее остановиться на самом термине «акушерство».

Слово «акушер» – французского происхождения. Кстати, в самом французском королевстве это слово появилось уже в самом конце XVII века. Оно было образовано от глагола accoucher – «родить», «помогать при родах» (в итоге восходит к латинскому глаголу collocare – «укладывать в кровать», подразумевается, в данном случае, не кого-нибудь, а именно роженицу).

Уместно также будет отметить, что французское новообразование взяло верх над соответствующим латинским именем существительным obstetrix – «повивальная бабка», хотя латинские следы сохранились его во французском языке как в виде имени существительного obstetrique – «акушерство», так и в виде имени прилагательного obstetrical – «акушерский».

Французское обозначение самого процесса родовспоможения разошлось по всем исключительно славянским языкам Европы (сравним: украинское акушер, белорусское – акушэр, чешское akuser, польское akuszer и так далее). В некоторых славянских языках это слово явно отсутствует, но и там – не беда. Его заменяют каким-то устарелым словом, вроде ба́бичар (в сербохорватском языке).

Однако в словарях русского языка термин «акушерство» впервые появился уже в 1780 году, хотя само имя прилагательное от него «акушерский» – стало известным только в 1847.

* * *

25 сентября 1775 года в городе Лейдене (а по некоторым, как-то глухо дошедшим до нашего времени сведениям), даже в старинных стенах самого Страсбургского университета, Нестор Максимович Максимович (Амбодик) защитил уже заранее опубликованную им свою докторскую диссертацию на тему De hepate humano (о печени человека).

Он получил свой докторский диплом за диссертацию, на которой четко было проставлено лишь название города – Strasbourg, а также, уже под ним, – год ее напечатания – 1775, то есть, год издания самой диссертации.

Более того, о его неординарных успехах на медицинском поприще замечательно лестно отозвался признанный к тому времени подлинный европейский авторитет – профессор Якоб Рейнгольд Шпильман.

После успешной защиты уже заявленной и защищенной им диссертации на степень доктора медицины, – молодой доктор, уже sua sponte (то есть, ради своей собственной прихоти), – объехал почти всю Германию.

При этом – он пристально присматривался к особенностям жизни в тогдашних, сильно раздробленных германских княжествах, управляемых так называемыми курфюрстами.

Это знакомство продолжалось довольно долго.

Ему удалось посетить много различных германских акушерских клиник, в частности – клинику знаменитого во всей Западной Европе профессора Фридриха Бенжамина Озиандра. Она размещалась в городе Гёттингене.

Сам профессор, с явным притом удовольствием сообщил ему что, несмотря на столь недолгое свое существование, клиника его пользуется у населения все возрастающим успехом, что в ней уже благополучно разрешились от бремени несколько сотен германских и прочих, приезжающих даже из-за дальнего рубежа, многих женщин.

Одновременно, надо полагать, Максимович (он же теперь Амбодик) внимательно изучал и немецкий язык, и методы родовспоможения, практикуемые на немецких землях. Вникал он также в вопросы профилактики женских болезней и послеродового развития младенцев – как мужского, так и женского пола, как будущих солдат, офицеров и генералов, так и будущих домашних хозяек.

* * *

У нас есть все основания считать, что после своего возвращения в Санкт-Петербург, уже дипломированный доктор Нестор Максимович Максимович не смог так же быстро справиться со своей, уже укоренившейся в нем привычкой к перемене мест.

Он не смог удержаться от искушения посетить родные края, в которых уже отсутствовал на протяжении многих и многих, невероятно тягостных для него лет. Надо полагать, просторные веприкские поля ему очень и очень часто виделись даже во сне…

Успев повидать своих матушку и отца Максима, он и дальше не смог удержаться от того, чтобы не побывать и не побродить в столь приятных и памятных для его сердца местах – в Киевских академических стенах.

Усевшись в обыкновенный дорожный возок, запряженный парой бодрых и рябых кобыл, он лишь зачем-то кивнул и без того разумеющему все его мысли вознице…

И повидавший виды старинный возок потащил его на свидание с древним Киевом.

Там же, на Украине, на высоченных берегах седого Днепра, и застало его известие об уже окончательной ликвидации всей Запорожской Сечи.

Екатерина II, подавив восстание бесстрашного бунтовщика Емельяна Пугачева, поторопилась расправиться и с этим гнездом сильно беспокоящего ее смутьянства, тем более, что запорожцы оказывали очень существенную помощь восставшим против нее сторонникам Пугачева, предводитель которых дерзнул примерить к себе тень ее покойного мужа, Петра III.

Запорожская Сечь окончательно и бесповоротно была ликвидирована в 1775 году, чем и заслужила впоследствии целую волну восхвалений от некоторых украинских общественных деятелей.

Из Киева, так и не заезжая в свой, как бы вторично закрепощенный, Веприк, он направился уже прямо в столичный Санкт-Петербург…

* * *

По древней традиции родовспоможением, а равно и прочими женскими недугами на Руси обычно всегда занимались повивальные бабки, которых невозможно было даже причислить к истым колдуньям или же к подлинным, настоящим знахаркам.

Они были, к тому же, уже настоящими профессионалками.

И все же акушерство явилось подлинным медицинским предметом только тогда, когда за него взялся представитель сильного, мужского пола.

Этим человеком стал Павел Захарович Кондоиди, сам председатель Медицинской канцелярии.

По его инициативе, буквально через несколько лет после открытия Московского университета, в 1757 году, в Санкт-Петербурге и в Москве были заведены так называемые «бабичьи» школы. В этих школах, кстати, русских «повивальных бабок» обучали такому привычному для них родовспоможению иноземные профессора, ни слова, между прочим, не понимающие на их родном языке.

Создание целой системы подготовки отечественных акушерок началось ровно через три года после выхода в свет постановления Сената, решившего «упорядочить бабичье дело в пользу русского общества». Это случилось в 1774 году.

Наряду с основанием данной школы, касавшимся организации обучения повивальных бабок, Сенат утвердил некую, весьма своеобразную клятву, наподобие торжественной клятвы Гиппократа, обязательную для воспроизведения ее каждой воспитанницей повивальной школы:

«Всегда, как только буду востребованной, я намерена днем и ночью посещать всех страждущих; постараюсь, чтобы всякую, возложенную на себя обязанность, применять и оказывать роженицам исключительное мое усердие. Если роды окажутся слишком продолжительными, к мучениям (то есть, к родовым потугам) склонять напрасно не буду, даже не стану принуждать их к этому, а буду ожидать потребного времени. При этом – от бранных слов, клятв, пьянства, непристойных шуток, неучтивых речей и всякого тому подобного прочего, – буду совершенно воздерживаться».

В первоначальном варианте этой клятвы обязательно предусматривалась также весьма обширная «рабочая» практика.

* * *

В дальнейшем, что касается Москвы, то вся акушерская помощь в ней была сосредоточена в руках одного, заезжего, притом иностранного специалиста – Иоганна-Фридриха Эразмуса.

О нем Нестору Максимовичу Амбодику было известно лишь то, что он обучался в Йенском и Страсбургском университетах.

А еще, что диссертацию свою, которая носила название De partu difficili ex capite infantis praevio (о легких родах и о позиции [сиречь пред-лежании] ребенка вниз головою), – ему удалось защитить в том же, где и Нестору Максимовичу довелось ее защищать, в университетском городе Страсбурге.

С этим своим докторским дипломом, поработав несколько лет в известных европейских клиниках, он и явился в российскую столицу, в город Санкт-Петербург.

Однако, поскольку там не было подходящей вакантной должности акушера, его отправили сразу в Москву. Там он и занимался акушерской практикой, разумеется, в высших слоях московского общества, вплоть до самой смерти своей, которая и настигла его в 1777 году.

Что же касается Санкт-Петербурга, вернее – господствовавшего там Андреаса Линдеманна, то о нем Нестору Максимовичу было известно еще гораздо меньше.

Было ведомо лишь то, что свой докторский диплом защитил он в Гёттингенском университете, еще в 1775 году.

Однако теперь исключительно все акушерские нити и связи в русской столице вели непосредственно к нему одному.

* * *

В Петербурге, в Медицинской коллегии, как это было уже заведено для всех докторов с чужеземными дипломами, подвергались они повторным экзаменам. Прибывший из-за границы Амбодик экзаменовался только в следующем, 1776 году. Экзаменаторами его выступали профессора-немцы Томас Аш, Христиан Пеккен и Орест Линден.

Научный багаж нового доктора медицины проверяли и прочие ученые, по преимуществу – все они были немецкими (прусскими) профессорами. Однако все они единодушно признали, что его знания, действительно, являются обширными и очень добротными. К тому же – огромное значение для них имели лестные отзывы о его диссертации из уст профессора Якоба Рейнгольда Шпильмана.

19 сентября 1776 года Нестор Максимович был наделен вполне законным правом практиковать на всем обширном российском просторе. Самого его назначили младшим лекарем в Санкт-Петербургский адмиралтейский госпиталь с годовой оплатой в 300 рублей.

Что касается его прямых обязанностей, то ему надлежало читать там лекции по фармакологии, физиологии и практической медицине, то есть, – по хирургии. И только затем, ко всему уже перечисленному нами, добавлялось еще и преподавание акушерства, точнее, как это называлось тогда, – повивального дела.

* * *

Когда он приступил к работе, – в российской столице существовал уже первый родильный дом. Он был открыт еще в 1771 году при Воспитательном доме – на пожертвования Уральского горного заводчика Павла Григорьевича Демидова (в настоящее время – это родильный дом имени профессора Владимира Федоровича Снегирева, работающий в нынешнем Санкт-Петербурге под № 6).

Сам же Воспитательный дом этот, в свою очередь, был основан годом раньше, – по инициативе известного екатерининского вельможи Ивана Ивановича Бецкого²⁰.

Иван Иванович, как известно, очень любил детей.

Воспитательный дом, основанный им, представлял собой довольно разветвленное учреждение для призрения незаконнорожденных, сирот и просто детей бедняков, которых в то время в Санкт-Петербурге насчитывалось, по правде сказать, немало.

Все это требовало как-то по-особому отнестись и к организации повивального искусства.

Во-первых, что требуется сказать, и это отмечают все его биографы, Нестор Максимович поставил перед собою сразу три задачи:

1. Сделать медицинское образование доступным для каждого русского человека. Ради этого – им было предложено читать все лекции, проводить все беседы на акушерские темы, – исключительно только на русском языке, а не латинском или же на немецком.

2. Поставить преподавание акушерства на очень высоком теоретическом уровне.

3. Создать учебное пособие по акушерству на русском языке. Да и впредь добиваться всевозможного совершенствования в области повивального искусства.

Лекции по повивальному делу доктор Нестор Максимович Амбодик начал читать в обоих столичных госпиталях, в адмиралтейском и сухопутном, для чего ему отводились субботы, от двух до четырех часов пополудни.

Поскольку же преподаваемая им фармакология в значительной степени базировалась тогда на природном сырье, точнее – на разного рода растениях, – заинтересованность Нестора Максимовича в вопросах ботаники только лишь разрасталась. Помимо всего прочего, он становился также замечательным отечественным ботаником…

Интенсивное накопление знаний продолжалось свыше двух лет, пока в 1779 году, Амбодика не перевели в Кронштадт, в тамошний Генеральный адмиралтейский госпиталь, на должность, прежде того занимаемую Мартином Матвеевичем Тереховским, в котором-де, появилась насущная надобность в самой столице.

В Кронштадте, городе-крепости, переполненном сверху донизу военными моряками, Нестор Максимович оказался не только оторванным от своей клинической акушерской базы, но почти начисто был лишен и самой акушерской практики, – уже как ученый акушер.

Отныне его уделом стало только чтение лекций в хирургической школе, где им велись специальные курсы по фармакологии, физиологии и хирургии.

Естественно, попав в такие неблагоприятные для акушерства условия, он начал упорно настаивать на переводе его назад, в Санкт-Петербург.

И он своего добился.

В мае 1781 года его назначили преподавателем акушерства в обоих столичных госпиталях. Годовой оклад у него равнялся теперь целым шестистам рублям.

Для тридцатисемилетнего ученого наступило, наконец, время для более или менее полного проявления своих склонностей и знаний в осуществлении главнейших собственных замыслов. Кроме работы в хирургических школах, основная деятельность для него все же была сосредоточена теперь в родильном доме при Воспитательном учреждении.

Развивая достижения передовых европейских акушеров, Амбодик впервые в России внедрил в учебный процесс фантомы, как-то невольно и незримо повторяющие причудливые формы женского тела. На этих фантомах он достаточно эффектно демонстрировал ученикам своим механизм человеческих родов.

Более того.

Он сумел привлечь и заинтересовать всех своих сотрудников. Скажем, при помощи исключительного умелого и смелого мастера Василия Евстратовича Каменкова ему удалось изготовить многие, нужные в акушерстве приборы. При помощи этого сотрудника, чрезвычайно мастеровитого человека, он изготовил и так называемые «клещи», или щипцы, с помощью которых ему удавалось совершать в теле беременной женщины надлежащие эволюции, особенно – при неправильном положении, например, вынашиваемого ею плода.

Он успевает все.

В 1783 году издает свой «Анатомико-физиологический словарь», в котором подытоживает правильное понимание всех особенностей человеческого организма.

В эти же годы он продолжает усиленно работать над особой книгой, которая получила у него название «Врачебное веществословие или описание целительных растений». Эта книга вышла отдельным трехтомным изданием, но уже на протяжении многих лет, включая годы с 1783 по 1789.

И все же особенно занимала его запланированная им книга «Искусство повивания, или наука о бабичьем деле», над которой он продолжал усиленно работать.

Книга тоже потребовала целых трех томов.

Однако работа над ней только лишь еще начиналась.

* * *

Между тем, случилось одно из важнейших событий в жизни всего врачебного Санкт-Петербурга. Специально по этому случаю был прислан из Германии ученый акушер – Иосиф Якоб Моренгейм²¹.

Поначалу о нем было известно лишь то, что свое образование он получил в австрийской Вене, в ее университете, что там же и защитил он свою диссертацию на степень доктора медицинских наук.

С приездом Иосифа Моренгейма произошли значительные перемены и в жизни врача Амбодика: он назначался при нем как бы профессором повивального искусства…

Это была дотоле неслыханная вещь на берегах Невы, поскольку роды казались всем явлением в высочайшей степени естественным, как процесс дыхания, – так что же здесь еще изучать?

Однако же он ввел во врачебную практику не только так называемые акушерские щипцы, но также зонды и прочие, прочие наборы уже чисто хирургических инструментов.

Подобного рода приборов и инструментов было закуплено им у того же мастера Василия Каменкова всего на сумму в целых 160 рублей, что представляло довольно внушительную для тех времен цифру.

С целью распространения знаний в народе доктор Нестор Максимович читал публичные лекции на акушерские темы, и объявления об этих публичных лекциях заранее публиковались на страницах газеты, предпочтение при этом отдавалось «Санкт-Петербургским ведомостям».

Все перечисленное, в конце концов, привело к тому, что в мае 1782 года Медицинская коллегия единогласно присвоила Нестору Максимовичу Максимовичу (Амбодику) звание «действительного профессора повивального искусства», тем самым признав его негласный приоритет во всей этой указанной отрасли.

Вот цифры из его отчета по своему воспитательному дому: всего им было принято 209 родов.

Трудные роды наблюдались в 39 случаях.

В 13 – пришлось даже «налагать» изобретенные им самим своеобразные «клещи»…

Кроме того, в 25 случаях роды довелось принимать на дому.

Из них, в 10 случаях, пришлось применять те же самые, уже указанные нами, «клещи».

В 2 случаях понадобилось также ручное отделение детского места…

В октябре 1782 года, учитывая все его заслуги, само русское правительство провозглашает Нестора Максимовича Максимовича (Амбодика), заслуживающим звания профессора акушерства.

* * *

К 1784 году сорокалетний Нестор Максимович уже почти заканчивал обработку своей книги, теперь по всему миру известный свой фундаментальный труд. Его книга получила окончательное название – «Повивальное искусство, или наука о бабичьем деле». В ней он подвел итоги своих собственных научных достижений.

Правда, поначалу вышел лишь первый том. Над остальными нужно было еще очень серьезно работать.

Первый том был снабжен его собственным портретом. (Правда в нем, и этот факт обязательно надо отметить, слово «акушерство» так и не обрело еще истинных прав своего гражданства).

Преподавательская работа в госпиталях отнимала у него очень много времени. Она отвращала ученого акушера от всестороннего совершенствования основного предмета его интересов, от акушерства. Это обстоятельство также было учтено властями.

Под самый Новый год, уже 31 декабря 1786 года, граф Александр Андреевич Безбородко, подлинный фактотум Екатерины II, как она сама о том не раз говорила, будущий канцлер Российской империи и вершитель судеб ее внешней политики, по крайней мере, при Павле I, – обнародовал высочайший правительственный указ. По результатам этого указа Нестор Максимович Максимович (Амбодик) – освобождался теперь от своих обязанностей преподавать фармакологию в госпиталях, без уменьшения, однако, размеров его постоянного годового жалованья.

Все это было связано с завершением его огромного труда.

Книга «Искусство повивания, или наука о бабичьем деле» была, наконец, уже полностью завершена. Она также вышла в трех книгах. И на ее страницах нашло свое отражение не только всемерное развитие самого акушерства, но и разбирались процессы дальнейшего воспитания подрастающего ребенка.

Поскольку же, в новых штатах, утвержденных в 1786 году, преподавание акушерства в госпиталях не предвиделось (русские госпитали полностью ориентировались теперь на подготовку военных врачей), – то было решено вообще освободить Амбодика от ежедневной службы его в санкт-петербургских госпиталях.

Благодаря этому у него появились широчайшие возможности полностью сосредоточиться на главном предмете своих занятий, – на акушерстве.

* * *

Нестор Максимович совершенно по праву вошел в историю медицины как «отец русского акушерства». Пожалуй, вершиной всей его деятельности, помимо упомянутой уже нами книги, стало создание так называемого Повивального института при Императорской родильне.

Это учреждение размещалось в импозантном здании на берегу реки Фонтанки и включало в себя как саму Императорскую родильню с 20 койками, так и школу для подготовки отечественных повивальных бабок, рассчитанную на 22 воспитанниц.

В 1904 году указанный институт, называвшийся к тому времени уже Клиническим повивальным, – переехал на Васильевский остров, в новое здание, построенное по проекту архитектора Леонтия Николаевича Бенуа. Ныне он называется Институт акушерства и гинекологии имени Дмитрия Оскаровича Отто, а первоначально располагался в здании на Фонтанке, где размещена теперь какая-то центральная урологическая больница²².

Помимо всего прочего, сам Амбодик оставил также замечательный след и в других разделах медицинских знаний.

Скажем, в 1793 году он повторно выпустил «Анатомо-физиологический словарь», в котором поместил описание строения и функционирования органов тела человека. А в 1795 издал очень ценное пособие, носившее название «Ботаники первичные основы», где подытожил все свои достижения и в этой области человеческих знаний, начало которым было положено им еще на веприкских беспредельных полях.

Таким образом, он как бы полностью воплотил свою, еще сугубо детскую мечту…

Более того, по имеющимся у нас сведениям, он даже изготовлял для императрицы Екатерины II очень модный в наш век скраб, то есть, – лекарство, пригодное для очищения даже как-то быстро стареющей монаршей кожи…

С другой стороны, откровенно говоря, мы даже не знаем точно, где он жил, обзавелся ли он своей личной семьей, были ли у него собственные дети… Все это покрыто для нас сплошным туманом неведения…

Знаем мы лишь то, что умер Нестор Максимович Максимо́вич-Амбодик 24 июля (5 августа) 1812 года, то есть, в самые тревожные дни великой Отечественной войны, когда наполеоновские войска находились уже на ближних подступах к самой Москве.

Однако могила его так и не обнаружена доныне.

Следы ее затерялись…

Глава IV. Как создавалась в Санкт-Петербурге медико-хирургическая академия

Медико-хирургическая академия – высшее специальное учебное заведение для подготовки врачей, соответствующее университетским медицинским факультетам.

Из газет

В самом конце XVIII столетия. 18 (29) декабря 1798 года, император Павел I подписал, наконец, указ о создании в Санкт-Петербурге своей Медико-хирургической академии.

Отечественная медицина к тому времени, действительно, достигла такого высокого уровня, что подобное учебное учреждение одним своим появлением знаменовало очень важный этап в ее постоянном и неуклонном развитии.

Необходимость высшего медицинского учебного заведения в России, типа академии, чувствовалась уже давно, и об этом самым серьезным образом ставился вопрос еще в царствование Екатерины II, даже велась соответствующая, притом – очень действенная подготовка к открытию некоего подобного учебного заведения.

Так, еще в 1785 году в Европу, с целью всемерного изучения тамошнего опыта в этой именно сфере, были отправлены за рубеж такие авторитетные петербургские профессора, как Мартин Матвеевич Тереховский и Александр Михайлович Шумлянский.

О Тереховском мы упоминали уже не раз, хоть и как-то вскользь, второпях. О Шумлянском же – тоже необходимо сказать хотя бы несколько слов.

Александр Михайлович Шумлянский, тоже уроженец, как говорится, солнечной Украины, после традиционного для всех его земляков обучения в Киевской академии, служил первоначально в Московском государственном архиве.

А «волонтером», то есть добровольным учеником медицинской школы при Петербургском Генеральном сухопутном госпитале, он сделался совершенно случайно: там находился его родной брат – Павел Михайлович, тоже впоследствии ставший профессором Петербургской медико-хирургической академии и тоже защитивший в городе Страсбурге свою диссертацию. Однако – уже под самый конец всей своей жизни – переведенный в Харьков, где прославился тем, что он читал свои лекции на украинском языке…

Учился Александр Михайлович медицинскому делу весьма успешно.

Свое образование завершил он, как уж повелось, тоже в Страсбургском университете, однако вскорости стал известен уже во всей Западной Европе благодаря своей весьма скрупулезной работе по раскрытию структуры и функций человеческой почки.

Его книга по данной теме, называемая De structura renum (о строении [человеческой] почки) выдержала массу изданий на иностранных языках, так что вскоре фамилия его – «Александр Шумлянский» – оказалась золотыми литерами вписанной во все ее медицинские анналы и даже в весьма обширные энциклопедии.

Правда, живший гораздо позже него британский ученый, гистолог, а также вполне успешный офтальмолог сэр Уильям Боумен, вдобавок к открытию Александра Шумлянского, сделал и свое, очень важное микроскопическое нововведение. В результате чего – человеческая почка становится известной как «капсула почечного клубочка», то есть, – она еще более, уже совершенно раскрылась человеческому глазу в своем непосредственном, уникальном единстве…

К сожалению, Александр Михайлович довольно рано умер, не дожив даже до своего пятидесятилетия и не увидев своими глазами торжественного открытия Санкт-Петербургской медицинской академии.

* * *

Так вот, возвращаясь к началу всех предыдущих абзацев, отметим, что впечатления и выводы, изложенные Мартином Тереховским и Александром Шумлянским, уже после возвращения обоих ученых на родину, – вне всякого сомнения, были полностью учтены при выработке окончательной концепции вновь образовавшегося нового академического центра медицинского обучения.

В состав такого авторитетного учреждения, каковым она заранее мыслилась императору Павлу, предстояло войти как обоим столичным госпиталям, то есть сухопутному и адмиралтейскому, так и школам, уже при них существующим, равно и всем прочим строениям, принадлежавшим к этим медицинским сооружениям.

Главный же корпус вновь учрежденной императором академии в очень краткие сроки возвели рядом с госпиталями, как бы задавшись целью получить ансамбль настоящего, довольно обширного медицинского городка. (Именно там сейчас, как упоминалось уже не один раз, и расположена была Военно-медицинская академия. Современный адрес ее – улица Академика Лебедева, дом под номером 6. Кстати, сравнительно недавно, она переведена была в новое, нарочито выстроенное для нее самой здание).

В проекте же того, первоначального здания Императорской Петербургской медико-хирургической академии были учтены пожелания и расчеты как врачей-практиков, так и врачей-экспертов. Комплекс объединял в себе многие учебные клиники, многочисленные кабинеты, аудитории, а также жилые помещения, предусмотренные для размещения огромной массы ее будущих воспитанников…

Собственно, весь корпус старинной, а по-своему новой – академии был выстроен в 1798–1809 годах по проекту итальянского архитектора Антонио делла Порто и при участии русского мастера Андрея Никифоровича Воронихина в стиле высокого классицизма. При оформлении академии было также использовано огромное живописное полотно, представлявшее собою панно, автором которого является также итальянский живописец Джузеппе Бернаскони.

И все это осуществлено было согласно указу его Императорского Величества Павла I.

Двухэтажное каменное здание желтого цвета, с белыми деталями архитектурных вкраплений, выглядело довольно внушительно. Достаточно сказать, что оно занимало почти целый квартал и без того бурно растущего к тому времени города Санкт-Петербурга.

В самом расположении этого дома была использована традиционная для русских загородных усадеб, классическая схема. К центральному корпусу примыкали боковые флигели, правда, – несколько пониженной высоты, образующие парадный двор вкупе с обширным садом.

Здания главного корпуса как бы выпирали своими торцами за пределы ограничивающих его улиц. Все здания академии были прочно связаны между собой внушительной чугунной оградой и искусно выкованными решетчатыми воротами.

Центральный корпус всего здания академии украшен был шестью коринфскими колоннами с высоким и треугольным над ними фронтоном, тогда как боковые флигели центрального, главного корпуса, – приукрашены были величественными пилястрами.

В саду, перед зданием Императорской Медико-хирургической академии, красовался фонтан «Гигиея», изваянный датским скульптором Давидом Иенсеном²³ и петербургским архитектором Андреем Ивановичем Штакеншнейдером.

Правда, свою работу они выполнили уже значительно позже, где-то в 1871–1873 годах.

Однако – так и чудилось, что любого человека, вновь прибывающего в академический двор, прежде всего – поражали коринфские пышные колонны, высокий фронтон, да и высокий, как бы нависающий над ним купол.

Все увиденное сразу напоминало о глубокой, хоть и невидимой, однако какой-то преемственной связи этого, довольно внушительного учебного заведения, с высокой и древней античностью, со всеми заветами косского мудреца Гиппократа и с очень продуманной, основательной Александрийской школой…

Замечательно богатым получилось также и внутреннее убранство главного корпуса академии, особенно же – ее просторного конференц-зала, с амфитеатром, поднимающимся куда-то в беспредельную, просто заоблачную высь.

Необходимо сразу же заметить, что главный корпус академии несколько раз претерпевал реконструкции, даже значительные внутренние перепланировки. Он был во многом переиначен, хотя все основные его пропорции сбереглись и доныне.

Они, как и прежде, все еще радуют наши глаза.

А еще здесь следует сказать, что при первоначальной застройке всего комплекса знаменитой Императорской академии не обошлось и без значительных потерь и даже горьких, невосполнимых теперь утрат: очень уж пострадали, скажем, регулярные сады на всей ее территории, и прежде всего тот, который был заложен еще Иваном Андреевичем Полетикой.

Этот сад, со временем, уменьшился до воистину жалких, ничтожных даже размеров.