Kitabı oxu: «Вивьен Вествуд. Биографический роман о женщине, которая превратила панк в высокую моду»

© Нетреба А.Д., перевод на русский язык, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Пролог

– Вивьен! – голос маленькой Нормы разнесся по всему северному английскому болоту, раскинувшемуся перед ней в мутной дымке вечернего света. Кроме красного коршуна, величественно кружащего в небе, на многие мили вокруг никого не было видно. Тишина и покой царили над идиллическим пейзажем. – Вивьен! – позвала она, еще раз. – Где ты?

Прямо над головой Нормы, укрывшись в кроне шотландской сосны, широко улыбаясь, сидела ее подруга. Смеясь, она спрыгнула с дерева на мягкий болотный мох.

– Первая! – кричала Вивьен. – Я победила!

Она оставила Норму позади еще в каменоломне и снова выиграла гонку. Она знала дорогу в окрестных болотах и лесах как никто другой.

– Ты всегда побеждаешь! – ответила Норма.

Чуть расстроенная она села на траву. Вивьен опустилась рядом с ней и обняла ее за плечи, чтобы успокоить:

– В следующий раз у тебя все получится. Я покажу тебе самый короткий путь, обещаю. Мы обе сможем победить.

Девочки молча смотрели на дикую сельскую местность Дербишира: холмы и пышные луга, извилистые ручьи и болото, окруженное соснами и черными ольхами. И тут Вивьен пришла в голову идея:

– А не забраться ли нам в каменоломню? – она вскочила на ноги. – Там растут картузианские гвоздики. Мы соберем из них букет.

– В каменоломне? Это слишком опасно!

– Да ладно, Норма. Это же весело!

Вивьен знала, что ее подруга испугалась не на шутку, но, если они будут осторожны и обойдут крутой край скалы, им не придется волноваться. Норма посмотрела на Вивьен так, что та вполне ожидала отказ от этой авантюры, но вместо этого Норма спросила:

– Ты действительно так хочешь быть мальчиком?

– Что ты имеешь в виду? – ответила вопросом потрясенная Вивьен.

– Ты делаешь то, что делают мальчики. Лазаешь, прыгаешь, устраиваешь приключения. Ты совсем ничего не боишься.

– Да вовсе я не хочу быть мальчиком!

Ей нравилось быть девочкой, она думала, что не было ничего лучше, чем быть девочкой. Она ни за что не хотела быть мальчиком. Она чувствовала себя абсолютно комфортно в своем теле. Все, чего она хотела, это просто быть…

– Я хочу быть героем!

– Этого не может быть… – простонала Норма. – Героями могут быть только мальчики.

– Что за чушь, – ответила Вивьен, – я докажу тебе это. Я стану героиней.

Стремглав она побежала к каменоломне, вскарабкалась по отвесному склону и, пока Норма с тревогой смотрела ей вслед, добралась до плато и сорвала картузианскую гвоздику.

– И все-таки, – сказала Норма, когда Вивьен вернулась и протянула ей цветок, – только мальчики могут быть героями.

Этот вопрос беспокоил Вивьен до конца дня, даже когда она вернулась в свой маленький дом с террасой и обнаружила мать за швейной машинкой, как обычно, шьющую одежду для семьи под звуки радио, из которого доносился голос Уинстона Черчилля, эта мысль не оставила ее.

– Вивьен, – рассеянно сказала Дора Свайр. – Я рада, что ты пришла. Ты нужна мне измерить длину твоей руки. А теперь пойдем. – Она выключила радио, и Черчилль замолчал. Вивьен увидела, что ее мать снова принесла ткань с фабрики, где она работала в первой половине дня.

– Это будет платье для меня? – спросила Вивьен, недовольно глядя на накрахмаленную темно-синюю бязевую ткань, которая была создана прежде всего для того, чтобы быть прочной и практичной.

– Учитывая, как ты растешь, у нас нет другого выбора. – Ее мать в это время возилась с измерительной лентой. – Твою руку, Вивьен.

«Не стоит жаловаться», – сказала себе Вивьен, протягивая руку маме. В конце концов, она была одета аккуратнее и опрятнее, чем большинство других детей в школе.

Тем не менее разочарование от грубой ткани просто грызло ее. Каково это – носить платье, которое на ощупь совсем другое, шелковистое и легкое? Она не могла не спросить:

– Почему у меня не может быть такого красивого платья, как у принцесс Елизаветы и Маргарет?

На это Дора могла только громко рассмеяться.

– Ну и ерунда у тебя в голове! – покачав головой, она измерила длину руки Вивьен. – Как по мне, так это потому, что ты слишком много читаешь. Это портит твои глаза. А уж здравый смысл – тем более. – она поднесла метр к темно-синей ткани и сделала на ней отметку мелом. – Кстати говоря, – сказала она, – я познакомилась с библиотекарем. «Я не хочу, чтобы вы забывали вернуть книги. Они снова просрочены…», – сообщил он мне.

Рядом с кроватью Вивьен лежали стопки книг Энид Блайтон, Чарльза Диккенса и Джейн Остин. Она давно прочитала их все, но в очередной раз забыла сдать их вовремя. Она пообещала сделать это на следующий день и спросила, можно ли ей подняться наверх. Дора подняла глаза от ткани и неодобрительно посмотрела на дочь:

– Серьезно, Вивьен, все это чтение – пустая трата времени. Я беспокоюсь за тебя. Ты должна учиться для жизни. Для своего будущего.

– Но я это и делаю, мама. Учителя в школе поощряют нас читать. Они считают, что это хорошо.

Дора скривилась и потянулась за игольницей.

– Чтение портит твой характер. Тебе действительно не стоит этого делать.

Вивьен молча ждала, когда ее отпустят, но мама все продолжала:

– Я должна забрать твой читательский билет. Это положит конец всему этому безобразию. Я просто брошу его в печь.

– Нет! – в ужасе закричала Вивьен. – Это мое. Ты не можешь так поступить!

Дора не сводила с нее глаз.

– Пять шиллингов!

Это заставило Вивьен замолчать. Ее еженедельные карманные деньги составляли один шиллинг. Пять – была невероятная сумма.

– Пять шиллингов, – повторила ее мать. – А ты бросишь его в печку.

Предложение было слишком заманчивым. Вивьен нерешительно кивнула, и мать с удовлетворением отложила ткань в сторону, встала и стала наблюдать, как дочь достает читательский билет и бросает его в дровяную печь на кухне. Огонь замерцал на углах карточки, и затем Вивьен с ужасом увидела, как вспыхнуло ее аккуратно написанное имя.

– Вот так, – сказала ее мать. – А теперь иди и умойся. Мы скоро будем ужинать.

Школьная сумка, которую Вивьен на следующее утро набила просроченными книгами, весила не меньше тонны. Она тащила ее целых две мили до школы. Норма уже ждала ее на игровой площадке, когда на башне прозвенел звонок на первый урок.

– Наконец-то ты здесь, – поприветствовала ее Норма. – Что там у тебя в ранце?

– Я должна пойти в библиотеку после школы. О, Норма… Могу я попросить тебя об одолжении?

– Конечно.

– Ты можешь одолжить мне свой читательский билет?

– Но у тебя же есть свой.

– Я его потеряла. Я верну его тебе завтра, обещаю.

Норма достала карточку из нагрудного кармана и протянула ее Вивьен.

– Директор хочет поговорить с нами о карьере на первом уроке.

Вивьен с удовлетворением положила билет в карман. Мир знаний по – прежнему был открыт для нее. Только теперь ей придется прятать книги от мамы.

– Мама говорит, что мне лучше выйти замуж и завести детей, – сказала Норма. – Мне для этого не нужна профессия. И вообще все говорят, что женщина может выполнять только четыре работы. Так что, думаю, все это не так уж и важно.

– Четыре? И какие же?

– Ну, парикмахер, медсестра, учительница или секретарь.

«Или, – мысленно добавила Вивьен, – если ты ничему не научилась, работать на фабрике, как ее мать. Как называли женщин, работавших на фабриках? Есть ли для них название профессии?»

– Какую профессию ты назовешь, когда тебя вызовет директор? – спросила Норма. – Может, парикмахер?

– Ничего из вышеперечисленного.

– А что еще?

Последние дети исчезли в темном портале школьного здания. Вивьен схватила свой ранец и побежала за ними. Сейчас у нее не было ответа для своей подруги.

– Давай, Норма, – крикнула она, – мы опять опоздаем.

Вивьен подумала про себя, что если все профессии, о которых шла речь, будут для нее именно такими, то неизменным останется то, что она уже сказала Норме: она станет героиней!

Лондон, 15 декабря 1992 г.

Она вышла из Букингемского дворца и сразу направилась навстречу толпе журналистов и фотографов. Интересно, что они смогут увидеть в ней сейчас? Вивьен Вествуд, дама-офицер Ордена «Британской империи» – таков теперь был её официальный титул. Но что это стало значить именно для нее? Она вспомнила, чего хотела добиться в детстве, и улыбнулась. Она же мечтала стать героиней. Достигла ли Вивьен чего-то героического в своем невероятном путешествии от болот на севере Англии, где она бродила, будучи ребенком из семьи рабочего класса, до резиденции британских монархов, куда её пригласила сама королева на торжественный прием для награждения орденом «Британской империи»?

– Миссис Вествуд! – окликнул ее фотограф, заставив посмотреть в сторону его камеры.

– Вот и миссис Вествуд! – она повернулась вполоборота, продемонстрировав свое струящееся платье. Серая шерстяная ткань элегантно выделялась на фоне кремового известняка здания. Букингемский дворец с его колоннами и балюстрадами был идеальным задним планом, подчеркивающим ее наряд.

– Миссис Вествуд, каково это – носить орден «Британской империи»? Что сказала Вам королева? Миссис Вествуд, Вам было трудно делать реверансы?

«Что за странный вопрос», – подумала Вивьен с изумлением. Она всегда была бунтаркой, но не почтить королеву официальным приветствием было бы по меньшей мере глупо.

– Надеюсь, мне это удалось, – довольно сдержанно ответила она.

– Миссис Вествуд, ваше платье вдохновлено Диором?

Этот вопрос понравился ей уже куда больше. Комбинация серой юбки и пиджака с высоким вырезом, покрой и выбор ткани которых был основан на викторианской униформе, при малейшем дуновении ветерка превращали юбку в развевающееся платье, где шелковый подклад светился переливающимся бронзово-золотым тоном.

– Прежде всего, платье отражает различные эпохи Британии… – начала она, но не успела ничего объяснить, как последовал следующий вопрос:

– Каково это, когда такой яркий панк, как Вы, удостаивается чести от самой королевы?

«Норму наверняка тоже заинтересовал бы этот вопрос, – поймала себя на мысли Вивьен. На своем пути ей приходилось бывать во многих ипостасях: матерью-одиночкой, получательницей пособия, изгоем, скандальной фигурой, объектом ненависти, признанной звездой андеграунда. Стиль панк был началом всего этого. Благодаря ему она стала той, кем является сейчас. – Послушай, маленькая Норма, – подумала она снова, – я расскажу тебе об этом».

Но тут прозвучал следующий вопрос:

– Миссис Вествуд, носите ли вы нижнее белье под юбкой?

Удивленная, она посмотрела на мужчину, посмевшего это спросить. В своем тренче он выглядел как обычный местный репортер. Затем она вспомнила, как недавно публично заявила, что ее отношение к нижнему белью схоже с отношением к нему в XVIII веке.

– Ношу ли я нижнее белье?

И затем, в стиле легендарной Мэрилин Монро, она сделала пируэт, отчего ее струящаяся юбка из мягкой ткани с шелковистой изнанкой, метр за метром взлетела так высоко, как не ожидала и сама Вивьен. По шокированным лицам она поняла, что теперь все видят ее образ, как говорится, целиком. По толпе прошел ропот, последовал шквал вспышек, и Вивьен не смогла удержаться от смеха. Если бы только Норма могла видеть ее…

Часть 1
Панк
1965–1979

1

Вивьен с любовью смотрела на спящего малыша, ей больше всего хотелось прилечь рядом с ним и обнять его. Иногда она задавалась вопросом, уж не больше ли, в отличие от всех остальных, перемены влияют на ее трехлетнего сына? Все близкие считали, что ее жизнь окончена. Никто не говорил этого вслух, но Вивьен читала разочарование на сочувствующих лицах ее родителей, братьев и сестер. Они были уверены, что она, не достигшая еще и двадцатипятилетия, уже разрушила свое будущее.

Поймет ли Бен когда-нибудь, почему она приняла такое решение? Не осудит ли он свою мать, сможет ли осознать, что она не могла поступить иначе?

Из почтового отделения на первом этаже, которым ее родители управляли уже несколько лет на севере Лондона, донесся голос ее матери, Доры.

Поскольку дверь вниз была лишь приоткрыта, Вивьен едва ли могла избежать того, чтобы услышать, о чем там говорили.

– Она утверждает, что живет у нас только временно, – сказала Дора со вздохом. – Куда она хочет пойти? Без понятия.

– Она не может взять жизнь в свои руки в одиночку, – сказала другая женщина, в которой Вивьен узнала Мэгги, подругу ее матери, любившую врываться на почту в платке, завязанным под подбородком, чтобы обменяться последними сплетнями за чашкой чая. – Я не понимаю этого. Она когда-нибудь говорила о своем браке? Что ее в нем не устраивает?

– А что там было говорить? Дерек – замечательный мужчина. Я была уверена, что у моей маленькой девочки будет такой же счастливый брак, как у ее родителей.

– Я тоже, дорогая, – участливо сказала Мэгги. – Он ведь так же любит танцевать, как и Вивьен, не так ли? А еще его внешность! Я просто хотела бы понять, что у Вивьен на уме.

«Доброй старой Мэгги придется встать в длинную очередь», – подумала Вивьен. Дора при этом была просто вне себя; ее младшие братья и сестры тоже не понимали, что ею движет. И уж тем более соседи. Все боготворили Дерека. И поскольку он явно ни в чем не провинился, это, должно быть, была вина Вивьен.

Ей больше всего хотелось захлопнуть дверь, но заговорщицкий тон Мэгги заставил ее остановиться.

– Может быть, это послеродовая депрессия, – сказала она, – об этом постоянно сейчас говорят. Многие молодые матери после родов впадают в загадочные, непонятные настроения. Вивьен не является единственной.

– Не знаю, она не кажется мне подавленной, – скептически заметила Дора и затем добавила, – ох, Мэгги, что только люди скажут?

«Конечно! – сердито подумала Вивьен. – Больше всего ее мать беспокоило мнение других людей. Сначала Дора настояла на том, чтобы они поженились. Вивьен только что исполнился двадцать один год, и если она хотела хоть как-то сблизиться с мужчиной, другого выхода, кроме как выйти за него замуж, не было. Затем Дора настояла на церковном венчании, хотя ни Вивьен, ни Дерек этого не хотели. Но у Доры были свои принципы, и церковное венчание было частью этого. Этот развод – скандал!»

– Какие перспективы у разведенной женщины? – пробормотала Мэгги. – Это будет преследовать ее всю оставшуюся жизнь.

– Она все себе портит сама.

– Она должна быть счастлива, если найдет работу. Дора, ты думаешь, она сможет работать на фабрике? Или продавщицей?

– Сейчас она пока в Педагогическом колледже Святого Гавриила в Южном Лондоне, – сказала Дора с оттенком удовлетворения в голосе. – Она получает диплом педагога, чтобы найти работу учительницей.

– Ты думаешь, в государственную школу возьмут разведенную?

– Они даже обязаны взять, тем более, что учительниц крайне не хватает.

– А что насчет мальчика? – спросила Мэгги. – Он растет без отца. Не могу себе представить, как над ним будут издеваться в школе.

Вивьен посмотрела на Бена, который мирно спал в своей кроватке. «Правильное ли я приняла решение? – спросила она себя. – Мои мечты важнее, чем счастье моего ребенка?»

Нет. Она твердо верила, что это не так. Бен вырастет сильной личностью, такой же, как и она сама. Если бы она осталась с Дереком, у нее и была бы именно та депрессия, в которой Мэгги ее подозревала. А ребенку нужна счастливая мать.

«Я обещаю тебе, мой маленький Бен, – сказала она. – Я буду для тебя примером в том, как быть счастливым».

Как она должна была объяснить людям, почему она не могла выдержать в этом браке ни секунды дольше? Дерек был порядочным парнем, Дора была абсолютно в этом права. Он собирался стать пилотом и предлагал ей жизнь в благополучии. Но именно это и пугало Вивьен: жизнь, полная условностей. Она же хотела развиваться, хотела свободы, самореализации, образования. Ей только что исполнилось двадцать пять. Она хотела быть больше, чем просто домохозяйкой и матерью.

С тех пор, как несколько лет назад учитель рисования Вивьен посоветовал ей посетить галерею в Манчестере, где она впервые в жизни столкнулась с картинами, она поняла, что есть совершенно другой мир, ожидающий, чтобы она открыла его для себя. У Вивьен пробудилась жажда – к искусству и всему тому, что оно могло обещать.

Прежде всего Вивьен поняла, что ее прежнее образование лишь поверхностно затронуло все то, что ее так сильно привлекало. И рядом с Дереком для нее никогда ничего не изменится.

С улицы донесся гудок грузовика, Вивьен с любопытством выглянула в окно. Мимо почтового отделения проехал бортовой грузовик пивоварни и открыл вид на мятно-зеленый фургон с запотевшими окнами, стоявший под дубом на другой стороне улицы. Это был слегка помятый Morris Cowley, принадлежавший ее брату Гордону. Ее младший брат, кто бы мог когда-нибудь подумать, уже некоторое время посещал университет. Благодаря ему Вивьен познакомилась с молодыми художниками и интеллектуалами, которые без сожаления следовали своим мечтам. А также с людьми из рабочего класса. Это был новый мир, который она открыла через Гордона в Художественной школе Харроу, что, безусловно, еще более подпитывало ее отчуждение от Дерека.

Помятая дверь фургона Гордона распахнулась изнутри, и из нее показались тонкие костлявые ноги. За ними последовало старое грязное пальто, затем появилось сонное лицо друга Гордона, Малькольма, который провел ночь в машине. Это был худощавый двадцатилетний юноша с кожей, бледной как молоко, и огненно-рыжими волосами.

Малькольм плотнее запахнул пальто и закурил самокрутку, выпуская дым в холодный утренний воздух. Он широко зевнул. Вивьен знала, что этот странный парень припудривает лицо тальком, чтобы подчеркнуть его бледность и контраст с рыжими волосами. Никто из ее знакомых так не делал. Он потянулся, как кошка, посмотрел на окно, за которым стояла Вивьен, и помахал ей рукой.

Для него казалось совершенно нормальным жить в машине. До недавнего времени он обитал в студенческой комнате, которую ему помогла снять бабушка, но, когда он больше не смог платить за аренду, его выгнали. Гордон отдал ему машину, чтобы Малькольму не приходилось ночевать на близлежащем кладбище, как он это делал в первые несколько ночей после выселения, и Малькольм, казалось, остался вполне доволен своим новым жильем.

«Она не сможет так быстро съехать от нас, – услышала Вивьен слова Доры внизу, в почтовом отделении. – Это даже хорошо. У нее есть родители, и мы поможем. Я буду хорошей бабушкой для мальчика, а Гордон сможет заменить ему отца в качестве дедушки».

Вивьен окончательно потеряла желание слушать разговор Доры и Мэгги, подошла к открытой двери и захлопнула ее. Хватит всего этого.

«Странно, как все сложилось», – подумала она. Ведь жизнь, о которой она тайно мечтала, несколько лет назад почти стала для нее реальностью.

Учитель рисования, благодаря которому она впервые посетила музей, увидел один из ее эскизов моделей одежды, который, как думала Вивьен, не был ничем особенным, но он был так восхищен, что убедил ее поступить в художественную академию. В семнадцать лет это было совершенно немыслимо для девушки из рабочего класса. Но он помог ей составить портфолио, и ее действительно приняли.

Сначала она посещала курсы кройки и шитья, в конце концов, она любила одежду и уже давно шила себе гардероб сама, во всяком случае, все, кроме пальто. Даже свое свадебное платье она сама разработала и сшила. Другие ученики в ее группе, в основном избалованные дети из среднего класса, понятия не имели о философии «сделай сам», которой придерживалась ее мать. Поэтому в кройке и шитье Вивьен была намного впереди них. Кроме того, курс порой неделями включал только рисование, практической работы в это время не было.

Эта бездеятельность сводила Вивьен с ума, поэтому она перешла на курс кузнечного дела, где научилась делать чеканные медные браслеты и серебряные кольца. Ей нравилось занятие, но как этим зарабатывать на жизнь, похоже, не интересовало никого, кроме нее. Быть художником, думала она в то время, означало продавать картины. Как иначе им можно заработать деньги? Как девушка из «простых», она слишком хорошо знала, насколько важен этот вопрос.

Сейчас же, она бросила художественную школу и стала учительницей. Все потому, что вышла замуж за Дерека. Но когда она познакомилась с кругом друзей Гордона, уйдя от Дерека, и наблюдала за тем, как ее брат организует свою учебу и готовится действительно стать художником, она начала сомневаться в своем мнении о них.

Что, если все-таки возможно зарабатывать на жизнь искусством? Что, если для нее еще не слишком поздно?

Нет. Она должна содержать себя и своего сына, а с законченным педагогическим образованием это было бы более реально. Может быть, она даже сможет преподавать дисциплину об искусстве. Тогда она объединила бы оба желания.

Бен крепко спал, и она снова посмотрела в окно. Внизу на улице Малькольм потушил сигарету и посмотрел на нее. Он показал ей, что хочет перелезть через ее подоконник. Пройти через дверь почты было невозможно, потому что Дора его терпеть не могла. Он иногда выпрашивал завтрак, когда Гордон был дома один, пока Дора не обнаруживала его и не выгоняла из дома черенком от швабры.

Вивьен подняла окно и наблюдала, как худой молодой человек в слишком широком пальто неуклюже карабкается по стене, наконец перекатившись через подоконник с грохотом падает на половицы.

– Привет, Вив, – сказал он вставая. – У вас еще остались бобы и бекон? Я умираю с голоду.

– Конечно, но веди себя тихо.

– Ты имеешь в виду опасность из-за твоей матери – этого огнедышащего дракона?

– Нет, из-за Бена. Он только что заснул.

Он поморщился и, шаркая ногами, прошел мимо нее на кухню, где развалился за столом, как будто был членом семьи.

– А что насчет чая? – спросил он и положил ноги на стол. – Еще есть?

Вивьен, качая головой, прошла мимо него и поставила чайник. Затем она поставила на газовую плиту и сковороду, чтобы разогреть остатки завтрака. Малькольм внимательно наблюдал за ней.

– Гордон рассказывал, что ты когда-то была в художественной академии, – заметил он. – Но всего несколько недель?

Вивьен повернулась к нему спиной.

– Да. Но это было немного не то, что мне нужно.

– Как это может быть не то? Туда идут все, кто больше никуда не вписывается в этой жизни. Ну, по крайней мере, интересные люди. Честно говоря, это отличное место, чтобы потусоваться.

Вивьен не смогла сдержать улыбку. Он сказал это словно мать, которая должна заботиться о ребенке и беспокоится о том, где лучше всего ему тусоваться.

– Да ладно, Вив. Ты не можешь сказать мне, что быть учителем – это круче.

– Может быть, и нет. – кухонной лопаткой она указала на улицу, где стоял фургон Гордона. – Но это платит за аренду.

Он равнодушно пожал плечами.

– Тебе следует попробовать еще раз, – предложил он. – Ты можешь содержать себя на стипендию.

– Да, может быть, – уклончиво сказала она и снова повернулась к сковороде.

– Поверь мне, это очень легко, – продолжал он. – Я получаю деньги не только в художественной школе Харроу. У меня есть еще несколько заявок в разные учебные заведения, поданных под вымышленными именами, разумеется, чтобы получить больше стипендий. Где-нибудь да всегда получится. Так и складываются деньги.

Ее первым импульсом было призвать его к порядку, потому что она сочла этот вид мошенничества возмутительным. Но потом она просто рассмеялась. Он тоже улыбнулся, но, казалось, не понял, над чем она смеется. Посмотрев на ее связанный вручную свитер и шотландскую юбку, он спросил:

– Это правда, что ты ходишь в церковь каждое воскресенье?

– Совершенно верно.

– И ты хочешь стать учителем?

– Что-то не так?

Он вскинул руки в защитном жесте. Вивьен поставила тарелку на стол, положила на нее завтрак и налила чай. Он набросился на еду, как голодный щенок.

Она прислонилась спиной к столешнице. Что за странный тип. Гордон рассказал ей, что Малькольм вырос со своей сумасшедшей бабушкой и у него немного не все дома. Но Вивьен понравилось, что он мыслит совершенно иначе, чем большинство людей, которых она знала. Он определенно не был скучным и заставлял ее смеяться. То, чего она не могла сказать о многих других парнях.

– Поторопись, – сказала она. – Если Дора поднимется, я бы не хотела оказаться на твоем месте.

– Я думал, может быть, еще и искупаться?

– Ты можешь умыться у раковины, но вода холодная.

Он поджал губы, видимо, передумал и продолжал набивать рот бобами и беконом. Вивьен дала ему тост в придачу.

Затем его взгляд упал на украшения, лежащие рядом с кухонным радио, над которыми она сейчас трудилась. Чтобы заработать хоть немного денег, она продавала украшения, сделанные своими руками, на рынке на Портобелло-роуд. Она не разбогатела на этом, но в данный момент каждый шиллинг был кстати, да и потом ее прерванная учеба в области искусства все же пригодилась.

– Ты это сделала? – спросил он.

– Тебе не нравится?

– Ну… цветные камни… интересные. Но я бы предпочел сделать это монохромным. Убери всплески цвета и оставь камни с бежевыми оттенками. Это могло бы выглядеть гораздо лучше.

Изумленная, она посмотрела на незаконченное ожерелье, наклонилась и быстро заменила несколько камней. К ее удивлению, ей понравилось намного больше. Ожерелье выглядело более элегантным.

– И серебряные пластины я бы расположил более плоско, – продолжал он почти скучающим тоном. – Ты же знаешь старинные ожерелья Тюдоров? Не такие помпезные, конечно, а скорее простые. Но я имею в виду этот принцип.

Вивьен могла только удивляться. Идея была отличной. Почему она сама не додумалась до этого?

– Это… твои идеи хороши!

– О, на самом деле они даже не мои. В мире искусства все дело только в плагиате. Если ты не начнешь вдохновляться вещами, которые видишь у других, иногда воровать концепции, ты никуда не продвинешься.

Она посмотрела на украшения. Затем на этого бледного, непослушного молодого человека, который непринужденно перевернул ее идеи с ног на голову. Она не знала, что сказать, и, как будто желая нарушить ее молчание, Малькольм громко рыгнул. Вивьен не смогла удержаться и снова засмеялась.

Тут раздался грохот в дверь, ведущую вниз к почтовому отделению. Они оба вздрогнули.

– Вивьен! – прорычала Дора из-за двери. – Ты что, заперлась?

– Моя мама, – прошептала она. – Убирайся, быстро!

Малькольма не пришлось просить дважды. Он схватил оставшийся кусок тоста, провел им по сковороде плоской стороной, чтобы собрать оставшиеся бобы, сложил его пополам и сунул в карман пальто. Затем он пробежал мимо спящего Бена, вылез в окно через подоконник и спрыгнул наружу.

– Вивьен, черт возьми, почему дверь заперта!

Как только его рыжая макушка исчезла, она распахнула дверь к лестнице.

– Прости, мама. Я, должно быть, случайно захлопнула ее.

– Твой брат скоро придет, – мрачно сказала она. – Можешь купить мясные пироги на обед? Я пока присмотрю за Беном.

Вивьен, которая с нетерпением ждала встречи с Гордоном и хотела узнать, что нового в Художественной школе Харроу, немедленно отправилась в путь. На улице Малькольм стоял перед фургоном, расставив ноги, как будто репетировал быть рыцарем – воином, и, чтобы произвести еще большее впечатление на Вивьен, с надменной улыбкой вытащил из кармана тост, пропитанный томатным соусом, словно меч из ножен, и вызывающе откусил от него.

Вивьен пришлось снова рассмеяться. «Какой глупый спектакль», – подумала она, прежде чем пойти дальше. Когда она вернулась от мясника, машины уже не было на месте. Малькольма тоже нигде не было видно. Так как Гордон все еще был на семинаре и опаздывал, вместо этого наверху, на кухне, ее ждал сосед по комнате ее брата, которого звали то ли Дейв, то ли Дик, американский студент-кинематографист, живший в общей квартире с Гордоном, поступивший в художественную школу в Харроу, чтобы избежать военной службы на родине. Вивьен начала готовить обед и почти не обращала на него внимания, пока он не сказал ей, что должен съехать от ее брата и ищет новое жилье.

– Я могу въехать на твое место, – сказала Вивьен. – Это многообещающая идея для меня.

– Это совершенно исключено! – вмешалась Дора. – Это неподходящее место для тебя. Бену нужны стабильные условия.

– Ему уже три года. И я даю ему стабильность.

– Сейчас мы помогаем тебе. Ты не переедешь к Гордону просто так. Сначала найди работу, а потом посмотрим.

Дейв или Дик втянул голову, чувствуя себя очень неловко, будучи свидетелем семейного спора. Но Вивьен не могла сейчас принимать его в расчет.

– Я должна встать на ноги сама, мама. Я достаточно взрослая.

Они спорили некоторое время, пока внизу, на почте, не зазвонил колокольчик, и Доре пришлось спуститься. Американец выглядел смущенным, но Вивьен радушно улыбнулась ему.

– Не волнуйся, я переезжаю, – сказала она. – Это идеальный вариант.

– Но это мужская общая квартира.

– Больше нет. Гордон привыкнет.

Казалось, парень почти пожалел, что начал все это.

– Там тусуются странные типы, – сказал он через паузу. – Я просто имею в виду, что что это будет не совсем правильно из-за ребенка. Один из приятелей Гордона, который всегда находится там, живет в его машине. Я не знаю, подходящая ли это компания для маленького мальчика.

– Ты имеешь в виду Малькольма? – спросила она. – Я знаю его.

– Тогда ты знаешь, что это такое. Он может быть настоящей головной болью.

Она засмеялась. Как будто она этого не знала.

– Я справлюсь с ним.

Довольная, она повернулась к мясному пирогу. Решение было принято, независимо от того, что скажет Дора.

Дом на Кингс-авеню оказался обветшалым викторианским таунхаусом с крошечным палисадником, в котором между крапивой и разросшейся бирючиной собирался мусор. На первом этаже располагалась просторная гостиная с великолепными окнами, а из прихожей узкая лестница вела наверх, на кукольный второй этаж, где находилось несколько спален.

Несмотря на состояние здания, Вивьен сразу же влюбилась в этот дом. Это было полной противоположностью всему, что Дерек хотел ей предложить: гнездо для нее как для домохозяйки и матери, чья цель в жизни – вытирать рот детям и печь печенье для соседей. Здесь, среди переполненных пепельниц, предметов искусства и плакатов, наклеенных на стену, она почувствовала дыхание анархии, которое обещало безграничные возможности.

2

Дейв или Дик, американец, чье жилище освободилось, показал Вивьен крошечную комнату наверху.

– Гордон в университете и вернется гораздо позже, – объяснил он. Скептически взглянув на нее, продолжил, – ты уверена, что комната не слишком мала для тебя? Твой ребенок тоже переезжает, не так ли? Это не совсем подходит для жизни с сыном.

– Наоборот. Это именно то, что я искала!

Бен, она была уверена, будет счастлив там, где счастлива она. И в этом месте она будет счастливее, чем где-либо еще.

Американец передал ей ключ и попрощался, после чего она сразу же принялась за уборку комнаты. Она как раз несла ведро с грязной водой вниз, когда входная дверь распахнулась и вошла худая фигура с короткими рыжими волосами ежиком, в зеленым твидовым пальто в стиле Тедди Бои. Это был Малькольм.

Под мышкой он нес сетку с яйцами и молоком – одному богу известно, где он их выпросил, – а его пальцы были черными от туши. Он обернулся, открыв рот, чтобы что-то крикнуть на улицу, но, когда заметил ее на лестнице, буквально замер.

– Какого черта ты здесь делаешь? – Он лихорадочно огляделся. – Ты теперь убираешь для Гордона?

Она засмеялась.

– Я переезжаю в свободную комнату.

– Но… этого не может быть!

Он выглядел потрясенным.

– Мы – мужской дом, – запальчиво сказал он. – Мы художники. Мы работаем в этом доме. Чтобы девушки приходили сюда, да еще и жили здесь – это невозможно.

Она улыбнулась. Ей было трудно воспринимать всерьез весь его ужас от ее появления. Покачав головой, она оставила его стоять в недоумении и вошла на кухню с ведром под мышкой.

Он поспешил за ней.

– У тебя есть ребенок! – закричал он.

– Бен тоже переезжает сюда.

– Нам тем более не нужны дети. Ты все испортишь!

Малькольм, обычно такой красноречивый, обладающий даром слова, в своем отчаянии казался почти школьником. Однажды подруга призналась Вивьен, что Малькольм все еще девственник, о чем никто не должен знать, потому что он боится показаться обычным или наивным.

Она удивлялась этому, потому что Малькольм происходил из светской еврейской семьи, выходцев из португальских торговцев бриллиантами и известных портных. Тот факт, что он был девственником, было особенно странно, учитывая, что в артистических кругах, где он рос, все проповедовали свободную любовь. Это было необычным, но не должно было ее так волновать. В конце концов, она ничего от него не хотела. Он был слишком молод для нее и вообще не ее типа. Тем не менее, ей было крайне интересно, что за этим стоит.

Она вылила грязную воду, пока он ругал ее, стоя позади и угрожая пожаловаться Гордону. Затем он выбежал из дома, хлопнув дверью. Вивьен осталась стоять с пустым ведром в руке и смотрела ему вслед. Странный тип. Что с ним такое?

На следующий день она переехала в дом на Кингс-авеню. Малькольму не удалось убедить Гордона помешать ей это сделать.

В последующие недели она почти не видела Малькольма. Хотя он время от времени ночевал в маленькой комнатке, где на полу лежал старый матрас, в основном, все время они с Гордоном были в художественной школе. Либо они еще лежали в постелях, когда Вивьен вставала рано утром, собирала Бена и отвозила его к Доре по дороге в Южный Лондон. Иногда она находила в комнатке рисунки Малькольма, выполненные черной тушью, футуристические городские пейзажи, которые оказывали странное тревожное воздействие на Вивьен. Игривые и в то же время мрачные, завораживающе странные, немного как будто угрожающие. Вивьен могла часами рассматривать эти рисунки и с удовольствием обсудила бы их с Малькольмом. Но возможности поговорить не было.

Когда они были внизу в гостиной, он демонстративно игнорировал Вивьен, делая вид, что ее там нет. Только однажды, когда он увидел, как она пробегает обнаженной по дому после ванны, он потерял всяческое самообладание. Но поскольку больше никто не возражал этому уже привычному действу, он поспешно вернулся к режиму игнорирования Вивьен.

После того, как Вивьен окончила колледж и ждала должности преподавателя, случилось так, что Малькольм и она часто бывали дома в одно и то же время. Когда Малькольму было скучно, он, шаркая своими худыми ногами, приходил на кухню к Вивьен и разваливался за столом, пока она готовила для него.

Малькольм рассказывал ей об исполнительском искусстве, кино и моде, инсталляциях, музыке и перформансах, делился с ней своими сложными мыслями обо всем этом. Вивьен, для которой его взгляды были новыми и захватывающими, жадно впитывала все, что он говорил. Как-то, окинув ее насмешливым взглядом, Малькольм спросил:

– Почему тебе вообще это интересно? – спросил он. – Твоя жизнь состоит в том, чтобы заботиться о Бене, вязать свитера, встречаться с подругами с педагогических курсов и ходить в церковь по воскресеньям.

Хотя он был не совсем неправ, это замечание очень задело ее.

– Ты так обо мне думаешь? – спросила она.

Он не дал ей ответа на этот вопрос.

– Когда я стану художником, – сказал он, – я не буду типичным парнем с типичной работой. Это то, что отличает нас с тобой. Я отправляюсь в гораздо большие приключения.

Под этим приключением он подразумевал не только искусство, но и все, что менялось в мире. Он говорил о войне во Вьетнаме, беспорядках в Ирландии и революции, которая витала в воздухе, о происхождении стилей и афроамериканской субкультуре.

Говорил о Пиночете, произведениях Джона Бергера, искусствоведа-марксиста, а затем проводил связь с рок-н-роллом и Beatles, «Которых я презираю!» – говорил он, чтобы интегрировать поп-культуру в свою концепцию искусства. Слушать его было настоящей поездкой по американским горкам, но Вивьен это ничуть не смущало, а только развлекало.

В последующие недели они проводили много времени вместе. Часами сидя на корточках перед тепловой лампой, которая нагревалась едва больше, чем до теплого состояния, делили печеные бобы на тостах, пили чай и до поздней ночи опрокидывали дешевый виски.

Вивьен завороженно слушала рассуждения Малькольма. Он был молод, иногда как ребенок, но говорил красноречиво и с бурным энтузиазмом. Вивьен казалось, что у него есть ключ от многих дверей, которые она хотела бы открыть. Желание быть с ним вызывало у нее то же чувство, что и первое посещение картинной галереи в Манчестере. Словно целый мир ждал, чтобы его открыли. Мир, которого она жаждала всю свою жизнь, даже не зная об этом. И было ужасно захватывающе войти в него вместе с Малькольмом.

Однажды вечером она в пьяном виде призналась ему, как рада, что сбежала от брака с Дереком. Она рассказала о своем ужасе перед перспективой вести безупречный пригородный брак в качестве домохозяйки и матери. Именно поэтому она схватила Бена и убежала, несмотря на то, что это вызвало скандал.

Он, с другой стороны, рассказал о своей обиде на постоянно отсутствующих родителей.

О его испорченной матери, которая отреклась от него, чтобы сохранить свои отношения с богатыми мужчинами, о его эксцентричной бабушке Розе и его несуществующем отце. Роза была богемной женщиной, которая воспитала Малькольма непослушным и бескомпромиссным. Его неблагополучная семья, по его словам, сделала из него чудика. Но каким бы необычным он ни был, он покорил Вивьен.

На следующее утро они сидели за завтраком – признания прошлой ночи стали невидимой связью между ними, – когда он вдруг встал и воскликнул:

– Пойдем по магазинам, Вив! Я из семьи портных, мы постоянно говорим о моде. Тебе срочно нужна новая одежда!

– Я не могу себе этого позволить, – запротестовала Вивьен. – У меня нет денег, ты же знаешь.

– Ерунда. Моду всегда можно себе позволить! Давай, у меня есть идея.

Вивьен позволила ему отвезти ее в Сохо и Мэйфэр, на Оксфорд-стрит и Бонд-стрит, где он таскал ее по магазинам. «Вкус и чувство стиля могут компенсировать тонкий кошелек», – сказал он. И хотя он тоже был на мели, он купил ей полный ансамбль: морской комплект с грубым темно-синим платьем и белой плиссированной юбкой. Перед зеркалом она восхищалась матросским образом, который был намного более изысканным, чем ее вязаные вручную свитера.

– Ты прав, – сказала она. – Моду всегда можно себе позволить. Нужно только чувство стиля.

– Это у меня от бабушки и дедушки, – сказал он. – Это у нас семейное.

Довольный, он оглядел наряд Вивьен.

– Никогда не забывай, что значит одежда в Англии, – поучал он. – Костюм-тройка – это символ правящего класса, символ власти, но это нужно сломать, чтобы вытеснить иерархию. Одежда – это гораздо больше, чем просто функциональность.

Она позволила своему взгляду еще раз скользнуть по зеркалу.

– Как бы ты к этому подошел? – спросила она.

– Что ты имеешь в виду?

– Как бы ты сломал классовую структуру, если бы мог делать одежду?

Он задумался. На его лице появилась озорная ухмылка.

– Я бы ориентировался на образ котельной, – сказал он. – На комбинезоны рабочих, которые в своей функции отражают классический мужской костюм. Из этого можно было бы что-то сделать.

Он, казалось, погрузился в раздумья, когда они вышли из магазина и сели в двухэтажный автобус, направлявшийся к Кингс-авеню. Как только они уселись, он достал альбом для эскизов и начал рисовать комбинезон в основных цветах. Он рисовал такой легкой рукой, а затем передал альбом ей.

– Вот как бы я это сделал, – гордо объявил он. – Рабочие костюмы как мужские костюмы. Это поставило бы под сомнение структуру классов и было бы по-настоящему революционным.

– Я могла бы их сшить, – предложила она.

Он, казалось, посчитал это шуткой, потому что весело засмеялся, выхватил у нее из рук альбом и сменил тему. Но тем же вечером Вивьен села за швейную машинку с Беном на коленях. Она раздобыла несколько метров прочной хлопчатобумажной ткани из армейских запасов и принялась воплощать идеи Малькольма. Благодаря ее опыту, его эскизов было достаточно, ей не требовались готовые выкройки. И когда на следующий день Малькольм увидел прототип костюма, он потерял дар речи от изумления. Не веря своим глазам, он тщательно проверил безупречную работу.

– Сначала украшения, а теперь это, – сказал он. – Ты гениальна!

Вивьен была довольна комплиментом, но он самодовольно добавил:

– Я просто слишком увлечен идеями! У меня нет терпения, чтобы сидеть и выполнять их. И у меня нет для этого навыков. Но дело все равно только в идеях. Они – самое главное.

В последующие дни он круглосуточно находился в университете, чтобы закончить проект. У Вивьен также не было времени заниматься комбинезонами, потому что у нее началась педагогическая практика. Ее стремление преподавать детям искусство, чтобы сочетать тягу к творчеству с работой, было сорвано школьными властями. Ее назначили исключительно на уроки английского языка.

В последующие недели она совсем не видела Малькольма. Но у нее все равно не было времени скучать по нему, так как работа и Бен полностью поглотили ее.

Однажды днем она вернулась домой и хотела быстро перекусить, прежде чем забрать Бена у Доры. Вивьен нашла Малькольма в его комнате, где он лежал на матрасе – бледный и едва реагирующий на нее.

– Что с тобой, Малькольм? Слишком долго веселился?

– Я болен, – несчастно ответил он. – Просто вирус, Вив.

Она села на край матраса и положила руку на лоб Малькольма.

– У тебя небольшая температура, – определила она. – У тебя есть еще какие-нибудь жалобы?

– Ужасные боли в животе. Но неважно, я справлюсь. Просто закрой дверь.

Она оглядела эту комнату со спертым воздухом без окон.

– Ты должен встать с этого тонкого матраса на полу, – приказала она. – Ты можешь лежать в моей кровати днем. Она нужна мне самой только ночью. Но до тех пор ты можешь отдохнуть. Иди и ложись. Я приготовлю тебе куриный суп.

По крайней мере, до тех пор, пока он не оправится от лихорадки, она хотела оставить ему кровать. После этого они найдут другое решение. Но на второй день, когда ему стало немного лучше, он отказался вставать и освобождать кровать. «У меня нет сил», – вызывающе сказал он и остался лежать.

Позже Вивьен задавалась вопросом, было ли это расчетом. Планировал ли он спать с ней в одной постели. Сейчас это было неважно, так получилось само собой, может быть, даже она сделала первый шаг. И тогда они переспали друг с другом.

Вивьен не придавала этому большого значения. Для нее это событие просто подняло их дружбу на другой уровень. Она хотела Малькольма не как любовника, а как друга. Его товарищество было важнее для нее, она ценила то, что ночами напролет курила и разговаривала с ним об искусстве. Она не хотела это ничем усложнять.

Малькольм, однако, казалось, поступал иначе. По крайней мере, он становился все более и более ревнивым, когда она встречалась с мужчинами, чтобы потанцевать, как она всегда это делала.

Когда она затем несколько раз подряд выходила погулять с итальянцем, Малькольм настоятельно предостерег ее от него. Как он утверждал, это был жиголо и не имел честных намерений. Когда она пообещала быть осторожной и попросила его не волноваться, он вдруг сорвался и оскорбил ее. Вивьен не восприняла это всерьез, но задумалась, что это на него нашло.

С другой стороны, перед друзьями он хвастался тем, что переспал с учительницей, как будто это было чем-то особенным. Он был полон противоречий. Его чувства были непонятны ей. Что он видел в ней? Был ли он в нее влюблен? Была ли она для него просто трофеем? Хотел ли он быть с ней? Она уже жалела, что переспала с ним.

Когда она попыталась объяснить Малькольму, что их дружба не должна меняться, ситуация обострилась еще больше. В приступе ярости он наскоро обрил голову налысо, а затем встал тяжело, дыша прямо перед ней, апатично глядя на нее, пока кровь струилась по его белому как мел лицу. Испугавшись, она обняла его.

С того дня она больше не встречалась с другими мужчинами. Малькольм был ее другом, ее доверенным лицом, ее ценным компаньоном в мире искусства. Она любила его в такой ипостаси. Внезапно она почувствовала себя виноватой за то, что переспала с ним. Она вызвала в нем ложные надежды и была ответственна за его эмоциональный хаос. Как она могла оставить его одного сейчас?

Однажды вечером ее итальянский поклонник опять появился на Кингс-авеню, чтобы пригласить Вивьен прокатиться. Но прежде чем она успела отреагировать, Малькольм устроил огромный скандал, кричал, оскорблял и ее, и итальянца. Вивьен беспокоилась о своем сыне, который был напуган всем этим, и выгнала их обоих из дома. Почему мужчины всегда должны все портить? Это и есть любовь?

Позже, когда Бен заснул, она села на край его кровати, задумчиво положив руку на живот. Больше не было смысла притворяться. У нее не было менструации, и она чувствовала, что происходит в ее теле. Она была беременна, в этом не было сомнений. От Малькольма.

3

– Ты, конечно, сделаешь аборт! – сказал Малькольм тоном, который должен был быть твердым, но звучал скорее панически. – Ты же с этим согласна, не так ли?

Вивьен мрачно кивнула. Она давно думала, что невозможно завести еще одного ребенка. Тем более от этого молодого парня, который сам был почти ребенком.

– Я поговорил со своей бабушкой, – облегченно продолжал он. – Роза смотрит на это так же. Она говорит, что ты должна от этого избавиться.

Вивьен застонала. Эта навязчивая дама, вмешивающаяся в ее жизнь без спроса, вызывала у нее только желание все бросить. Роза, эта высокомерная представительница высшего класса, всегда давала Вивьен почувствовать, что она о ней думает, а именно – ничего. Что и неудивительно, поскольку она отнимала у старой дамы ее юного принца, с которым она так долго жила в почти симбиотических отношениях. Те факты, что Вивьен была значительно старше Малькольма и, кроме того, учительницей, да еще и женщиной с сильной волей, только делали ее более большей угрозой для Розы.

Да и мать Вивьен, Дора, по-прежнему терпеть не могла Малькольма и считала, что ее дочь заслуживает лучшего, чем этот грубый, неуважительный авантюрист, который постоянно был на мели. Всезнайка без намека на порядочность. Нет, ребенок от такого – этого Дора не могла себе представить.

– Послушай сначала, – поспешил сказать Малькольм. – Роза дала на это деньги и все организовала. Ты вообще знаешь, сколько стоит аборт? Ты должна быть благодарна.

В качестве доказательства он вытащил пачку фунтов из своей вощеной куртки и помахал ими перед ее лицом. Даже для Розы, которая происходила из хорошей семьи, но теперь жила в социальном жилье, это была приличная сумма.

– Она нашла врача на Харли-стрит, – сказал Малькольм, – который избавляется от детей в своем кабинете после работы. Он не дешев, но это безопасно. Нам не придется идти к какому-нибудь шарлатану.

Вивьен надула щеки. Мысль об аборте расстраивала ее, она вообще не хотела ничего подобного слышать. Она положила руку на живот.

– Как скоро мы можем записаться на прием? – спросила она.

– У нас уже есть запись. В пятницу. Через четыре дня.

Она предпочла бы покончить с этим прямо сейчас. Четыре дня – это долгое время для размышлений.

Для Малькольма, однако, казалось, что дело решено. Он встал и оставил ее одну, чтобы готовиться к своей первой публичной выставке.

Это было так типично для Малькольма. Его интересовало только его искусство. Все остальное просто не имело для него значения. Разве он не понимал, какое серьезное решение она сейчас принимала? Это он хотел ее в качестве партнерши и сразу же ревновал, когда другой мужчина даже просто смотрел на нее. Но в этой непростой ситуации он не потратил на нее ни единой мысли.

Может быть потому, что ему был всего двадцать один год, и он сам еще почти ребенок. Иногда она забывала, что он на пять лет младше ее. И ребенок просто не вписывался в его мечту стать художником. Маленькая семья означала обязательства и, прежде всего, отвлечение внимания от творчества. Поэтому он просто подавил мысли о ее беременности, как будто это его не касалось.

Чтобы проветрить голову, Вивьен прогуливалась по городу поздним вечером, пока не дошла до галереи на Кингли-стрит, где должна была состояться выставка Малькольма. Она просто скажет привет, решила она, и снова исчезнет. Но когда она вошла в помещение, ее внимание сразу же захватила гигантская инсталляция, заполнявшая все внутреннее пространство. Огромные рулоны промышленного гофрированного картона были выстроены в лабиринт, который проходил через первый этаж и подвал галереи.

В коридорах было темно, играла музыка, то и дело вспыхивал свет. Вместе с другими посетителями она бродила по тупикам и пустым комнатам. За стенами из гофрированного картона она слышала, как другие посетители все больше паниковали. Некоторые пытались выбраться силой, ломая стены. Это было страшно. По-видимому, предполагалось, что у посетителей возникнет клаустрофобия. Вивьен тоже чувствовала, как в ней нарастает беспокойство, пока, к счастью, она не нашла выход самостоятельно и не смогла наблюдать за зрелищем снаружи.

Она расположилась неподалеку от сооружения. Лабиринт был тревожным, подавляющим и все же каким-то детским. Просто типичный Малькольм.

Она заметила его снаружи, где он разговаривал с несколькими посетителями и пытался объяснить концепцию инсталляции. Возможно, эта выставка была просто слишком похожа на него самого, подумала она – гениальная, но обременительная для других? Креативная и радикальная, но при этом сложная для понимания посторонними. В основном, он был замечательным художником и интересным человеком.

Может быть, подумала она, положив руку на живот, я смогу влюбиться в него?

В пятницу утром Малькольм забрал ее на машине Гордона, чтобы отвезти на Харли-стрит. Вивьен была погружена в свои мысли, пока он говорил и говорил. О своем презрении к хиппи и надвигающемся возрождении рок-н-ролла, которое было очевидно во второй волне молодежной субкультуры Teddy Boys (Тедди бои), модном возрождении движения пятидесятых годов.

О концепции рока и его трансформации в этом десятилетии, которые он считал достойными восхищения и подлинными.

Как будто они собирались на воскресную прогулку. Как будто он забыл, куда они ехали. Он рассказывал о пластинках, которые купил на Портобелло-роуд, о джинсах с заклепками и кожаных куртках и о том, как он хотел заработать на этом деньги на лондонских рынках. Как это часто бывало, все вращалось вокруг него и его идей.

Они добрались до Харли-стрит с ее грязными лепными фасадами и многоэтажными жилыми домами, и Малькольм припарковал машину на краю тротуара. Молча они направились к кабинету врача, пока Вивьен резко не остановилась на ступеньках перед входом, ухватившись за чугунные перила, и не посмотрела на фасад. «Что ты здесь делаешь?» – пронзил ее голову вопрос.

– Что случилось, Вив? – спросил он. – Ну же. Мы опаздываем.

Она посмотрела на Малькольма. Он великий человек, подумала она, несмотря на все свои слабости. Я, должно быть, сошла с ума, если думаю, что смогу найти более умного и креативного мужчину в качестве отца для своего ребенка.

Совершает ли она огромную ошибку? Будет ли она жалеть об этом позже? Она должна была принять это решение здесь и сейчас, и сделать это в одиночку. Потому что, как бы сильно она ни хотела иметь рядом с собой внимательного и чуткого партнера, она знала, что Малькольм никогда не сможет взять на себя эту роль.

– Дай мне деньги, – потребовала она от него.

Он вытащил пачку фунтов и протянул ей. Было неправильно держать в руке столько денег. Эта пачка грязной бумаги была эквивалентом ее аборта. Она положила ее в карман куртки.

– Я не собираюсь туда заходить, – объявила она.

Малькольм недоверчиво уставился на нее.

– Это мое последнее слово, – добавила она.

Не обращая на него больше внимания, она резко развернулась и зашагала по улице.

– Вивьен! Подожди!

Это казалось ей правильным. Она почувствовала, как у нее отлегло от сердца.

Малькольм побежал за ней, наконец догнал ее.

– Ты что, с ума сошла? Вернись. Ты же не хочешь ребенка!

Нет, она хотела, и от него. Она была убеждена, что сможет полюбить этого человека, несмотря на все его слабости и недостатки.

– Вивьен, пожалуйста, – умолял он, а когда она не отреагировала, в панике закричал: «Я не собираюсь заботиться о ребенке!»

Какая странная угроза. Ей и без того было трудно представить его любящим заботливым отцом.

– Ты слышишь меня, Вивьен? Я не собираюсь брать на себя ответственность! Я не буду отцом!

Он звучал как загнанный в ловушку зверь. Ей почти стало его жаль.

Но она решительно продолжала идти, мимо садов Кавендиш-сквер, откуда была видна станция метро Оксфорд-Серкус, и дальше по Бонд-стрит с ее дорогими и изысканными бутиками. Малькольм тревожно торопился за ней, но она не обращала на него внимания.

Проходя мимо, она смотрела в витрины магазинов, пока не увидела элегантное пальто, которое сразу же ей понравилось. Не раздумывая, она бросилась в магазин, чтобы примерить его. Смущенная продавщица подошла к ней, затем Малькольм запыхавшись ворвался в дверь.

«Вивьен, какого черта?» – закричал Малькольм.

Продавщица растерянно перевела взгляд с Вивьен на Малькольма и обратно. По – видимому, она хотела что-то сказать, чтобы взять ситуацию под контроль, но Вивьен прервала ее: «Я беру его».

Она решительно подошла к кассе и положила пачку денег на стол.

«Сдачи не надо, – сказала она. – Я сразу же надену его».

Малькольм потерял дар речи от изумления. Его рот образовал букву «О» – красный круг на его бледном лице. На этот раз именно она кивнула ему, как будто они только что завершили деловую сделку.

«Передай привет своей бабушке!» – сказала она.

В этот момент она мало жалела Малькольма, потому что делала именно то, что он всегда проповедовал: порви с ожиданиями, будь радикальным. И, по-видимому, он научил ее этому, поскольку, столкнувшись сам с такой анархией в ее лице, он не смог ничего, кроме как начать смеяться во все горло.

Вивьен работала до самого последнего момента перед родами. Хотя у нее уже было две недели перенашивания, она ходила в школу и продавала украшения на рынке по выходным. После первоначального шока Малькольм возобновил свою обычную жизнь. Он занимался художественными проектами, проводил дни с друзьями и делал вид, что беременность Вивьен – это не то, что его каким-либо образом касается. И поскольку их сексуальная жизнь с самого начала имела спорадический характер, а их партнерство в большей степени определялось процессом интеллектуальной стимуляции, Вивьен почти не замечала отсутствия физической любви в ходе ее прогрессирующей беременности.

Они избегали темы семьи, никогда не говорили об общем ребенке, а рассуждали только на те темы, которые волновали их обоих в аспекте творческого взаимодействия, – мода, искусство и музыка.

Малькольм, который хотел заработать деньги на модном образе Тедди бои, арендовал склад, где хранил товары, чтобы позже продавать их на рынках. Это были одежда, пластинки и аксессуары – все, что он мог достать. Тедди бои уже выступали против ограничений английского послевоенного общества в пятидесятых годах и всегда были тесно связаны с рок-н-роллом, и теперь они переживали возрождение, особенно в моде. В дополнение к обязательной прическе Элвиса в стиле «кок», типичными для их стиля стали пиджаки длиной до колен, так называемые драпы, в сочетании с узкими бархатными брюками и криперами.

Многие из тедов происходили из рабочего класса, но своим чрезвычайно ухоженным внешним видом и хорошими манерами они сознательно дистанцировались от него.

Малькольму нравился стиль Teddy Boys, и он создал с его помощью дополнительный источник дохода. Вивьен и он управляли довольно успешным по продажам прилавком на рынке в Брикстоне, где они реализовывали складские запасы. Вместе они быстро создали довольно обширную клиентуру.

Брак для Малькольма был невозможен, потому что тогда ему, в первую очередь, пришлось бы заботиться о своем содержании: никакой социальной помощи, никаких стипендий, никаких финансовых льгот. Все это работало только до тех пор, пока он был неженатым студентом. Так что все оставалось по-прежнему – Вивьен это больше не беспокоило, она в принципе не была убеждена в концепции брака.

Она работала круглые сутки, чтобы пополнить свой скудный бюджет, пока одним холодным днем в ноябре 1967 года не осталась одна на Портобелло-роуд и у нее не начались родовые схватки. Малькольм был с кем-то из своих друзей, и прежде чем Вивьен отправилась в больницу, она попросила продавщицу в соседнем ларьке сообщить ему. Женщина взяла Вивьен за руку, сжала ее и пообещала позаботиться об этом.

Малькольм так и не появился ни в этот день, ни на следующий… Вивьен родила здорового сына одна. Одна она держала своего маленького мальчика на руках, переполненная радостью и после родов, и следующей ночью. Одна она наблюдала, как он засыпает у нее на груди, не испытывая никаких сомнений в своей безусловной любви к этому малышу.

После изнурительных родов она была совершенно истощена. Вивьен чувствовала усталость последних недель и месяцев, и врачи решили оставить ее на некоторое время в больнице. Только на шестой день в ее палате появился Малькольм.

Холодный фронт тем временем пронесся над Лондоном, метель окутала буквально весь город. И тут внезапно появился он, войдя в больничную палату в тяжелом твидовом пальто, с заснеженными плечами. Медсестра, которая ухаживала за Вивьен, моментально оценила ситуацию, встала перед ним и рявкнула: «Где вы были? Вы, должно быть, дальнобойщик?»

Малькольм спокойно взъерошил волосы, вытряхивая из них снег, и пробормотал: «Что-то вроде этого».

Сестра бросила на него злобный взгляд, презрительно фыркнула и вышла из палаты, не сказав больше ни слова.

Малькольм подождал, пока она уйдет. Затем смущенно улыбнулся Вивьен и сел на край ее кровати, снежинки на шотландском твиде медленно начинали таять. Она не злилась на него, скорее наоборот. С ее чудесным сыном на руках она почувствовала такую сильную любовь к Малькольму, какой никогда к нему не испытывала. Его ошибки и слабости больше не беспокоили ее, она не хотела другого мужчину, кроме Малькольма, отца ее идеального мальчика.

Он взглянул на своего сына, затих и взял Вивьен за руку. Она не могла понять его взгляд.

– Мы назовем его Джозефом, – объявил он. – Джозеф Фердинанд, в честь картины Веласкеса «Портрет Фернандо де Вальдес-и-Льяноса» в Национальной галерее.

– Джо? Почему бы и нет, мне нравится.

– А фамилию возьмем португальскую – Корре, в честь моей бабушки Роуз.

«Той самой, что достала деньги на аборт», – мысленно добавила Вивьен. Но имя было не хуже любого другого, и ей нравилось, что Малькольм настолько принял своего сына, что даже захотел дать ему имя. Это был хороший старт для их совместного будущего.

– Это пальто я не узнаю, – мягко сказала она.

– А, это? Купил по дороге сюда в секонд-хенде на Воксхолл-Бридж-роуд.

– Традиционная шотландская ткань. Необычно.

– Твид, да… Слушай, Вивьен, я нашел нам квартиру. В доходном доме Этберта на Хакфорд-роуд, там мы сможем жить. Роуз помогла мне ее найти.

Дом для нее и двух сыновей? Она такого не ожидала. Неужели он хочет жить с ней и своим сыном как семья?

Она заглянула ему в глаза. Впервые ей показалось, что в них нет ни страха, ни ироничной отстраненности – только спокойствие и уверенность. Его улыбка была полна нежности. Он ласково провел рукой по ее ладони.

Но затем, словно желая разрушить эту неожиданную близость, он сказал:

– Но за детьми я ухаживать не буду, надеюсь, ты это понимаешь!

4

Поначалу Малькольм, казалось, вполне освоился в их новом жилище – тёмной квартирке на первом этаже, которая, по сути, была слишком тесной для семьи, – и даже радовался новой жизни с Вивьен и двумя детьми. Он водил её в Чайна-таун, где они покупали китайские фонарики для дома и придумывали безумные идеи для декора. Потом он покрасил стены в тёмно-синий и чёрный цвет, превратив квартиру в некий арт-объект.

1968 год начался многообещающе, как думала Вивьен. Они были семьей, и у неё наконец появилось ощущение дома. Но едва они как следует обустроились, как Малькольм начал все чаще пропадать по нескольку дней. Он предпочитал проводить время с друзьями-художниками, а не с семьёй. Поскольку деньги были очень нужны, Вивьен пришлось снова пойти работать учительницей. По этой причине Джо пришлось отдать в ясли, а Бена устроили в школу, где она преподавала. После уроков она отводила его к Доре.

Но то, что маленькому Джо приходилось проводить целые дни в яслях, доставляло Вивьен немало тревог. Постоянно терзали сомнения: получает ли он достаточно внимания? Была ли она для него той матерью, какой должна быть? Если бы только она могла меньше работать!

Малькольм же тем временем вместе с друзьями создал группу ситуационистов, стремившихся стереть границы между искусством и жизнью, чтобы обрести свободу. Жена и дети в эту концепцию явно не вписывались.

Однажды утром, когда Вивьен собиралась на работу и ухаживала за маленьким Джо, Малькольм проснулся, раздраженный и невыспавшийся, побрёл на кухню. Когда Вивьен наклонилась к малышу и сказала: «Папочка проснулся», – Малькольм просто вышел из себя.

– Я не его папочка, слышишь?! – закричал он, затем, обращаясь уже к Джо: «Твой папа – молочник! Или кто угодно! Но не я!»

– Малькольм, прошу… – попыталась его успокоить Вивьен, прижимая к себе ребёнка.

Но Малькольм схватил кактус с подоконника – тот самый, что когда – то подарил ей.

– Видишь этот кактус?! – яростно тряс он им. – Знаешь, как его зовут? Папа Джо! Повтори за мной! Как зовут кактус?!

Вивьен качала мальчика, стараясь уберечь его от этой сцены, но время поджимало – Джо нужно было вести в ясли, а он был слишком взволнован, чтобы даже пить из бутылочки. Она же и так последнее время уже слишком часто опаздывала на уроки.

– Малькольм, ты не мог бы мне помочь? Ты же все равно уже проснулся.

– Это ты решила оставить ребенка, не я.

– Но я прошу просто один раз отвести его в ясли.

– Просто отдай его мне. Я прямо сейчас отведу его в детдом.

Когда Вивьен услышала эти слова, она попыталась убедить себя, что он не может говорить это всерьёз. Но его взгляд был таким жёстким и холодным, что она совершенно отчетливо поняла, насколько глубокой стала пропасть между ними. Неужели это тот самый человек, которого она любила? Как он мог так отрекаться от того, что было частью их обоих, их любви, их семьи, его же сына?

Но у неё не было времени на горести. В спешке она накормила детей, накинула пальто, взяла Бена за руку, младенца – на руки, поскольку детскую коляску они позволить себе не могли – и побежала по улице к яслям.

В последующие недели Малькольм пропадал всё чаще, но Вивьен было не до уныния – ей нужно было кормить семью. В мае 1968 года во Франции вспыхнули студенческие протесты, вскоре охватившие пол-Европы, и Малькольм, активно участвовавший в них со своей группой, без раздумий укатил в Париж.

Вивьен могла следить за событиями только через газеты. Она работала на износ, а ещё были Бен и Джо. Так что революция обошлась без неё.

Через несколько месяцев Малькольм позвонил ей из Франции и предложил вместе провести отпуск на Средиземном море. Несмотря на все разочарования, Вивьен отчаянно мечтала о передышке – о том, чтобы их любовь снова ожила. Поэтому она написала ему, что приедет. Бена и Джо она оставила у Доры и села на ближайший паром до Франции.

Её надежды оправдались: они жили в палатке на пляже, до полуночи сидели на песке, пили вино или, прижавшись друг к другу, слушали шум прибоя. Вдали от проблем, оставленных в Лондоне, у их любви появился шанс. Казалось, в уединении с природой Малькольм стал мягче. Вивьен была так счастлива в те дни, что вновь вспомнила, почему вообще выбрала его отцом своего ребёнка.

Но если бы она знала, что ждёт её по возвращении – она бы ни за что не уехала.

Когда Вивьен вернулась домой, сначала казалось, что дети нормально перенесли её отсутствие. Но на следующий день, когда она повела Джо в ясли перед работой, он внезапно замер. Без движения, с пустым взглядом, он просто смотрел в никуда и больше не реагировал на ее слова.

Вивьен пыталась до него достучаться, но он словно не узнавал ее и не реагировал ни на одно слово. В отчаянии она позвонила Малькольму. Тот вскоре появился в яслях и начал терпеливо разговаривать с Джо. Сначала безуспешно, но затем стал корчить смешные рожицы и дурачиться, пока наконец не вызвал у мальчика слабую улыбку. Оцепенение постепенно отпускало.

Ирония судьбы была в том, что именно Малькольму, который всегда отвергал Джо и отказывался быть ему отцом, удалось вывести ребенка из состояния апатии. А вот собственную мать мальчик по-прежнему полностью игнорировал.

Для Вивьен это стало ударом. Насколько же глубоко разочаровался в ней сын? Как одиноко и брошенно он себя чувствовал, когда она уехала во Францию? Как беззащитен и потерян он был? Осознание этой правды просто убивало Вивьен. Ее ребенок подумал, что она бросила его навсегда. Это было невыносимо.

Она видела только один выход.

– Я увольняюсь с работы! – заявила она Малькольму.

– О чем ты вообще? – раздраженно спросил Малькольм.

– Джо нуждается во мне. Такое больше не должно повториться.

Она наклонилась к сыну, но тот демонстративно отвернулся, уставившись в пол. Вивьен осторожно взяла его на руки, хотя он позволил это с терпеливой неохотой.

– Слышишь, Джо? – прошептала она. – С сегодняшнего дня я буду рядом. Я больше не пойду на работу. Ты важнее для меня всего остального.

– И на что мы будем жить? – прошипел Малькольм.

– Мы найдем выход.

«Найди себе работу!» – едва не сорвалось у нее с языка, но она понимала, что это бессмысленно. Малькольм был художником, и, в конце концов, именно за это она его и полюбила. Нет, рассчитывать на него она не могла.

– Не знаю! Как-нибудь устроимся, – сказала уже вслух Вивьен.

Сегодня это ее вообще не волновало. Видеть своего сына в таком состоянии было достаточной причиной для радикальных решений. Она поклялась себе, что больше никогда такое не повторится. Что бы ни готовило будущее, своих детей она больше не оставит.

Без учительской зарплаты они не могли удержать квартиру. Малькольм снова переехал к своей бабушке Роуз в социальное жилье – кирпичный дом в Саут-Клэпхэме, прямо над станцией метро. Однако Вивьен с детьми там были нежеланными гостями. Напротив, старушка была только рада хлопнуть дверью у них перед носом.

Тогда Вивьен перебралась к своим родителям, в квартиру над почтовым отделением, где ей ежедневно приходилось выслушивать осуждающие комментарии о Малькольме и ее образе жизни. Как будто ей было недостаточно того, что мечта о свободной самостоятельной жизни ускользала от нее все дальше и дальше.

Долго она у родителей не выдержала и вскоре переехала с детьми в трейлер, принадлежавший ее тете, в миле от Престатина в Уэльсе.

И вот, впервые за долгие годы, она покинула Лондон и отправилась на север.

Валлийские пейзажи напомнили ей детство в Дербишире: изумрудные поля, извилистые реки, окруженные пологими холмами. Над диким лугом, где стоял их трейлер, раскинулось необъятное небо с причудливыми облаками, а с моря постоянно доносился свежий соленый бриз. Суровая красота этой природы утешала Вивьен и вселяла надежду, что она сможет построить новую жизнь и с двумя детьми.

Выживать на шесть фунтов детского пособия в неделю было непросто, да и в тесном трейлере места катастрофически не хватало. Но Вивьен была полна решимости справиться, какой бы трудной ни казалась эта затея. Поскольку Бена она могла обучать сама, чему он был несказанно рад, избегая походов в местную школу, они всеми силами старались создать уют в своем скромном жилище. Вивьен тщательно скрывала, как тяжело ей давалась эта жизнь в стесненных условиях. Для детей же все это было увлекательным приключением, и она изо всех сил поддерживала в них эту веру.

Она должна была стать для Джо лучшей матерью.

Чтобы пополнить скудный бюджет, Вивьен пускалась на всевозможные ухищрения. Она снова начала делать бижутерию и продавать ее на рынке, что приносило столь необходимые шиллинги. Кроме того, она прекрасно знала, какие дикорастущие растения можно употреблять в пищу.

Жизнь была далеко не сахар, но, несмотря на все лишения, Вивьен радовалась возможности проводить целые дни с детьми.

Время от времени Малькольм появлялся в этой уэльсской глуши, и они обсуждали лондонские новости – музыкальные тренды, модные веяния, искусство и политику. Малькольм уговаривал ее вместе продавать «тедди-моду» на рынках, хотя оба понимали: на этом много не заработаешь. Так проходили месяцы, а положение Вивьен оставалось неизменным.

Иногда к ним заглядывала Дора – с корзинкой продуктов под мышкой и откровенным осуждением в глазах. Она окидывала тесный трейлер неодобрительным взглядом:

– Вивьен, ты только посмотри на себя! – причитала она. – Ты в шаге от жизни на улице!

– И что, по-твоему, я должна делать? – резко парировала Вивьен.

– Мы всегда старались дать тебе достойный дом, сколько бы ни приходилось экономить. Но это… – Дора растерянно оглядывалась, будто ища, куда бы присесть, но даже этого комфорта трейлер гостям не предоставлял. – … это не жизнь, Вивьен. Так нельзя существовать.

– Когда Джо немного подрастет, я смогу выйти на полставки. А вообще – спроси у них самих! – Вивьен указывала на детей. – Бен в восторге, что не нужно ходить в школу. И Джо здесь просто расцвел.

Дора заметила корни одуванчиков, разложенные Вивьен для сушки на солнце – позже из них можно было бы сделать кофейный напиток. По выражению материнского лица Вивьен поняла: это болезненно напомнило ей военные времена.

– Этот бездельник! – возмутилась Дора. – На этого человека нельзя положиться ни в чем.

– Малькольм лишь делает то, о чем предупреждал. Это я решила оставить нашего ребенка.

– Неужели ты его еще и оправдываешь?!

Вивьен не хотела спорить. Но мать не собиралась так легко отступать.

– Он ведет разгульную студенческую жизнь! – негодовала она. – Теперь изучает кино и фотографию в Голдсмитс-колледже! Мне все рассказал Гордон. Это который по счету его университет? Он уже достаточно взрослый, чтобы работать и зарабатывать. Как ты можешь его защищать?

Дора все равно не поймет, поэтому Вивьен молчала. Когда мать достала кошелек, чтобы дать ей денег, та отказалась.

– Дай же мне помочь тебе, дитя!

– Я должна сама справляться с последствиями своих решений. Я взрослая. Хочу строить свою жизнь без вашей помощи. И у меня все получится.

Дора, видя решимость дочери, сжала губы и убрала кошелек. Затем поправила пальто, распахнула дверь трейлера и вышла на луг.

– Хотела бы я, чтобы Малькольм был хоть наполовину так ответственен, как ты, – бросила Дора на прощание, направляясь к автобусной остановке.

Когда Вивьен смогла наконец выйти на неполную ставку, Малькольм неожиданно объявился в Уэльсе с новостью: он нашел для них квартиру. Социальное жилье на Найтингейл-Лейн в Клэпхэме, где они смогут жить с детьми. Вивьен не могла себе объяснить, что им двигало – угрызения совести, чувство ответственности или просто скука. С Малькольмом никогда нельзя было знать наверняка. Тем не менее она согласилась вернуться с ним в Лондон.

Квартира покорила Вивьен с первого взгляда. Расположенная на втором этаже дома 1930-х годов в стиле «новой вещественности», она сохранила характерные черты эпохи этого стиля: закругленные угловые окна и бетонные стены, в которых Вивьен увидела холодную элегантность. Узкий коридор, загроможденный велосипедами и коробками, крошечная кухня-ниша, детская с двухъярусной кроватью и просторная гостиная-спальня с панорамными окнами – все это казалось ей восхитительным.

Они с Малькольмом возобновили совместную жизнь. Стиль тедди-боев по-прежнему процветал в лондонской субкультуре, и пара занялась продажей криперсов и дрейпов на местных рынках.

По субботам они бродили по Кингс-Роуд, заглядывая в новые бутики, которые постепенно превращали этот район в эпицентр лондонской моды.

Вивьен обожала снова быть в городе. Но не только из-за Малькольма и их вдохновляющих бесед. Лондон пульсировал жизнью – на каждом углу открывались новые магазины и галереи, и ей казалось, будто она чувствует творческое сердцебиение этого мегаполиса.

Каждая их вылазка в город приносила новые модные находки. В магазине для глэм-рокеров Малькольм отыскал вязаный галстук, который игриво выбивался из его привычного образа. Вивьен, обычно придерживавшаяся андрогинного стиля тедди-герлз, тоже экспериментировала с дерзкими сочетаниями: леопардовые брюки с ботинками из змеиной кожи, широкие ремни с кричаще яркими туфлями на шпильке.

Вскоре она начала шить одежду сама. Все, что Вивьен видела на Бонд-стрит и Кингс-Роуд, но не могла позволить себе купить, теперь воссоздавала сама своими руками – навыки, полученные когда-то от Доры, пригодились как никогда.

Это стало для нее глотком свободы. Как бы ни ограничивали ее скромный бюджет и материнские обязанности, хотя бы свой внешний вид она могла контролировать полностью. В шитье Вивьен обрела ту независимость, которой ей так не хватало в других сферах жизни.

Она покупала дешевые ткани невероятных оттенков: неоново-зеленые, шокирующе-розовые – и шила из них юбки и блузки в стиле тедди-герлз, неизменно вызывавшие ажиотаж. А когда по совету Малькольма она сделала ирокез и выкрасила волосы в перекисный блонд, прохожие начали оборачиваться ей вслед на каждом углу.

«Ты выглядишь потрясающе, Вив! – восхищённо говорил Малькольм. – Красота – это радикальный акт. Красота означает не бояться ничего! И ты – самая прекрасная женщина в округе.»

С улыбкой она брала его под руку. Как бы часто они ни ссорились, как бы яростно Малькольм ни впадал в свои знаменитые приступы ярости – в мире моды они находили мирный островок творческого союза.

Их рыночные прилавки, где они продавали винтажную одежду и собственноручно сшитые вещи, начали приносить всё больше дохода. Вивьен яростно мечтала о том дне, когда сможет окончательно бросить учительскую работу и полностью посвятить себя творческим идеям.

Но ни у неё, ни у Малькольма не было опыта в ведении бизнеса. Они не имели понятия о том, как возможно зарабатывать этим на жизнь. Поэтому ее удивлению не было предела, когда в одно майское утро 1971 года Малькольм ворвался в квартиру в возбуждении и потребовал, чтобы она немедленно отправилась с ним в город.

– Давай же, Вив, я должен тебе кое-что показать!

– Не может подождать? Мальчики ещё не завтракали.

– Нет, не может. Соседка сверху сможет за ними присмотреть.

– Да что такого важного ты хочешь мне показать, чёрт возьми?

Он помпезно выпрямился перед ней, словно церемониймейстер, и с театрально распростёртыми объятиями провозгласил:

– Наш бутик, Вив. У нас теперь собственный магазин.

От неожиданности у неё перехватило дыхание – настолько, что Малькольм рассмеялся.

– Но… магазин? – выдохнула она, запинаясь. – Как ты это провернул? И где?

Вивьен уже готовилась услышать название какого-нибудь недорогого района на севере Лондона, где среди складов и заброшенных фабрик можно было найти помещение подешевле. То, куда ни один приличный покупатель модной одежды и не подумает заглянуть.

Но Малькольм только широко улыбнулся.

– Как думаешь? – лукаво спросил он, а затем добавил, – для настоящего бутика, дорогая, подходит только одно место. Конечно же, это Кингс-Роуд.

5

Кингс-Роуд, протянувшаяся через Челси и Фулхэм, за последние годы превратилась в эпицентр новых модных веяний. Здесь теснилось огромное количество безумных маленьких магазинчиков, где Малькольм и Вивьен находили пиджаки в стиле тедди-боев, узкие брюки – дудочки и ремни с броскими пряжками. Именно на Кингс-Роуд одевалась эпоха «свингующих шестидесятых», сюда же потянулись и представители мод-движения¹. В качестве транспорта моды выбирали себе мотороллеры. С модами также стала ассоциироваться музыка таких британских рок-групп, как Graham Bond Organization, Zoot Money Big Roll Band, Georgie Fame, Small Faces, Kinks и The Who.

Лишь самый конец улицы, бедный и запущенный, оставался в стороне от этого бума. В народе этот район называли «Край света» – по имени расположенной здесь остановки и старинного паба. И выглядел он соответствующе: грязные пивные, ломбарды, магазины скобяных изделий и пустующие помещения.

Вивьен совсем не обрадовалась, когда Малькольм повел ее именно в самый конец Кингс-Роуд.

Он быстрым шагом прошел по улице, которая казалась слишком узкой для грохочущего потока машин и была пропитана вонючими выхлопами от них.

– Куда ты меня ведешь? – крикнула она. – Неужели ты открыл магазин здесь? На «Краю света»?

– Мы на Кингс-Роуд, не забывай об этом, это имя производит впечатление! – Он рассмеялся, увидев ее кислую мину. – К тому же, легендарный бутик Granny Takes a Trip («Бабушка отправляется в путешествие») совсем рядом, и ты не сможешь этого отрицать!

Granny's и правда был культовым местом, где продавали безумные наряды для глэм-рокеров. Рядом также находился Mr. Freedom («Мистер свобода») – один из их любимых магазинов. Но он уже закрылся, уступив место американскому джинсовому магазину, так что, кроме названия, в этом районе было мало чего привлекательного.

– И как ты собираешься платить за аренду? – спросила она. – Даже здесь это должно быть недешево. Как мы сможем себе это позволить, Малькольм?

– Да расслабься ты. Кто сказал, что мы будем снимать целый магазин?

– Я думала, ты…

Он развеселился, глядя на ее выражение лица, и уверенно направился к дому 430, где теперь располагался американский преемник Mr. Freedom – Paradise Garage («Райский гараж»), большой магазин, оформленный в гавайском стиле, который торговал подержанными джинсами.

– Магазинчик ничего, но до прежнего владельца ему далеко, – оценила помещение Вивьен. Да и расположение для заведения второго сорта было откровенно неудачным.

– Ричард говорит, ему нужны деньги, – объявил Малькольм. – Дела идут неважно.

– Ричард? – переспросила она, сбитая с толку.

– Ну ты же знаешь, тот парень, который сейчас тут заправляет.

Но Ричард был лишь временным управляющим – настоящий хозяин Майлс женился на шведской модели и сбежал с ней на Карибы. Простой наемный работник, которым был Ричард, не имел права принимать такие решения.

– Что значит ему «нужны деньги»? – нахмурилась она. – Он что, хочет сдать нам часть помещения Майлса?

– Именно так, – самодовольно ответил Малькольм, любуясь ее ошеломленным видом. – Мы получаем небольшой уголок.

– А Майлс-то что на это скажет?

– Да кому какое дело? Майлс давно потерял интерес к этой лавке. А Ричарду нужны наши деньги за аренду.

Малькольм направился к обшитому гофрометаллом фасаду Paradise Garage, минуя винтажную бензоколонку 50-х, под вывеской которой в стиле «тики»² был указатель к темному провалу в стене – входу в магазин. Нехотя последовав за ним внутрь, Вивьен очутилась в подобии бамбуковой клетки: пол устилали соломенные циновки, повсюду стояли разукрашенные бочки из – под масла. За деревянной стойкой их лениво встретил курящий Ричард.

Пространство оказалось просторнее, чем выглядело снаружи, но единственные окна этого бункероподобного помещения – витрины, выходящие на улицу, – были заколочены гофрированным железом. Провисший потолок поддерживала железная балка, а в глубине, где не было окон, стояла блестящая музыкальная колонка, из которой лился рок-н-ролл 50-х.

– Ну вот и вы, – кивнул Ричард Малькольму, указывая на импровизированную танцплощадку у колонки. – Здесь можете развернуться, если хотите.

Не дав Вивьен вставить слово, Малькольм оттащил её к музыкальному автомату, подальше от Ричарда:

– Ну как тебе? Разве не здорово?

– Да, но…

– Вив, мы в бывшем Mr. Freedom! Можно хоть немного энтузиазма!

– Не знаю, Малькольм. Крохотный угол в задней части разваливающегося магазина, да ещё на самых задворках Кингс-Роуд… Прости, но это не похоже на возможности.

– Это начало. И именно на Кингс-Роуд. Если ты не видишь здесь потенциала, тебе уже ничем не помочь.

Ему легко говорить – ведь зарабатывать деньги предстояло ей. Именно она должна была платить за аренду и кормить двоих детей.

Но здесь они вряд ли смогут зарабатывать больше, чем на рынках Портобелло-роуд, с тревогой подумала Вивьен. Конечно, некоторые их постоянные клиенты последуют за ними – ведь их тедди-стиль был самым аутентичным в Лондоне: обтягивающие брюки, пиджаки с бархатными воротниками, тонкие как шнурки галстуки и, конечно же, те самые дрейпы, напоминавшие эдвардианские сюртуки, которые и дали название тедди-боям. Но этого едва ли хватит на содержание магазина.

– С улицы даже не видно, что мы здесь находимся, – сказала она. – О случайных покупателях можно забыть.

– Мы поставим табличку на тротуар. Да брось, Вив, не будь занудой.

Ричард, не выпуская сигареты из уголка рта, неспешно подошёл к танцплощадке. Лениво ковыряя грязь под ногтем, он был просто воплощением «идеального делового партнёра» – страсть к работе буквально излучал.

– Вот здесь, на полу, – буркнул он, – можете раскладывать свой товар. Накидываете двадцать пять процентов к цене и отдаёте их мне.

– Но разве магазин не принадлежит Майлсу? – не унималась Вивьен, что вызвало лишь раздражённый взгляд Малькольма.

– Кто знает, вернётся ли он вообще, – Ричард сплюнул. – На его месте я бы остался на Карибах. К чёрту этот кризис. Ему повезло свалить отсюда.

Малькольм повернулся к Вивьен, сияя от восторга.

– Это будет не просто магазин, а настоящая арт-инсталляция! – восторженно объяснял Малкольм. – Место, где смогут собираться все, кто жаждет свободы. Мы будем продавать старые пластинки со склада и одежду, которую больше нигде не найти. Я уже всё вижу, Вив. Это будет настоящий взрыв!

– Взрыв? – скептически переспросила она. Перед её глазами был лишь мрачный бункер, где они похоронят последние гроши.

– Ну так что? – безразлично протянул Ричард. – Вы в деле или нет?

Малькольм был так окрылён перспективой обосноваться в этой дыре, что Вивьен не смогла сдержать смеха. Его это явно смутило, но ей сама ситуация казалась до абсурда забавной. Идеи Малькольма были безумны, совершенно неадекватны. Но нужно отдать ему должное – это будет ИХ собственный магазин. Старт карьеры, место, где они смогут окружить себя искусством и модой, о чём всегда мечтали.

Ей вдруг захотелось быть спонтанной, как Малькольм, отдаться его энтузиазму. Возможно, это и правда шанс. В крайнем случае, они всегда смогут вернуться в трейлер. Вивьен пожала плечами и кивнула.

– Ещё как в деле! – тут же воскликнул Малькольм. – Завтра же перевозим сюда наши вещи.

Их бизнес на танцплощадке Paradise Garage с первых дней пошёл лучше, чем ожидала Вивьен. Во многом благодаря друзьям Малькольма с художественного факультета, которые буквально оккупировали магазин, да еще приводили своих знакомых. Среди тедди-боев тоже быстро разнеслась весть, что в глубине Paradise Garage можно найти редкие пластинки и винтажную одежду, которой больше нигде не достать. Хотя поначалу доходы были скромными, их хватало, чтобы продолжать торговлю.

Едва дела пошли в гору, как Ричард внезапно исчез, оставив их одних в магазине. Несколько дней он просидел за, жалуясь на нехватку денег, а однажды утром просто не пришёл.

– Давай, Вивьен, – настаивал Малькольм, – упакуем его вещи в мусорные мешки и займём весь магазин под свои вещи. Ричард сможет забрать то, что принадлежит Paradise Garage, когда вернётся.

– Ты с ума сошёл? Ни за что! Мы будем продавать и его товар. А выручку отложим до его возвращения.

– Не будь такой занудой. Если он сбежал, магазин теперь наш, всё просто!

Но Вивьен стояла на своём. Она установила вторую кассу и, когда покупатели брали что-то из ассортимента Garage, аккуратно откладывала деньги туда.

Но недели шли, а Ричард так и не появлялся. Малькольм настаивал на полном захвате магазина, и когда выяснилось, что Ричард сбежал в Южную Европу с компанией друзей без малейшего намерения возвращаться, Вивьен наконец согласилась. Они взяли бразды правления Paradise Garage в свои руки.

Малькольм попытался уговорить арендодателя переоформить договор на них, но тому явно не понравилась эта идея – да и сам Малькольм, похоже, вызывал у него недоверие.

Всё изменилось, когда однажды утром в магазине неожиданно появился сам Майлс. Ошеломлённый, он обнаружил, что его бизнесом управляют какие-то чужаки. Остатки товаров валялись в мешках во дворе, а единственный сотрудник бесследно исчез. Со шведской моделью, похоже, было покончено, выяснилось ещё и то, что он невольно путешествовал по Карибам с украденной ею кредитной картой. Захват его магазина стал последней каплей в этой череде кошмарных событий. Не в силах бороться с Малькольмом и Вивьен, он объявил о банкротстве.

Теперь, когда официального арендатора не стало, им неохотно, но все же передали помещение в пользование. Малкольм ликовал – его рискованный план сработал.

Вывеска Paradise Garage исчезла с фасада. Гавайский стиль гофрированных панелей сменился чёрной краской, а на их месте появилось новое название – ярко-розовое, бросающееся в глаза: «Да будет рок!». Так родился их первый собственный магазин.

Сердце Вивьен сжалось, когда она увидела Малькольма в зимней мороси, спускающегося по лестнице с ведром краски, с удовлетворением оглядывающего новую вывеску. Как бы ей хотелось, чтобы он хоть раз взглянул на Джо с такой же гордостью, с какой сейчас смотрел на фасад магазина. Но открытие их собственного дела значило для него куда больше, чем тот день, когда он, в покрытом снегом твидовом пальто, подошёл к её больничной койке, где она лежала с новорождённым сыном. Ей так хотелось, чтобы у мальчика был отец, способный проявлять любовь и заботу. Но она уже понимала – Малькольм никогда таковым не станет.

Мимо с ревом пронесся красный двухэтажный автобус, и вот уже на остановке за вереницей машин появился знакомый силуэт. Становился все явственнее уставившийся на них грозный взор человека, будто готового броситься в атаку. Это была Дора, явившаяся с инспекцией в только что открывшийся магазин дочери. С царственным видом она перешла улицу, и даже бровью не повела, увидев Малькольма.

– Миссис Свайр! – воскликнул он. – Какая честь для нашего скромного заведения!

Его голос источал язвительную иронию, и Вивьен сердито толкнула его локтем в бок. Как бы та ни злилась на их отношения с Малькольмом, Вивьен знала: мать всегда была на её стороне. И сейчас она пришла, чтобы помочь дочери.

– Это место – кошмар для бизнеса, – сразу заявила Дора, окидывая взглядом магазин. – Когда ты говорила «Кингс-Роуд», я представляла себе нечто иное.

– Прежний магазин здесь неплохо работал, – защищала свой выбор Вивьен. – Как только люди узнают, что мы здесь делаем, клиенты обязательно появятся.

– И что именно вы здесь делаете?

– Мы создаём пространство вне системы, – повторила она слова Малькольма. – Место для тех, кто хочет жить иначе и кому тошно от этого унифицированного капиталистического дерьма. Где мода, искусство и андеграунд встречаются вместе. Альтернатива всему этому хипповому хламу, который везде продают.

Дора скривила губы, но сдержала свои истинные мысли. Вместо этого она заметила:

– Вы не просто на краю света в буквальном смысле, но ещё и за крутым поворотом. Вас вообще не видно, даже если идти по самой Кингс-Роуд. Случайных покупателей здесь не будет.

– Значит, будем полагаться на сарафанное радио.

– Ну что ж, – сказала Дора, поправляя пиджак, – раз ты так решила…

Затем Дора прошла мимо Вивьен в магазин. Несмотря на полумрак и провисший потолок, им удалось значительно преобразить пространство. Теперь оно напоминало гигантскую цветную гостиную 1950—х, которую Малькольм оформил вместе со своими бывшими однокурсниками по художественной школе. Повсюду стояли артефакты эпохи рок-н-ролла, стопки виниловых пластинок, а на стенах красовались постеры Чака Берри и Элвиса Пресли. В таком же стиле была и одежда, которую они продавали – будто сошедшая с экранов подростковых фильмов 50-х.

Однако интерьер явно не впечатлил Дору. Она окинула все пренебрежительным взглядом, плотно прижимая руки к телу, словно боялась случайно к чему – то прикоснуться. Возможно, дело было в винтажных «грязных» журнальчиках и открытках с пин-ап моделями, которыми Малькольм намеренно нарушил идиллическую картину магазина.

– И прежний арендатор просит сто фунтов за передачу бизнеса? – неодобрительно спросила Дора. – Разве это обычная практика?

– Обычно стоит дороже, так что это настоящая удача. Мы вернем тебе деньги, как только раскрутимся, мам. Когда магазин начнет приносить доход…

Дора подняла руку, прерывая ее.

– Это мы посмотрим. У меня с собой сто фунтов. Ты можешь взять их, чтобы расплатиться с этим Майлсом.

Она достала из сумочки аккуратную пачку банкнот. По хитрой ухмылке Малькольма Вивьен поняла, что он вот-вот сорвется в какую-нибудь неуместную шутку, и бросила ему предостерегающий взгляд.

– Деньги вы получите, – повысила голос Дора, но, когда Малькольм потянулся за купюрами, она прижала их к груди, – … при одном условии, – добавила она. – Вы идёте к нотариусу и оформляете всё официально. Это не будет очередной ваш художественный проект, который можно бросить на полпути.

Малькольм лишь пожал плечами. Его это не особо волновало. Но у Вивьен сразу же защемило сердце.

– Сто фунтов – это серьёзная сумма, мам, но не состояние. Я верну тебе их.

– Вы создаете товарищество и заверяете все у нотариуса. Иначе денег не будет.

Дора бросила на Малькольма взгляд, не оставляющий сомнений, почему она настаивает на нотариусе. Ее дочь не должна остаться в дураках из-за какого-то ветреного художника. Но Вивьен понимала: если их творческий союз станет юридическим партнерством, она будет связана с Малькольмом крепче, чем узами брака.

– Ну что, Вивьен? – спросила Дора.

– Я не против, – безразлично бросил Малькольм. – Сходим к нотариусу, чего уж там.

Чувство, что она совершает роковую ошибку, не покидало Вивьен. Но она знала свою мать слишком хорошо, чтобы надеяться переубедить ее. А деньги им были отчаянно нужны.