Kitabı oxu: «Просвещение продолжается. В защиту разума, науки, гуманизма и прогресса»

ENLIGHTENMENT NOW:

THE CASE FOR REASON, SCIENCE, HUMANISM, AND PROGRESS

STEVEN PINKER

Переводчики Галина Бородина, Светлана Кузнецова

Научный редактор Кирилл Мартынов, канд. филос. наук (внесен в реестр иностранных средств массовой информации, выполняющих функции иностранного агента)

Редактор Петр Фаворов

Издатель П. Подкосов

Руководитель проекта А. Тарасова

Корректоры О. Петрова, Е. Рудницкая, Е. Сметанникова

Арт-директор Ю. Буга

Компьютерная верстка М. Поташкин

© Steven Pinker, 2018

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2021

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Гарри Пинкеру (1928–2015), оптимисту Соломону Лопесу (2017–) и XXII веку

Эта книга издана в рамках программы «Книжные проекты Дмитрия Зимина» и продолжает серию «Библиотека «Династия». Дмитрий Борисович Зимин – основатель компании «Вымпелком» (Beeline), фонда некоммерческих программ «Династия» и фонда «Московское время». Программа «Книжные проекты Дмитрия Зимина» объединяет три проекта, хорошо знакомые читательской аудитории: издание научно-популярных переводных книг «Библиотека «Династия», издательское направление фонда «Московское время» и премию в области русскоязычной научно-популярной литературы «Просветитель».

Подробную информацию о «Книжных проектах Дмитрия Зимина» вы найдете на сайте ziminbookprojects.ru

Всякий, следующий добродетели, желает и другим людям того же блага, к которому сам стремится.

Бенедикт Спиноза

Все, что не противоречит законам природы, достижимо при наличии соответствующих знаний.

Дэвид Дойч

Список иллюстраций

Рис. 4–1. Эмоциональный настрой новостей, 1945–2010

Рис. 5–1. Ожидаемая продолжительность жизни, 1771–2015

Рис. 5–2. Детская смертность, 1751–2013

Рис. 5–3. Материнская смертность, 1751–2013

Рис. 5–4. Ожидаемая продолжительность жизни, Великобритания, 1701–2013

Рис. 6–1. Детская смертность от инфекционных заболеваний, 2000–2013

Рис. 7–1. Средняя энергетическая ценность дневного рациона, 1700–2013

Рис. 7–2. Задержка роста среди детей, 1966–2014

Рис. 7–3. Недоедание, 1990–2015

Рис. 7–4. Смертность из-за массового голода, 1860–2016

Рис. 8–1. Валовой мировой продукт, 1–2015

Рис. 8–2. ВВП на душу населения, 1600–2015

Рис. 8–3. Распределение доходов в мире, 1800, 1975 и 2015 годы

Рис. 8–4. Крайняя бедность (доля населения), 1820–2015

Рис. 8–5. Крайняя бедность (абсолютная численность), 1820–2015

Рис. 9–1. Международное неравенство, 1820–2013

Рис. 9–2. Всемирное неравенство, 1820–2011

Рис. 9–3. Неравенство в Великобритании и США, 1688–2013

Рис. 9–4. Социальные расходы бюджетов стран – членов Организации экономического сотрудничества и развития, 1880–2016

Рис. 9–5. Прирост доходов, 1988–2008

Рис. 9–6. Бедность в США, 1980–2016

Рис. 10–1. Население и рост населения Земли, 1750–2015 и прогноз до 2100 года

Рис. 10–2. Устойчивое развитие, 1955–2109

Рис. 10–3. Загрязнение, энергия и рост, США, 1970–2015

Рис. 10–4. Вырубка лесов, 1700–2010

Рис. 10–5. Разливы нефти, 1970–2016

Рис. 10–6. Охраняемые природные территории, 1900–2014

Рис. 10–7. Интенсивность выбросов углекислого газа (количество CO2 на один доллар ВВП), 1820–2014

Рис. 10–8. Выбросы углекислого газа, 1960–2015

Рис. 11–1. Войны великих держав, 1500–2015

Рис. 11–2. Смертность в результате боевых действий, 1946–2016

Рис. 11–3. Смертность в результате геноцида, 1956–2016

Рис. 12–1. Смертность в результате убийств, Западная Европа, США и Мексика, 1300–2015

Рис. 12–2. Смертность в результате убийств, 1967–2015

Рис. 12–3. Смертность в дорожно-транспортных происшествиях, США, 1921–2015

Рис. 12–4. Смертность пешеходов, США, 1927–2015

Рис. 12–5. Смертность в авиакатастрофах, 1970–2015

Рис. 12–6. Смертность в результате падений, пожаров, утоплений и отравлений, 1903–2014

Рис. 12–7. Смертность в результате несчастных случаев на рабочем месте, США, 1913–2015

Рис. 12–8. Смертность в результате стихийных бедствий, 1900–2015

Рис. 12–9. Смертность в результате удара молнии, США, 1900–2015

Рис. 13–1. Смертность в результате террористических актов, 1970–2015

Рис. 14–1. Демократия и авторитаризм, 1800–2015

Рис. 14–2. Права человека, 1949–2014

Рис. 14–3. Отмена смертной казни, 1863–2016

Рис. 14–4. Смертная казнь в США, 1780–2016

Рис. 15–1. Расистские, сексистские и гомофобные воззрения, США, 1987–2012

Рис. 15–2. Расистские, сексистские и гомофобные интернет-запросы, США, 2004–2017

Рис. 15–3. Преступления на почве ненависти, США, 1996–2015

Рис. 15–4. Изнасилования и бытовое насилие, США, 1993–2014

Рис. 15–5. Декриминализация гомосексуальности, 1791–2016

Рис. 15–6. Либеральные ценности во времени и по поколениям, развитые страны, 1980–2005

Рис. 15–7. Либеральные ценности в зависимости от времени (экстраполяция), культурные зоны мира, 1960–2006

Рис. 15–8. Насилие над детьми, США, 1993–2012

Рис. 15–9. Детский труд, 1850–2012

Рис. 16–1. Грамотность, 1475–2010

Рис. 16–2. Начальное образование, 1820–2010

Рис. 16–3. Средняя длительность обучения, 1875–2010

Рис. 16–4. Грамотность среди женщин, 1750–2014

Рис. 16–5. Прирост IQ, 1909–2013

Рис. 16–6. Благополучие в мире, 1820–2007

Рис. 17–1. Продолжительность рабочей недели, Западная Европа и США, 1870–2000

Рис. 17–2. Выход на пенсию, США, 1880–2010

Рис. 17–3. Удобства, бытовая техника и работа по дому, США, 1900–2015

Рис. 17–4. Стоимость освещения, Англия, 1300–2006

Рис. 17–5. Расходы на предметы первой необходимости, США, 1929–2016

Рис. 17–6. Свободное время, США, 1965–2015

Рис. 17–7. Стоимость авиаперелетов, США, 1979–2015

Рис. 17–8. Международный туризм, 1995–2015

Рис. 18–1. Удовлетворенность жизнью и доход, 2006

Рис. 18–2. Одиночество среди американских учащихся, 1978–2011

Рис. 18–3. Самоубийства, Англия, Швейцария и США, 1860–2014

Рис. 18–4. Счастье и увлекательность, США, 1972–2016

Рис. 19–1. Ядерное оружие, 1945–2015

Рис. 20–1. Поддержка популизма по поколениям, 2016

Предисловие

Вторая половина второго десятилетия третьего тысячелетия не кажется подходящим временем для публикации книги об исторической траектории прогресса и о том, что им движет. Когда я пишу эти строки, моей страной руководят люди, лелеющие весьма мрачный образ настоящего: «матери с детьми… не могут вырваться из нищеты; образовательная система… не дает нашим молодым замечательным учащимся необходимых знаний; преступность, банды и наркотики забирают много жизней»¹. Мы находимся в состоянии «открытой войны», которая «расширяется и дает метастазы». Вина за этот кошмар возлагается на «глобальную систему власти», которая разъедает «духовные и нравственные основы христианства»².

По ходу повествования я покажу, что такая безрадостная оценка состояния дел в мире неверна. Не просто слегка неточна – она безнадежно ошибочна, как теория плоской земли, и полностью не соответствует действительности. Но эта книга – не о сорок пятом президенте США и его советниках. Я задумал ее за несколько лет до объявления Дональдом Трампом о своем намерении баллотироваться в президенты, и я надеюсь, что мой труд надолго переживет его администрацию. Идеи, подготовившие почву для избрания Трампа, на самом деле популярны среди интеллектуалов и обычных людей как правых, так и левых политических убеждений. Это и пессимизм относительно того направления, в котором движется мир, и циничное отношение к институтам модерна, и неспособность разглядеть высший смысл ни в чем, кроме религии. Я представлю другой взгляд на мир, взгляд, подкрепленный фактами и вдохновленный идеалами Просвещения: разумом, наукой, гуманизмом и прогрессом. Я надеюсь показать, что идеалы Просвещения не стареют и что сегодня они нужны нам, как никогда.

~

Социолог Роберт Мертон считал коллективизм, дух общего дела первостепенной научной добродетелью, наряду с универсализмом, бескорыстием и организованным скептицизмом³. Что ж, честь и хвала тем ученым, которые в духе общего дела делились со мною собранными ими данными, быстро и исчерпывающе отвечая на мои запросы. Прежде всего хочу поблагодарить Макса Роузера, основателя невероятно информативного сайта Our World in Data; без его великодушия и проницательности было бы невозможным обсуждение многих тем второй части книги, посвященной прогрессу. Хочу также выразить благодарность Мариану Тупи и сайту Human Progress, а также Оле Рослингу, Хансу Рослингу и сайту Gapminder – двум другим ресурсам, незаменимым для понимания того положения, в котором находится сейчас человечество. Ханс был для меня настоящим источником вдохновения, а его смерть в 2017 году стала трагедией для всех, кто верен разуму, науке, гуманизму и прогрессу.

Я благодарен всем специалистам по обработке и анализу данных, которым без конца надоедал, и организациям, собирающим и обновляющим эти данные. Это Карлин Боумэн, Дэниел Кокс (PRRI), Тамар Эпнер (Social Progress Index), Кристофер Фарисс, Челси Фоллетт (Human Progress), Эндрю Гелман, Яир Гитца, Эйприл Ингрэм (Science Heroes), Джилл Яноча (Bureau of Labor Statistics), Гейл Келч (US Fire Administration/FEMA), Алиана Колош (National Safety Council), Калев Литару (Global Database of Events, Language, and Tone), Монти Маршалл (Polity Project), Брюс Мейер, Бранко Миланович (World Bank), Роберт Мугга (Homicide Monitor), Пиппа Норрис (World Values Survey), Томас Ольшански (US Fire Administration/ FEMA), Эми Пирс (Science Heroes), Марк Перри, Тереза Петтерссон (Uppsala Conflict Data Program), Леандро Прадос да ла Эскосура, Стивен Рэйдлет, Ауке Рейпма (OECD Clio Infra), Ханна Ритчи (Our World in Data), Сет Стивенс-Давидовиц (Google Trends), Джеймс Салливан, Сэм Тауб (Uppsala Conflict Data Program), Кайла Томас, Дженнифер Трумен (Bureau of Justice Statistics), Джин Твендж, Бас Ван Ливен (OECD Clio Infra), Карлос Вилалта, Кристиан Вельцель (World Values Survey), Джастин Вулферс и Билли Вудворд (Science Heroes).

Дэвид Дойч, Ребекка Ньюбергер Голдстейн, Кевин Келли, Джон Мюллер, Розлин Пинкер, Макс Роузер и Брюс Шнайер прочли черновик книги и дали неоценимо полезные советы. Мне очень помогли эксперты, ознакомившиеся с отдельными главами или отрывками: Скотт Ааронсон, Леда Космидес, Джереми Инглэнд, Пол Эвальд, Джошуа Голдстейн, Энтони Грейлинг, Джошуа Грин, Сезар Идальго, Джоди Джексон, Лоуренс Краусс, Бранко Миланович, Роберт Мугга, Джейсон Немиров, Мэттью Нок, Тед Нордхаус, Энтони Пагден, Роберт Пинкер, Сьюзен Пинкер, Стивен Рэйдлет, Питер Скоблик, Мартин Селигман, Майкл Шелленбергер и Кристиан Вельцель.

Спасибо друзьям и коллегам, отвечавшим на мои вопросы или высказавшим важные замечания. В их числе Шарлин Адамс, Розалинд Арден, Эндрю Балмфорд, Николас Бомар, Брайан Боутвелл, Стюарт Бранд, Дэвид Бирн, Ричард Докинз, Дэниел Деннет, Грег Истербрук, Эмили-Роуз Истоп, Нильс Питер Гледич, Дженнифер Жакет, Барри Латцер, Марк Лилла, Карен Лонг, Эндрю Мак, Майкл Маккалоу, Хайнер Риндерманн, Джим Росси, Скотт Саган, Салли Сател и Майкл Шермер. Особая благодарность моим гарвардским коллегам Мазарину Банаджи, Мерсе Кросас, Джеймсу Энджеллу, Дэниелу Гилберту, Ричарду Макнолли, Кэтрин Сиккинк и Лоуренсу Саммерсу.

Я благодарю Рею Говард и Луз Лопес за их героические усилия по сбору, анализу и графическому отображению данных и Кихапа Йонга за выполненный им регрессионный анализ нескольких массивов данных. Я также благодарен Илавенил Суббиа за элегантный дизайн иллюстраций и за ее предложения по форме и содержанию книги.

Я глубоко благодарен моим редакторам, Венди Вульф и Томасу Пенну, и моему литературному агенту Джону Брокману за их рекомендации и поддержку на протяжении всей работы над книгой. Катя Райс осуществляет техническую редактуру уже восьмой моей книги, и я всякий раз учусь у нее секретам ремесла.

Особая благодарность моей семье: Розлин, Сьюзен, Мартину, Еве, Карлу, Эрику, Роберту, Крису, Джеку, Дэвиду, Яэль, Соломону, Даниэль и прежде всего Ребекке – моему наставнику и соратнику в защите идеалов Просвещения.

Часть I
Просвещение

Здравый смысл XVIII века, схвативший очевидные факты людских страданий и очевидные требования человеческой природы, подействовал на мир как душ морального очищения.

АЛЬФРЕД УАЙТХЕД

За те несколько десятков лет, что я выступаю с лекциями о языке, сознании и человеческой природе, мне задавали самые странные вопросы. Какой язык лучше всех? Мыслят ли устрицы и другие моллюски? Когда мы сможем загружать свое сознание в интернет? Разве ожирение – не форма насилия?

Но самый поразительный вопрос был задан мне после лекции, в которой я рассказывал об общепринятом среди ученых понимании мышления как упорядоченном процессе в тканях мозга. Одна студентка в аудитории подняла руку и спросила меня:

– Зачем мне жить?

По ее простодушному тону было понятно, что она не имеет суицидальных наклонностей и не иронизирует, но искренне хочет знать, как найти смысл и цель, если современная наука опровергла традиционные религиозные представления о бессмертной душе. Я вообще не считаю, что есть такая вещь, как глупые вопросы, и, к удивлению этой студентки, остальных слушателей и своему собственному в первую очередь, мне удалось сформулировать вполне достойный ответ. По моим воспоминаниям, несомненно неточным и приукрашенным задним числом, он был примерно таким.

Задавая этот вопрос, вы ищете рациональные основания для своих убеждений, а значит, пытаетесь найти и оправдать то, что для вас важно, следуя принципу разума. А разумных причин жить очень много!

Будучи разумным существом, вы обладаете способностью к процветанию. Вы можете развивать свое рациональное мышление, обучаясь и участвуя в спорах. Вы можете искать объяснения явлениям природы методами науки и пытаться понять человеческую природу через искусство и гуманитарное знание. Вы можете по максимуму использовать свою способность к удовлетворению и удовольствию, благодаря которой успешно размножались ваши предки и которой вы, таким образом, обязаны своим существованием. Вы можете посвятить себя постижению красоты и богатства мира природы и мира культуры. Вы – итог миллиардов лет, на протяжении которых жизнь воспроизводила саму себя, и теперь вы в свой черед можете заняться ее воспроизведением. Вы наделены способностью сопереживать: вы можете испытывать симпатию, любить, уважать, помогать, проявлять доброту – и наслаждаться взаимной благожелательностью с членами вашей семьи, друзьями и коллегами.

И поскольку разум подсказывает, что ничто из этого не свойственно исключительно вам, вы несете ответственность за то, чтобы обеспечить других тем, чего хотели бы для себя. Вы можете способствовать благополучию других разумных существ, трудясь на пользу жизни, здоровья, знаний, свободы, достатка, безопасности, красоты и мира. История показывает, что, когда мы сопереживаем другим и применяем свои способности для улучшения человеческой доли, мы видим прогресс в этом направлении, и вы можете способствовать этому прогрессу.

Рассуждения о смысле жизни не входят в типичные служебные обязанности профессора когнитивной науки, и я бы не осмелился ответить на вопрос этой студентки, если бы ответ основывался на моих узкоспециальных знаниях или на моем сомнительном жизненном опыте. Но тут я знал, что всего лишь воспроизвожу комплекс убеждений и ценностей, сформированных более чем за два века до меня и ныне актуальных как никогда, а именно идеалы Просвещения.

Принцип Просвещения, согласно которому рациональное мышление и сопереживание – это путь к процветанию человечества, может показаться очевидным, банальным и устаревшим. Я написал эту книгу, потому что понял, что это не так. Сейчас идеалы разума, науки, гуманизма и прогресса нуждаются в решительной защите как никогда прежде. Мы принимаем дары Просвещения как должное: новорожденных, которым предстоит прожить по восемьдесят лет, рынки, изобилующие едой, чистую воду, текущую по мановению руки, и по мановению же руки исчезающие отходы, таблетки против опасных инфекций, сыновей, которых не отправляют воевать, дочерей, которые могут спокойно гулять по улицам, критиков власти, которых не сажают в тюрьму и не расстреливают, знания и культуру всего мира в кармане рубашки. Но все это – достижения человечества, а не ниспосланные нам от рождения привилегии. В личных воспоминаниях многих читателей этой книги – как и в настоящем тех, кому выпало жить в менее благополучных уголках планеты, – война, нужда, болезни, невежество и угроза смерти естественным образом сопутствуют жизни. Нам известно, что страны могут легко скатиться обратно в это первобытное состояние, и потому мы пренебрегаем достижениями Просвещения на свой страх и риск.

За годы, прошедшие с тех пор, как я ответил на вопрос той девушки, жизнь часто напоминала мне о необходимости заново сформулировать идеалы Просвещения (которые еще называют идеалами гуманизма, «открытого общества», а также космополитического или классического либерализма). И дело не только в том, что я регулярно обнаруживал в своей почте схожие вопросы («Уважаемый профессор Пинкер, что бы вы посоветовали человеку, который руководствуется в жизни идеями из ваших книг и научных статей, воспринимая себя как собрание атомов, как механизм с ограниченными способностями к познанию, порожденный эгоистичными генами и существующий в пространственно-временном континууме?»), дело еще и в том, что, если мы забудем о масштабе человеческого прогресса, это грозит нам симптомами похуже, чем экзистенциальная тоска. Это может вызвать у людей циничное недоверие к институтам, вдохновленным Просвещением и служащим залогом прогресса, например к институту либеральной демократии или к организациям международного сотрудничества, и склонить их к атавистическим альтернативам.

Идеалы Просвещения – это продукт человеческого разума, но им всегда приходится бороться с другими компонентами человеческой природы: с преданностью своему племени, почитанием авторитетов, магическим мышлением, склонностью винить во всех бедах злоумышленников. Во втором десятилетии XXI века набрали силу политические движения, пророчащие своим обществам кошмарное антиутопическое будущее, уготованное для нас врагами, противостоять которым может только сильный лидер, способный повернуть свою страну вспять и сделать ее «снова великой». Этим движениям играют на руку идеи, которые разделяют с ними многие их самые ярые противники: идеи, что современные институты не оправдывают себя и что каждый аспект жизни находится во все более глубоком кризисе. Обе стороны сходятся в зловещем убеждении, что мир станет лучше, если избавится от этих институтов. Гораздо реже встречаются люди с позитивным взглядом, которые воспринимают мировые проблемы на фоне исторического прогресса и стремятся развивать его дальше, в свою очередь решая эти проблемы.

Если вы все еще не уверены, что гуманистическим идеалам Просвещения нужна решительная защита, вдумайтесь в слова Шираза Махера, исследователя радикальных исламистских движений: «Запад стесняется своих ценностей – он больше не выступает в защиту классического либерализма. Мы не уверены в этих ценностях. Нам за них неловко». Махер сравнивает такое отношение Запада с позицией ИГИЛ⁴, которое «точно знает, за что борется», и эта уверенность «невероятно притягательна» – а уж ему-то виднее: раньше он был региональным руководителем джихадистской группировки «Хизб ут-Тахрир»⁵⁶.

Размышляя о либеральных идеалах в 1960-х годах вскоре после того, как они выдержали свое величайшее испытание, экономист Фридрих фон Хайек писал:

Чтобы старые истины сохраняли свое влияние на людские умы, их нужно формулировать заново, используя язык и понятия очередного поколения. Некогда яркие выражения постепенно изнашиваются и утрачивают конкретное значение. Стоящие за ними идеи могут оставаться такими же актуальными, как и прежде, но слова – даже если они описывают все еще существующие проблемы – утрачивают былую убедительность⁷⁸.

Эта книга – моя попытка заново сформулировать идеалы Просвещения, используя язык и понятия XXI века. Для начала я изложу общие принципы понимания человеческой природы в свете достижений современной науки: кто мы, откуда мы взялись, с какими трудностями сталкиваемся и как с ними справляемся. Большая часть книги посвящена защите этих идеалов методом, характерным для XXI века, – при помощи данных. Этот фактологический подход к изучению Просвещения как проекта показывает, что связываемые с ним надежды не были напрасными. Просвещение сработало – и это, возможно, величайшая из тех историй, о которых мы редко вспоминаем. А поскольку этот триумф настолько не воспет, лежащие в его основе идеалы разума, науки и гуманизма также не оценены по достоинству. Эти идеалы – отнюдь не навевающие скуку общие места. Напротив, современные интеллектуалы относятся к ним с равнодушием и скепсисом, а иногда даже с презрением. В этой книге я отстаиваю мнение, что, если их должным образом осмыслить, идеалы Просвещения оказываются волнующими, вдохновляющими и благородными, – что ради них стоит жить.

Глава 1
Имей мужество пользоваться собственным умом!

Что такое просвещение? Этим вопросом озаглавил свое эссе 1784 года Иммануил Кант. Просвещение для Канта – это «выход человека из состояния своего несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине»⁹, его уход от «лености и трусости», от подчинения «положениям и формулам» религиозных или политических авторитетов¹⁰. Девизом просвещения он провозгласил фразу: «Имей мужество пользоваться собственным умом!», а его основополагающим принципом – свободу мысли и слова:

Никакая эпоха не может обязаться и поклясться поставить следующую эпоху в такое положение, когда для нее было бы невозможно расширить свои познания, избавиться от ошибок и вообще двигаться вперед в просвещении. Это было бы преступлением против человеческой природы, первоначальное назначение которой заключается именно в этом движении вперед¹¹.

В XXI веке схожую идею высказал физик Дэвид Дойч, выступив в защиту просвещения в своей книге «Начало бесконечности» (The Beginning of Infinity)¹². Дойч утверждает, что, если мы будем иметь мужество пользоваться собственным умом, мы сможем достичь прогресса во всех областях науки, политики и морали:

Оптимизм (в том смысле, за который я выступаю) – это теория о том, что все неудачи, все зло обусловлено недостатком знаний… Проблемы неизбежны, потому что наши знания всегда будут бесконечно далеки от полноты. Некоторые проблемы трудны, но будет ошибкой путать сложные проблемы с теми, которые вряд ли кто-то решит. Проблемы можно решить, и каждое конкретное зло – это проблема, допускающая решение. Оптимистичная цивилизация открыта, ее не пугают новшества, а в ее основе лежат традиции критики. Ее институты продолжают совершенствоваться, а наиболее важные знания, которые они в себе несут, – это знания о том, как обнаруживать и устранять ошибки¹³¹⁴.

Что такое Просвещение?¹⁵ На этот вопрос нет официального ответа, потому что эпоха, названная в эссе Канта, никогда не имела четких рамок вроде олимпийских церемоний открытия и закрытия, а ее постулаты не были перечислены в какой-нибудь клятве или символе веры. Традиционно эпохой Просвещения считают последние две трети XVIII века, хотя она логически вытекала из революции в науке и эпохи рационализма XVII века и перетекла в период расцвета классического либерализма в первой половине XIX века. Во времена, когда наука и географические открытия поставили под вопрос все общепринятые истины, память о кровопролитиях религиозных войн была еще свежа, а идеи и люди легко преодолевали государственные границы, мыслители Просвещения искали новое понимание человеческой природы. Для той эпохи было характерно поразительное изобилие порой противоречащих друг другу идей, но все они связывались воедино благодаря четырем темам: разуму, науке, гуманизму и прогрессу.

На первом месте всегда стоял разум. Рациональное мышление не подлежит сомнению. Как только вы начинаете рассуждать о том, зачем мы живем (или о любом другом вопросе), настаивая при этом, что ваши ответы – какими бы они ни были – разумны, или обоснованны, или истинны и потому другие люди тоже должны в них верить, вы автоматически соглашаетесь подчиниться требованиям рациональности и признаете, что ваши взгляды можно оценивать в соответствии с объективными стандартами¹⁶. Если что-то и объединяло всех мыслителей Просвещения, так это убеждение, что при познании мира нам необходимо активно применять критерии рациональности, а не прибегать к источникам заблуждений вроде веры, догмы, откровения, авторитета, благодати, харизмы, мистицизма, пророчества, видений, интуиции или толкования священных текстов.

Именно разум заставил большинство мыслителей Просвещения отказаться от веры в антропоморфного Бога, которого интересуют дела людей¹⁷. Путем рациональных рассуждений они выявили, что не существует надежных свидетельств реальности чудес, что авторам священных книг не было чуждо ничто человеческое, что природные явления происходят без оглядки на благополучие людей и что в разных культурах люди верят в разных, исключающих существование друг друга богов, которые с равной вероятностью могут оказаться плодом воображения. (Монтескье писал: «Если бы у треугольников был бог, они бы наделили его тремя сторонами».) Тем не менее не все мыслители Просвещения были атеистами. Некоторые были деистами (в противовес теистам) – они считали, что Бог запустил механизмы Вселенной, а затем отошел от дел, позволив ей развиваться в соответствии с законами природы. Другие были пантеистами – для них Бог был синонимом законов природы. Но мало кто из них верил в Бога-законодателя, чудотворца и отца из библейских преданий.

Многие современные писатели путают свойственную эпохе Просвещения веру в разум и нелепое утверждение, будто человек является абсолютно рациональным существом. Это не имеет ничего общего с исторической реальностью. Такие мыслители, как Кант, Спиноза, Томас Гоббс, Дэвид Юм и Адам Смит, были пытливыми психологами и хорошо отдавали себе отчет в иррациональности наших страстей и страхов. Они настаивали, что, только выставляя напоказ все обычные источники нашего безрассудства, мы можем надеяться победить его. Настойчивое применение разума необходимо именно потому, что привычные нам модели мышления не отличаются рациональностью.

Это подводит нас ко второму идеалу Просвещения – науке, способу отточить разум для познания мира. Революция в науке стала переворотом, масштабы которого сложно осознать сегодня, когда ее достижения стали повседневностью для большинства из нас. Историк Дэвид Вуттон напоминает о типичных представлениях образованного англичанина в 1600 году, накануне начала научной революции:

Он верит, что ведьмы способны вызвать бури, которые топят корабли в море… [Он] верит в оборотней, хотя в Англии они не водятся, – он знает, что их видели в Бельгии… Он не сомневается, что Цирцея действительно превратила спутников Одиссея в свиней. Он убежден, что мыши самопроизвольно зарождаются в скирдах соломы. Он верит в современных магов… Он видел рог единорога, но не самого единорога.

[Он] верит, что мертвое тело будет кровоточить в присутствии убийцы. Он верит в существование лезвийной мази – если смазать ею клинок, которым нанесена рана, эта рана заживет. Он верит, что форма, цвет и текстура растения определяют его лекарственные свойства, потому что Бог создал природу таким образом, чтобы ее могли истолковывать люди. Он верит, что можно превратить недрагоценный металл в золото, хотя сомневается в существовании человека, знающего, как это сделать. Он верит, что природа не терпит пустоты. Он верит, что радуга – это знамение Господа, а кометы предвещают беду. Он верит в существование вещих снов – нужно только правильно их истолковать. Разумеется, он верит, что Солнце и звезды делают один оборот вокруг Земли за двадцать четыре часа¹⁸¹⁹.

Через век и одну треть образованный потомок этого англичанина не будет верить ни во что из перечисленного. Это стало избавлением не только от невежества, но и от страха. Социолог Роберт Скотт отмечает, что в Средние века «вера во внешнюю силу, которая контролирует повседневную жизнь людей, вела к возникновению своего рода коллективной паранойи»:

Ливни, гром, молнии, порывы ветра, солнечные и лунные затмения, внезапные похолодания, периоды жары, засухи и землетрясения – все это виделось знаками и свидетельствами Божьего недовольства. Как следствие, суеверные страхи царили в любой области жизни. Море считалось обителью дьявола, а леса населяли хищные твари, людоеды, ведьмы, демоны и самые настоящие грабители и головорезы… С наступлением темноты мир тоже наполняли знамения всевозможных опасностей: кометы, метеоры, падающие звезды, лунные затмения, вой диких животных²⁰.

Этот отход от невежества и суеверий показал мыслителям Просвещения, насколько ошибочными могут быть общепринятые представления. Научные методы – скептицизм, фаллибилизм, открытость дискуссий и эмпирическая проверка – оказались парадигмой для получения надежных знаний.

Эти знания включают и наше понимание самих себя. Потребность в «науке о человеке» стала темой, объединившей мыслителей Просвещения, которые расходились во мнениях о многом другом, в том числе Монтескье, Юма, Смита, Канта, Николя де Кондорсе, Дени Дидро, Жана Д’Аламбера, Жан-Жака Руссо и Джамбаттисту Вико. Их вера в существование такого понятия, как универсальная человеческая природа, и в то, что ее можно изучать научными методами, сделала их пионерами наук, которым дадут названия только несколько веков спустя²¹. Они были когнитивными нейробиологами, пытавшимися объяснить мышление, эмоции и психопатию с точки зрения физических процессов в мозге. Они были эволюционными психологами, стремившимися понять жизнь в ее природном состоянии и выявить животные инстинкты, «присущие нашему естеству». Они были социальными психологами, писавшими о духовных переживаниях, которые нас сближают, и об эгоистичных страстях, которые отдаляют нас друг от друга, об ограниченности восприятия, из-за которой рушатся наши лучшие планы. Они были культурными антропологами, изучавшими свидетельства путешественников и первооткрывателей, накапливая данные и о человеческих универсалиях, и о различиях в традициях и нормах народов мира.

Идея универсальности человеческой природы подводит нас к третьей теме – гуманизму. Мыслители эпох рационализма и Просвещения видели острую необходимость в светском обосновании морали, поскольку их преследовала историческая память о веках религиозного насилия: о крестовых походах, деятельности инквизиции, охоте на ведьм и европейских религиозных войнах. Они заложили основу той системы взглядов, которую мы сейчас называем гуманизмом и которая ставит благополучие отдельно взятых мужчин, женщин и детей выше славы племени, расы, нации или конфессии. Именно индивидуумы, а не группы, обладают сознанием – способностью чувствовать радость и боль, счастье и горе. Как бы мы ни определяли гуманизм – как стремление к наибольшему благополучию для наибольшего числа людей или же как категорический императив воспринимать человека как цель, а не средство, – именно универсальная способность каждого человека страдать и процветать, считали мыслители Просвещения, требует от нас ответов на вопросы морали.

К счастью, человеческая природа подготовила нас к этим вопросам. Ведь мы наделены даром сопереживания, который в то время называли также благожелательностью, жалостью и состраданием. Раз мы вообще способны сопереживать другим, ничто не мешает нашему сопереживанию распространяться не только на семью или на племя, но и на все человечество, тем более что разум подсказывает нам, что ни у нас самих, ни у каких-либо групп, к которым мы принадлежим, не может быть никаких уникальных черт, делающих нас особо заслуживающими сопереживания²². Мы сталкиваемся с необходимостью принять космополитизм и признать себя гражданами мира²³.

Гуманистический склад ума привел мыслителей Просвещения к порицанию не только религиозного насилия, но и не связанной с религией жестокости своего времени, в том числе рабовладения, деспотизма, смертной казни за мелкие преступления вроде магазинных краж или браконьерства, а также садистских наказаний, таких как порка, отсечение рук, сажание на кол, выпускание кишок, колесование и сожжение на костре. Просвещение иногда называют гуманистической революцией, потому что оно положило конец варварским практикам, существовавшим в самых разных цивилизациях на протяжении тысячелетий²⁴.

Что, если не отмену рабства и жестоких наказаний, стоит называть прогрессом? Это подводит нас к четвертому идеалу Просвещения. Благодаря использованию науки для более глубокого понимания мира и расширению круга сопереживания с помощью рационального мышления и космополитизма, человечество оказалось способно к прогрессу в интеллектуальной и нравственной сфере. Оно больше не должно было ни мириться с бедствиями и иррациональностью настоящего, ни пытаться вернуться в утраченный золотой век.

Веру эпохи Просвещения в прогресс не стоит путать со свойственной романтизму XIX века верой в мистические силы и законы, в диалектические конфликты, логику событий, предначертанность судьбы, чередование эпох и силы эволюции, которые неуклонно ведут человечество выше и дальше по направлению к утопии²⁵. Как следует из замечания Канта о расширении познаний и избавлении от ошибок, просвещенческое видение прогресса было куда более прозаичным и сочетало в себе рациональность и гуманизм. Если мы обращаем внимание на то, как работают наши законы и обычаи, ищем способы их улучшить, пробуем эти способы и продолжаем использовать те из них, которые идут на пользу людям, мы постепенно сможем сделать мир лучше. Сама наука точно так же ползет вперед, непрерывно чередуя выдвижение гипотез и их экспериментальную проверку, и это ее безостановочное движение, нивелирующее частные ошибки и неудачи, доказывает возможность прогресса.

Идеал прогресса также не стоит путать со стремлением XX века перестроить общество для удобства технократов и энтузиастов всеобщего планирования, которое политолог Джеймс Скотт называет «авторитарным высоким модернизмом»²⁶. Это движение отрицало существование человеческой природы с ее неопрятными потребностями в красоте, природе, традиции и социальной близости²⁷. Модернисты разрабатывали проекты по обновлению городской среды «с чистой скатерти», где на смену кипящим жизнью жилым кварталам приходили скоростные шоссе, многоэтажки, открытые всем ветрам площади и архитектура брутализма. «Человечество возродится, – предвещали они. – Каждый человек будет жить в упорядоченной взаимосвязи с целым»²⁸. Иногда к подобным начинаниям применяли слово «прогресс», но употреблять его в этом контексте можно только с иронией: «прогресс», не ведомый гуманизмом, не есть прогресс.

С точки зрения Просвещения прогресс не имел целью изменить человеческую природу; главным образом он касался человеческих институтов. Созданные людьми системы, такие как правительство, законы, рынки и международные организации, – вот очевидная мишень для попыток улучшить долю человека при помощи разума.

При таком образе мышления правительство – это не самодержавная власть волею Божьей, не синоним «общества» и не зримое воплощение духа нации, религии или расы. Оно – изобретение человека, исподволь принимаемое всеми в соответствии с социальным контрактом и призванное улучшать благосостояние граждан путем координации их действий и противодействия эгоистическим решениям, которые кажутся заманчивыми отдельным членам общества, но при этом вредны для всех остальных. Как говорится в самом известном шедевре Просвещения, Декларации независимости США, для того чтобы обеспечить право человека на жизнь, свободу и стремление к счастью, людьми учреждаются правительства, черпающие свои законные полномочия из согласия управляемых.

В полномочия правительства входит и назначение наказаний, так что такие авторы, как Монтескье, Чезаре Беккариа и отцы-основатели США, по-новому взглянули на право правительства причинять вред своим гражданам²⁹. Уголовное наказание, утверждали они, не имеет своей задачей вершить надмирное правосудие, но является частью стимулирующей структуры, которая препятствует антиобщественным поступкам, не причиняя большего страдания, чем то, от которого оно ограждает. Таким образом, причина, по которой наказание должно соответствовать преступлению, состоит не в уравновешивании неких мистических весов справедливости, но в том, чтобы остановить преступника на мелком преступлении прежде, чем он перейдет к более серьезным. Жестокие наказания, «заслужены» ли они в каком-то смысле или нет, не эффективнее в предотвращении ущерба, чем умеренная, но максимально неотвратимая санкция; кроме того, они снижают чувствительность посторонних наблюдателей к насилию и ожесточают общество, которое их практикует.

Деятели Просвещения первыми занялись и рациональным анализом достатка. В первую очередь их заинтересовало не распределение богатства среди населения, но предшествующий этому вопрос о том, откуда вообще берется богатство³⁰. Адам Смит, развивая идеи французских, голландских и шотландских авторов, отмечал, что изобилие полезных товаров не может возникнуть благодаря усилиям отдельного крестьянина или ремесленника. Изобилие требует совместной работы целого сообщества специалистов, каждый из которых учится делать свое дело максимально эффективно, и все они дополняют друг друга, обмениваясь плодами своей изобретательности, навыков и усилий. В знаменитом примере Смит рассчитал, что отдельный работник может изготовить в лучшем случае одну булавку в день, тогда как на мануфактуре, где «один рабочий тянет проволоку, другой выпрямляет ее, третий обрезает, четвертый заостряет конец, пятый обтачивает один конец для насаживания головки»³¹, каждый производит в день почти по пять тысяч.

Специализация работает только на рынке, который позволяет специалистам обмениваться своими товарами и услугами, и Смит объяснял, что экономическая деятельность – это форма взаимовыгодного сотрудничества (игра с положительной суммой, выражаясь современным языком): каждый получает нечто, что для него более ценно, чем то, что он отдает. В ходе добровольного обмена люди приносят пользу другим, получая при этом пользу сами; как писал Смит, «не от благожелательности мясника, пивовара или булочника ожидаем мы получить свой обед, а от соблюдения ими своих собственных интересов. Мы обращаемся не к их гуманности, а к их эгоизму». Он не имел в виду, что люди безнадежно эгоистичны или что им следует такими быть; напротив, он был одним из самых проницательных в истории исследователей человеческой способности к сопереживанию. Он имел в виду лишь то, что в условиях рынка любая склонность людей заботиться о своих семьях и себе самих может идти на пользу всем.

Обмен может сделать общество не только богаче, но и безопаснее, поскольку на эффективном рынке вещи дешевле покупать, чем воровать, а другие люди представляют для тебя большую ценность живыми, чем мертвыми. (Как несколько веков спустя писал экономист Людвиг фон Мизес, «если портной идет войной на пекаря, то с этого момента он должен печь себе хлеб самостоятельно»³².) Многие мыслители Просвещения, в том числе Монтескье, Кант, Вольтер, Дидро и аббат Сен-Пьер, были сторонниками идеала doux commerce, «доброй торговли»³³. Отцы-основатели США – Джордж Вашингтон, Джеймс Мэдисон и в особенности Александр Гамильтон – разрабатывали институты нового государства с расчетом создать условия для такой торговли.

Это подводит нас к еще одному идеалу Просвещения – миру. Войны были настолько обычным явлением в истории, что естественно было видеть их неотъемлемой частью человеческой природы, а всеобщий мир – возможным только после второго пришествия Христа. Но теперь войну начали воспринимать не как ненавистную божественную кару, которую нужно просто терпеть, и не как славное состязание, в котором необходимо одержать победу, а потом воспеть ее, но как практическую проблему, с которой можно бороться и однажды ее решить. В трактате «К вечному миру» Кант перечислил меры, которые могли бы помешать правителям втягивать свои страны в войны³⁴. Помимо международной торговли, он видел решение в представительных республиках (или демократиях, как мы бы назвали их сейчас), взаимной открытости, международном праве, запрещающем вторжения и вмешательство во внутренние дела других стран, свободе путешествий и иммиграции, а также в создании федерации государств для урегулирования разногласий между ними.

При всей дальновидности отцов-основателей, мыслителей и философов, эта книга – не гимн эпохе Просвещения. Все эти люди были мужчинами и женщинами своего времени – XVIII века. Среди них попадались расисты, сексисты, антисемиты, рабовладельцы и дуэлянты. Некоторые волновавшие их вопросы мы почти не в состоянии понять, а помимо гениальных идей, им приходили в голову и весьма безумные. Что еще важнее в контексте этой книги, они родились слишком рано, чтобы оценить некоторые ключевые особенности современного видения реальности.

При этом они сами первыми бы это и признали. Если ты прежде всего ценишь разум, тебе важнее последовательность в мышлении, а не личности мыслителей. А если ты предан идее прогресса, ты понимаешь, что твои знания заведомо не полны. Заслуги мыслителей Просвещения нисколько не умаляет тот факт, что они не имели представления о некоторых известных нам важнейших идеях, касающихся судьбы человечества и природы прогресса. Я имею в виду идеи энтропии, эволюции и информации.

Глава 2
Энтро, эво, инфо

Первая ключевая особенность современного понимания судьбы человечества – это концепция энтропии, или беспорядка, которая впервые возникла в физике XIX века, а в современном виде была сформулирована физиком Людвигом Больцманом³⁵. Второе начало термодинамики гласит, что в изолированной системе (то есть в той, которая не взаимодействует с окружающей средой) энтропия никогда не уменьшается. (Первое начало гласит, что энергия сохраняется; третье – что температура абсолютного нуля недостижима.) Изолированные системы неуклонно становятся менее упорядоченными, менее организованными, менее способными к достижению интересных или полезных результатов – до тех пор, пока не скатываются в серое, безликое и однородное равновесие, в котором и остаются.

В своей первоначальной формулировке второе начало описывало процесс, в котором полезная энергия в виде разницы температур между двумя телами неизбежно рассеивается в ходе перетекания тепла от более нагретого к более холодному телу. (Как пели Майкл Фландерс и Дональд Сванн, «от холодного к горячему тепла не передать – ты можешь попытаться, но лучше сил не трать».) Чашка кофе, если только не поставить ее на электроплитку, со временем остынет. Когда в топке парового двигателя заканчивается уголь, остывший пар под поршнем больше не сдвинет его с места, потому что нагревшийся пар и воздух с противоположной стороны будут давить с равной силой.

Как только стало понятно, что тепло – это не невидимая жидкость, а энергия движущихся молекул и что разница между температурами двух тел – это разница между средними скоростями их молекул, возникла более общая, статистическая версия и концепции энтропии, и самого второго начала. Теперь макроскопический порядок можно было охарактеризовать как набор всех различных микросостояний системы (в изначальном примере с теплом это все возможные скорости и положения всех молекул обоих тел). Среди этих состояний те, что мы обычно считаем полезными (например, состояния, когда одно из тел теплее другого, то есть средняя скорость молекул в одном теле выше средней скорости молекул в другом), составляют лишь малую часть из всех возможных, тогда как беспорядочные или бесполезные состояния (при которых тела имеют одинаковую температуру, то есть средние скорости их молекул равны) составляют подавляющее большинство. Отсюда следует, что любая пертурбация в системе, будь то случайное колебание ее частей или пинок из внешней среды, по теории вероятности сдвинет систему в сторону беспорядка и бесполезности – не потому, что природа стремится к беспорядку, но потому, что беспорядочных состояний гораздо больше, чем упорядоченных. Если вы оставите без присмотра замок из песка, назавтра его уже не будет, потому что ветер, волны, чайки и дети непрестанно двигают песчинки, а количество непохожих на замок комбинаций песчинок несравнимо больше количества похожих. Я буду часто ссылаться на эту статистическую версию второго начала, которая относится не только к выравниванию температур, но и в целом к возрастанию неупорядоченности, называя ее законом энтропии.

Какое отношение энтропия имеет к человеческим делам? Жизнь и счастье зависят от бесконечно малого количества упорядоченных комбинаций материи среди астрономического числа прочих возможностей. Наши тела – крайне маловероятные сочетания молекул, которые поддерживают свою упорядоченность благодаря другим крайне маловероятным явлениям: нас может питать ограниченный ряд веществ, ограниченное число материалов в ограниченном количестве форм могут служить нам одеждой, жилищем или топливом для перемещения предметов по нашему желанию. Гораздо больше встречающихся на Земле комбинаций материи не имеют для нас никакой практической пользы, поэтому, когда вещи меняются не по воле человека, скорее всего, они меняются к худшему. В повседневной жизни закон энтропии часто проскальзывает в выражениях вроде «рассыпаться в прах», «время все перемелет», «дерьмо случается», «все, что может пойти не так, пойдет не так» и (как говорил знаменитый конгрессмен от штата Техас Сэм Рэйберн) «любой болван может развалить сарай, а новый построить под силу только плотнику».

В глазах ученых второе начало объясняет отнюдь не только неурядицы повседневной жизни. Оно составляет основу нашего понимания Вселенной и места человека в ней. В 1928 году физик Артур Эддингтон писал:

Закон о возрастании энтропии, на мой взгляд, занимает главенствующее место среди законов природы. Если кто-то скажет вам, что ваша любимая теория строения Вселенной не согласуется с уравнениями Максвелла, тем хуже для уравнений Максвелла. Если окажется, что ваша теория не подтверждается наблюдениями, – что ж, экспериментаторы иногда ошибаются. Но, если ваша теория противоречит второму началу термодинамики, надежды больше нет: остается только признать унизительное поражение³⁶.

В своей знаменитой кембриджской лекции 1959 года, опубликованной под названием «Две культуры и научная революция», ученый и писатель Чарльз Перси Сноу так отзывался о презрительном отношении к науке среди образованных британцев того времени:

Множество раз мне приходилось бывать в обществе людей, которые по нормам традиционной культуры считаются высокообразованными. Обычно они с большим пылом возмущаются литературной безграмотностью ученых. Как-то раз я не выдержал и спросил, кто из них может объяснить, что такое второе начало термодинамики. Ответом было молчание или отказ. А ведь задать этот вопрос ученому значит примерно то же самое, что спросить у писателя: «Читали ли вы Шекспира?»³⁷³⁸

Химик Питер Эткинс в своей книге «Четыре закона, которые движут Вселенной» (Four Laws That Drive the Universe) под одним из вынесенных в заголовок законов имел в виду второе начало термодинамики. В более близкой мне области недавняя статья эволюционных психологов Джона Туби, Леды Космидес и Кларка Барретта об основах науки о разуме получила название «Второе начало термодинамики – это первое начало психологии»³⁹.

Откуда столько благоговения перед вторым началом? С точки зрения космического порядка оно определяет судьбу Вселенной и главную цель жизни, сознания и человеческих усилий: использовать энергию и знания, чтобы бороться с натиском энтропии и создавать островки благотворного порядка. С более приземленной точки зрения ответ может быть поконкретнее, но сначала мне необходимо ввести две другие фундаментальные идеи.

~

На первый взгляд, закон энтропии предполагает обескураживающую картину прошлого и мрачные перспективы в будущем. В момент своего зарождения в Большом взрыве Вселенная находилась в состоянии низкой энтропии при немыслимо высокой концентрации энергии. C тех пор дело шло под гору: Вселенная понемногу превращается в разреженную кашицу из равномерно распределенных в пространстве частиц и продолжит делать это и в будущем. В реальности, разумеется, Вселенная, какой мы ее застали, отнюдь не однородная масса. Ее монотонность оживляют галактики, планеты, горы, облака, снежинки и самые разные формы флоры и фауны, включая нас с вами.

Одна из причин, почему во Вселенной так много всего интересного, заключается в так называемых процессах самоорганизации, которые позволяют возникать ограниченным областям порядка⁴⁰. Когда в систему поступает энергия и эта система начинает рассеивать энергию, наращивая энтропию, она может на время задержаться в упорядоченной и даже красивой конфигурации вроде сферы, спирали, звезды, вихря, волны, кристалла или фрактала. Тот факт, что мы находим эти конфигурации красивыми, кстати сказать, наводит на мысль, что красота все же существует не только в глазах смотрящего. Такая эстетическая реакция мозга может быть признаком заложенной в нас природой восприимчивости к противостоящим энтропии факторам.

Однако в природе присутствует и иная требующая объяснения упорядоченность: не изящная симметрия и ритмичность материального мира, но функциональное устройство живых организмов. Они состоят из органов с их разнородными частями, которые невероятными образом сформированы и соединены между собой так, чтобы обеспечивать процессы, поддерживающие в организме жизнь (то есть потребление энергии и противодействие нарастанию энтропии)⁴¹.

Обычно сложность биологических систем иллюстрируют примером глаза, но я хочу продемонстрировать ее на примере моего второго самого любимого органа чувств. В человеческом ухе есть эластичная перепонка, которая вибрирует под действием малейшего колебания воздуха, костяной рычаг, который увеличивает силу вибрации, поршень, который передает вибрации в жидкость в длинном канале (удачно закрученном так, чтобы умещаться в стенке черепа), сужающаяся мембрана, которая тянется вдоль всего канала и физически раскладывает звуковые волны на гармонические составляющие, а также совокупность клеток с крошечными волосками, которые выгибаются вперед и назад под действием вибрации, посылая череду электрических импульсов в мозг. Невозможно объяснить, почему все эти мембраны, кости, жидкости и волоски расположены таким маловероятным образом, не приняв во внимание, что именно такое устройство позволяет мозгу воспринимать упорядоченные звуки. Даже мясистое внешнее ухо (асимметричное и по вертикали, и по горизонтали, со всеми его складками и желобками) имеет именно ту форму, благодаря которой направляет проходящий через него звук таким образом, что мозг способен распознать, где находится то, что шумит, – внизу или вверху, спереди или сзади.

Организмы изобилуют этими маловероятными конфигурациями плоти вроде глаз, ушей, сердец и желудков, каждая из которых прямо-таки требует объяснения. До 1859 года, когда Чарльз Дарвин и Альфред Рассел Уоллес нашли такое объяснение, разумно было полагать, что все это – дело умелых рук всевышнего проектировщика. Возможно, в том числе и по этой причине многие мыслители Просвещения были скорее деистами, нежели рьяными атеистами. Дарвин и Уоллес сделали проектировщика ненужным. Как только физические и химические процессы самоорганизации порождают конфигурацию материи, которая способна воспроизводить саму себя, ее копии начинают копироваться, что, в свою очередь, ведет к появлению копий копий, и так далее по экспоненте. Самовоспроизводящиеся системы должны конкурировать между собой за материю для создания копий и энергию для процесса копирования. А поскольку по закону энтропии никакое копирование не совершенно, в его ходе будут возникать ошибки, и, хотя большинство таких ошибок-мутаций пойдут системе во вред (вновь энтропия), иногда слепая удача породит ошибку, с которой система сможет воспроизводиться более эффективно и вытеснит всех конкурентов. Поскольку ошибки, которые идут на пользу стабильности и скорости копирования, накапливаются от поколения к поколению, такая самовоспроизводящаяся система – мы называем их организмами – в итоге будет оставлять впечатление, будто она изначально проектировалась с расчетом на выживание и размножение в будущем, хотя на самом деле она лишь сохраняла те ошибки копирования, которые способствовали выживанию и размножению в прошлом.

Креационисты зачастую искажают смысл второго начала термодинамики, утверждая, что биологическая эволюция как возрастание упорядоченности со временем физически невозможна. Они опускают важное уточнение: «в изолированной системе». Организмы – открытые системы: они получают энергию от солнца, из пищи или глубинных гидротермальных источников и используют ее, чтобы создать в своих телах и жилищах временные очаги упорядоченности, в свою очередь выбрасывая в окружающую среду тепло и отходы, увеличивающие неупорядоченность в мире в целом. Использование организмами энергии для поддержания своей целостности под натиском энтропии – это современное толкование принципа конатуса (импульса или усилия), который Спиноза формулировал как «стремление к тому, чтобы утвердиться и совершенствоваться в своем бытии» и который в эпоху Просвещения стал основой для нескольких теорий жизни и сознания⁴².

Неотменяемая необходимость высасывать энергию из окружающей среды является причиной одной из трагедий живых существ. В то время как растения могут нежиться в лучах солнца, а некоторые морские существа – питаться химическим бульоном, который извергается из трещин в дне океана, животные рождены эксплуататорами: им приходится тяжким трудом добывать энергию из тел растений и других животных, поедая их. Тем же самым заняты вирусы, бактерии и прочие патогены и паразиты, терзающие тела изнутри. За исключением плодов, все, что мы называем «едой», является частями тела или запасами энергии других организмов, которые с радостью оставили бы эти сокровища себе. Природа – это война, и многое из того, что привлекает наше внимание в природном мире, – это гонка вооружений. Животные-жертвы защищаются посредством раковин, иголок, клешней, рогов, ядовитых желез, камуфляжа, способности летать и просто постоять за себя; растения вооружены шипами, кожурой, корой и тканями, пропитанными раздражающими и ядовитыми веществами. Животные вырабатывают приемы нападения, способные преодолеть эти защитные приспособления: у плотоядных есть скорость, когти и орлиная зоркость, а у травоядных – приспособленные для измельчения зубы и печень, расщепляющая натуральные яды.

~

Мы подходим к третьей ключевой особенности – информации⁴³. Информацию можно понимать как снижение энтропии; это тот компонент, который отличает упорядоченную, структурированную систему от огромного числа систем беспорядочных и бесполезных⁴⁴. Представьте себе страницы случайных символов, набранные на пишущей машинке обезьяной, или помехи в динамике радиоприемника, настроенного на частоту между станциями, или россыпь пикселей на экране компьютера при открытии поврежденного графического файла. Каждый из этих объектов может принять триллионы различных форм, и каждая из этих форм будет такой же скучной, как предыдущая. А теперь представьте, что эти приборы контролирует некий сигнал, выстраивающий символы, звуковые волны или пиксели в последовательность, которая соответствует какому-то явлению реального мира: Декларации независимости США, первым тактам песни Hey, Jude или коту в темных очках. В таком случае мы говорим, что сигнал передает информацию о декларации, песне или коте⁴⁵.

Объем информации, содержащейся в некой последовательности, зависит от того, насколько детально наше восприятие мира. Если бы нас волновала точная очередность символов, напечатанных обезьяной, или точная разница между двумя шумовыми всплесками, или точное расположение пикселей на конкретном дисплее с помехами, тогда мы бы сказали, что каждая из этих последовательностей несет столько же информации, сколько остальные. Интересные последовательности в таком случае несли бы даже меньше информации, потому что, когда смотришь на одну их часть (например, запятую), ты можешь угадать и другие (например, следующий за ней пробел) без помощи сигнала. Однако чаще всего мы сваливаем в одну кучу огромное большинство невнятных комбинаций, считая их одинаково скучными, и отделяем от них те немногие, которые соответствуют чему-то еще. С этой точки зрения фотография кота несет больше информации, чем россыпь пикселей, поскольку ее дурацкий смысл выделяет редкую упорядоченную комбинацию из огромного числа в равной степени неупорядоченных. Когда мы говорим, что Вселенная упорядочена, а не хаотична, мы имеем в виду, что она содержит информацию именно в таком понимании. Некоторые физики возводят информацию в ранг одной из базовых составляющих Вселенной наряду с материей и энергией⁴⁶.

Информация – это именно то, что накапливается в геноме в процессе эволюции. Последовательность оснований в молекуле ДНК соответствует последовательностям аминокислот в белках, из которых состоит тело организма, и эта последовательность сложилась в процессе уменьшения энтропии предков данного организма – формирования тех маловероятных конфигураций, которые позволяли им поглощать энергию, расти и размножаться.

Кроме того, информацию на протяжении всей жизни организма собирает его нервная система. Когда ухо преобразует звуки в нервные импульсы, два этих физических процесса – вибрация воздуха и диффузия ионов – не имеют между собой ничего общего. Но, благодаря корреляции между ними, определенная активность нейронов в мозге животного содержит информацию об определенном звуке во внешнем мире. Далее информация может переходить из электрической формы в химическую и обратно, пересекая синапсы между соседними нейронами, но при всех этих физических трансформациях сама она сохраняется неизменной.

Важнейшее открытие теоретической нейробиологии XX века заключалось в том, что нейронная сеть может не только хранить информацию, но и преобразовывать ее так, что это позволяет нам объяснить интеллектуальные способности мозга. Два входных нейрона могут быть соединены с выходным нейроном таким образом, что соотношения между их импульсами будут соответствовать логическому оператору, например И, ИЛИ и НЕ, или статистическому решению, принятому с учетом значимости входных данных. Это дает нейронной сети способность к обработке информации, то есть вычислениям. При достаточно большом размере сети, построенной из таких логических и статистических контуров (а в мозге с его миллиардами нейронов есть где развернуться), мозг может вычислять сложные функции, что является первым условием для умственной деятельности. Мозг может обрабатывать получаемую им от органов чувств информацию об окружающем мире, копируя действие законов, по которым живет реальный мир, что позволяет нам выводить полезные суждения и прогнозы⁴⁷. Внутренние образы, которые надежно коррелируют с состояниями реального мира и участвуют в формировании суждений, чаще всего позволяющих перейти от верных предположений к верным выводам, можно назвать знанием⁴⁸. Мы говорим, что человек знает, что такое дрозд, если мысль «дрозд» возникает в его сознании, когда он видит дрозда, и если он способен прийти к умозаключению, что это такая птица, которая появляется по весне и таскает червей из земли.

Возвращаясь к эволюции: мозг, который благодаря информации в своем геноме способен обрабатывать информацию, поступающую от органов чувств, может оптимизировать поведение животного для поглощения энергии и сопротивления энтропии. Например, он может установить правило: «Если оно пищит, гонись; если оно лает, спасайся бегством».

Погоня и побег, однако, представляют собой не просто последовательность сокращений мышц – это целенаправленные действия. В ходе погони в зависимости от обстоятельств требуется бежать, карабкаться, перепрыгивать или лежать в засаде (главное – чтобы это повышало шансы схватить добычу), а спасаясь от кого-то – прятаться, замирать и лавировать. Это подводит нас к еще одной эпохальной идее XX века, которую называют кибернетикой, концепцией обратной связи или теорией управления. Эта идея объясняет, почему физическая система может производить впечатление телеологической, то есть направляемой определенной задачей или целью. Все, что ей для этого нужно, – это возможность оценивать собственное состояние и состояние окружающей среды, наличие представления о своем целевом состоянии (то, чего она «хочет», чего она «добивается»), способность вычислять разницу между текущим состоянием и целевым, а также набор доступных ей действий, каждому из которых сопоставлен его ожидаемый результат. Если система устроена так, что она выбирает действия, которые обычно уменьшают разницу между текущим состоянием и целевым, можно сказать, что она стремится к цели (а если мир оказывается достаточно предсказуемым, то и достигает ее). Естественный отбор открыл этот принцип в форме гомеостаза, благодаря которому наши тела, к примеру, регулируют свою температуру дрожью или потоотделением. Когда тот же принцип открыли люди, они применили его для разработки аналоговых систем вроде термостатов и круиз-контроля, а затем и цифровых систем вроде шахматных программ и автономных роботов.

Принципы информации, вычисления и управления перебрасывают мост через пропасть, отделяющую физический мир причины и следствия от интеллектуального мира знания, мышления и цели. Утверждение, что идеи могут менять мир, не просто риторическая фигура – это факт физического устройства человеческого мозга. Мыслители Просвещения догадывались, что мысль представляет собой некое материальное явление, – они сравнивали идеи с отпечатками на воске, колебаниями струны или волнами от проплывающей лодки. А некоторые, как Гоббс, предполагали, что «рассуждение есть не что иное, как подсчитывание», то есть вычисление. Однако до того, как концепции информации и вычисления прояснились, некоторым из них казалось разумным говорить о дуализме души и тела, приписывая интеллектуальную жизнь некой нематериальной душе (точно так же, как до прояснения концепции эволюции разумно было быть креационистом и приписывать устройство природы замыслу всевышнего проектировщика). Подозреваю, это еще одна причина, почему многие мыслители Просвещения были деистами.

Разумеется, вполне естественно сомневаться в том, что ваш телефон в самом деле «знает» ваш любимый номер, что ваш навигатор действительно «продумывает» наилучший маршрут или что ваш робот-пылесос искренне «старается» подмести пол. Однако по мере того, как системы обработки информации все совершенствуются, их представления о мире обогащаются, их цели выстраиваются во все более длинные иерархические цепочки из вложенных подцелей, а их направленные на достижение этих целей действия становятся все более разнообразными и все менее предсказуемыми – отказ это признавать начинает смахивать на человеческий шовинизм. (Вопрос о том, объясняют ли информация и вычисление сознание в дополнение к знанию, мышлению и цели, я рассмотрю в последней главе.)

Человеческий интеллект остается главным ориентиром для искусственного, а вид Homo sapiens отличает от других видов то, что наши предки вложились в развитие более крупного мозга, который собирал больше информации о мире, осмыслял его более сложным образом и совершал больше различных действий для достижения своих целей. Люди заняли когнитивную нишу, которую также называют культурной нишей и нишей охотников-собирателей⁴⁹. Эта ниша подразумевала наличие нескольких новых механизмов адаптации, в том числе способность оперировать ментальными моделями мира и прогнозировать исход новых для особи поступков, способность сотрудничать с другими, что позволило группам людей добиваться того, что было не под силу одному, а также наличие языка, который дал людям возможность координировать свои действия и накапливать плоды общего опыта в виде наборов навыков и норм, именуемых культурой⁵⁰. Такие вложения позволили ранним гоминидам преодолеть защиту широкого ряда растений и животных, пожав тем самым богатый урожай энергии для подпитки своего растущего мозга, а следовательно, получать еще больше знаний и добывать еще больше энергии. Хорошо изученное танзанское племя охотников-собирателей хадза живет в той же экосистеме, где впервые возникли современные люди, и, вероятно, ведет примерно тот же образ жизни; хадза извлекают около 3000 калорий на человека в день из более чем 880 видов растений и животных⁵¹. Они формируют свое меню с исключительно человеческой изобретательностью: убивают крупных животных при помощи отравленных стрел, собирают мед, выкуривая пчел из ульев, и увеличивают питательную ценность мяса и клубней посредством термической обработки.

Энергия, направляемая знанием, – это секрет нашего успешного противостояния энтропии, и новые достижения в добыче энергии означают новые достижения в улучшении человеческой доли. Изобретение земледелия и скотоводства примерно 10 000 лет назад во много раз увеличило доступную калорийность окультуренных растений и одомашненных животных, освободило некоторых членов общества от необходимости заниматься охотой и собирательством и в конечном итоге сделало возможной роскошь писать, мыслить и накапливать идеи. Примерно за 500 лет до нашей эры, в период, который философ Карл Ясперс назвал «осевым временем», несколько культур в разных концах света перешли от систем ритуалов и жертвоприношений, которые лишь оберегали от несчастий, к системам философских и религиозных убеждений, которые поощряли альтруизм и обещали вечную жизнь души⁵². Даосизм и конфуцианство в Китае, индуизм, буддизм и джайнизм в Индии, зороастризм в Персии, иудаизм Второго храма в Иудее и классическая греческая философия и драма возникли с разницей всего в несколько веков. (Конфуций, Будда, Пифагор, Эсхил и последние иудейские пророки ходили по земле примерно в одно время.) Не так давно группа ученых разных специальностей смогла убедительно объяснить этот факт⁵³. Дело было не в ауре духовности, внезапно окутавшей планету, но в чем-то куда более прозаичном: в добыче энергии. Именно в «осевое время» аграрные и экономические достижения привели к резкому росту объема доступной энергии до 20 000 калорий в день на человека в виде еды, кормов, топлива и сырья. Благодаря этому всплеску такие цивилизации смогли позволить себе крупные города, отдельный класс интеллектуалов и жречества, а также смену приоритетов с краткосрочного выживания на долгосрочную гармонию. Как тысячелетия спустя скажет Бертольд Брехт, «сначала хлеб, а нравственность – потом»⁵⁴⁵⁵.

Когда промышленная революция высвободила поток пригодной к использованию энергии угля, нефти и падающей воды, она тем самым положила начало Великому побегу от нищеты, болезней, голода, неграмотности и преждевременной смертности – сначала на Западе, а потом и в остальном мире (об этом мы поговорим в главах 5–8). Следующий скачок в благополучии человека – исчезновение крайней нищеты и распространение достатка со всеми его нравственными преимуществами – будет зависеть от появления новых технологий, которые позволят нам добывать энергию приемлемой для всего мира экономической и экологической ценой (глава 10).

~

Энтро, эво, инфо. Эти концепции определяют канву человеческого прогресса: трагические обстоятельства, которые предначертаны нам от рождения, и те способы, которые позволяют нам улучшить свой удел.

В первую очередь они учат нас вот какой мудрости: у невзгод не всегда есть виновник. Крупный, вероятно, даже важнейший прорыв научной революции состоял в отказе от идеи, что Вселенная пронизана неким смыслом. Такое примитивное, но широко распространенное восприятие подразумевает, что все случается по какой-то причине, поэтому, когда происходят плохие вещи – несчастные случаи, болезни, голод, нищета, – это значит, что какая-то сущность этого хотела. Если в случившейся неприятности удается обвинить конкретного человека, его можно наказать или выбить из него компенсацию ущерба. Если такого человека нет, мы можем взвалить вину на ближайшее этническое или религиозное меньшинство, чьих членов можно линчевать или перебить в погромах. Если убедительную кандидатуру виновника совсем не получается найти среди смертных, можно выдумать ведьм, чтобы их жечь или топить. Если и это не выходит, человек начинает винить жестоких богов, которых нельзя наказать, но можно умилостивить молитвами и жертвами. Наконец, он обращается к бестелесным сущностям вроде кармы, судьбы, потусторонних посланий и вселенской справедливости, которые могут подтвердить догадку, что «всему есть причина».

Галилей, Ньютон и Лаплас заменили эту моральную драму космического масштаба на представление о Вселенной как о механизме, события в котором случаются из-за текущих условий, а не ради будущих целей⁵⁶. Разумеется, у людей есть цели, но проецирование этих целей на устройство природы – лишь иллюзия. Вещи могут случаться вне зависимости от того, каким образом они отразятся на благополучии человека.

Этот вывод научной революции и Просвещения получил дальнейшее развитие благодаря открытию энтропии. Вселенной не только нет дела до наших желаний – при естественном ходе событий всегда будет казаться, что она стремится им помешать, потому что путей неблагоприятного развития ситуации гораздо больше, чем благоприятного. Сколько сгорело домов, сколько утонуло кораблей, сколько было проиграно битв – и все потому, что в кузнице не было гвоздя.

Осознать это безразличие Вселенной еще отчетливей нам помогло понимание эволюции. Хищники, паразиты и болезнетворные организмы постоянно пытаются нас съесть, а нашему имуществу все время угрожают вредители и гниение. Мы от этого страдаем, но им всем совершенно все равно.

Бедности тоже не требуется объяснений. В мире, которым правят энтропия и эволюция, это естественное состояние человечества. Материя не складывается сама по себе в жилье и одежду, а живые существа прилагают все усилия, лишь бы не стать нашей пищей. Как отмечал Адам Смит, если что и нужно объяснять, так это богатство. При этом даже сегодня, когда мало кто верит, что кто-то несет ответственность за несчастные случаи или болезни, обсуждение проблемы бедности в основном сводится к поиску виноватых.

Всем этим я вовсе не пытаюсь сказать, что мир природы лишен недобрых намерений. Напротив, эволюция обеспечивает их в изобилии. Естественный отбор состоит в конкуренции генов за присутствие в будущих поколениях, и сегодняшние организмы – потомки тех, кто оттеснил своих соперников в борьбе за сексуальных партнеров, еду и доминирование. Это не значит, что все существа стремятся исключительно к собственной выгоде; современная эволюционная теория объясняет, каким образом эгоистичные гены могут порождать неэгоистичные организмы. Но эта щедрость имеет меру. В отличие от клеток в теле или отдельных особей в колониальном организме, люди генетически уникальны: каждый из нас накопил и перетасовал в процессе рекомбинации собственный набор мутаций, сложившийся за поколения воспроизведения под влиянием энтропии. Генетическая индивидуальность наделяет нас разными вкусами и нуждами, что тоже создает почву для раздоров. Семьи, пары, друзья, союзники и общества постоянно сталкиваются с конфликтами интересов, которые приводят к напряжению, ссорам, а иногда и насилию. Еще одно следствие закона энтропии состоит в том, что сложная система вроде организма может быть легко выведена из строя, поскольку ее работоспособность зависит от большого числа маловероятных условий, выполняемых одновременно. Ударить камнем по голове, сдавить рукой шею, метко выстрелить отравленной стрелой – и конкуренция устранена. Для владеющего языком организма еще более привлекательна угроза насилия, которая также может вынудить соперника подчиниться и тем самым закладывает основу для угнетения и эксплуатации.

Эволюция обременила нас еще одной ношей: наши когнитивные, эмоциональные и нравственные способности нацелены на индивидуальное выживание и размножение в архаичной среде, а не на общее процветание в современных условиях. Чтобы осознать эту проблему, не нужно полагать, что мы пещерные люди, родившиеся не в свое время; просто скорость эволюции измеряется поколениями, и наш мозг никак не мог успеть приспособиться к современным технологиям и институтам. В наше время люди полагаются на когнитивные способности, которые неплохо подходили для жизни в традиционных обществах, но теперь мы видим, что они имеют много изъянов.

Люди от природы не умеют ни читать, ни считать; их количественные представления об окружающем мире сводятся к «один, два, много» и грубым интуитивным оценкам⁵⁷. Им кажется, что в предметах материального мира есть скрытые сущности, которые подчиняются законам скорее симпатической магии или вуду, нежели физики и биологии: определенные объекты могут сквозь время и пространство воздействовать на вещи, которые на них похожи или с которыми они контактировали в прошлом (вспомните воззрения англичанина 1600 года)⁵⁸. Люди думают, что слова и мысли в виде молитв и проклятий могут влиять на физическую реальность. Они недооценивают вероятность случайностей⁵⁹. Они делают обобщенные выводы на основании крохотной выборки своего личного опыта и руководствуются стереотипами, проецируя типичные черты группы на индивидуумов, которые к ней принадлежат. Они подразумевают причинно-следственную связь при обнаружении корреляции. Они мыслят крупными категориями, деля мир на черное и белое, а еще в материальном ключе, представляя абстрактные связи как нечто конкретное. Они не столько интуитивные ученые, сколько интуитивные юристы и политики, которые оперируют свидетельствами, подтверждающими их правоту, и отметают те, которые ей противоречат⁶⁰. Они переоценивают свои знания, интеллект, нравственность, компетентность и везение⁶¹.

Человеческая моральная интуиция также может идти вразрез с нашим благополучием⁶². Люди демонизируют тех, с кем они не согласны, объясняя несовпадение мнений глупостью или нечестностью. Для каждой беды они ищут козла отпущения. Они воспринимают мораль как источник оснований для порицания соперников и возмущения в их адрес⁶³. Причина для такого порицания может состоять как в том, что обвиняемый нанес кому-то вред, так и в том, что он насмехался над обычаями, сомневался в авторитетах, подрывал племенную солидарность или имеет нечистые сексуальные или пищевые привычки. Люди воспринимают насилие как нравственное, а не безнравственное явление: на протяжении всей истории человечества число убитых во имя справедливости неизменно превышало число убитых из алчности⁶⁴.

~

Но не во всем мы плохи. Человеческое мышление имеет две особенности, которые позволяют нам преодолеть его ограниченность⁶⁵. Первая такая особенность – это абстрагирование. Люди применяют свое представление о некоем объекте в некоем месте для создания представления о некой сущности при неких обстоятельствах; так, мы берем мыслительный прием «Олень взбежал на холм» и применяем его к мысли «Ребенок пошел на поправку». Люди могут адаптировать свое представление об использовании физической силы для концептуализации других случаев действия, приводящего к результату; так, мы переходим от «Она приложила усилие, чтобы открыть дверь» к «Она приложила усилие, чтобы уговорить Лизу пойти вместе с ней» или «Она сделала над собой усилие, чтоб держаться вежливо». Такие приемы позволяют нам думать о переменной с ее величиной и о причине с ее результатом, то есть обеспечивают понятийный аппарат, необходимый для формулирования теорий и законов. Люди могут производить эти действия не только с отдельными мыслями, но и с более сложными конструкциями и благодаря этому использовать метафоры и проводить аналогии: тепло – это жидкость, сообщение – это пакет, общество – это семья, обязанности – это узы.

Вторая спасительная особенность мышления – это его комбинаторная, рекурсивная сила. Разум способен оперировать невероятным разнообразием идей благодаря своему умению соединять базовые концепции вроде объекта, места, способа, деятеля, причины и цели в утверждения. Разум порождает не только утверждения, но и утверждения об утверждениях и утверждения об утверждениях об утверждениях: тело содержит разные жидкости; болезнь – это нарушение баланса телесных жидкостей; я больше не верю в теорию, что болезнь – это нарушение баланса телесных жидкостей.

Благодаря языку идеи не только приобретают абстрактный характер и по-разному сочетаются в голове конкретной мыслящей личности, но и могут накапливаться в сообществе мыслителей. Томас Джефферсон рассуждал о силе языка при помощи аналогии: «Тот, с кем я делюсь своей идеей, обогащается знанием, не уменьшая при этом моего; тот, кто зажигает свою свечу от моей, не погружает меня во тьму»⁶⁶. Мощь языка как самого первого приложения для обмена данными во много раз выросла после возникновения письменности (а в более поздние эпохи – в результате изобретения печатного станка, распространения грамотности и появления электронных носителей информации). Сети общающихся между собой мыслителей разрастались по мере того, как население росло, перемешивалось и концентрировалось в городах. А поскольку количество доступной энергии превосходило необходимый для выживания минимум, эти мыслители могли позволить себе роскошь размышлений и разговоров.

Когда крупные сообщества тесно связанных между собой людей сформировались, они нашли способы организовывать свое функционирование к общей выгоде своих участников. Хотя каждый хочет быть правым, как только люди начинают высказывать свои противоречивые мнения, становится понятно, что все не могут быть правы насчет всего. Кроме того, желание оказаться правым порой сталкивается со вторым желанием – узнать истину, – которое явно важнее всего для свидетелей спора, не заинтересованных в победе той или иной стороны. Таким образом, сообщества могут устанавливать правила, которые позволяли бы истинным выводам рождаться в хаосе дискуссий. Например: в пользу своих убеждений нужно приводить доводы, разрешается указывать на слабые места чужих убеждений, запрещается силой заставлять молчать несогласных. Добавьте сюда еще правило: окружающему миру необходимо дать возможность подтвердить или опровергнуть истинность ваших убеждений, – и мы уже можем называть эти правила наукой. При наличии верных правил сообщество не совсем рациональных мыслителей может взращивать рациональные идеи⁶⁷.

Мудрость толпы также способна совершенствовать наши моральные воззрения. Когда достаточно широкий круг людей пытается прийти к общему пониманию, как нужно относиться друг к другу, дискуссия неизбежно пойдет в определенном направлении. Если мое начальное предложение звучит как «Я буду грабить, избивать, порабощать и убивать вас и таких, как вы, но вы не будете грабить, избивать, порабощать и убивать меня и таких, как я», я не могу рассчитывать, что вы на него согласитесь, а третья сторона его утвердит, поскольку у меня нет никаких разумных оснований пользоваться привилегиями только потому, что я – это я, а вы – нет⁶⁸. Со столь же малой вероятностью мы согласимся и на уговор «Я буду грабить, избивать, порабощать и убивать вас и таких, как вы, а вы будете грабить, избивать, порабощать и убивать меня и таких, как я», несмотря на его симметричность, ведь, какую бы выгоду мы ни получали от причинения вреда другим, ее все равно значительно перевесит ущерб, который мы понесем сами (еще одно следствие закона энтропии: ущерб нанести проще, чем получить выгоду, и последствия он имеет более серьезные). Мудрее было бы прийти к такому социальному контракту, который окажется беспроигрышным для всех: ни одна сторона не будет причинять вред другой и обе будут поощряться помогать друг другу.

Так что при всех недостатках человеческой натуры в ней заложены семена ее совершенствования; нужны лишь нормы и институты, которые будут направлять частные интересы так, чтобы они работали на всеобщую выгоду. К таким нормам относятся свобода слова, отказ от насилия, сотрудничество, космополитизм, права человека и признание, что человеку свойственно ошибаться, а к институтам – наука, образование, средства массовой информации, демократическое правление, международные организации и рынки. Совсем не случайно именно они стали основными изобретениями Просвещения.

Глава 3
Движения контрпросвещения

Кто может быть против разума, науки, гуманизма и прогресса? Эти слова – услада для слуха; эти идеалы непререкаемы. Они определяют смысл существования всех институтов современности – школ, больниц, благотворительных обществ, новостных агентств, демократических правительств, международных организаций. Неужели этим идеалам нужна защита?

Еще как нужна. Начиная с 1960-х годов доверие к этим институтам современности стало падать, а во втором десятилетии XXI века большое распространение получили популистские движения, которые открыто отвергают идеалы Просвещения⁶⁹. Им ближе ценности племени, а не космополитизм, авторитарная власть, а не демократия; они скорее презирают экспертов, а не уважают знания; и они склонны ностальгировать по идиллическому прошлому, а не надеяться на светлое будущее. Однако подобное отношение ни в коем случае не свойственно исключительно политическому популизму XXI века (это движение мы рассмотрим в главах 20 и 23). Презрение к разуму, науке, гуманизму и прогрессу отнюдь не зародилось в народных низах и отнюдь не сводится к желанию невежд выплеснуть свою агрессию – его корни уходят глубоко в культуру интеллектуальной и творческой элиты.

Самая распространенная критика Просвещения как проекта – что это западное изобретение, неприменимое в масштабе планеты во всем ее разнообразии, – дважды ошибочна. Во-первых, всякая идея должна где-то возникнуть, и ее географическое происхождение никак не влияет на ее ценность. Пускай многие идеи Просвещения были наиболее наглядно сформулированы и получили наибольшее распространение именно в Европе и Америке XVIII века, они являются плодом разума и человеческой природы, поэтому любой рационально мыслящий человек способен ими оперировать. Именно поэтому идеалы Просвещения много раз на протяжении истории провозглашались и вне западных цивилизаций⁷⁰.

Но когда я слышу, что Просвещение – это главный идеал, которым руководствуется Запад, моя первая реакция: ах, если бы! Сразу за Просвещением последовало контрпросвещение, и с тех пор Запад так и не пришел к единству по этому вопросу⁷¹. Стоило людям выйти на свет, как им стали говорить, что в темноте было не так уж плохо, что хватит уже иметь мужество пользоваться собственным умом, что положениям и формулам стоит дать второй шанс и что первоначальное назначение человеческой природы заключается в движении не вперед, а к упадку.

Особенно сильно идеалам Просвещения противились мыслители романтизма. Руссо, Иоганн Гердер, Фридрих Шеллинг и другие отрицали, что разум отделим от эмоций, что личность можно рассматривать вне ее культуры, что люди должны выдвигать рациональные обоснования для своих поступков, что одни и те же ценности применимы в разное время и в разных местах, что мир и благополучие – это то, к чему нужно стремиться. Человек для них есть часть органического целого – культуры, расы, нации, религии, духа или исторической силы; люди должны творчески воплощать то вечное единство, к которому они относятся. Наивысшее благо представляет собой героическая борьба, а не решение проблем; насилие присуще природе, и подавлять его – значит лишать жизнь ее живой сути. «Лишь три существа достойны уважения, – писал Шарль Бодлер, – жрец, воин и поэт. Знать, убивать и творить»⁷².

Звучит безумно, но и в XXI веке эти идеалы контрпросвещения продолжают поразительно часто встречаться среди представителей на удивление широкого спектра движений культурной и интеллектуальной элиты. Убеждение, что нам нужно прикладывать коллективный разум для поощрения процветания и уменьшения страдания, считается нелепым, наивным, непродуктивным, примитивным. Позвольте представить вам несколько популярных альтернатив разуму, науке, гуманизму и прогрессу; я буду упоминать их и в других главах, а в третьей части книги вступлю с ними в прямую дискуссию.

Самая очевидная из альтернатив – это религиозная вера. Взять что-то на веру означает принять это безо всякой разумной причины, так что вера в сверхъестественные сущности по определению противоречит принципу разума. Религия также часто идет вразрез с гуманизмом, ставя выше человеческого благополучия некую нравственную ценность, скажем существование божественного спасителя, истинность священных текстов, соблюдение ритуалов и запретов, обращение остальных в ту же веру, наказание или демонизацию тех, кто ее не разделяет. Кроме того, религия противоречит гуманизму, говоря, что души важнее жизней; это совсем не такое возвышенное утверждение, как может показаться на первый взгляд. Вера в загробную жизнь предполагает, что здоровье и счастье не так уж важны, ведь земная жизнь – лишь бесконечно малая часть бытия человека, что принудить человека к принятию спасения души – значит сделать ему одолжение и что мученичество – это, возможно, лучшее, что с вами может случиться. Что касается несовместимости религии с наукой, таким примерам нет числа как в истории, так и в новостях, начиная от Галилея и «обезьяньего процесса»⁷³ и заканчивая исследованиями стволовых клеток и глобальным потеплением.

Вторая идея контрпросвещения заключается в том, что люди – это взаимозаменяемые клетки некоего сверхорганизма: клана, племени, этнической группы, конфессии, расы, класса или нации. В таком случае первичной ценностью является величие этого сообщества, а не благополучие составляющих его личностей. Очевидным примером этой идеи служит национализм, в котором сверхорганизм представляет собой национальное государство, то есть этническую группу со своим правительством. Столкновение национализма и гуманизма мы видим в мрачных патриотических лозунгах вроде Dulce et decorum est pro patria mori («Честь и радость – пасть за отечество!»⁷⁴) или «Счастливы те, кто с сияющей верой приняли разом смерть и победу»⁷⁵. Даже не столь жуткое изречение Джона Кеннеди: «Не спрашивай, что может сделать для тебя твоя страна; спроси, что ты можешь сделать для своей страны» – наглядно демонстрирует эти противоречия.

Национализм не стоит путать с гражданскими ценностями, духом общественной солидарности, социальной ответственностью или гордостью за свою культуру. Люди – социальный вид, и благополучие каждой личности зависит от пронизывающих все общество установок на кооперацию и гармонию. Когда «нация» понимается как негласный общественный договор между людьми, проживающими на одной территории, – что-то вроде соглашения между обитателями многоквартирного дома, – она играет ключевую роль в улучшении жизни своих членов. И разумеется, поступок человека, который решит пожертвовать своими интересами ради интересов многих других, заслуживает искреннего восхищения. Совсем другое дело, когда человека заставляют идти на высшую жертву во имя харизматичного лидера, куска ткани или цветных пятен на карте. Нет ни чести, ни радости в том, чтобы принять смерть, лишь бы удержать провинцию в составе империи, расширить сферу влияния или «воссоединить исконные земли».

Религия и национализм – характерные идеи политического консерватизма, и они продолжают сказываться на судьбах миллиардов людей в тех странах, где имеют широкое распространение. Многие мои коллеги левых взглядов, узнав, что я собираюсь писать книгу о разуме и гуманизме, с воодушевлением поддерживали меня, предвкушая целый арсенал тезисов против правых. Но не так давно левые сами сочувствовали национализму, если только он был присущ марксистским освободительным движениям. Многие представители левых и теперь поддерживают сторонников политики идентичности и борцов за социальную справедливость, готовых ущемлять права личности ради выравнивания положения рас, классов или гендеров, которые, на их взгляд, вовлечены в конфликт с нулевой суммой.

У религии также имеются защитники в обеих частях политического спектра. Даже авторы, не готовые защищать буквальное содержание религиозных догматов, порой яростно отстаивают саму религию и не приемлют идею, что науке и разуму есть что сказать о нравственности (о существовании гуманизма многие из них как будто даже не слышали)⁷⁶. Защитники религии утверждают, что она обладает исключительным правом на вопросы о том, что важно, а что нет. Или что нам, людям искушенным, религия, может, и не нужна для нравственной жизни, но вот широким массам без нее никак. Или что, даже если всем было бы лучше без религиозной веры, бессмысленно рассуждать о ее месте в мире, поскольку она является частью человеческой природы и потому, в насмешку над надеждами Просвещения, влиятельна в наше время, как никогда. В главе 23 я рассмотрю все эти утверждения.

Левые склонны симпатизировать еще одному движению, которое подчиняет интересы личности интересам трансцендентной сущности – экосистемы. Романтическое движение зеленых видит в добыче людьми энергии не способ сопротивления энтропии и улучшения человеческой доли, но чудовищное преступление против природы, чье суровое правосудие настигнет нас впоследствии в виде войн за ресурсы, отравленных воздуха и воды, а также ведущего к закату цивилизации глобального потепления. Единственное спасение для нас – раскаяться, отказаться от технологий и экономического роста и вернуться к более простому и естественному образу жизни. Разумеется, никакой осведомленный человек не станет отрицать урон, причиненный природным системам деятельностью человека, как и тот факт, что его последствия могут стать катастрофическими, если ничего не предпринимать. Вопрос в том, действительно ли сложное, технологически развитое общество обречено ничего не предпринимать. В главе 10 мы рассмотрим гуманистическое движение в защиту окружающей среды, близкое идеалам скорее Просвещения, нежели романтизма, которое иногда называют экомодернизмом или экопрагматизмом⁷⁷.

Левые и правые политические идеологии сами по себе превратились в светские религии: у их последователей есть сообщество единомышленников, катехизис священных догматов, густонаселенная демонология и блаженная уверенность в правоте своего дела. В главе 21 мы увидим, как политическая идеология вредит разуму и науке⁷⁸. Она лишает людей способности к здравому рассуждению, пробуждает примитивный узкогрупповой подход и отвлекает от более четкого понимания того, как улучшить этот мир. Ведь, в конце концов, наши величайшие враги – не политические противники, но энтропия, эволюция (в форме эпидемий и изъянов человеческой природы) и – в первую очередь – невежество, нехватка знаний, как лучше всего решать наши проблемы.

Последние два движения контрпросвещения перекидывают мостик через пропасть, отделяющую правых от левых. Уже почти два столетия очень разные авторы провозглашают, что современная цивилизация отнюдь не пожинает плоды прогресса, но непрерывно переживает упадок и находится на грани полного краха. В своей книге «Идея упадка в западной истории» (The Idea Of Decline In Western History) историк Артур Херман перечисляет пессимистов последних двух веков, которые били тревогу из-за расовой, культурной, политической и экологической деградации. Судя по всему, мир уже довольно давно катится к апокалипсису⁷⁹.

Одна из форм такого упадничества заключается в сетованиях по поводу нашего вдохновленного Прометеем баловства с технологиями⁸⁰. Отобрав огонь у богов, мы лишь снабдили свой биологический вид средствами самоистребления, которого мы и добьемся если не отравив окружающую среду, то утратив контроль за ядерным оружием, нанотехнологиями, кибертеррором, биотеррором, искусственным интеллектом и другими смертельно опасными для мира изобретениями (глава 19). И даже если нашей технологической цивилизации удастся избежать полного уничтожения, она неуклонно скатывается в антиутопию, полную насилия и несправедливости: дивный новый мир терроризма, дронов, потогонных фабрик, банд, торговли людьми, беженцев, неравенства, кибербуллинга, сексуального насилия и преступлений на почве ненависти.

Иной тип упадничества видит проблему в обратном: не в том, что современность сделала жизнь слишком тяжелой и опасной, но в том, что она слишком беззаботна и благополучна. Эти критики считают здоровье, мир и процветание буржуазными уловками для отвлечения внимания от того, что действительно имеет значение. Потакая этим мещанским утехам, технологический капитализм обрекает людей на существование в пустыне атомизированного, конформистского, потребительского, материалистичного, безликого, погрязшего в рутине, лишенного корней и души общества. В этом абсурдном существовании люди страдают от отчуждения, тревоги, морального разложения, апатии, ложных идеалов, уныния, неудовлетворенности и тошноты; мы лишь «полые люди, что едят свои голые завтраки на бесплодной земле в ожидании Годо»⁸¹ (эти утверждения я разберу в главах 17 и 18). В сумерках декадентской, вырождающейся цивилизации истинное освобождение кроется не в стерильном рационализме или изнеженном гуманизме, но в аутентичном, героическом, целостном, органичном, священном, первичном для жизни бытии-в-себе и воле к власти. Если вам интересно знать, в чем же заключается этот священный героизм, Фридрих Ницше, автор термина «воля к власти», видит его в аристократичном насилии «белокурых германских бестий»⁸², самураев, викингов и героев Гомера – «твердых, холодных, жестоких, бесчувственных и бессовестных, раздавливающих все и залитых кровью»⁸³. (Эти моральные принципы мы подробнее рассмотрим в последней главе.)

Херман отмечает, что интеллектуалы и деятели искусства, которые предвидят конец цивилизации, реагируют на свои предчувствия в одном из двух ключей. У исторических пессимистов перспектива всеобщего краха вызывает ужас, при этом они переживают, что мы никак не можем его предотвратить. Культурные пессимисты ждут его с «омерзительным ехидством». Современность настолько исчерпала себя, говорят они, что ее невозможно улучшить – только оставить позади. Из ее руин восстанет новый порядок, который неизбежно превзойдет ее.

Последняя альтернатива гуманизму Просвещения порицает его опору на науку. Вслед за Чарльзом Перси Сноу мы можем назвать это мировоззрение многих высоколобых литераторов и критиков «второй культурой» – в противовес «первой культуре» науки⁸⁴. Сноу говорил о вреде железного занавеса между этими двумя культурами и призывал к более плотной интеграции науки в интеллектуальную жизнь. И дело не только в том, что наука «по своей интеллектуальной глубине, сложности и гармоничности… является наиболее прекрасным и удивительным творением, созданным коллективными усилиями человеческого разума»⁸⁵⁸⁶. Знание науки, утверждал он, – нравственный долг, поскольку наука может уменьшить страдания в глобальном масштабе: исцелить болезни, накормить голодных, спасти жизни младенцев и матерей, позволить женщинам контролировать свою репродуктивную функцию.

И хотя доводы Сноу кажутся сегодня провидческими, знаменитый ответ на его лекцию литературного критика Фрэнка Реймонда Ливиса был настолько резким, что для его публикации в 1962 году журналу The Spectator пришлось попросить у Сноу обещание не подавать в суд за клевету⁸⁷. Заявив о «решительном отсутствии выдающихся интеллектуальных качеств и… постыдной вульгарности стиля» Сноу, Ливис высмеял систему ценностей, в которой «”уровень жизни” предстает высшим мерилом, а его рост – высшей целью»⁸⁸. Об альтернативе этой этике он писал:

Соприкасаясь с великой литературой, мы открываем в себе нашу истинную веру. Для чего? В чем смысл? Зачем живет человек? – эти вопросы затрагивают то, что я не могу назвать иначе, как религиозной глубиной мысли и чувства.

(Любой, кому «глубина мысли и чувства» позволяет сопереживать женщине из третьего мира, которая смогла выжить в родах благодаря повышению уровня жизни, и кто способен после этого помножить это чувство сопереживания на сотни миллионов подобных случаев, задастся вопросом, почему «соприкосновение с великой литературой» превосходит «рост уровня жизни» как нравственный критерий «нашей истинной веры» и почему их вообще нужно противопоставлять друг другу.)

Как мы увидим в главе 22, в наши дни точку зрения Ливиса разделяет обширный круг представителей «второй культуры». Многие интеллектуалы и критики выражают свое презрение к науке, воспринимая ее не иначе как способ решения самых приземленных проблем. По их мнению, потребление элитарного искусства – вот высшее нравственное благо. Их метод поиска истины состоит не в выдвижении гипотез и приведении доказательств, но в провозглашении неких сентенций, построенных исключительно на широте их эрудиции и прочитанных за всю жизнь книгах. Интеллектуальные журналы регулярно осуждают «сциентизм» – вторжение науки на территорию таких гуманитарных сфер, как политика или искусство. Во многих колледжах и университетах наука преподносится не как поиск истинных объяснений, но как один из нарративов или мифов. Науку часто обвиняют в расизме, империализме, мировых войнах и Холокосте. Ее упрекают в том, что она отнимает у жизни ее очарование и отказывает людям в свободе и достоинстве.

Как мы видим, гуманизм Просвещения далеко не так популярен. Идея, что высшее благо заключается в использовании знаний для повышения благополучия человека, многих оставляет равнодушными. Глубокие объяснения загадок Вселенной, планеты, жизни, мозга? Если тут не задействована магия, нам такого не надо! Спасение миллиардов жизней, избавление от болезней, борьба с голодом? Тоска. Сопереживание всему человечеству? Ну нет! Мы хотим, чтобы законам природы было до нас дело. Долголетие, здоровье, понимание, красота, свобода, любовь? Не может быть, чтобы жизнь ограничивалась только этим!

Но прежде всего людям встала поперек горла идея прогресса. Даже те, кто в теории считает использование знаний для повышения благополучия человека неплохой идеей, настаивают, что на практике из этого ничего не выйдет. Новости, которые они слышат каждый день, только усугубляют их скептицизм: мир видится им юдолью скорби, печальной повестью, пучиной отчаяния. Поскольку любая защита разума, науки и гуманизма была бы бесполезной, если спустя двести пятьдесят лет после Просвещения мы все еще жили бы ничуть не лучше наших средневековых предков, нам нужно начать с оценки человеческого прогресса.

Часть II
Прогресс

Если бы вам пришлось выбирать, в какой момент истории родиться, не зная заранее, кем вы станете – родитесь ли вы в богатой или в бедной семье, в какой стране, будете вы мужчиной или женщиной, – если бы вам пришлось делать выбор вслепую, вы бы выбрали наше время.

БАРАК ОБАМА, 2016 ГОД

Глава 4
Прогрессофобия

Интеллектуалы ненавидят прогресс. Интеллектуалы, которые называют себя «прогрессивными», всей душой ненавидят прогресс. Заметьте, они ненавидят не плоды прогресса: большинство экспертов, критиков и их благонамеренных читателей, скорее всего, пользуются компьютерами, а не перьями и чернильницами и предпочтут операцию под наркозом операции без него. Класс профессиональных говорунов раздражает идея прогресса – просвещенческое убеждение, что путем понимания мира мы можем сделать человеческую судьбу лучше.

Для выражения их презрения сформировался целый словарь ругательств. Если вы считаете, что знания могут помочь решить проблемы, вами движут «квазирелигиозные убеждения» и «слепая вера» в «отжившие суеверия», «пустые обещания» и «миф» о «победном шествии» «неизбежного прогресса». Вы «пропагандист» «вульгарной американской уверенности в успехе», пропитанный духом «корпоративной идеологии», «Кремниевой долины» и «торговых палат». Вы приверженец «либерального взгляда на историю», Поллианна⁸⁹ и, конечно же, Панглос – современная версия философа из вольтеровского «Кандида», уверенного, что «все к лучшему в этом лучшем из возможных миров».

Профессора Панглоса на самом деле мы бы сейчас назвали пессимистом. Современный оптимист верит, что мир может быть гораздо, гораздо лучше, чем сейчас. Сатира Вольтера направлена не на веривших в прогресс деятелей Просвещения, а, напротив, на религиозную рационализацию страданий в форме доктрины теодицеи, которая гласит, что у Бога не было иного выбора, кроме как допустить эпидемии и кровопролития, поскольку без них мир метафизически невозможен.

Ругательства – это еще полбеды; идею того, что мир сейчас лучше, чем раньше, и может стать еще лучше в будущем, образованные круги не жалуют уже давно. В книге «Идея упадка в западной истории» Артур Херман демонстрирует, что роковой конец человечеству прочили все звезды гуманитарной программы американских университетов, в том числе Ницше, Артур Шопенгауэр, Мартин Хайдеггер, Теодор Адорно, Вальтер Беньямин, Герберт Маркузе, Жан-Поль Сартр, Франц Фанон, Мишель Фуко, Эдвард Саид, Корнел Уэст и целый хор экопессимистов⁹⁰. Окидывая взором панораму интеллектуальной жизни конца XX века, Херман с горечью описывает «грандиозное прощание» со «светилами» гуманизма эпохи Просвещения – с теми, кто верил, что «раз люди создают конфликты и проблемы в обществе, они же могут их разрешать». В книге «Прогресс. История идеи» (History of the Idea of Progress) социолог Роберт Нисбет соглашается с ним: «Скептицизм в отношении прогресса, бывший в XIX веке уделом небольшой группы западных интеллектуалов, к последней четверти XX века широко распространился и сегодня разделяется не только огромным большинством интеллектуалов, но и миллионами обычных жителей Запада»⁹¹⁹².

Да, не только те, кто зарабатывает на жизнь интеллектуальным трудом, считают, что мир катится в тартарары. Так думают и обычные люди – когда они переключаются в режим философских рассуждений. Психологи давно отметили, что люди склонны смотреть на свою собственную жизнь сквозь розовые очки: мы все полагаем, что у нас меньше шансов столкнуться с разводом, сокращением, аварией, болезнью или насилием, чем у среднестатистического человека. Но стоит спросить нас не про нашу жизнь, но про наше общество, как мы из Поллианны сразу же превращаемся в ослика Иа.

Исследователи общественного мнения назвали это явление «разрывом в оптимизме»⁹³. На протяжении более двух десятилетий европейцы, в какие бы периоды, плохие или хорошие, их ни опрашивали, всегда отвечали, что в следующем году они рассчитывают на улучшение своего финансового положения, но что экономическая ситуация в их стране, вероятнее всего, ухудшится⁹⁴. Значительное большинство британцев считает иммиграцию, подростковые беременности, мусор, безработицу, преступность, вандализм и наркотики проблемами Великобритании в целом, но не проблемами своей округи⁹⁵. Граждане многих стран также склонны полагать, что загрязненность окружающей среды выше в остальной стране, чем в их городе, и в остальном мире, чем в их стране⁹⁶. Практически каждый год с 1992-го по 2015-й – в эпоху, когда число насильственных преступлений резко упало, – больше половины американцев отвечали социологам, что уровень преступности растет⁹⁷. В конце 2015 года большинство жителей одиннадцати развитых стран считало, что «мир становится хуже», а почти все последние сорок лет подавляющее большинство американцев соглашалось, что их страна «движется в неверном направлении»⁹⁸.

Правы ли они? Верно ли придерживаться пессимистической точки зрения? Действительно ли мир устремляется все ниже и ниже, как полоски на вращающихся барабанах у дверей парикмахерских?⁹⁹ Легко понять, почему у людей возникает такое ощущение: каждый день они получают новости о войне, терроризме, преступлениях, загрязнении, неравенстве, наркомании и угнетении. И речь не только об актуальных заголовках, но и о редакционных колонках и о крупных работах репортажного жанра. Журнальные обложки предупреждают нас о грядущих беспорядках, бедствиях, эпидемиях и крахах, а также о таком количестве «кризисов» (будь то сфера сельского хозяйства, здравоохранения, пенсионного обеспечения, энергетики или бюджетного планирования), что редакторам приходится теперь прибегать к тавтологиям вроде «серьезного кризиса».

Вне зависимости от того, становится ли мир хуже или нет, сама природа новостей вкупе с природой нашего сознания гарантирует, что нам всегда так кажется. В новостях говорят о вещах, которые происходят, а не о тех, которые не происходят. Мы никогда не услышим, чтобы журналист сказал в камеру: «Я веду свой репортаж из страны, где не разразился военный конфликт», – или из города, по которому не нанесли авиаудар, или из школы, в которой не случилась стрельба. Пока плохие вещи не исчезнут с лица земли, всегда найдется достаточно происшествий, чтобы заполнить новостной эфир, тем более теперь, когда миллиарды мобильных телефонов превращают почти любого жителя планеты в репортера криминальной хроники или военного корреспондента.

А среди тех вещей, которые все же происходят, положительные и отрицательные совершенно по-разному развиваются во времени. Новости – отнюдь не «первый набросок истории»; по своей сути они ближе к комментарию во время спортивного матча. В них фигурируют отдельные события, обычно те, которые произошли с прошлого выпуска (раньше – за прошедший день, сейчас – за несколько последних секунд)¹⁰⁰. Что-то плохое случается, как правило, очень быстро, а хорошее – совсем не сразу, и потому оно выпадает из новостного цикла. Исследователь проблем международного насилия Йохан Галтунг заметил, что, если бы газеты выходили раз в пятьдесят лет, в них бы не печатали сплетни о звездах и детали политических скандалов за полвека. Там бы сообщалось об исторических переменах глобального масштаба вроде увеличения ожидаемой продолжительности жизни¹⁰¹.

Такая природа новостей легко искажает представления людей о мире из-за неудачной особенности нашего мышления, которую психологи Амос Тверски и Даниэль Канеман окрестили «эвристикой доступности»: люди оценивают вероятность события или частоту явления по тому, насколько легко им удается вспомнить соответствующие примеры¹⁰². Во многих сферах жизни это относительно эффективный метод оценки. Частые события сильнее отпечатываются в памяти, поэтому наиболее устойчивые воспоминания в целом указывают на наиболее частые события: не будет преувеличением сказать, что голубей в городах водится больше, чем иволог, хотя опираемся мы при этом исключительно на собственные воспоминания о встречах с ними, а не на результаты орнитологических наблюдений. Но стоит воспоминанию оказаться в первых строках результата мысленного поиска по причинам иным, нежели частота события, – например, это воспоминание очень свежее, или яркое, или жуткое, или из ряда вон выходящее, или травмирующее, – как люди начинают переоценивать вероятность, с которой такое событие случается в реальном мире. Каких слов в английском языке больше – тех, что начинаются с k, или тех, в которых k стоит третьей? Большинство людей выберут первый вариант. На самом деле слов с буквой k на третьем месте в три раза больше (ankle, ask, awkward, bake, cake, make, take…), но мы ранжируем слова по букве, с которой они начинаются, поэтому keep, kind, kill, kid и king всплывают в памяти быстрее.

Эвристика доступности часто оказывается причиной нелепых человеческих суждений. Студенты первых курсов медицинских институтов принимают любую сыпь за экзотическую болезнь, а отдыхающие боятся заходить в море, если они только что прочитали про нападение акулы или посмотрели фильм «Челюсти»¹⁰³. О крушениях самолетов всегда сообщают в новостях, а об автокатастрофах, в которых погибает гораздо больше людей, – практически никогда. Неудивительно, что многие боятся летать, но почти никто не боится ездить на машине. Люди считают, что торнадо (в которых погибают примерно пятьдесят американцев в год) – более частая причина смерти, чем астма (от которой умирает более четырех тысяч американцев в год), – надо думать, оттого, что торнадо эффектнее выглядит на телеэкране.

Нетрудно понять, каким образом эвристика доступности, вкупе со страстью новостных медиа освещать насилие, может вызвать мрачное ощущение обреченности нашего мира. Исследователи СМИ, которые ведут подсчет сюжетов разного типа или предлагают редакторам на выбор несколько новостных историй, а потом наблюдают за тем, какие они в итоге выберут и как их подадут, подтверждают, что люди, ответственные за наполнение нашего эфира, при прочих равных всегда предпочтут негатив позитиву¹⁰⁴. Это, в свою очередь, обеспечивает материал для пессимистичных редакционных колонок – нужно лишь составить список худших вещей, произошедших на планете за неделю, и вот уже у вас есть убедительные доказательства того, что мир еще никогда не находился в такой ужасной опасности.

Последствия негативных новостей негативны сами по себе. Активные потребители новостного контента вовсе не лучше осведомлены – вместо этого они перестают воспринимать вещи адекватно. Они беспокоятся из-за преступности, когда ее уровень снижается, а иногда и вовсе теряют связь с реальностью. Опрос 2016 года показал: огромное большинство американцев пристально следит за новостями об ИГИЛ и 77 % из них согласны с откровенно безумным утверждением, что «исламские боевики в Сирии и Ираке представляют серьезную угрозу дальнейшему существованию Соединенных Штатов»¹⁰⁵. Настроение потребителей негативных новостей естественным образом становится все более мрачным: недавний обзор литературы на эту тему отмечал у них «неверное восприятие риска, тревожность, низкий уровень настроения, усвоенную беспомощность, презрение или враждебность к окружающим, падение способности сопереживать, а в некоторых случаях… полное избегание новостей»¹⁰⁶. Кроме того, они превращаются в фаталистов, говоря, например: «Зачем мне голосовать? Это ничего не изменит» или «Да, я мог бы пожертвовать деньги, но на следующей неделе голодать будет уже другой ребенок»¹⁰⁷.

Зная, как привычки журналистов и наши собственные когнитивные искажения усиливают отрицательное воздействие друг друга, что же мы можем предпринять, чтобы надежно оценить нынешнее состояние мира? Ответ тут прост: считать. Какова доля жертв насилия среди общего числа ныне живущих людей? А больных, голодающих, нуждающихся, угнетенных, неграмотных, несчастных? Уменьшается ли эта доля или растет? Привычка все подсчитывать, как бы занудно это ни звучало, на самом деле свойство просвещенного в нравственном отношении образа мысли, поскольку так мы приписываем равную ценность каждой человеческой жизни, не выделяя наших близких или тех, кто обладает фотогеничной внешностью. Кроме того, она дает нам надежду, что мы сможем установить причины страданий, а значит, и понять, какие меры помогут их уменьшить.

Такова была задача моей книги «Лучшее в нас»¹⁰⁸ (The Better Angels of Our Nature), вышедшей в 2011 году, – я собрал там сотни графиков и карт, демонстрирующих, как на протяжении истории снижался уровень насилия и распространенность условий, ему способствующих. Чтобы подчеркнуть, что этапы снижения относились к разным периодам и имели под собой разные причины, я дал им названия. «Процесс умиротворения» в пять раз сократил смертность в племенных набегах и междоусобицах, что стало результатом установления эффективными государствами контроля над своими территориями. «Процесс цивилизации» в сорок раз сократил число убийств и других насильственных преступлений по мере укрепления верховенства права и норм самоконтроля в Европе раннего Нового времени. Гуманистическая революция – это другое название случившейся в эпоху Просвещения отмены рабства, жестоких наказаний и религиозных гонений. Термином «долгий мир» историки обозначают снижение числа межгосударственных войн, особенно войн с участием великих держав, после Второй мировой войны. После окончания холодной войны на планете наступил «Новый мир», когда стало меньше гражданских войн, случаев геноцида и стран с автократическими режимами. Также с 1950-х годов мир захлестнула череда «революций прав» – гражданских прав, прав женщин, геев, детей и животных.

Практически ни один из этих процессов не вызывает сомнений у знакомых с цифрами экспертов. Историки криминологии, например, согласны с тем, что с окончанием Средних веков уровень преступности резко снизился, а специалисты по международным отношениям единодушно свидетельствуют, что крупные войны сошли на нет после 1945 года. Но среди широкой публики многие из этих фактов вызывают изумление¹⁰⁹.

Я полагал, что череда графиков со временем по горизонтальной оси, числом жертв или другим показателем уровня насилия по вертикальной и линией, вихляющей из левого верхнего угла в правый нижний, избавит читателей от последствий эвристики доступности и убедит их, что хотя бы в этой сфере мир достиг прогресса. Но из тех вопросов и возражений, которые я получил после выхода книги, я сделал вывод, что отрицание прогресса вызвано причинами более глубокими, нежели незнание статистики. Разумеется, любой набор данных – это не идеальное отражение действительности, и поэтому вполне разумно интересоваться, насколько точны и репрезентативны приведенные цифры. Но эти возражения выявили не просто недоверие к данным, но в целом неготовность даже к возможности того, что судьба человечества может измениться к лучшему. У многих людей отсутствует понятийный аппарат, позволяющий уяснить для себя, имел ли место прогресс или нет; им чужда сама идея того, что положение вещей может меняться в лучшую сторону. Вот несколько утрированных вариантов диалогов, которые часто происходили между мной и теми, кто задавал мне вопросы.

Получается, уровень насилия линейно снижался на протяжении всей истории? Вот это да!

Нет, не «линейно» – было бы воистину поразительно, если бы при всем непостоянстве человеческого поведения какой-то его показатель опускался бы на одно и то же значение десятилетие за десятилетием и век за веком. Это снижение нельзя назвать и монотонным (что, вероятно, имел в виду мой собеседник) – это значило бы, что уровень насилия всегда снижался или оставался постоянным, но никогда не повышался. Реальные же исторические кривые могли вихлять, медленно ползти вверх, неожиданно подскакивать, а иногда пугающе взмывать ввысь. В качестве примеров можно привести две мировые войны, расцвет преступности в западных странах с середины 1960-х до начала 1990-х годов и пик гражданских войн в освободившихся от колониальной зависимости развивающихся странах в 1960-х и 1970-х годах. Прогресс выражается в общей тенденции изменения уровня насилия, на которую накладываются эти колебания, а именно в постепенном или резком снижении, в возвращении к прежним низким значениям после временного подъема. Прогресс не может быть неизменно монотонным, поскольку решения проблем создают новые проблемы¹¹⁰. Но прогресс продолжается, когда для новых проблем в свою очередь находятся решения.

К слову, немонотонность изменения показателей социальной статистики обеспечивает СМИ легкий способ привлекать внимание именно к негативной информации. Если игнорировать все те годы, когда некий индикатор снижается, но говорить о любом скачке вверх (ведь это же и есть «новость»), у читателей сложится впечатление, будто жизнь становится все хуже и хуже, хотя на самом деле она улучшается. За первые шесть месяцев 2016 года газета The New York Times провернула такой трюк трижды – с уровнем самоубийств, ожидаемой продолжительностью жизни и смертностью в автокатастрофах.

Если показатели насилия не всегда снижаются, то они, выходит, цикличны – даже если сейчас они низкие, однажды они все равно поползут вверх.

Нет. Изменения с течением времени могут быть статистическими и испытывать непредсказуемые колебания, но при этом не быть цикличными, то есть не колебаться между двумя крайностями, словно маятник. Таким образом, хотя откаты всегда возможны, это не значит, что они становятся более вероятными с течением времени. (Многие инвесторы остались без гроша, делая ставку на неудачно названные «экономические циклы», которые на самом деле являются непредсказуемыми скачками.) Прогресс происходит, когда откаты в положительной тенденции становятся менее частыми, а в некоторых случаях и вовсе прекращаются.

Как можно говорить, что насилия становится меньше? Разве в утренних новостях не сообщали про стрельбу в школе (или про террористический акт, артиллерийский обстрел, бесчинства футбольных фанатов или поножовщину в баре)?

Снижение не означает исчезновения. (Утверждение «x > y» отличается от утверждения «y = 0».) Что-то может сильно уменьшиться, не исчезнув при этом совсем. Это значит, что уровень насилия в конкретный день не имеет никакого отношения к вопросу, снизился ли уровень насилия на протяжении истории. Единственный способ на него ответить – это сравнить уровни насилия сейчас и в прошлом. А если вы посмотрите на уровень насилия в прошлом, вы увидите, что он был гораздо выше, хотя воспоминания об этом и не так свежи, как об утренних новостях.

Вся эта красивая статистика снижения уровня насилия ничего не будет значить, если ты сам окажешься жертвой.

Верно, но она значит, что у тебя меньше шансов оказаться жертвой. По этой причине она имеет огромное значение для миллионов людей, которые не стали жертвами, но могли бы ими стать, если бы уровень насилия оставался прежним.

То есть вы хотите сказать, что мы можем просто расслабиться и ничего не делать, что проблемы насилия решатся сами собой?

Где ваша логика? Если вы видите, что гора грязного белья уменьшилась, это не значит, что белье само себя постирало, – это значит, что его кто-то постирал. Если показатель насилия снизился, значит, некое изменение в социальной, культурной или материальной сфере стало тому причиной. Если эти условия сохранятся, уровень насилия может остаться низким или продолжить уменьшаться, если нет – то наоборот. Именно поэтому нам так важно найти эти причины, чтобы мы могли усилить их действие и расширить их область влияния, обеспечив таким образом дальнейшее снижение уровня насилия.

Если вы говорите, что уровень насилия снижается, вы наивный человек, сентиментальный идеалист, романтик, мечтатель, либерал, утопист, Поллианна, Панглос.

Нет, если посмотреть на данные, свидетельствующие о снижении уровня насилия, и сказать: «Насилия становится меньше» – это констатация факта. Если посмотреть на данные, свидетельствующие о снижении уровня насилия, и сказать: «Насилия становится больше» – это заблуждение. Если игнорировать данные об уровне насилия и твердить: «Насилия становится больше» – это просто проявление невежества.

Что до обвинений в романтизме, тут я могу ответить с уверенностью. Кроме прочего, я являюсь автором решительно неромантичной, антиутопической книги «Чистый лист»¹¹¹ (The Blank Slate), в которой показано, что эволюция наделила человека рядом разрушительных устремлений, в том числе жадностью, похотью, жаждой власти, мстительностью и способностью к самообману. Но я верю, что люди наделены также способностью сопереживать, анализировать свое положение, вынашивать и распространять новые идеи, – Авраам Линкольн называл эти свойства «добрыми ангелами человеческой природы». Только сопоставляя факты, мы можем понять, в какой мере наши ангелы справляются с нашими демонами в тот или иной момент и в том или ином месте.

Как вы можете прогнозировать, что уровень насилия продолжит снижаться? Если завтра начнется война, ваша теория окажется несостоятельной.

Утверждение, что некий показатель насилия снизился, не «теория», а результат наблюдения за фактами. И да, тот факт, что показатель изменился за некий период, сам по себе не служит достаточным основанием для прогноза, что он всегда будет меняться таким же образом. Как обязаны писать в своей рекламе паевые фонды, «эффективность работы в прошлом не служит гарантией результатов в будущем».

Тогда какой толк от всех этих графиков и выкладок? Разве научная теория не должна делать проверяемые прогнозы?

Научная теория предсказывает результаты экспериментов, где контролируются все факторы, способные повлиять на исход. Никакая теория не может делать прогнозы для мира в целом, где семь миллиардов людей распространяют вирусные идеи в глобальных сетях и взаимодействуют с хаотичными погодными и ресурсными циклами. Если мы возьмемся делать утверждения о том, что ждет в будущем неконтролируемый мир, не объясняя, почему события должны развиваться именно таким образом, это будет не прогноз, а пророчество. Дэвид Дойч писал об этом так:

Самое важное из всех ограничений на создание знаний – это то, что мы не пророки: мы не можем предсказывать содержание и последствия идей, которые еще только предстоит создать. Это ограничение не только согласуется с безграничным ростом знаний, но и следует из него¹¹²¹¹³.

Наша неспособность к пророчествам, конечно, не дает нам права игнорировать факты. Улучшение какого-либо показателя человеческого благополучия означает в общем и целом, что факторов, меняющих ситуацию в верном направлении, тут больше, чем в неверном. Рассчитывать ли нам на продолжение прогресса, зависит от того, знаем ли мы, какие это были факторы и как долго сохранится их действие. Ответы для разных показателей могут сильно отличаться друг от друга. Иногда тенденция может напоминать закон Мура (количество транзисторов на кристалле интегральной схемы удваивается за два года), и тогда мы можем с большой вероятностью (но не с абсолютной уверенностью) предполагать, что плоды человеческой изобретательности будут в этом случае накапливаться, а прогресс – идти все дальше. Иногда дело обстоит как с фондовым рынком: краткосрочные колебания сочетаются с долгосрочным ростом. Некоторые тенденции имеют статистическое распределение с «толстым хвостом», при котором невозможно исключить экстремальные, пусть и маловероятные, события¹¹⁴. Некоторые же тенденции имеют циклический или хаотический характер. В главах 19 и 21 мы рассмотрим рациональный подход к прогнозированию в непредсказуемом мире. Пока же нам стоит запомнить: позитивная тенденция предполагает (хотя и не доказывает), что мы что-то делаем правильно; нам нужно понять, что именно, и делать это еще активнее.

Когда все эти возражения исчерпаны, я часто вижу, как люди изо всех сил пытаются выдумать хотя бы какой-нибудь повод усомниться, что все на самом деле так хорошо, как свидетельствуют данные. В отчаянии они обращаются к семантике.

Разве троллинг в интернете – не форма насилия? Разве добыча ископаемых открытым способом – не форма насилия? Разве неравенство – не форма насилия? Разве загрязнение окружающей среды – не форма насилия? Разве нищета – не форма насилия? Разве консюмеризм – не форма насилия? Разве разводы – не форма насилия? Разве реклама – не форма насилия? Разве ведение статистики об уровне насилия – не форма насилия?

Каким бы прекрасным риторическим приемом ни была метафора, едва ли она поможет нам оценить истинное состояние человечества. Рассуждения о морали требуют соблюдения меры. Конечно, неприятно, когда кто-то пишет гадости в Твиттере, но это не идет ни в какое сравнение с работорговлей или Холокостом. Кроме того, нужно отделять риторику от реальности. Идти в центр поддержки жертв сексуального насилия и требовать отчета в том, что этот центр сделал для прекращения насилия над природой, ничем не поможет ни жертвам сексуального насилия, ни природе. Наконец, чтобы делать мир лучше, нам требуется понимание причин и следствий. Хотя простейшие интуитивные представления о морали часто побуждают нас сваливать все плохое в одну кучу и искать злодея, которого можно в нем обвинить, не существует целостного феномена «плохого», который мы могли бы попытаться понять и устранить. (Энтропия и эволюция плодят «плохие вещи» в избытке.) Война, преступность, загрязнение окружающей среды, нищета, болезни и невежливость – это беды, у которых может быть очень мало общего, и, если мы хотим их устранить, мы не можем играть словами, лишая себя возможности обсуждать их по отдельности.

~

Я прошелся по этим возражениям, чтобы подготовить почву для своего рассказа о других показателях человеческого прогресса. Недоверчивая реакция на книгу «Лучшее в нас» убедила меня, что не только эвристика доступности лишает людей веры в прогресс. Более того, пристрастие средств массовой информации к плохим новостям нельзя объяснить одной лишь циничной погоней за просмотрами и кликами. Нет, психологические корни прогрессофобии уходят глубже.

На самом глубоком уровне лежит предубеждение, которое можно обобщить девизом: «Зло сильнее добра»¹¹⁵. Эту идею легко выявить при помощи серии мысленных экспериментов, предложенных Амосом Тверски¹¹⁶. Если вы представите, что чувствуете себя максимально хорошо, насколько это состояние будет отличаться от вашего состояния сейчас? А какой будет эта разница, если вы представите, что чувствуете себя максимально плохо? Отвечая на первый вопрос, мы обычно способны вообразить разве что чуть больше легкости в походке и чуть больше блеска в глазах, но ответ на второй очевиден: эта разница может быть бесконечно огромной. Такая асимметрия в нашем отношении объясняется асимметрией нашей жизни (которая следует из закона энтропии). Сколько вещей может с вами случиться, чтобы ваша жизнь стала сегодня намного лучше? А сколько вещей – чтобы она стала намного хуже? И вновь, отвечая на первый вопрос, мы представляем себе, скажем, неожиданную удачу или свалившееся на голову состояние; ответ на второй вопрос: таких вещей бесчисленное множество. Но нам не нужно полагаться лишь на свое воображение. Исследования психологов подтверждают, что люди боятся потерь больше, чем ждут положительных изменений, что они переживают неудачи острее, чем наслаждаются успехом, и что критика ранит их куда сильнее, чем греет похвала. (Как психолингвист, я не могу не добавить, что в английском языке гораздо больше слов для негативных эмоций, чем для позитивных¹¹⁷.)

Этому приоритету негативного не подвержена лишь наша автобиографическая память. Пускай мы помним и плохие, и хорошие события, отрицательная окраска несчастий со временем бледнеет, особенно тех, что случились с нами самими¹¹⁸. Устройство нашего сознания делает нас склонными к ностальгии: в человеческой памяти время лечит почти все раны. Еще две иллюзии заставляют нас считать, что теперь все не то, что раньше: груз взрослой жизни и родительских обязанностей мы принимаем за свидетельство того, что мир уже не так чист и невинен, а снижение наших физических и умственных способностей – за признаки общего упадка¹¹⁹. Как писал журналист Франклин Пирс Адамс, «старые добрые времена в первую очередь объясняются плохой памятью».

Интеллектуальная культура должна стремиться противостоять нашим когнитивным искажениям, но, увы, очень часто она их только закрепляет. От эвристики доступности нас могло бы исцелить количественное мышление, но литературовед Стивен Коннор метко заметил, что «искусство и гуманитарные науки безоговорочно сходятся в своем ужасе перед той областью жизни, где правят числа» и что эта «математическая безграмотность является скорее идеологической, нежели случайной»¹²⁰. В итоге писатели, к примеру, видят войны в прошлом, видят войны сейчас и приходят к выводу, будто «ничего не изменилось», не осознавая тем самым разницы между эпохой, когда единичные войны суммарно уносят тысячи жизней, и эпохой, когда десятки войн суммарно уносили миллионы жизней. Из-за своей математической безграмотности они не могут оценить по достоинству те системные процессы, благодаря которым на протяжении долгого времени шаг за шагом накапливаются улучшения.

Интеллектуальная культура не приспособлена и для борьбы с приоритетом негативного. Наше неослабевающее внимание к плохому порождает устойчивый спрос на услуги профессиональных ворчунов, которые стараются не дать нам пропустить ни одного неприятного факта. Эксперименты показывают, что литературных критиков, которые ругают ту или иную книгу, воспринимают как более компетентных, чем тех, которые ее хвалят, и то же, вероятно, можно сказать и о критиках общественного уклада¹²¹. «Всегда предрекай худшее, и тебя провозгласят великим пророком», – советовал музыкант и сатирик Том Лерер. Как минимум со времен ветхозаветных пророков, которые сочетали социальную критику с обещаниями грядущей катастрофы, пессимизм всегда приравнивался к серьезности нравственных воззрений. Журналисты убеждены, что, делая акцент на негативе, они выполняют свои обязанности независимых наблюдателей, обличителей, борцов за правду и источников морального беспокойства. А интеллектуалы знают, что они могут мгновенно завоевать авторитет, указав на нерешенную проблему и предположив, что она служит симптомом болезни общества.

Верно и обратное: автор популярных текстов о финансах Морган Хаузел подметил, что пессимисты производят впечатление, будто они пытаются вам помочь, а оптимисты – будто они пытаются вам что-то продать¹²². Стоит кому-то предложить решение проблемы, критики сразу же заявят, что это не панацея, не серебряная пуля, не волшебная палочка и не универсальный выход для всех – это просто заплатка, временное техническое решение, которое не влияет на коренную причину и непременно повлечет за собой побочные эффекты и непредвиденные последствия. А поскольку ничто не панацея и у всего есть побочные эффекты (невозможно повлиять только на что-то одно), все эти изъезженные риторические приемы, по сути, не более чем неготовность принять даже возможность того, что положение вещей может улучшиться¹²³.

Типичный для интеллигенции пессимизм может быть и способом показать свое превосходство. Современное общество представляет собой конгломерат политических, промышленных, финансовых, технологических, военных и интеллектуальных элит, соревнующихся за престиж и влияние, а также имеющих разные роли в руководстве всем обществом. Критика сложившейся ситуации косвенным образом позволяет им обойти своих конкурентов: ученым почувствовать себя выше бизнесменов, бизнесменам – выше политиков, и так далее. Как писал в 1651 году Томас Гоббс, «соперничество в славе располагает к поклонению древним… ибо люди соперничают с живыми, а не с умершими»¹²⁴.

Пессимизм, несомненно, имеет и светлую сторону. Расширение круга сопереживания приводит к тому, что мы начинаем беспокоиться о вреде, который остался бы не замеченным в более бесчеловечные времена. Сегодня мы понимаем, что гражданская война в Сирии – это гуманитарная трагедия. Конфликты прошлых десятилетий вроде гражданской войны в Китае, раздела Индии или Корейской войны редко вспоминаются в этом ключе, хотя они стоили жизни и крова большему числу людей. Когда я был ребенком, издевательства в школе считались естественной частью взросления настоящего мужчины. С большим трудом можно было бы представить, что президент Соединенных Штатов произнесет однажды речь об их пагубном влиянии, как это сделал в 2011 году Барак Обама. По мере того как мы начинаем переживать за все большую долю человечества, мы все чаще ошибочно принимаем негативные явления вокруг нас за знак того, как низко мы пали, а не того, насколько поднялись наши стандарты.

Однако исключительно негативное видение само может повлечь за собой непредвиденные последствия, и журналисты замечают их все чаще. После выборов президента США в 2016 году авторы The New York Times Дэвид Борнстейн и Тина Розенберг размышляли о роли средств массовой информации в шокирующих итогах голосования:

Трамп оказался тем, кто выиграл от убеждения – практически повсеместного в американской журналистике, – что «серьезные новости» сводятся к формуле «что у нас не так»… Десятилетиями упорная сосредоточенность журналистов на проблемах и как будто бы неизлечимых болячках готовила почву для того, чтобы посеянные Трампом зерна недовольства и уныния пустили корни… Среди прочего это привело к тому, что многие американцы больше не могут себе представить поступательные изменения системы, не ценят их и даже не верят в них, что ведет к росту привлекательности революционных, радикальных решений¹²⁵.

Борнстейн и Розенберг не возлагают ответственность на тех, кого принято винить в подобном случаях (кабельное телевидение, социальные сети, комиков из вечерних шоу), но вместо этого обнаруживают истоки явления во временах Вьетнамской войны и Уотергейтского скандала, когда произошел переход от восхваления лидеров к ограничению их власти, а дальше – уже ненароком – к повальному скептицизму, в рамках которого любой аспект общественной жизни Америки воспринимается как идеальная мишень для агрессивной критики.

Если корни прогрессофобии таятся в человеческой природе, не является ли само предположение, что она растет, примером искажения, вызванного эвристикой доступности? Предвосхищая методы, которыми я буду пользоваться в этой книге, давайте взглянем на объективные показатели. Специалист по обработке данных Калев Леетару применил методику, называемую анализом настроений, к каждой статье, напечатанной в газете The New York Times с 1945 по 2005 год, а также к архиву переводных статей и передач из 130 стран за 1979–2010 годы. Анализ настроений оценивает эмоциональный настрой текста при помощи подсчета слов и фраз с положительной и отрицательной окраской, например «хороший», «приятный», «ужасный» и «чудовищный». Результаты показаны на рис. 4–1. Если не обращать внимания на скачки и колебания, которые отражают сиюминутные кризисы, мы увидим, что новости и вправду со временем стали более негативными. The New York Times стабильно погружалась во мрак с начала 1960-х до начала 1970-х, затем немного (но только немного) воспряла духом в 1980-е и 1990-е, а потом провалилась еще глубже в негативные настроения в первом десятилетии нового века. Новостные издания в остальном мире также постепенно теряли оптимизм с конца 1970-х и до наших дней.

Но действительно ли мир все эти десятилетия катился под откос? Не забывайте про рис. 4–1, пока мы будем изучать состояние человечества в следующих главах.

РИС. 4–1. Эмоциональный настрой новостей, 1945–2010

Источник: Leetaru 2011

~

Что такое прогресс? Вам может показаться, что этот вопрос настолько субъективен и специфичен для каждой культуры, что ответ на него дать невозможно. На самом деле это как раз один из относительно легких вопросов.

Большинство людей сходятся во мнении, что жизнь лучше смерти. Здоровье лучше болезни. Полный желудок лучше голода. Изобилие лучше нищеты. Мир лучше войны. Безопасность лучше жизни под угрозой. Свобода лучше тирании. Равные права лучше нетерпимости и дискриминации. Грамотность лучше безграмотности. Знание лучше невежества. Интеллектуальное развитие лучше ограниченности. Счастье лучше несчастья. Возможность получать удовольствие от общения со своей семьей и друзьями, от культуры и природы лучше тяжелого и монотонного труда.

Все эти вещи можно измерить. И если со временем их стало больше, значит, произошел прогресс.

Очевидно, не все согласны с приведенным выше списком. Это откровенно гуманистические ценности, и тут не учтены религиозные, романтические и аристократические моральные критерии вроде спасения души, благодати, святости, героизма, чести, славы и аутентичности. Но почти все согласятся, что это то, с чего необходимо начать. Легко превозносить вечные ценности в отрыве от реальности, но большинство людей поставит на первое место жизнь, здоровье, безопасность, грамотность, сытость и удовольствие по той очевидной причине, что наличие этих благ необходимо для всего остального. Если вы читаете эти слова, вы не мертвы, не голодаете, не нищенствуете, не живете в вечном страхе, не находитесь в рабстве и не безграмотны, а это значит, что вы не имеете права смотреть на эти ценности свысока или утверждать, что другие люди не заслуживают того же самого.

В действительности мир вполне единодушен в этом вопросе. В 2000 году все 189 членов ООН и еще пара дюжин международных организаций согласовали восемь Целей развития тысячелетия на 2015 год, которые полностью соответствуют приведенному мной перечню¹²⁶.

И вот вам первая сенсация: мир достиг выдающегося прогресса в каждом отдельном показателе человеческого благополучия. А вот вторая: почти никто об этом не знает.

Информация о человеческом прогрессе, хотя ее не встретишь в основных СМИ и на главных интеллектуальных форумах планеты, достаточно доступна. Эти данные не похоронены в сухих докладах, но представлены на великолепных веб-сайтах, в частности на Our World in Data Макса Роузера, Human Progress Мариана Тупи и Gapminder Ханса Рослинга. (Как показало выступление Рослинга на конференции TED в 2007 году, чтобы привлечь к этим цифрам внимание мира, недостаточно даже проглотить шпагу.) О прогрессе написано – в том числе нобелевскими лауреатами – множество замечательных книг, и свое послание они гордо несут уже в названиях: «Прогресс» (Progress), «Парадокс прогресса» (The Progress Paradox), «Бесконечный прогресс» (Infinite Progress), «Неисчерпаемый ресурс» (The Infinite Resource), «Рациональный оптимист» (The Rational Optimist), «В защиту рационального оптимизма» (The Case for Rational Optimism), «Утопия для реалистов» (Utopia for Realists), «Массовое процветание» (Mass Flourishing), «Изобилие» (Abundance), «Улучшающееся состояние мира» (The Improving State of the World), «Все к лучшему» (Getting Better), «Конец конца света» (The End of Doom), «Моральная дуга» (The Moral Arc), «Движение по нарастающей» (The Big Ratchet), «Великий побег» (The Great Escape), «Великий рывок» (The Great Surge) и «Великая конвергенция» (The Great Convergence)¹²⁷. (Ни одна из них не удостоилась крупной литературной премии, но в эти же годы Пулитцеровскую премию за нехудожественное произведение дали четырем книгам о геноциде, трем о терроризме, двум о раке, двум о расизме и одной о массовом вымирании видов.) Для тех, кому нравятся факты, собранные в нумерованные списки, за последние годы вышли, скажем, такие публикации: «5 отличных новостей, о которых никто не говорит», «5 причин, почему 2013-й был лучшим годом в истории человечества», «7 причин, почему мир кажется хуже, чем он есть на самом деле», «26 графиков и карт, которые доказывают, что мир становится гораздо, гораздо лучше», «40 показателей того, что мир становится лучше» и моя любимая – «50 причин, почему мы живем в лучший период мировой истории». Давайте взглянем на некоторые из этих причин.

Глава 5
Жизнь

Борьба за выживание – первичное стремление всех живых существ, и люди применяют всю свою изобретательность и упорство, чтобы отложить смерть на как можно более поздний срок. «Избери жизнь, дабы жил ты и потомство твое», – велел ветхозаветный Бог. «Бунтуй, бунтуй, когда слабеет свет», – заклинал Дилан Томас. Долгая жизнь – это высшее благо.

Как вы думаете, какова сегодня ожидаемая продолжительность жизни среднестатистического жителя планеты? Учтите, что средний показатель по миру снижают преждевременные смерти от голода и болезней в густонаселенных развивающихся странах, в частности смерти младенцев, которые добавляют в эту статистику много нулей.

В 2015 году ответ был таким: 71,4 года¹²⁸. Точным ли было ваше предположение? Недавнее исследование Ханса Рослинга показало, что менее чем один швед из четырех называл такое большое число, и этот показатель не слишком отличается от результатов других опросов, в ходе которых жителей разных стран спрашивали об их предположениях относительно продолжительности жизни, а также уровней грамотности и нищеты. Все эти опросы Рослинг проводил в рамках своего проекта Ignorance («Невежество»), на логотипе которого изображена шимпанзе, что сам он объяснял так: «Если бы для каждого вопроса я писал варианты ответов на бананах и просил шимпанзе в зоопарке выбрать из них правильный, они бы справились лучше, чем мои респонденты». Эти респонденты, среди которых были студенты и профессора факультетов глобального здравоохранения, проявляли не столько невежество, сколько порочный пессимизм¹²⁹.

Приведенный на рис. 5–1 график, составленный Максом Роузером, показывает изменение ожидаемой продолжительности жизни на протяжении веков и выявляет общую тенденцию в мировой истории. В самой левой части рисунка, то есть в середине XVIII века, ожидаемая продолжительность жизни в Европе и обеих Америках составляла около 35 лет, и этот показатель почти не менялся все те предшествующие 225 лет, для которых у нас имеются данные¹³⁰. В целом по миру ожидаемая продолжительность жизни была тогда 29 лет. Похожие значения характерны для практически всей истории человечества. Охотники-собиратели жили в среднем по 32,5 года, а среди народов, первыми занявшихся сельским хозяйством, этот срок, вероятно, уменьшился из-за богатой крахмалом диеты и болезней, которые люди подхватывали от своего скота и друг от друга. В бронзовом веке ожидаемая продолжительность жизни вернулась к тридцати с небольшим и оставалась такой на протяжении тысячелетий с небольшими колебаниями в отдельные столетия и в отдельных регионах¹³¹. Этот период человеческой истории, который можно назвать Мальтузианской эрой, – время, когда эффект от любого прогресса в сельском хозяйстве и медицине быстро сводился на нет последующим резким ростом населения, хотя слово «эра» едва ли уместно для 99,9 % срока существования нашего вида.

РИС. 5–1. Ожидаемая продолжительность жизни, 1771–2015

Источники: Our World in Data, Roser 2016n, на основании данных Riley 2005 (до 2000 года) и Всемирной организации здравоохранения и Всемирного банка (последующие годы). Обновлено с учетом данных, предоставленных Максом Роузером

Но с XIX века мир начал свой Великий побег – этот термин ввел Ангус Дитон, описывая избавление человечества от наследия нищеты, болезней и ранней смерти. Ожидаемая продолжительность жизни начала расти, а в XX веке скорость этого роста увеличилась и до сих пор не подает никаких признаков снижения. Специалист по истории экономики Йохан Норберг отмечает, что нам кажется, будто «с каждым годом жизни мы приближаемся к смерти на год, но на протяжении XX века среднестатистический человек за год приближался к смерти лишь на семь месяцев». Особенно отрадно, что дар долгой жизни становится доступным всем людям, в том числе и жителям беднейших регионов мира, где это происходит с гораздо большей скоростью, чем когда-то в богатых странах. Норберг пишет:

Ожидаемая продолжительность жизни в Кении возросла почти на десять лет с 2003 до 2013 года. Живя, любя и борясь на протяжении целого десятилетия, среднестатистический кениец в итоге не потерял ни единого года жизни. Все стали на десять лет старше, но смерть при этом не приблизилась ни на шаг¹³².

В результате неравенство в ожидаемой продолжительности жизни, которое возникло во время Великого побега, когда несколько наиболее благополучных держав вырвались вперед, стирается по мере того, как их догоняют остальные страны. В 1800 году ни в одной стране мира ожидаемая продолжительность жизни не превышала 40 лет. В Европе и обеих Америках к 1950 году она выросла до 60 лет, оставив Африку и Азию далеко позади. Но с тех пор в Азии этот показатель начал расти со скоростью в два раза большей, чем в Европе, а в Африке – в полтора раза большей. Родившийся сегодня африканец будет в среднем жить столько же, сколько человек, родившийся в Северной или Южной Америке в 1950-х или в Европе в 1930-х. Этот показатель был бы больше, если бы не катастрофическая эпидемия СПИДа, вызывавшая чудовищный спад продолжительности жизни в 1990-е годы, – до тех пор, пока болезнь не научились контролировать при помощи антиретровирусных препаратов.

Этот вызванный африканской эпидемией СПИДа спад служит напоминанием, что прогресс – не эскалатор, который непрерывно поднимает качество жизни всех людей во всем мире. Это было бы волшебством, а прогресс является результатом решения проблем, а не применения магии. Проблемы неизбежны, и в разные периоды отдельные части человечества сталкивались с кошмарными откатами назад. Так, помимо эпидемии СПИДа в Африке, ожидаемая продолжительность жизни сокращалась среди молодежи всего мира во время эпидемии испанского гриппа 1918–1919 годов и среди белых американцев нелатиноамериканского происхождения и среднего возраста без высшего образования в начале XXI века¹³³. Но у проблем есть решения, и тот факт, что во всех остальных демографических категориях западных обществ продолжительность жизни продолжает увеличиваться, показывает, что устранимы и проблемы, стоящие перед непривилегированными белыми американцами.

Ожидаемая продолжительность жизни больше всего увеличивается за счет сокращения смертности среди новорожденных и детей – во-первых, из-за хрупкости детского здоровья, а во-вторых, потому, что смерть ребенка снижает средний показатель сильнее, чем смерть 60-летнего. Рис. 5–2 показывает, что происходило с детской смертностью начиная с эпохи Просвещения в пяти странах, которые можно считать более или менее типичными для своих континентов.

Взгляните на числа на вертикальной оси: это процент детей, не доживших до возраста 5 лет. Да, в середине XIX века в Швеции, одной из богатейших стран мира, от четверти до трети всех детей умирали до своего пятого дня рождения, а в некоторые годы эта доля приближалась к половине. В истории человечества такие цифры, судя по всему, являются чем-то заурядным: пятая часть детей охотников-собирателей умирала в первый год жизни, а примерно половина – до достижения половой зрелости¹³⁴. Скачки кривой до начала XX века отражают не только случайные колебания данных, но и непредсказуемость тогдашней жизни: внезапный визит старухи с косой мог быть вызван эпидемией, войной или голодом. Трагедии не обходили стороной и вполне зажиточные семьи: Чарльз Дарвин потерял двух детей в младенчестве, а свою любимую дочь Энни в возрасте 10 лет.

РИС. 5–2. Детская смертность, 1751–2013

Источники: Our World in Data, Roser 2016a, на основании данных ООН о детской смертности, http://www.childmortality.org/ и Базы данных по человеческой смертности, http://www.mortality.org/.

А затем случилась удивительная вещь. Уровень детской смертности упал в сотню раз, до долей процента в развитых странах, откуда эта тенденция распространилась на весь мир. Дитон писал в 2013 году: «Сегодня в мире нет ни одной страны, где уровень младенческой и детской смертности не был бы ниже, чем в 1950 году»¹³⁵. В Африке к югу от Сахары уровень детской смертности упал от одного из четырех в 1960-х до менее чем одного из десяти в 2015 году, а общемировой показатель снизился с 18 % до 4 % – это все еще слишком много, но эта цифра непременно станет меньше, если сохранится текущий тренд на улучшение качества здравоохранения во всем мире.

За этими числами стоят два важнейших факта. Первый – демографический: чем меньше детей умирает, тем меньше детей заводят семейные пары, которым больше не нужно перестраховываться на случай потери всего своего потомства. Поэтому беспокойство, что сокращение детской смертности приведет к «демографическому взрыву» (главная причина экологической паники в 1960-х и 1970-х годах, когда звучали призывы ограничивать медицинскую помощь в развивающихся странах), как показало время, не имеет под собой оснований – дело обстоит как раз противоположным образом¹³⁶.

Второй факт – личный. Потеря ребенка – одно из тяжелейших переживаний, какое может выпасть на долю человека. Вообразите себе одну такую трагедию; а теперь попробуйте представить ее еще миллион раз. Это будет четверть тех детей, которые не умерли за один прошлый год, но умерли бы, если бы родились на пятнадцать лет раньше. А теперь повторите это упражнение еще около двухсот раз – по числу лет, когда детская смертность идет на спад. Графики вроде приведенных на рис. 5–2 показывают триумф человеческого процветания, масштаб которого заведомо не поддается осознанию.

РИС. 5–3. Материнская смертность, 1751-2013

Источник: Our World in Data, Roser 2016p, на основании данных, предоставленных Клаудией Хэнсон с сайта Gapminder, https://www.gapminder.org/data/documentation/gd010/

Так же сложно по достоинству оценить грядущую победу человека над другим примером жестокости природы – над материнской смертностью. Неизменно милосердный Бог Ветхого Завета говорил первой женщине так: «Умножая умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей». До недавнего времени примерно 1 % женщин умирал при родах; век назад беременность представляла для американской женщины примерно такую же опасность, как сейчас – рак груди¹³⁷. Рис. 5–3 показывает изменение материнской смертности с 1751 года в четырех странах, типичных для своих регионов.

С конца XVIII века уровень такой смертности в Европе снизился в триста раз, с 1,2 % до 0,004 %. Этот спад распространился и на другие части света, в том числе и на самые бедные страны, где уровень материнской смертности снижался еще стремительней, но из-за позднего старта на протяжении более короткого времени. Для всего мира этот показатель, упав за последние 25 лет почти в два раза, теперь равен 0,2 % – примерно как в Швеции в 1941 году¹³⁸.

Возможно, вы сейчас задумались, не объясняет ли падение детской смертности абсолютно весь рост ожидаемой продолжительности жизни, показанный на рис. 5–1. Действительно ли мы живем дольше или просто гораздо чаще выживаем в младенческом возрасте? Ведь одно то, что до начала XIX века ожидаемая продолжительность жизни составляла 30 лет, не означает, что все падали замертво в свой тридцатый день рождения. Большое количество детских смертей тянуло статистику вниз, перекрывая вклад тех, кто умирал от старости, – но ведь пожилые люди есть в любом обществе. По Библии, «дней лет наших – семьдесят лет», и столько же было Сократу в 399 году до н. э., когда он принял смерть – не от естественных причин, но выпив чашу цикуты. В большинстве племен охотников-собирателей есть достаточно стариков за семьдесят и даже за восемьдесят. При рождении женщина племени хадза имеет ожидаемую продолжительность жизни в 32,5 года, но, дожив до сорока пяти, она может рассчитывать еще на 21 год¹³⁹.

Так действительно ли те из нас, кто пережил испытания младенчества и детства, живут дольше, чем те, кому удавалось то же самое в предшествующие эпохи? Да, гораздо дольше. Рис. 5–4 показывает ожидаемую продолжительность жизни британца при рождении и в разных возрастах от 1 года до 70 лет на протяжении последних трех веков.

РИС. 5–4. Ожидаемая продолжительность жизни, Великобритания, 1701–2013

Источники: Our World in Data, Roser 2016n. Данные до 1845 года относятся к Англии и Уэльсу и собраны проектом Clio Infra, van Zanden et al. 2014. Начиная с 1845 года данные представлены за середину каждого десятилетия и взяты из Базы данных по человеческой смертности, http://www.mortality.org/

Неважно, какого вы возраста – все равно у вас впереди больше лет, чем у ваших ровесников прошлых десятилетий и веков. Ребенок, переживший опасный первый год, жил бы в среднем до 47 лет в 1845 году, до 57 лет в 1905-м, до 72 лет в 1955-м и до 81 года в 2011-м. Тридцатилетний человек мог ожидать прожить еще 33 года в 1845 году, 36 лет в 1905-м, 43 года в 1955-м и 52 года в 2011-м. Если бы Сократа помиловали в 1905 году, он мог бы рассчитывать еще на девять лет жизни, в 1955-м – на десять, в 2011-м – на шестнадцать. В 1845 году восьмидесятилетний человек имел в запасе еще пять лет, в 2011-м – девять.

Похожие тенденции, хотя и (пока что) не с такими большими показателями, можно наблюдать во всех регионах мира. Например, десятилетний эфиопский мальчик, родившийся в 1950 году, в среднем должен был дожить до 44 лет; сегодня десятилетний эфиопский мальчик может рассчитывать умереть в 61 год. Экономист Стивен Рэйдлет писал:

Улучшение здоровья бедного населения планеты за несколько последних десятилетий было настолько велико по масштабу и охвату, что его можно назвать одним из величайших достижений человечества. Очень редко базовое благополучие такого большого числа людей во всем мире повышается так сильно и быстро. И тем не менее очень немногие хотя бы осознают, что это происходит¹⁴⁰.

И нет, эти дополнительные годы даны нам не для бессильного просиживания в кресле-качалке. Конечно, чем дольше мы живем, тем больше времени проводим в состоянии старости со всеми ее неизбежными болячками и тяготами. Но тела, у которых лучше получается бороться с натиском смерти, лучше справляются и с менее страшными напастями вроде болезней, травм и общего износа. Чем длиннее наша жизнь, тем дольше мы остаемся энергичными, пускай размер этих выигрышей и не совпадает. Героическим проектом под названием «Глобальное бремя болезней» (Global Burden of Disease) была предпринята попытка измерить это улучшение путем подсчета не только количества людей, умирающих от каждого из 291 недугов, но и числа лет здоровой жизни, потерянных пациентами с учетом того, насколько та или иная болезнь сказывается на их состоянии. По оценке проекта, в 1990 году в среднем по миру человек мог рассчитывать на 56,8 года здоровой жизни из 64,5 в целом. К 2010 году, по крайней мере в развитых странах, для которых уже доступна такая статистика, из 4,7 года, что мы прибавили за эти два десятилетия, 3,8 были здоровыми¹⁴¹. Подобные цифры показывают, что сегодня люди живут в добром здравии дольше, чем наши предки в общей сложности. В перспективе очень долгой жизни наиболее пугающей выглядит угроза деменции, но и тут нас ждет приятное открытие: с 2000 до 2012 года вероятность этого заболевания среди американцев старше 65 лет снизилась на четверть, а средний возраст постановки такого диагноза поднялся с 80,7 до 82,4 года¹⁴².

Хорошие новости на этом не заканчиваются. Кривые на рис. 5–4 – не нити вашей жизни, которые две мойры размотали и отмерили, а третья однажды обрежет. Скорее, это проекция сегодняшней статистики, основанная на предположении, что знания в области медицины застынут в текущем состоянии. Не то чтобы кто-то действительно в это верил, но, поскольку мы не имеем возможности предсказывать будущее здравоохранения, нам не остается ничего иного. Это значит, что вы, скорее всего, можете рассчитывать дожить до более солидного возраста – возможно, куда более солидного, – чем тот, что вы видите на вертикальной оси координат.

Люди во всем найдут причину для недовольства, и в 2001 году Джордж Буш-младший создал Совет по биоэтике, призванный справиться с угрозой, увиденной президентом в достижениях биологии и медицины в области здоровья и долголетия¹⁴³. Председатель совета – врач и публичный интеллектуал Леон Касс – заявил, что «стремление продлить молодость – это выражение инфантильного и нарциссического желания, несовместимого с заботой о благе будущих поколений» и что добавленные к нашей жизни годы не будут того стоить. («Действительно ли профессиональный теннисист будет рад сыграть за жизнь на четверть больше матчей?» – спрашивал он.) Большинство людей предпочтут решить это для себя сами, и даже если Касс прав в том, что «благодаря своей конечности жизнь имеет значение», долголетие вовсе не подразумевает бессмертия¹⁴⁴. Однако тот факт, что утверждения экспертов о максимально возможной ожидаемой продолжительности жизни раз за разом оказывались опровергнуты (в среднем спустя пять лет после публикации), заставляет задуматься, не будет ли срок человеческой жизни расти неограниченно и не выскользнет ли он однажды за сумрачную грань нашего смертного удела¹⁴⁵. Стоит ли нам заранее переживать по поводу мира, населенного нудными стариками возрастом в несколько веков, недовольных нововведениями девяностолетних выскочек и готовых вовсе запретить рожать на свет этих назойливых детей?

Несколько визионеров из Кремниевой долины пытаются приблизить этот мир будущего¹⁴⁶. Они финансируют исследовательские институты, которые стремятся не постепенно бороться со смертью, побеждая одну болезнь за другой, но обратить вспять сам процесс старения, обновить наше клеточное оборудование до версии без этого бага. В результате они надеются увеличить срок человеческой жизни на пятьдесят, сто, а то и тысячу лет. В своем бестселлере 2005 года «Сингулярность уже близка» (The Singularity Is Near) Рэй Курцвейл предсказывает, что те из нас, кто доживет до 2045 года, будут жить вечно благодаря достижениям генетики, нанотехнологий (например, наноботам, которые будут циркулировать по нашей кровеносной системе и восстанавливать организм изнутри) и искусственного интеллекта, который не только сообразит, как всего этого добиться, но и будет рекурсивно и бесконечно развивать сам себя.

Для читателей медицинских журналов и прочих ипохондриков перспективы бессмертия выглядят заметно иначе. Мы, конечно же, радуемся отдельным постепенным улучшениям вроде сокращения смертности от рака примерно на 1 % в год в течение последних двадцати пяти лет, что в одних только Соединенных Штатах спасло жизнь миллиону человек¹⁴⁷. Но при этом мы регулярно разочаровываемся в чудо-препаратах, работающих не лучше плацебо, методах лечения с побочными эффектами хуже, чем сама болезнь, и нашумевших достижениях, которые рассыпаются в прах при проведении метаанализа. Медицинский прогресс в наше время больше напоминает сизифов труд, а не сингулярность.

Не имея дара пророчества, мы не можем сказать, найдут ли однажды ученые лекарство от смерти. Но эволюция и энтропия делают такое развитие событий маловероятным. Старение встроено в наш геном на каждом уровне организации, потому что естественный отбор отдает предпочтение тем генам, которые делают нас энергичными в молодости, а не тем, благодаря которым мы дольше живем. Этот дисбаланс обусловлен асимметрией времени: в любой момент существует определенная вероятность, что мы станем жертвой неотвратимого несчастного случая вроде удара молнии или лавины, что обнулит полезность любого дорого обходящегося гена долголетия. Чтобы открыть нам путь в бессмертие, биологам пришлось бы перепрограммировать тысячи генов или молекулярных путей, каждый из которых обладает малым и неточно определенным воздействием на продолжительность жизни¹⁴⁸.

И даже если бы мы обладали таким идеально отстроенным биологическим оборудованием, натиск энтропии все равно подтачивал бы его. Как сказал физик Питер Хоффман, «жизнь – это смертельная схватка биологии и физики». В своем беспорядочном мельтешении молекулы постоянно портят механизмы наших клеток, включая те самые механизмы, которые борются с энтропией, исправляя ошибки и устраняя ущерб. По мере того как повреждения накапливаются в различных системах, призванных контролировать повреждения, риск коллапса нарастает экспоненциально. Рано или поздно это приводит к тому, что сбой дает любая изобретенная биомедицинскими науками защита против постоянно нависающих над нами опасностей вроде рака или органной недостаточности¹⁴⁹.

На мой взгляд, исход нашей многовековой войны со смертью лучше всего предсказывает закон Стайна: «То, что не может длиться вечно, рано или поздно закончится», но с дополнением Дэвиса: «То, что не может длиться вечно, может длиться гораздо дольше, чем вам кажется».

Глава 6
Здоровье

Как объяснить тот факт, что начиная с конца XVIII века дар жизни доступен все большему числу представителей нашего вида? Угадать ответ помогает сама хронология. В книге «Великий побег» (The Great Escape) Ангус Дитон пишет: «С тех пор как во времена Просвещения люди взбунтовались против авторитетов и начали использовать силу разума для улучшения своей жизни, у них всегда получалось добиться успеха, и едва ли есть сомнения, что они продолжат одерживать победу за победой над силами смерти»¹⁵⁰. Растущая продолжительность жизни, которой мы уже успели порадоваться в предыдущей главе, – это трофей, отбитый при разгроме нескольких из этих сил: болезней, голода, войны, насильственных смертей и несчастных случаев. В этой и последующих главах я расскажу историю каждой из этих битв.

На протяжении большей части истории человечества главной силой смерти были инфекционные заболевания – гнусное порождение эволюции в виде крошечных и очень быстро размножающихся организмов, которые обеспечивают свое существование за наш счет, мигрируя от тела к телу благодаря насекомым, червям и телесным выделениям. Эпидемии убивали людей миллионами, стирая с лица земли целые цивилизации, и обрушивались внезапным бедствием на отдельные деревушки. Взять, к примеру, желтую лихорадку – эта переносимая комарами вирусная инфекция получила свое имя по цвету, который приобретала кожа ее жертв незадолго до мучительной смерти. По свидетельству очевидца эпидемии 1878 года в Мемфисе, больные «заползали в щели в нечеловеческих корчах, и тела их находили лишь по смраду гниющей плоти…Тело мертвой матери было распростерто на кровати… все в черной рвоте, напоминающей кофейную гущу… а ее дети катались по полу и стонали»¹⁵¹.

Болезни не щадили богатых: в 1836 году обладатель самого большого в мире состояния Натан Майер Ротшильд умер от инфекционного абсцесса. Как и власть имущих: целую череду британских монархов скосили дизентерия, оспа, пневмония, тиф, туберкулез и малярия. Подвластны болезням были и американские президенты: Уильям Генри Гаррисон заболел вскоре после своей инаугурации в 1841 году и умер от септического шока спустя тридцать один день, а Джеймс Полк пал жертвой холеры через три месяца после ухода с поста в 1849-м. Еще совсем недавно, в 1924 году, шестнадцатилетний сын действующего тогда президента Калвина Кулиджа умер от воспаления мозоли, которую он заработал во время игры в теннис.

Неизменно изобретательный Homo sapiens долго пытался бороться с заболеваниями посредством разных форм шарлатанства: он молился, приносил жертвы, пускал кровь, ставил банки, употреблял токсичные металлы и гомеопатию, а также насмерть давил куриц о больные части тела. Но начиная с конца XVIII века, когда была изобретена вакцинация, и все быстрее в XIX веке, с распространением микробной теории заболеваний, ход битвы начал меняться. Мытье рук, акушерство, истребление комаров и особенно защита питьевой воды путем создания городских канализационных систем и хлорирования водопроводной воды привели в итоге к спасению миллиардов жизней. До начала XX века города утопали в экскрементах, вода в их реках и озерах была густой от нечистот, а их жители пили и использовали для стирки вонючую коричневую жидкость¹⁵². Причиной эпидемий считались «миазмы» – зловонный воздух, до тех пор пока первый в мире эпидемиолог Джон Сноу (1813–1858) не установил, что заболевшие холерой лондонцы брали воду из трубы, которая начиналась ниже по течению от места, где сливали нечистоты. Сами доктора были в прошлом огромной угрозой здоровью: они переходили из прозекторской прямо в смотровой кабинет в черных халатах, покрытых засохшей кровью и гноем, осматривали раны пациентов немытыми руками и зашивали их нитками, которые держали в петлицах, пока Игнац Земмельвейс (1818–1865) и Джозеф Листер (1827–1912) не обучили их дезинфицировать руки и инструменты. Антисептика, анестезия и переливание крови позволили хирургии начать лечить, вместо того чтобы мучить и калечить, а антибиотики, антитоксины и прочие бессчетные достижения медицины еще дальше отбросили натиск заразы.

Грех неблагодарности, может, и не попал в семь верхних строчек хит-парада, но, по Данте, он все же обрекает грешника на девятый круг ада. Там и рискует оказаться интеллектуальная культура периода после 1960-х годов, напрочь забывшая имена победителей болезней. Причем так было не всегда. В моем детстве популярным жанром детской литературы были героические биографии таких пионеров медицины, как Эдвард Дженнер, Луи Пастер, Джозеф Листер, Фредерик Бантинг, Чарльз Бест, Уильям Ослер или Александр Флеминг. 12 апреля 1955 года группа ученых объявила о том, что созданная Джонасом Солком вакцина против полиомиелита – недуга, который уносил тысячи жизней каждый год, парализовал будущего президента Франклина Рузвельта и заточил множество детей в аппараты искусственного дыхания, известные как «стальные легкие», – доказала свою безопасность. В посвященной истории этого открытия книге Ричард Картер пишет, что в тот день «люди соблюдали минуты молчания, звонили в колокола, сигналили клаксонами, включали заводские гудки, запускали фейерверки… уходили раньше с работы, закрывали школы или устраивали в них шумные собрания, произносили тосты, обнимали детей, посещали церковные службы, улыбались незнакомцам и прощали врагов». Мэрия Нью-Йорка предложила Солку провести по улицам города торжественный парад в его честь, но тот вежливо отказался¹⁵³.

Как часто вы в последнее время вспоминали имя Карла Ландштейнера? Кого-кого? Он один спас миллиард жизней, открыв группы крови. А как насчет героев, перечисленных ниже?

Исследователи, давшие эти осторожные оценки, говорят о более чем пяти миллиардах жизней, спасенных в общей сложности (на данный момент) примерно сотней выбранных ими ученых¹⁵⁴. Разумеется, истории о героях не дают должного представления о том, как на самом деле работает наука. Ученые стоят на плечах гигантов, сотрудничают большими группами, трудятся в безвестности и постепенно накапливают идеи благодаря международным сетям обмена информацией. Однако вне зависимости от того, игнорируем ли мы в таких случаях ученых или саму науку, тот факт, что мы забываем открытия, изменившие нашу жизнь к лучшему, говорит о некой неспособности адекватно оценивать современное состояние человечества.

Поскольку я психолингвист и автор целой книги о прошедшем времени, мой любимый пример относится к области истории английского языка¹⁵⁵. Это первое предложение одной из статей «Википедии»: «Натуральная оспа была инфекционным заболеванием, которое вызывалось вирусами Variola major и Variola minor».

Да, «оспа была». Эта болезнь получила свое название из-за болезненных пустул, которые покрывали кожу, рот и глаза пациента, и только в XX веке от нее умерло более трехсот миллионов человек – но теперь она прекратила свое существование. (Последний случай заражения был зарегистрирован в Сомали в 1977 году.) За этот невероятный моральный триумф нам нужно поблагодарить, среди прочих, Эдварда Дженнера, который изобрел вакцинацию в 1796 году, Всемирную организацию здравоохранения, которая в 1959 году поставила перед собой смелую цель искоренить болезнь, и Уильяма Фэйги, который догадался, что для достижения этого результата достаточно вакцинировать небольшие, но тщательно отобранные группы уязвимого населения. В книге «Все к лучшему» (Getting Better) экономист Чарльз Кенни пишет:

Общая стоимость программы за десять лет… составила примерно 312 млн долларов – около 32 центов на каждого жителя тех стран, где встречалась болезнь. Программа искоренения оспы стоила примерно столько же, сколько пять современных голливудских блокбастеров, или крыло бомбардировщика B-2, или чуть меньше одной десятой стоимости недавно построенного в Бостоне грандиозного автомобильного тоннеля. Как бы мы ни восхищались преображением бостонской набережной, формами бомбардировщика-невидимки и актерской игрой Киры Найтли в «Пиратах Карибского моря» или даже гориллы в «Кинг-Конге», – кажется, вложения в борьбу с оспой все-таки стоили того¹⁵⁶.

Хоть я и живу на набережной Бостона, я вынужден с ним согласиться. Но это колоссальное достижение было только началом. «Википедия» пишет в прошедшем времени и про чуму крупного рогатого скота, которая обрекала на голод миллионы крестьян и кочевников-скотоводов на всем протяжении истории. Еще четырем источникам бедствий в развивающихся странах вот-вот придет конец. Джонас Солк не дожил до того момента, когда Глобальная инициатива по ликвидации полиомиелита достигла своей цели: в 2016 году число случаев заболевания составило всего тридцать семь в трех странах (Афганистан, Пакистан и Нигерия). Это самый низкий показатель в истории, а в 2017 году он пока что еще ниже¹⁵⁷. Дракункулез – болезнь, вызываемая червем-паразитом длиной до 90 сантиметров, который селится в нижних конечностях жертвы и с дьявольской хитростью образует болезненный гнойник. Когда страдалец опускает ногу в водоем в надежде на облегчение, гнойник прорывается, червь высовывается наружу и выпускает в воду тысячи личинок. Потом эту воду пьют другие люди, и таким образом цикл замыкается. Единственный метод лечения заключается в постепенном вытягивании червя наружу, что занимает от нескольких дней до нескольких недель. Однако благодаря тридцатилетней кампании Центра Картера, который распространяет информацию о болезни и борется за чистоту питьевой воды, число случаев дракункулеза сократилось с 3,5 миллиона в двадцати одной стране в 1986 году до всего двадцати пяти в трех странах в 2016-м (и всего трех в одной стране в первой четверти 2017-го)¹⁵⁸. Слоновой болезни, речной слепоте и ослепляющей трахоме – уже по названиям можно догадаться, какие жуткие у них симптомы, – к 2030 году с большой вероятностью тоже будут давать определения в прошедшем времени. Под прицелом эпидемиологов сейчас находятся корь, краснуха, тропический сифилис, сонная болезнь и анкилостомоз¹⁵⁹. (Отметят ли какую-нибудь из этих побед минутами молчания, звоном колоколов, сигналами клаксонов, улыбками незнакомцам и прощением врагов?)

Резко сокращается распространенность даже тех болезней, которые пока не поддаются полной ликвидации. В период с 2000 по 2015 год число смертей от малярии (которая в прошлом убила каждого второго из когда-либо живших людей) уменьшилось на 60 %. Всемирная организация здравоохранения поставила задачу снизить этот показатель еще на 90 % к 2030 году и сократить число стран, в которых заболевание имеет эндемический характер, с девяноста семи до тридцати пяти (как это произошло, например, в США, где малярия до 1951 года была эндемической болезнью)¹⁶⁰. Фонд Билла и Мелинды Гейтс планирует и вовсе искоренить это заболевание¹⁶¹. Как мы видели в главе 5, в 1990-е эпидемия СПИДа в Африке серьезно отбросила назад прогресс в увеличении ожидаемой продолжительности жизни, но уже в следующем десятилетии ситуация изменилась. Общемировая детская смертность от этого заболевания снизилась вдвое, вдохновив ООН в 2016 году принять план по прекращению эпидемии СПИДа к 2030 году (хотя ВИЧ, вирус иммунодефицита человека, не обязательно будет искоренен)¹⁶². Рис. 6–1 показывает, что в период с 2000 по 2013 год в мире значительно сократилось число детей, умирающих от пяти наиболее смертоносных инфекционных заболеваний. В общей сложности с 1990 года успехи в борьбе с эпидемиями сохранили жизни более чем ста миллионам детей¹⁶³.

А самый амбициозный план разработала группа экспертов по общественному здоровью под руководством экономистов Дина Джемисона и Лоуренса Саммерса: их «великая конвергенция в глобальном здравоохранении» должна привести к 2035 году к тому, что смертность от инфекционных заболеваний, а также материнская и детская смертность во всем мире снизятся до нынешнего уровня самых здоровых стран со средним уровнем дохода¹⁶⁴.

РИС. 6–1. Детская смертность от инфекционных заболеваний, 2000–2013

Источник: Справочная группа по детской эпидемиологии Всемирной организации здравоохранения, Liu et al. 2014, дополнительное приложение

Какими бы блистательными ни были победы над инфекционными заболеваниями в Европе и Америке, наблюдаемый нами сегодня прогресс в охране здоровья беднейших слоев населения земного шара еще более поразителен. Отчасти это объясняется экономическим развитием (глава 8), поскольку более богатый мир – это мир более здоровый. Другая причина – расширение круга сопереживания; именно сопереживание побуждает мировых лидеров вроде Билла Гейтса, Джимми Картера и Билла Клинтона стремиться оставить будущим поколениям здоровье бедного населения далеких стран, а не роскошные сооружения у себя на родине. Даже самые ярые критики Джорджа Буша-младшего хвалили его политику, направленную на борьбу со СПИДом в Африке, которая спасла миллионы жизней.

Но самым главным фактором стала наука. «Знания первостепенны, – пишет Дитон. – Доход, хотя он важен и сам по себе, и как компонент благополучия… не является залогом благополучия»¹⁶⁵. Плоды науки включают не только высокотехнологичные медикаменты вроде вакцин, антибиотиков, антиретровирусных препаратов и таблеток для дегельминтизации. Среди них есть и идеи – эти идеи могут внедряться за гроши или казаться очевидными по прошествии времени, но при этом спасать миллионы жизней. К примеру, это кипячение, фильтрация и хлорирование воды, мытье рук, добавление йода в рацион беременных женщин; грудное вскармливание и тактильный контакт с младенцами; испражнение в уборных, а не на улицах, в полях и у водоемов; защита спящих детей пропитанными инсектицидами москитными сетками и лечение диареи раствором соли и сахара в чистой воде. В то же самое время плохие идеи поворачивают прогресс вспять – так, организации «Талибан»¹⁶⁶ и «Боко харам» (запрещена в РФ) распространяют конспирологическую теорию, что вакцинация делает бесплодными девочек-мусульманок, а влиятельные американские активисты отстаивают идею, что прививки вызывают аутизм. Дитон замечает, что даже та идея, которая легла в основу Просвещения – знания могут улучшать нашу жизнь, – может сойти за настоящее откровение в тех регионах мира, где люди смирились со своим плохим самочувствием и не подозревают, что изменения в сфере институтов и норм способны его поправить¹⁶⁷.

Глава 7
ЕДА

Помимо старения, деторождения и инфекционных заболеваний, у эволюции и энтропии нашлась для нас еще одна злая шутка: постоянная потребность в энергии. Массовый голод издавна был частью человеческой судьбы. Ветхий Завет рассказывает о семи годах голода в Египте; в Новом Завете Голод – один из четырех всадников Апокалипсиса. Даже в середине XIX века неурожай мог обернуться внезапной катастрофой для самых благополучных уголков планеты. Йохан Норберг цитирует детские воспоминания современника одного из своих предков о зиме 1868 года в Швеции:

Мы то и дело замечали, что мать тайком плачет – для матери это непростое испытание, когда ей нечем накормить собственных детей. Часто можно было видеть, как исхудавшая, измученная голодом детвора бродила от фермы к ферме, выпрашивая хотя бы пару хлебных корочек. Однажды к нам пришло трое; они плакали и молили дать им что-нибудь, лишь бы утолить муки голода. Нашей матери со слезами на глазах пришлось сказать им, что у нас есть только крохи хлеба, которые нужны нам самим. Когда мы, дети, увидели страдание в их молящих глазах, мы разревелись и стали просить мать поделиться с ними хотя бы этими крохами. Она неохотно согласилась, и чужие дети, с жадностью проглотив еду, направились к следующей ферме, до которой было неблизко. Назавтра всех троих нашли мертвыми между нашей фермой и соседской¹⁶⁸.

Историк Фернан Бродель документально показал, что до начала Нового времени Европа страдала от голода каждые несколько десятилетий¹⁶⁹. В отчаянии крестьяне собирали недозревшее зерно, ели траву и человеческую плоть или стекались в города, где попрошайничали на улицах. Даже в лучшие времена многие получали большую часть калорий из хлеба и жидкой каши, и едва ли в достатке: экономист Роберт Фогель писал в книге «Избавление от голода и преждевременной смерти, 1700–2100» (The Escape from Hunger and Premature Death, 1700–2100), что «энергетическая ценность среднего рациона во Франции начала XVIII века была такой же, как в 1965 году в Руанде – на тот момент самой голодающей стране мира»¹⁷⁰. Многие из тех, кто не голодал, были слишком слабы для работы, что обрекало их на нищету. Голодные европейцы тешили себя кулинарной порнографией, вроде рассказов о стране Кокань, где на деревьях растут блины, улицы вымощены булками, жареные поросята разгуливают с воткнутыми в спину ножами, чтобы их было легче резать, а вареная рыба сама выпрыгивает из воды людям под ноги.

Сегодня мы сами живем в Кокани и наша проблема – не недостаток, а избыток калорий. Как подметил комик Крис Рок, «это первое в истории общество, в котором толстеют бедняки». С типичной для «первого мира» неблагодарностью критики современного общества (когда они не заняты борьбой с фэтшеймингом, стандартами худобы в модельном бизнесе или расстройствами пищевого поведения) возмущаются эпидемией ожирения с пылом, более уместным в случае массового голода. Ожирение, несомненно, проблема общественного здравоохранения, но по историческим меркам иметь такую проблему довольно приятно.

Что же происходит в остальном мире? Массовый голод, который на Западе часто ассоциируют с Африкой и Азией, определенно перестал быть приметой современности. Индия и Китай испокон веков были уязвимы для голода, поскольку основным продуктом питания для миллионов людей там был рис, полив которого зависел от переменчивых муссонов и ненадежных оросительных систем; кроме того, его нужно было перевозить на огромные расстояния. Бродель цитирует воспоминания голландского купца, который оказался в Индии во время голода 1630–1631 годов:

«Люди бродят тут и там, – пишет он, – не имея пристанища, покинув свой город или свою деревню. Их состояние видно сразу же: глубоко запавшие глаза, бесцветные губы, покрытые пеной, иссохшая кожа, под которой проступают кости, живот, висящий словно пустой мешок. Иные плачут или воют от голода. Другие в агонии валяются на земле». К этому добавляются обычные драмы: оставление жен и детей, продажа детей родителями, или же родители, чтобы выжить, продают себя сами, коллективные самоубийства… Изголодавшиеся люди вскрывают животы мертвых или умирающих «и поедают их внутренности». Наш купец продолжает: «Сотни и сотни тысяч людей умирали, так что страна была вся покрыта трупами, остававшимися без погребения. От них шло такое зловоние, что воздух был наполнен и заражен им… в одной деревне человечина продавалась на рынке»¹⁷¹¹⁷².

Однако за последнее время мир добился еще одного удивительного и мало кем замеченного достижения: несмотря на бурный рост населения, развивающиеся страны теперь способны себя прокормить. Самый очевидный пример – Китай, где 1,3 миллиарда населения в среднем имеет доступ к 3300 килокалориям на человека в день, что по нормам правительства США соответствует потребностям высокоактивного молодого мужчины¹⁷³. Миллиард жителей Индии получает в среднем по 2400 килокалорий в день – это норма для высокоактивных молодых женщин и активных мужчин среднего возраста. В Африке средний для континента показатель находится посередине – 2600 килокалорий¹⁷⁴. Рис. 7–1, на котором представлено количество килокалорий, доступных населению очень разных развитых и развивающихся стран, а также мира в целом, демонстрирует тенденцию, знакомую нам по предыдущим графикам: повсеместная нужда до XIX века, затем стремительный рост в Европе и Соединенных Штатах на протяжении последующих двух веков и, наконец, последние десятилетия, когда развивающиеся страны сокращают разрыв.

РИС. 7–1. Средняя энергетическая ценность дневного рациона, 1700–2013

Источники: США, Англия и Франция: Our World in Data, Roser 2016d, на основании данных Fogel 2004. Китай, Индия и мир: Продовольственная и сельскохозяйственная организация ООН, www.fao.org/faostat/en/#data

Показатели на рис. 7–1 представляют собой среднее арифметическое, и они могли бы давать неверное представление о человеческом благополучии, если бы росли только за счет богатых людей, которые едят все больше и больше (если бы не толстел никто, кроме Мамы Касс¹⁷⁵). К счастью, эти цифры отражают рост доступности продовольствия для представителей самых разных социальных слоев, в том числе и беднейших. Когда недоедают дети, замедляется их физическое развитие, и на протяжении жизни они больше других подвержены риску заболеваний и смерти. Рис. 7–2 показывает долю детей с задержкой роста в нескольких характерных для своих регионов странах, для которых мы имеем данные за наиболее длительный период. Хотя доля таких детей в бедных странах вроде Кении или Бангладеш все еще чудовищно велика, мы видим, что за последние два десятилетия она сократилась вдвое. Еще больших успехов добились такие страны, как Колумбия и Китай, где не так давно доля детей с задержкой роста тоже была довольно высока.

РИС. 7–2. Задержка роста среди детей, 1966–2014

Источник: Our World in Data, Roser 2016j, на основании данных Всемирной организации здравоохранения, http://www.who.int/nutrition/nlis/en/

Рис. 7–3 предлагает еще один взгляд на то, как мир накормил голодающих. Там показана доля недоедающих (то есть получающих недостаточно еды на протяжении года или более) в пяти регионах третьего мира и в развивающихся странах в целом. В развитых странах, данные по которым не представлены, эта доля не поднималась выше 5 % за весь рассматриваемый период, что статистически неотличимо от нуля. Хотя 13 % недоедающих людей в развивающихся странах – это все еще слишком много, но это уже не 35 %, как было сорок пять лет назад, и не 50 % – а именно таким был усредненный показатель для всего мира в 1947 году (который тут тоже не показан)¹⁷⁶. Учтите, что эти цифры – лишь выраженные в процентах доли. Население земного шара за эти семьдесят лет выросло на почти пять миллиардов человек, то есть мир не только сокращал долю голодающих, но и обеспечивал продовольствием миллиарды новых ртов.

РИС. 7–3. Недоедание, 1990–2015

Источник: Our World in Data, Roser 2016j, на основании данных Продовольственной и сельскохозяйственной организации ООН, http://www.fao.org/economic/ess/ess-fs/ess-fadata/en/

Все реже встречается не только хроническое недоедание, но и массовый голод – бедствие, которое уносит людские жизни в огромных количествах и приводит к многочисленным случаям истощения (состояния, при котором вес больного опускается на два стандартных отклонения ниже среднего) и квашиоркора (недостатка белков, от которого вздувается живот, как у детей на фотографиях, ставших символами голода)¹⁷⁷. На рис. 7–4 показана смертность среди населения Земли в результате массового голода для каждого десятилетия за последние 150 лет.

В 2000 году экономист Стивен Деверо так охарактеризовал прогресс, достигнутый человечеством в XX веке:

Уязвимость к массовому голоду была фактически устранена во всех регионах, кроме Африки… В Азии и Европе голод как проблема эндемического характера остался в прошлом. От мрачного клейма «голодного края» избавились Китай, Россия, Индия и Бангладеш. С 1970-х годов эта проблема существует только в Эфиопии и Судане.

[Кроме того,] была разорвана связь между неурожаем и голодом. Все недавние продовольственные кризисы, связанные с засухами или наводнениями, были оперативно разрешены совместными усилиями местных властей и международных гуманитарных организаций…

Если эта тенденция сохранится, то XX век станет последним столетием, когда десятки миллионов людей гибли от отсутствия доступа к продовольствию¹⁷⁸.

РИС. 7–4. Смертность из-за массового голода, 1860–2016

Источники: Our World in Data, Hasell & Roser 2017, на основании данных Devereux 2000; Ó Gráda 2009; White 2011, Международная база данных о стихийных бедствиях, http://www.emdat.be/; и другие источники. Определение понятия «массовый голод» взято из Ó Gráda 2009

Пока что эта тенденция в самом деле сохраняется. Голод все еще встречается (в том числе среди беднейшего населения развитых стран), а массовый голод имел место в 2011 году в Восточной Африке, в 2012 году в Сахеле и в 2016 году в Южном Судане, наряду с близкими к массовому голоду ситуациями в Сомали, Нигерии и Йемене. Но по числу жертв эти кризисы несравнимы с регулярными бедствиям предыдущих веков.

Всего этого не должно было произойти. В 1798 году Томас Мальтус объяснил, что частые в его эпоху случаи массового голода неизбежны и что дальше будет только хуже:

Если численность населения не контролировать, она растет в геометрической прогрессии. Средства существования увеличиваются только в арифметической прогрессии. Даже поверхностное знание математики покажет превосходство первой силы над второй.

Тем самым он хотел сказать, что попытки накормить голодных приведут к еще большей беде, поскольку те народят еще больше детей, которые в свою очередь будут обречены на голод.

Не так давно мальтузианский подход казался влиятельным, как никогда. В 1967 году Уильям и Пол Пэддоки выпустили книгу «Голод 1975!» (Famine 1975!), а в 1968-м Пол Эрлих написал труд под названием «Популяционная бомба» (The Population Bomb), в котором провозгласил, что «битва за то, чтобы накормить все человечество, окончена», и предсказал, что к 1980 году от голода умрут шестьдесят пять миллионов американцев и четыре миллиарда прочих жителей планеты. Читатели журнала The New York Times Magazine познакомились с военно-медицинским термином «триаж» (экстренная сортировка раненых на тех, кого можно спасти, и тех, кто обречен) и достойными философского семинара рассуждениями на тему того, допустимо ли с моральной точки зрения выбросить кого-то за борт с переполненной шлюпки, чтобы она не перевернулась и не погибли все¹⁷⁹. Эрлих и прочие защитники окружающей среды требовали прекращения продовольственной помощи безнадежным, по их мнению, странам¹⁸⁰. Роберт Макнамара, президент Всемирного банка с 1968 по 1981 год, препятствовал финансированию любых инициатив в области здравоохранения, «если вопрос не касался непосредственно контроля над численностью населения, поскольку медицина способствует снижению смертности и, как следствие, бесконтрольному демографическому росту». Программы по ограничению рождаемости в Индии и Китае (особенно китайская политика «одна семья – один ребенок») подталкивали женщин к стерилизации, абортам и болезненной установке внутриматочных спиралей, которые увеличивают риск инфекционного воспаления¹⁸¹.

Где же в математику Мальтуса вкралась ошибка? Если посмотреть на первую кривую из его утверждения, то, как мы уже знаем, она не обязательно бесконечно растет в геометрической прогрессии, так как при повышении своего достатка люди заводят меньше детей, не опасаясь за их выживание. В то же время массовый голод не очень надолго замедляет рост населения. В такие периоды в первую очередь гибнут дети и старики, а когда условия нормализуются, выжившие быстро восстанавливают демографическую ситуацию¹⁸². Как говорил Ханс Рослинг, «нельзя остановить рост населения, позволив умереть бедным детям»¹⁸³.

Если же мы посмотрим на вторую кривую, выяснится, что производство продуктов питания может расти в геометрической прогрессии, если мы применяем знания, чтобы увеличить полезную отдачу от каждого участка земли. С момента зарождения сельского хозяйства десять тысяч лет назад люди с помощью селекции генетически модифицировали растения и животных так, чтобы их было как можно проще разводить и употреблять в пищу и чтобы нам доставалось как можно больше калорий и как можно меньше токсинов. Дикий предшественник кукурузы был травой с несколькими жесткими зернами; дикая морковь на вид и на вкус напоминала корень одуванчика; дикие предшественники многих фруктов были горькими, едкими и твердыми как камень. Сообразительные крестьяне совершенствовали ирригацию, сельскохозяйственные орудия и органические удобрения, но последнее слово все равно оставалось за Мальтусом.

Только в эпоху Просвещения и промышленной революции люди поняли, как выгнуть эту кривую резко вверх¹⁸⁴. В «Путешествиях Гулливера» Джонатана Свифта (1726) король Бробдингнега в разговоре с главным героем так описывает этот моральный императив: «…всякий, кто вместо одного колоса или одного стебля травы сумеет вырастить на том же поле два, окажет человечеству и своей родине большую услугу, чем все политики, взятые вместе»¹⁸⁵. Вскоре после этого, как видно на рис. 7–1, колосьев в самом деле стали выращивать больше – это стало результатом так называемой аграрной революции в Британии¹⁸⁶. Вслед за севооборотом и усовершенствованием плугов и сеялок пришла механизация, когда ископаемое топливо заменило мышечную силу человека и животных. В середине XIX века двадцать пять работников могли собрать и вымолотить тонну зерна в день; сегодня один человек за рулем зерноуборочного комбайна делает это за шесть минут¹⁸⁷.

Машины решают и другую проблему, по определению присущую продовольствию. Как знает любой садовод, в августе созревает одновременно много кабачков, но потом они быстро гниют или их съедают вредители. Железные дороги, каналы, грузовики, зернохранилища и холодильники сглаживают пики и провалы в предложении, а информация, заложенная в ценах, помогает добиться его равновесия со спросом. Но поистине колоссальный прорыв совершила химия. Буква N в слове SPONCH – акрониме, по которому в американских школах учат запоминать химические элементы в составе наших тел, – соответствует азоту, важнейшему ингредиенту белков, ДНК, хлорофилла и молекулярного аккумулятора энергии АТФ. Атомы азота в огромном количестве присутствуют в воздухе, но там они связаны по два (отсюда химическая формула N₂), и их сложно разделить, чтобы растения могли их использовать. В 1909 году Карл Бош доработал изобретенный Фрицем Габером процесс по вытягиванию азота из воздуха при помощи метана и водяного пара. В результате в промышленных масштабах получаются удобрения, которые можно использовать вместо огромного количества птичьего помета, ранее требовавшегося для возвращения азота в истощенную почву. Два этих химика возглавляют список ученых XX века, спасших наибольшее число жизней в истории, с показателем 2,7 миллиарда человек¹⁸⁸.

Так что забудьте про арифметическую прогрессию: за прошедший век урожайность зерна на гектар шла резко вверх, тогда как реальные цены на него резко падали. Уму непостижимо, как много мы сэкономили. Если бы сегодняшние объемы продовольствия нам приходилось выращивать по технологиям эпохи до изобретения азотных удобрений, дополнительно распахана была бы территория размером с Россию¹⁸⁹. В 1901 году в США на среднее часовое жалованье можно было купить меньше трех литров молока; век спустя за час уже можно заработать на пятнадцать литров. Количество прочих продуктов питания, которое можно купить на часовое жалованье, также выросло во много раз: с полукилограмма сливочного масла до почти двух с половиной килограммов, с дюжины яиц до двенадцати дюжин, с килограмма свиной вырезки до почти двух с половиной килограммов и с четырех килограммов муки до двадцати двух¹⁹⁰.

В 1950-х и 1960-х годах еще один спаситель миллиардов жизней, Норман Борлоуг, перехитрил эволюцию и положил начало Зеленой революции в развивающихся странах¹⁹¹. В природе растения тратят много энергии и питательных веществ на формирование деревянистого стебля, который поднимает их листья и соцветия выше тени от соседних сорняков и друг друга. Как фанаты на рок-концерте, они стараются высунуться повыше, но лучше видно все равно никому не становится. Так всегда работает эволюция: недальновидная цель ее отбора – благополучие индивидуума, а не вида в целом, не говоря уже о каких-то других видах. С точки зрения крестьянина, высокая пшеница мало того что расходует энергию на несъедобные стебли – при использовании удобрений колос тяжелеет настолько, что стебли все равно ломаются. Борлоуг взял эволюцию в свои руки: он скрестил тысячи образцов пшеницы и отобрал потомство с короткими стеблями и высокой урожайностью, устойчивое к ржавчине злаков и нечувствительное к продолжительности светового дня. После нескольких лет «немыслимо монотонного труда» Борлоуг вывел сорта пшеницы (а позже кукурузы и риса), во много раз более урожайные, чем их предшественники. Благодаря выращиванию этих сортов с применением современных методов орошения, удобрения и возделывания культур, Борлоуг практически в одночасье превратил Мексику, а затем Индию, Пакистан и прочие подверженные массовому голоду страны в крупнейших экспортеров пшеницы. Зеленая революция продолжается – теперь ее называют «самым тщательно охраняемым секретом Африки» – в форме совершенствования сортов сорго, проса, маниока и клубнеплодов¹⁹².

Благодаря Зеленой революции миру теперь нужно меньше трети площадей, которые раньше требовались для производства того или иного объема продовольствия¹⁹³. Еще одним свидетельством изобилия является тот факт, что с 1961 до 2009 года территория под посевами увеличилась на 12 %, тогда как объем произведенного продовольствия – на 300 %¹⁹⁴. Наша способность выращивать больше еды на меньшей площади не только помогла нам побороть голод, но и в целом положительно сказалась на планете. Несмотря на свое буколическое очарование, фермы – это биологические пустыни, которые отнимают место у лесов и лугов. Теперь, когда в некоторых регионах мира возделанных земель стало меньше, площадь лесов умеренной зоны заново начала расти – об этом явлении мы еще поговорим в главе 10¹⁹⁵. Если бы эффективность сельского хозяйства оставалась неизменной на протяжении последних пятидесяти лет, для производства сегодняшнего объема продовольствия пришлось бы расчистить и распахать территорию размером с США, Канаду и Китай¹⁹⁶. Ученый-эколог Джесси Осубел пришел к выводу, что мир сейчас достиг пиковой площади сельскохозяйственных угодий: возможно, нам уже никогда не понадобится столько земли, сколько мы обрабатываем¹⁹⁷.

Как и все достижения прогресса, Зеленая революция с самого своего начала попала под шквал критики. Высокотехнологичное агропроизводство, говорили недовольные, расходует ископаемое топливо и грунтовые воды, использует гербициды и пестициды, подрывает традиционное натуральное сельское хозяйство, биологически противоестественно и приносит деньги корпорациям. Учитывая, что им были спасены жизни миллиарда людей и что благодаря ему массовый голод отправился на свалку истории, мне кажется, цена эта вполне разумна. Более того, нам необязательно придется платить ее вечно. Прелесть научного прогресса в том, что он никогда не обрекает нас на использование одной-единственной технологии, но постоянно разрабатывает новые, которые создают меньше проблем (к этой динамике мы обратимся в главе 10).

Генная инженерия сейчас может за несколько дней достичь того, на что у крестьян прошлого уходили тысячелетия и на что Борлоуг потратил годы «немыслимо монотонного труда». Генно-модифицированные культуры имеют более высокую урожайность и содержат больше жизненно необходимых витаминов, они устойчивы к засухам, засолению почв, болезням, вредителям и гниению, им нужно меньше земли, удобрений и трудовых затрат. Сотни исследований, все крупнейшие научные и медицинские организации мира, а также более сотни нобелевских лауреатов засвидетельствовали их безопасность (что неудивительно, ведь не генно-модифицированных культур не бывает)¹⁹⁸. Однако традиционные защитники окружающей среды с их, как выразился эколог Стюарт Бранд, «привычным равнодушием к голодающим», затеяли крестовый поход против генно-модифицированных растений во имя защиты людей – не только сытых гурманов в богатых регионах мира, но и бедных крестьян в развивающихся странах¹⁹⁹. Этот протест исходит из священного, хотя и бессмысленного понятия «естественности», в результате чего его адепты осуждают «генетическое загрязнение» и «игры с природой», восхваляя «настоящую еду», которая производится «экологичными методами». Таким образом они наживаются на примитивных представлениях о врожденности и загрязнении, царящих среди несведущей в науке публики. Удручающие опросы показывают, что примерно половина из нас верит, что у обычных помидоров нет генов, а у генно-модифицированных есть, что ген, внедренный в растение, может попасть в геном съевшего это растение человека и что если поместить один из генов шпината в апельсин, то апельсин станет на вкус как шпинат. 80 % опрошенных высказались в поддержку закона, обязывающего производителей указывать на этикетках, что их продукция «содержит ДНК»²⁰⁰. Бранд пишет:

Осмелюсь предположить, что движение в защиту окружающей среды нанесло своим противостоянием генной инженерии больше вреда, чем любое иное наше заблуждение. Мы лишаем людей еды, препятствуем развитию науки, причиняем ущерб природе и отнимаем важнейший инструмент у наших врачей²⁰¹.

Столь резкое высказывание Бранда обусловлено, в частности, тем, что сопротивление выращиванию генно-модифицированных культур произвело наиболее губительный эффект в той части мира, которая могла больше всего от них выиграть. Природа немилосердно наделила Африку к югу от Сахары бесплодными почвами, переменчивой интенсивностью осадков и малым числом удобных бухт и судоходных рек; исторически там так и не сформировалась достаточно широкая сеть автомобильных шоссе, железных дорог и каналов²⁰². Как и в случае всех прочих аграрных регионов, почва там была истощена, но, в отличие от остального мира, в Африке ее не восстановили при помощи искусственных удобрений. Выращивание генно-модифицированных культур, как уже имеющихся, так и выведенных специально для этого района, в сочетании с современными технологиями вроде беспахотного земледелия и капельного орошения могло бы позволить Африке обойтись без использования более инвазивных методов первой Зеленой революции и в то же время полностью устранить пока сохраняющийся там дефицит продовольствия.

При всей важности сельского хозяйства продовольственная безопасность зависит не только от него. Массовый голод случается не только когда еды мало, но и когда люди не могут ее себе позволить, когда армии лишают их доступа к ней или когда правительству все равно, сыто население или нет²⁰³. Пики и провалы на графике с рис. 7–4 показывают, что победа над голодом не была чередой уверенных подъемов эффективности сельского хозяйства. В XIX веке массовый голод обычно вызывали засухи и болезни растений, но в колониальных Индии и Африке его усугубляли бездушие, некомпетентность, а иногда и намеренные действия чиновников, не испытывавших филантропической заинтересованности в благополучии подданных²⁰⁴. К началу XX века колониальная политика стала более чуткой к продовольственным кризисам, а достижения в области сельского хозяйства нанесли значительный удар по голоду²⁰⁵. Однако позже кошмарная череда политических катастроф приводила к отдельным случаям массового голода на протяжении всего оставшегося столетия.

Из семидесяти миллионов людей, погибших в результате массового голода в XX веке, 80 % стали жертвами насильственной коллективизации, карательной конфискации и тоталитарного центрального планирования при коммунистических режимах²⁰⁶. Речь идет о периодах голода в СССР после Октябрьской революции, Гражданской войны и Второй мировой войны, сталинском Голодоморе на Украине в 1932–1933 годах, «Большом скачке» Мао Цзэдуна в 1958–1961 годах, «нулевом годе» Пол Пота в 1975–1979 годах и совсем недавнем «Трудном походе» Ким Чен Ира в 1990-е. Первые постколониальные правительства стран Африки и Азии часто принимали модные в идеологическом отношении, но катастрофические с точки зрения экономики решения о массовой коллективизации сельского хозяйства, ограничении импорта с целью развития «самодостаточности» и искусственном занижении цен на продукты питания, от которого выигрывали оказывающие большое влияние на политику горожане, но страдали крестьяне²⁰⁷. Когда в этих странах начинались гражданские войны, а это случалось часто, в дополнение к разрушению системы продовольственного снабжения обе стороны могли использовать голод как оружие, иногда при пособничестве покровительствовавших им сверхдержав.

К счастью, с начала 1990-х необходимые для изобилия предварительные условия начали складываться на все большей части планеты. Когда секреты производства огромного количества еды уже раскрыты, а инфраструктура, необходимая для его транспортировки, уже создана, для победы над голодом нам остается побороть бедность, войны и автократические режимы. Давайте взглянем, какого прогресса мы достигли в противодействии каждому из этих бичей человечества.

Глава 8
Достаток

«У нищеты нет причин, – писал экономист Питер Бауэр. – Причины есть у достатка». В мире, где правят энтропия и эволюция, улицы не вымощены булками, а вареная рыба не прыгает нам под ноги. Однако эту прописную истину легко забыть, решив, будто богатство было у нас всегда. Историю пишут не столько победители, сколько богачи – та крупица человечества, которая обладает временем и образованием, чтобы ее писать. Экономист Натан Розенберг и правовед Лютер Бердзелл напоминают:

О подавляющем преобладании нужды в прошлые времена мы забываем в первую очередь по милости литературы, поэзии, рыцарских романов и легенд, героями которых становятся те, кто прекрасно жил, тогда как прозябавшие в нищете оказываются забыты. В итоге у нас складывается мифологизированное представление о нищих эпохах – иногда они даже кажутся золотыми временами идиллической простоты. Это неправда²⁰⁸.

Норберг позаимствовал у Броделя картины той эпохи, когда определение бедности было простым: «Если ты можешь купить хлеба, чтобы прожить еще один день, ты не бедный»:

В богатой Генуе бедняки каждую зиму продавали себя в рабство на галеры. В Париже самых нищих заковывали в цепи по двое и заставляли выгребать сточные канавы. В Англии беднота искала спасения в работных домах, где они трудились целыми днями практически задаром. Иногда им поручали дробить на удобрения кости собак, лошадей и скота, пока в 1845 году инспекторы не обнаружили, что голодные работники дрались за право высасывать костный мозг из тухлых костей²⁰⁹.

Другой историк, Карло Чиполла, писал:

В доиндустриальной Европе покупка одежды или ткани для одежды оставалась роскошью, которую обычные люди могли себе позволить несколько раз в жизни. Одной из главных забот работников больниц было следить, чтобы одежда усопших доставалась их законным наследникам, а не была украдена. Во время эпидемий чумы городским властям приходилось силой изымать и сжигать одежду умерших: люди дожидались смерти зараженных, чтобы забрать их платье, что обычно приводило к дальнейшему распространению болезни²¹⁰.

Необходимость объяснять возникновение достатка неочевидна для нас и из-за кипящих в современных обществах политических дебатов о способах распределения богатств, что подразумевает, будто подходящее для распределения богатство есть у нас по умолчанию. Экономисты говорят о «заблуждении о неизменном объеме», или «физическом заблуждении», – предположении, что ограниченный объем богатств существовал в мире с начала времен, словно золотая жила, и все это время люди только и делали, что пытались его между собой поделить²¹¹. Одно из достижений Просвещения как раз и заключается в осознании, что богатство создается²¹². Главным образом оно создается за счет знаний и сотрудничества: целые сети людей организуют материю в маловероятные, но полезные конфигурации, объединяя плоды своего труда и изобретательности. Отсюда следует не менее радикальный вывод: мы можем разобраться, как создавать больше богатства.

Огромную продолжительность периода господства бедности и переход к современному изобилию можно проиллюстрировать простым, но поражающим воображение графиком. Он показывает, как на протяжении двух тысяч лет менялся валовой мировой продукт – стандартный показатель создания богатства – в международных долларах 2011 года. (Международный доллар – условная валюта, равная доллару США за определенный год, с поправкой на инфляцию и паритет покупательной способности. Последний отвечает за соотношение цен на сопоставимые товары и услуги в разных странах, например за тот факт, что постричься в Дакке дешевле, чем в Лондоне.)

Рост благосостояния на протяжении человеческой истории, показанный на рис. 8–1, можно описать так: ничего… ничего… ничего… (повторять несколько тысяч лет)… бабах! Спустя тысячелетие после первого года нашей эры мир был едва ли богаче, чем во времена Христа. Потребовалось еще полтысячелетия, чтобы мировой продукт удвоился. В некоторых регионах периодически происходили всплески, но они не приводили к стабильному, кумулятивному росту. И только с XIX века начался невиданный подъем. С 1820 до 1900 года мировой доход увеличился в три раза. Еще в три раза – за следующие пятьдесят с небольшим лет. И еще в три – за следующие двадцать пять, и еще в три – за следующие тридцать три. На данный момент валовой мировой продукт вырос почти в сто раз со времен промышленной революции и почти в двести раз – с начала эпохи Просвещения. В дебатах о распределении богатств часто используется образ пирога: делить ли нам пирог или печь пирог побольше (как невпопад сформулировал Джордж Буш-младший, «повышать пирог»). Так вот, если пирог, который делили в 1700 году, был испечен в стандартной 22-сантиметровой форме, то сегодняшняя форма имеет больше трех метров в диаметре. Если бы мы с хирургической сноровкой отрезали от этого пирога наименьший возможный кусочек, скажем в пять сантиметров в самом широком месте, он был бы равен по весу всему пирогу 1700 года.

РИС. 8–1. Валовой мировой продукт, 1–2015

Источник: Our World in Data, Roser 2016с, на основании данных Всемирного банка и Ангуса Мэддисона, Maddison Project 2014

На самом деле валовой мировой продукт как показатель сильно недооценивает рост благосостояния²¹³. Каким образом можно на протяжении многих веков учитывать суммы в некой валюте вроде доллара или фунта так, чтобы построить единую кривую на графике? Сто долларов в 2000 году – это больше или меньше одного доллара в 1800-м? Это просто куски бумаги с цифрами; их ценность определяет то, что на них можно купить, а это зависит от инфляции и ревальваций. Единственный способ сравнить один доллар в 1800 году и один доллар в 2000 году – это посмотреть, во сколько человеку обходилась стандартная корзина товаров: фиксированное количество еды, одежды, медицинских услуг, топлива и так далее. Именно таким образом приведены к единому показателю вроде «международных долларов 2011 года» цифры на рис. 8–1 и на всех прочих графиках, где в качестве единицы измерения выступает доллар или фунт.

Проблема в том, что развитие технологий обессмысливает саму идею неизменной стандартной корзины. Для начала: качество товаров в этой корзине со временем растет. Один «предмет одежды» в 1800 году мог представлять собой накидку из жесткой, тяжелой и протекающей промасленной ткани; в 2000 году это был бы дождевик на молнии из легкой дышащей синтетики. «Стоматологические услуги» в 1800 году подразумевали клещи и деревянные протезы; в 2000-м – новокаин и имплантаты. Таким образом, неверно говорить, что те 300 долларов, которые мы бы потратили на одежду и медицинское обслуживание в 2000 году, соответствуют 10 долларам, которые мы бы заплатили за «то же самое» в 1800-м.

Кроме того, технологии не только улучшают старые вещи – они порождают новые. Сколько в 1800 году стоили холодильник, музыкальная запись, велосипед, мобильный телефон, «Википедия», фотография вашего ребенка, ноутбук с принтером, противозачаточная таблетка, доза антибиотиков? Ответ тут прост: в мире нет таких денег. Сочетание улучшенных вещей и новых вещей практически полностью лишает нас возможности сопоставлять материальное благополучие людей в разные десятилетия и века.

Падение цен еще больше усложняет задачу. Холодильник стоит сегодня порядка 500 долларов. За сколько вы бы вовсе отказались от возможности хранить еду в таких устройствах? Явно не за 500 долларов! Адам Смит называл это парадоксом ценности: когда важный товар доступен в избытке, он начинает стоить гораздо меньше, чем люди готовы за него платить. Эта разница называется потребительским излишком, и ее стремительный рост со временем невозможно отразить в цифрах. Экономисты сами первыми признают, что измеряемые ими показатели напоминают описанного Оскаром Уайльдом циника: они знают цену всему, но не видят ценности ни в чем²¹⁴.

Это не значит, что сопоставление благосостояния в разные времена и в разных местах в единой валюте с учетом инфляции и покупательной способности не имеет смысла, – лучше уж так, чем не знать ничего или строить догадки, – однако адекватной оценки прогресса человечества оно нам не дает. Наш современник, у которого в кошельке лежит сто международных долларов 2011 года в наличном эквиваленте, невообразимо богаче своего предка с таким же кошельком двести лет назад. Как мы увидим дальше, это также влияет на нашу оценку благосостояния в развивающихся странах (эта глава), имущественного неравенства в развитых странах (следующая глава) и будущего экономического роста (глава 19).

~

С чего начался Великий побег? Самая очевидная его причина – применение науки для улучшения материальной жизни и, как следствие, возникновение, по выражению специалиста по экономической истории Джоэля Мокира, «просвещенной экономики»²¹⁵. Станки и мануфактуры промышленной революции, высокоурожайные фермы аграрной революции и водопровод санитарной революции могли обеспечивать людям больше одежды, инструментов, средств передвижения, книг, мебели, калорий, чистой воды и прочих нужных вещей, чем ремесленники и фермеры за век до того. Многие ранние усовершенствования в областях вроде паровых двигателей, ткацких станков, прядильных машин и литейного производства были сделаны в мастерских и на задних дворах незнакомых с теорией самоучек²¹⁶. Проблема состояла в том, что метод проб и ошибок порождает чересчур раскидистое дерево возможностей, многие из ветвей которого ведут в никуда; зато их можно подрезать посредством применения науки, ускоряя тем самым темп прогресса. Мокир замечает:

После 1750 года познавательная база технологии начала понемногу расширяться. Мало того что появлялись новые продукты и методы, – становилось понятно, как и почему работали старые, и теперь их можно было совершенствовать, дорабатывать, улучшать, по-новому сочетать с другими и адаптировать для новых целей²¹⁷.

Изобретение в 1643 году барометра, доказавшее существование атмосферного давления, в конце концов привело к изобретению парового двигателя, который в то время называли «атмосферным двигателем». Среди других примеров двустороннего обмена между наукой и технологией можно назвать синтез удобрений посредством применения химических знаний, полученных в результате изобретения гальванического элемента, и сделанное при помощи микроскопа открытие микробной природы заболеваний, благодаря которой мы оградили питьевую воду, а также руки и инструменты врачей от болезнетворных организмов.

Деятели прикладной науки не имели бы мотивации применять свою изобретательность для облегчения тягот повседневной жизни, а их разработки остались бы в стенах лабораторий и гаражей, если бы не еще два новых явления.

Одно из них – развитие институтов, которые упрощали обмен товарами, услугами и идеями; именно этот процесс Адам Смит выделил как главный генератор богатства. По мнению экономистов Дугласа Норта, Джона Уоллиса и Барри Уэйнгаста, пример прошлых веков, как и многих регионов мира в наши дни, показывает, что наиболее естественным для государства устройством является то, при котором представители элит договариваются не грабить и не убивать друг друга, а в обмен получают вотчины, льготы, привилегии, монополии, сферы влияния или сети покровительства, которые позволяют им контролировать какой-либо сектор экономики и жить за счет ренты (то есть дохода, полученного благодаря исключительному доступу к ресурсу)²¹⁸. В Англии XVIII века на смену этой системе кумовства пришла открытая экономика, при которой кто угодно может торговать с кем угодно, а их действия при этом защищены законом, правами собственности, юридически обязывающими контрактами и институтами вроде банков, корпораций и государственных органов, работа которых основана не на личных связях, а на общественном доверии. Теперь предприимчивые люди могли выводить на рынок новые продукты, или продавать старые по цене ниже, чем у других продавцов, или получать деньги за что-то, что они выполнят лишь через определенное время, или вкладываться в оборудование или землю, которые принесут прибыль только спустя годы. Сегодня я воспринимаю как должное тот факт, что, если я захочу молока, я могу пойти в продуктовый магазин, и там на полках будут стоять литровые пакеты неразбавленного и неиспорченного молока по доступной мне цене, а продавец позволит мне уйти с таким пакетом сразу после того, как я считаю терминалом свою карту, хотя мы никогда раньше не встречались, возможно, никогда больше не увидимся и у нас нет общих знакомых, которые могли бы поручиться за нашу добропорядочность. В магазинах по соседству я могу проделать то же самое с джинсами, электродрелью, компьютером или автомобилем. Только наличие многочисленных институтов делает такими простыми эти и миллионы других анонимных транзакций, из которых состоит современная экономика.

Третье после науки и институтов новое явление заключалось в смене ценностей – в становлении того, что историк экономической мысли Дейдра Макклоски назвала буржуазной добродетелью²¹⁹. В аристократических, религиозных и воинских культурах на торговлю было принято смотреть сверху вниз, как на сферу низменного и корыстного. Однако в Англии и Нидерландах XVIII века эта деятельность начала восприниматься как высоконравственная и вдохновляющая. Вольтер и другие философы Просвещения превозносили дух коммерции за его способность преодолевать междоусобную ненависть:

Если вы придете на лондонскую биржу – место, более респектабельное, чем многие королевские дворы, – вы увидите скопление представителей всех народов, собравшихся там ради пользы людей: здесь иудеи, магометане и христиане общаются друг с другом так, как если бы они принадлежали одной религии, и называют «неверными» лишь тех, кто объявляет себя банкротом; здесь пресвитерианин доверяется анабаптисту и англиканин верит на слово квакеру… – и все без исключения довольны²²⁰²²¹.

В комментарии к этому отрывку историк Рой Портер пишет:

Говоря о гармоничном сосуществовании этих людей и их готовности сосуществовать в гармонии – не соглашаясь, но соглашаясь не соглашаться, – философ указывает нам на переосмысление высшего блага, на переход от богобоязненности к самосознанию, в большей мере ориентированному на психологические аспекты жизни. Таким образом, Просвещение превратило прежний главный вопрос бытия: «Как мне спасти свою душу?» – в более прагматичный: «Как мне стать счастливым?», тем самым провозгласив новую модель личного и социального взаимодействия²²².

Эта модель включала в себя нормы приличий, бережливости и сдержанности, ориентацию скорее на будущее, нежели на прошлое, и признание достоинства и престижа за торговцами и изобретателями, а не только за солдатами, священниками и придворными. Наполеон, образцовый носитель воинской культуры, пренебрежительно называл англичан «нацией лавочников». Однако британцы в то время зарабатывали на 83 % больше французов и потребляли на треть больше калорий – и мы знаем, чем все закончилось при Ватерлоо²²³.

За Великим побегом Великобритании и Нидерландов вскоре последовали побеги германских и скандинавских стран, а также бывших британских колоний в Австралии, Новой Зеландии и Северной Америке. В 1905 году социолог Макс Вебер предположил, что капитализм невозможен без «протестантской этики» (гипотеза, из которой следует любопытный вывод, что евреям никак не добиться успеха в капиталистическом обществе). Как бы то ни было, католические страны Европы вскоре тоже вырвались из оков бедности, а череда прочих побегов, показанная на рис. 8–2, опровергла разнообразные теории о том, почему буддизм, конфуцианство, индуизм или в целом «азиатские» или «латинские» ценности несовместимы с динамично развивающейся рыночной экономикой.

РИС. 8–2. ВВП на душу населения, 1600–2015

Источник: Our World in Data, Roser 2016c, на основании данных Всемирного банка и Maddison Project 2014

Те кривые с рис. 8–2, которые не относятся к Великобритании и США, открывают для нас вторую поразительную главу истории процветания: со второй половины XX века бедные страны в свою очередь начали побег из бедности. Великий побег стал превращаться в Великую конвергенцию²²⁴. Страны, до недавних пор удручающе нищие, достигли уровня комфортного богатства – так, например, произошло в Южной Корее, на Тайване и в Сингапуре. (Моя бывшая свекровь, выросшая в Сингапуре, вспоминала, как в ее детстве семья за ужином делила на четверых одно яйцо.) С 1995 года в 30 из 109 развивающихся стран – в том числе в таких несхожих государствах, как Бангладеш, Сальвадор, Эфиопия, Грузия, Монголия, Мозамбик, Панама, Руанда, Узбекистан и Вьетнам, – отмечается такой экономический рост, при котором доходы удваиваются каждые восемнадцать лет. Еще в сорока странах темпы развития позволяют удваивать доходы раз в тридцать пять лет, что сравнимо с исторической скоростью роста экономики США²²⁵. Достаточно примечательно уже то, что в 2008 году в Китае и Индии доход на душу населения был таким же, как в Швеции в 1950-м и 1920-м соответственно, но это еще более поразительно, если вспомнить, сколько там было этих душ: 1,3 и 1,2 миллиарда. К 2008 году население мира, все 6,7 миллиардов, имели средний доход, эквивалентный доходу жителя Западной Европы в 1964 году. И нет, это происходит не только потому, что богатые люди становятся все богаче (хотя, разумеется, это тоже имеет место, о чем мы поговорим в следующей главе). Крайняя бедность уходит в прошлое, и все жители планеты становятся средним классом²²⁶.

РИС. 8–3. Распределение доходов в мире, 1800, 1975 и 2015 годы

Источник: Gapminder, Ола Рослинг http://www.gapminder.org/tools/mountain

Статистик Ола Рослинг (сын Ханса) представил мировое распределение доходов в виде гистограмм, где высота кривых соответствует доле людей с определенным уровнем дохода в три разных момента истории (рис. 8–3)²²⁷. В 1800 году, на заре промышленной революции, большинство людей во всем мире были очень бедны. Их средний доход был тогда таким же, как сейчас в беднейших странах Африки (около 500 международных долларов в год), и почти 95 % из них жили за чертой того, что сегодня называют «крайней бедностью» (менее 1,9 доллара в день). К 1975 году Европа, США и британские доминионы завершили Великий побег, оставив остальной мир позади с одной десятой от своего дохода, в первом из двух верблюжьих горбов этой кривой²²⁸. В XXI веке верблюд стал одногорбым; при этом главный горб сместился вправо, а хвост слева опустился еще ниже: мир стал богаче и в нем стало больше равенства²²⁹.

Зоны слева от пунктирной линии заслуживают отдельной иллюстрации. На рис. 8–4 показан процент населения, живущего в крайней бедности. Очевидно, что для этого состояния нельзя установить какой-то единый объективный порог, но ООН и Всемирный банк стараются как могут, сводя воедино принятые в разных развивающихся странах определения черты бедности, которые, в свою очередь, рассчитаны на основании дохода типичной семьи, способной себя прокормить. В 1996 году этот порог определялся звонким словосочетанием «доллар в день» на человека; сейчас он составляет 1,9 доллара в день в международных долларах 2011 года²³⁰. (Кривые, где этот порог назначен с большей щедростью, проходят повыше и снижаются помедленнее, но тоже в целом неуклонно скользят вниз²³¹.) Отметьте не только форму этой кривой, но и то, как низко она опустилась – до 10 %. За две сотни лет доля населения планеты, живущего в крайней бедности, упала с 90 % до 10 %, причем большая часть этого падения произошла за последние тридцать пять лет.

РИС. 8–4. Крайняя бедность (доля населения), 1820–2015

Источники: Our World in Data, Roser & Ortiz-Ospina 2017, на основании данных Bourguignon & Morrisson 2002 (1820–1992) с усреднением показателей «крайней бедности» и «бедности» для соразмерности с данными Всемирного банка о «крайней бедности» за 1981–2015 годы, World Bank 2016g

Прогресс во всем мире можно оценивать двумя способами. С одной стороны, те показатели на душу населения и доли, которыми я оперирую выше, служат нравственно адекватным мерилом прогресса, поскольку удовлетворяют мысленному эксперименту с «занавесом неведения», предложенному Джоном Ролзом для определения справедливого общества: приведите картину мира, в котором вы бы согласились родиться случайным жителем, то есть без предварительного знания о своих жизненных обстоятельствах²³². Мир с более высоким процентом здоровых, сытых, обеспеченных, живущих долгую жизнь людей – это мир, в котором мы бы с большей готовностью согласились сыграть в такую лотерею. С другой стороны, абсолютные числа тоже важны. Каждый здоровый, сытый, обеспеченный, живущий долгую жизнь человек – это разумное существо, способное испытывать счастье, и мир становится лучше от того, что в нем живет больше таких существ. К тому же рост числа людей, которым удается выстоять в борьбе с энтропией и эволюцией, – это свидетельство невероятной эффективности благих сил науки, рынков, достойного правления и других институтов современности. Нижний слой составного графика на рис. 8–5 отражает количество людей, живущих в крайней бедности, а верхний – не живущих в ней; общая высота графика соответствует мировому населению в определенный момент времени. Мы видим, что число бедных уменьшалось параллельно с тем, как стремительно росло население – с 3,7 миллиарда в 1970 году до 7,3 миллиарда в 2015-м. (Как заметил Макс Роузер, если бы новостные издания ставили перед собой задачу объективно освещать перемены в мире, последние двадцать пять лет заголовки на их первых полосах оставались бы неизменными: «СО ВЧЕРАШНЕГО ДНЯ ЧИСЛО ЖИВУЩИХ В КРАЙНЕЙ БЕДНОСТИ СОКРАТИЛОСЬ НА 137 ТЫСЯЧ ЧЕЛОВЕК».) Мы живем в мире, где снижается не только доля бедных людей, но и их количество, где 6,6 миллиарда человек живут вне черты крайней бедности.

РИС. 8–5. Крайняя бедность (абсолютная численность), 1820–2015

Источники: Our World in Data, Roser & Ortiz-Ospina 2017, на основании данных Bourguignon & Morrisson 2002 (1820–1992) и World Bank 2016g (1981–2015)

Большинство сюрпризов в истории неприятные, но эта новость приятно удивит даже оптимистов. В 2000 году ООН поставила перед собой восемь Целей развития тысячелетия, взяв за стартовую линию ситуацию 1990 года²³³. На тот момент скептически относящиеся к этой не самой эффективной организации наблюдатели считали, что столь амбициозные задачи были сформулированы исключительно для проформы. Сократить мировой уровень бедности вдвое, вызволив из нужды миллиард человек, за двадцать пять лет? Конечно, конечно. Однако мир выполнил эту цель на пять лет раньше срока. Эксперты в области развития все еще протирают глаза от изумления. Дитон пишет: «Это, вероятно, самый важный факт о благополучии человечества со времен Второй мировой войны»²³⁴. Экономист Роберт Лукас (как и Дитон, нобелевский лауреат) говорил так: «Если понять эти механизмы [быстрого экономического развития], последствия для человеческого благосостояния оказываются совершенно ошеломительными: как только вы начинаете их осознавать, вы уже не можете думать ни о чем другом»²³⁵.

Давайте подумаем о завтрашнем дне. Исторические тенденции всегда опасно экстраполировать в будущее, но что, если мы все же попробуем? Приложив линейку к кривой данных Всемирного банка на рис. 8–4, мы увидим, что она пересечет ось x (что означает нулевой уровень бедности) в 2026 году. ООН немного состорожничала и в своих Целях устойчивого развития 2015 года (пришедших на смену Целям развития тысячелетия) поставила задачу «повсеместной ликвидации нищеты во всех ее формах» к 2030 году²³⁶. Повсеместная ликвидация нищеты во всех ее формах! Вот бы дожить до этого дня. (Даже Иисус не был таким оптимистом, когда говорил ученикам: «Нищих всегда имеете с собою».)

Разумеется, этот день наступит еще не скоро. Сотни миллионов людей по-прежнему живут в крайней бедности, и, чтобы покончить с этим, потребуются усилия куда большие, нежели просто приложить линейку к кривой. В Индии и Индонезии доля бедных снижается, но в самых нищих странах, таких как Конго, Гаити и Судан, она растет, и эти последние островки бедности устранить будет сложнее всего²³⁷. Кроме того, по мере приближения к цели нам необходимо пересматривать и саму цель, ведь «не совсем крайняя» бедность – все равно бедность. Рассказывая о концепции прогресса, я говорил, что важно не питать иллюзии, будто это процесс, который волшебным образом случается сам собой, тогда как на самом деле движение вперед требует огромных усилий. Смысл привлечения внимания к прогрессу не в том, чтобы порадоваться, какие мы молодцы, а в том, чтобы понять, в чем его причины и как мы можем усилить действие тех факторов, которые к нему привели. И поскольку мы знаем, что такие факторы существуют, нет никакой нужды представлять состояние развивающихся стран как безнадежное, лишь бы вывести людей из апатии – так мы рискуем только вселить в них мысль, будто дополнительная помощь окажется бесполезной тратой денег²³⁸.

Так что же мир делает правильно? Как и в случае прогресса во многих других областях, много положительных факторов действуют тут одновременно, дополняя друг друга, поэтому первую костяшку домино выявить сложно. Циничные объяснения вроде того, что снижение доли бедных – это разовое последствие роста цен на нефть и другие природные ископаемые или что статистику раздувает взлет Китая с его гигантским населением, были изучены и отметены. Рэйдлет и другие эксперты в области развития указывают на пять причин²³⁹.

«В 1976 году, – пишет Рэйдлет, – Мао единолично и решительно изменил будущее мировой бедности одним простым действием: он умер»²⁴⁰. Хотя к Великой конвергенции привел не только подъем Китая, сами масштабы этой страны неизбежно влияют на суммарные показатели, а объяснения ее прогресса приложимы и к другим государствам мира. Смерть Мао Цзэдуна можно считать символом трех важнейших причин Великой конвергенции.

Первая из них – упадок коммунизма (а вместе с ним и активно вмешивающегося в жизнь граждан социализма). По уже рассмотренным нами причинам рыночная экономика способна очень успешно генерировать благосостояние, тогда как тоталитарная плановая экономика приводит к дефициту, застою, а зачастую и массовому голоду. Мало того, что рыночная экономика пожинает плоды специализации и поощряет людей производить нужные другим товары, она еще и решает проблему координации усилий сотен миллионов человек, повсеместно распространяя информацию о спросе и предложении в виде цен. Даже самый гениальный специалист по планированию не способен решить эту вычислительную задачу, сидя в своем центральном бюро²⁴¹. Переход от коллективизации, централизованного управления, правительственных монополий и удушающей бюрократической волокиты (в Индии ее называли «лицензионный радж») к открытой экономике происходил сразу на нескольких фронтах начиная с 1980-х годов. Это и движение Китая под руководством Дэн Сяопина в сторону капитализма, и распад СССР вместе с крахом его господства в Восточной Европе, и либерализация экономик Индии, Бразилии, Вьетнама и других стран.

Хотя интеллектуалы не упустят возможности нарочито поперхнуться, услышав, как кто-то защищает капитализм, его экономические преимущества настолько очевидны, что их не нужно иллюстрировать цифрами. Их в буквальном смысле видно из космоса. Спутниковое фото, на котором капиталистический юг Кореи светится яркими огнями, а коммунистический север утопает в темноте, и это при общих географии, истории и культуре, наглядно демонстрирует разницу в способности к созданию богатств между этими двумя экономическими системами. Другие пары государств, из которых одна – «экспериментальная», а другая – «контроль», показывают те же результаты: разделенные железным занавесом Западная и Восточная Германии, Ботсвана и Зимбабве под управлением Роберта Мугабе, Чили и Венесуэла под управлением Уго Чавеса и Николаса Мадуро. В последнем случае некогда процветающая страна с огромными запасами нефти страдает теперь от массового голода и распада системы здравоохранения²⁴². Важно отметить, что рыночные экономики, расцветшие в более удачливых из развивающихся стран, вовсе не походили на анархические оплоты свободной торговли, о которых так мечтают правые и которых так боятся левые. Хотя и в разной степени, их правительства инвестировали средства в образование, здравоохранение, инфраструктуру, развитие сельского хозяйства и повышение квалификации работников, а также в социальное обеспечение и программы по борьбе с бедностью²⁴³.

Вторая причина Великой конвергенции, по Рэйдлету, – это лидеры. Мао не просто обрек Китай на коммунизм. Он явно страдал манией величия и по своей прихоти навязывал стране сумасбродные проекты вроде Большого скачка (с его огромными коммунами, бесполезными кустарными домнами во дворах и нелепыми экспериментами в сельском хозяйстве) и «культурной революции» (превратившей молодое поколение в банды отморозков, которые терроризировали преподавателей, управленцев и потомков «кулаков»)²⁴⁴. В период стагнации с 1970-х до начала 1990-х годов многими другими развивающимися странами управляли неуравновешенные самодуры с идеологическими, религиозными, племенными, параноидальными или эгоцентричными фантазиями, за которыми на второй план отходила обязанность повышать благосостояние граждан. В зависимости от степени сочувствия коммунизму их брали под свое крыло либо Советский Союз, либо Соединенные Штаты, руководствовавшиеся принципом «может, он и сукин сын, но он наш сукин сын»²⁴⁵. В 1990-х и 2000-х наметилась тенденция к распространению демократии (глава 14) и все чаще стали встречаться лидеры вменяемых, гуманистических взглядов – не только выдающиеся государственные деятели вроде Нельсона Манделы, Корасон Акино или Элен Джонсон-Серлиф, но и местные религиозные и гражданские активисты, работающие на благо своих соотечественников²⁴⁶.

Третья причина заключалась в окончании холодной войны. Ее прекращение не только выдернуло ковер из-под ног у мелких диктаторов, но и свело на нет многие гражданские войны, от которых развивающиеся страны страдали с момента обретения независимости в 1960-е годы. Гражданская война – это гуманитарная и экономическая катастрофа: она разрушает промышленные объекты, растрачивает ресурсы, не дает детям ходить в школу, а менеджеров и рабочих лишает работы или жизни. Экономист Пол Кольер называет войну «развитием наоборот»: по его подсчетам, среднестатистическая гражданская война обходится стране в 50 миллиардов долларов²⁴⁷.

Четвертая причина – глобализация, в частности резкий рост торговли, который стал возможен благодаря судам-контейнеровозам и реактивным самолетам, а также снижению пошлин и других барьеров на пути инвестиций и торговли. Классическая экономика и здравый смысл говорят об одном: чем шире сеть торговых связей, тем лучше в среднем живут люди. Поскольку страны специализируются на разных товарах и услугах, они могут производить их более эффективно, так что им не стоит слишком больших дополнительных усилий обеспечивать ими миллиарды людей вместо тысяч. В то же время покупатели, находя на всемирном базаре наилучшие цены, могут получать больше того, что им нужно. (Менее очевидна с точки зрения здравого смысла концепция «сравнительного преимущества», согласно которой все в среднем выигрывают больше, если каждая из стран будет продавать те товары и услуги, на которых она специализируется, даже если покупатели могли бы сами их производить еще более эффективно.) Несмотря на тот ужас, который это слово вызывает у представителей многих частей политического спектра, глобализация, по мнению экспертов по развитию, стала для бедного населения планеты настоящей манной небесной. Дитон пишет:

Некоторые полагают, будто глобализация – это неолиберальный заговор с целью обогатить избранное меньшинство за счет большинства. Если так, то заговор обернулся полным провалом – или, как минимум, от его непредвиденных последствий стали лучше жить больше миллиарда людей. Вот бы все непредвиденные последствия оказывались такими благотворными²⁴⁸.

Вне всяких сомнений, индустриализация развивающихся стран, подобно промышленной революции за два века до нее, привела к появлению условий труда, суровых по стандартам современных богатых стран, и вызвала бурю негодования. Романтическое движение XIX века отчасти возникло как реакция на «темные фабрики сатаны»²⁴⁹ (как их нарек Уильям Блейк), и с тех пор ненависть к промышленности оставалась непреложной ценностью «второй культуры» интеллектуалов-литераторов, о которой говорил Чарльз Перси Сноу²⁵⁰. Больше всего в эссе Сноу его оппонента Фрэнка Реймонда Ливиса возмутил следующий абзац:

Хорошо нам, располагая всеми жизненными благами, рассуждать о том, что материальные ценности не имеют такого уж большого значения. Если кто-нибудь по доброй воле решил отречься от цивилизации – пожалуйста, никто не воспрещает ему повторить идиллию на берегах Уолдена. Если этот человек согласен довольствоваться скудной пищей, видеть, как его дети умирают в младенчестве, готов презреть удобства грамотности и жить на двадцать лет меньше, чем ему положено, я в состоянии отнестись к его эстетическому бунту с уважением. Но к людям, которые – пусть только пассивно – пытаются навязать этот путь тем, кто лишен выбора, я не могу относиться с уважением. Потому что на самом деле выбор известен. С редким единодушием в любом месте, где представляется возможность, бедняки бросают землю и уходят на фабрики, уходят с той быстротой, с которой фабрики успевают их принимать²⁵¹²⁵².

Как мы уже убедились, Сноу не ошибался, говоря о повышении уровня жизни и развитии здравоохранения, и он был также прав в том, что для адекватных рассуждений о положении бедноты в индустриализующихся странах необходимо исходить из тех возможностей, которые были доступны им там и тогда. Доводы Сноу спустя пятьдесят лет повторяют специалисты по развитию, в том числе Рэйдлет:

Работу на заводах часто считают потогонным трудом, но в большинстве случаев это лучше, чем прообраз любого потогонного труда – работа батрака в поле… В начале 1990-х годов я переехал в Индонезию с несколько романтическими представлениями о красоте труда людей на рисовых плантациях и скептическим отношением к стремительному росту числа рабочих мест на фабриках. Чем дольше я там жил, тем больше осознавал, насколько тяжела работа на рисовых полях. Это изнурительный и монотонный труд; чтобы заработать на самое скудное существование, людям приходится часами гнуть спину под палящим солнцем: выкапывать террасы, сажать семена, выпалывать сорняки, пересаживать ростки, бороться с вредителями и собирать зерно. Стоя прямо в воде, они страдают от пиявок и постоянно рискуют подхватить малярию, энцефалит и прочие болезни. И, конечно же, им все время очень жарко. Неудивительно, что, когда на фабриках появлялись рабочие места с окладом два доллара в день, сотни людей с готовностью выстраивались в очереди, лишь бы хоть попытаться подать заявление²⁵³.

Преимущества занятости в промышленности не ограничиваются материальным благосостоянием. Для женщины такая работа может стать дорогой к освобождению. В своей статье «Феминистский аспект потогонного труда» (The Feminist Side of Sweatshops) Челси Фоллетт (ответственный редактор портала Human Progress) пишет, что в XIX веке заводской труд позволил женщинам отбросить традиционные гендерные роли в сельском хозяйстве и деревенской жизни, и потому многие мужчины-современники придерживались мнения, что такой труд «обрекает на бесчестье самых порядочных и благонравных девиц». Сами девушки видели ситуацию иначе. Работница текстильной фабрики в Лоуэлле, штат Массачусетс, писала в 1840 году:

Мы полны решимости… зарабатывать деньги, как можно больше и как можно быстрее… Было бы странно, если бы в жадной до денег Новой Англии женщины отказались от одной из самых прибыльных профессий только потому, что она для них слишком тяжела, или потому, что против нее кто-то имеет предубеждения. Девушки-янки для этого слишком независимы²⁵⁴.

И вновь опыт промышленной революции предвосхищает ситуацию в развивающихся странах в наше время. Кавита Рамдас, глава Глобального фонда для женщин, в 2001 году говорила:

В индийской деревне удел женщины – это слушаться мужа и родственников, толочь зерно и петь. Если же она переедет в город, она сможет устроиться на работу, открыть собственный бизнес и дать образование своим детям²⁵⁵.

Исследование в Бангладеш подтвердило, что женщины, занятые в швейной промышленности (как и мои бабушки в Канаде 1930-х годов), зарабатывают больше денег, позже выходят замуж, имеют меньше детей и дают им более качественное образование²⁵⁶. На протяжении жизни одного поколения трущобы, баррио и фавелы могут превратиться в пригороды, а рабочий класс стать средним²⁵⁷.

Чтобы осознать долгосрочную выгоду индустриализации, необязательно принимать сопутствующую ей жестокость. Можно вообразить альтернативную историю промышленной революции: что было бы, если б современные критерии гуманности возникли раньше, фабрики не эксплуатировали бы детский труд, а взрослые работали бы в лучших условиях. Несомненно, в наше время в развивающихся странах есть предприятия, которые могли бы обеспечивать такую же занятость и оставаться в прибыли, но при этом обращаться с трудящимися более человечно. Давление со стороны партнеров по торговым переговорам и протесты потребителей во многих случаях уже значительно улучшили условия труда, да этот процесс идет и сам собой по мере роста благосостояния стран и их интеграции в глобальное сообщество (как мы увидим в главах 12 и 17, когда займемся историей охраны труда в нашем собственном обществе)²⁵⁸. Прогресс заключается не в принятии любой перемены как части неделимого набора. Нам не нужно однозначно решить, хороши ли промышленная революция и глобализация или плохи, с учетом всего, что им сопутствует. Суть прогресса – рассматривать каждый аспект некоего социального процесса по отдельности, чтобы понять, как нам максимально улучшить человеческую жизнь и при этом минимизировать негативные последствия.

Последняя и, как согласны многие исследователи, самая важная причина Великой конвергенции – это развитие науки и технологий²⁵⁹. Жизнь становится все дешевле, причем в хорошем смысле. Благодаря достижениям в производственных методах, час труда теперь может окупить больше, чем раньше, еды, здоровья, образования, одежды и стройматериалов, вещей первой необходимости и предметов роскоши. Менее дорогими становятся не только продукты и лекарства; дети теперь могут ходить в дешевых пластиковых сандалиях, а не босиком, а взрослые – совместно проводить досуг в парикмахерской или за просмотром футбольного матча, для чего им нужны только дешевые солнечные батареи и бытовые приборы. Что касается знаний в области здравоохранения, сельского хозяйства и бизнеса, тут новости еще лучше: они не просто дешевеют – они бесплатны.

Примерно половина взрослых во всем мире имеет сегодня смартфоны, а число абонентов сотовых сетей не уступает численности населения. В тех регионах, где нет дорог, городских телефонов, почтового сообщения, газет или банков, мобильные телефоны служат не только для того, чтоб делиться сплетнями и фотографиями котиков, – они важнейший источник достатка. Они позволяют людям переводить друг другу деньги, заказывать продовольствие, следить за погодой и рынками, искать работу, находить полезную информацию из области медицины или агрономии и даже получать начальное образование²⁶⁰. Исследование экономиста Роберта Дженсена с подзаголовком «Микро- и макрель-экономика информации» (The Micro and Mackerel Economics of Information) показало, как рыбаки в Южной Индии увеличили свою прибыль и снизили местные цены на рыбу, используя в море мобильные телефоны для поиска рынков с самыми высокими на текущий момент ценами, что избавило их от необходимости разгружать свой скоропортящийся улов в городках, где рыбы уже в избытке, тогда как другие окрестные городки оставались вовсе без рыбы²⁶¹. В этом смысле мобильные телефоны превращают сотни миллионов мелких фермеров и рыбаков во всезнающих рациональных игроков на идеально работающих рынках из учебников по экономике. По некоторым оценкам, каждый мобильный телефон добавляет 3000 долларов к годовому ВВП развивающейся страны²⁶².

Благотворная сила знаний изменила правила мирового развития. Эксперты в этой области расходятся во мнениях по поводу целесообразности международной помощи. Кто-то считает, что она наносит больше вреда, чем приносит пользы, обогащая коррумпированные правительства и составляя конкуренцию местному бизнесу²⁶³. Другие приводят цифры, которые свидетельствуют, что разумно направленная помощь дает потрясающие результаты. Но, если эффективность передачи продуктов и денег вызывает разногласия, все единодушны в том, что передача технологий – лекарств, электронных устройств, семян и новых методик в сельском хозяйстве, бизнесе и здравоохранении – оказывается безусловным благом²⁶⁴. (Как говорил Джефферсон, «тот, с кем я делюсь своей идеей, обогащается знанием, не уменьшая при этом моего».) И хотя я уже много раз подчеркивал значимость ВВП на душу населения, ценность знаний сделала этот показатель менее пригодным для оценки того, что нам на самом деле важно, а именно качества жизни. Если бы в нижний правый угол рис. 8–2 я втиснул кривую Африки, она бы смотрелась не особо внушительно: конечно, она бы тоже шла вверх, но без экспоненциального взлета кривых стран Европы и Азии. Чарльз Кенни подчеркивает, что пологий подъем этой кривой не отражает реального прогресса Африки, поскольку здоровье, долгая жизнь и образование сейчас гораздо доступнее, чем раньше. И хотя в целом продолжительность жизни в более богатых странах больше (это соотношение называется кривой Престона в честь открывшего его экономиста), весь этот график постоянно сдвигается выше и выше, потому что все мы живем дольше вне зависимости от уровня своего дохода²⁶⁵. Два века назад в самой богатой стране мира (Нидерландах) ожидаемая продолжительность жизни составляла сорок лет, и ни в одной другой стране она не превышала сорока пяти. В наше время ожидаемая продолжительность жизни в самой бедной стране мира (Центрально-Африканской Республике) составляет пятьдесят четыре года, и ни в одной другой она не ниже сорока пяти²⁶⁶.

Национальный доход можно снисходительно считать слишком поверхностным и материалистичным критерием, но он напрямую связан с каждым показателем процветания, в чем мы еще не раз убедимся в следующих главах. Самым очевидным образом ВВП коррелирует с продолжительностью жизни, здоровьем и питанием²⁶⁷. Менее очевидна его связь с этическими ценностями, такими как мир, свобода, права человека и толерантность²⁶⁸. Богатые страны в среднем реже воюют друг с другом (глава 11), реже переживают гражданские войны (глава 11), с большей вероятностью приходят к демократии (глава 14) и выше ставят права человека (глава 14 – в среднем это так, хотя обладающие большими запасами нефти арабские страны несвободны, несмотря на свое богатство). Граждане богатых стран больше уважают «эмансипационные» или либеральные ценности вроде прав женщин, свободы слова, прав сексуальных меньшинств, прямой демократии и защиты окружающей среды (главы 10 и 14). Чем богаче страна, тем счастливее живущие там люди (глава 18), – в этом факте нет ничего удивительного; удивительнее то, что чем богаче страна, тем она умнее (глава 16)²⁶⁹.

Объясняя разнообразие стран «от Сомали до Швеции», то есть от несчастливых стран с высоким уровнем бедности, насилия и репрессий до стран богатых, мирных, либеральных и счастливых, важно не путать корреляцию с причинно-следственной связью; свою роль тут также могут играть и другие факторы, такие как качество образования, география, история и культура²⁷⁰. Но когда специалисты по количественному анализу пытаются рассмотреть их в изоляции, все же выясняется, что экономическое развитие является важнейшим фактором человеческого благополучия²⁷¹. В научных кругах ходит старый анекдот: декан ведет ученый совет, и вдруг перед ним возникает джинн, который предлагает ему на выбор одно желание из трех – славу, деньги или мудрость. Декан отвечает: «Ну, это просто. Я ученый. Я всю жизнь посвятил пониманию мира. Конечно, я выберу мудрость». Джинн взмахивает рукой и исчезает в облаке дыма. Дым рассеивается; декан стоит в глубоком раздумье, обхватив голову руками. Проходит минута. Десять. Пятнадцать. В конце концов один профессор не выдерживает: «Ну? Ну что?» Декан бормочет: «Надо было брать деньги».

Глава 9
Неравенство

«Но станет ли богатым весь мир?» Этот вопрос неизбежно возникает в развитых странах во втором десятилетии XXI века, когда экономическое неравенство стало предметом массовой одержимости. Папа римский Франциск назвал его «корнем всех зол», Барак Обама – «определяющим вызовом нашего времени». С 2009 до 2016 года доля статей в The New York Times, содержащих слово «неравенство», выросла в десять раз и достигла одной из каждых семидесяти трех²⁷². Широко распространено мнение, что от экономического роста последних десятилетий выиграл только один самый богатый процент населения, а все остальные топчутся на месте или медленно идут ко дну. Если это так, то тот взрыв богатства, который мы задокументировали в прошлой главе, не был бы поводом для радости, поскольку ничем не способствовал бы росту благосостояния человечества в целом.

Для левых всегда было характерно внимание к проблеме экономического неравенства, а с начала Великой рецессии в 2007 году она приобрела дополнительную актуальность. В 2011 году это дало толчок движению Occupy Wall Street («Захвати Уолл-стрит»), а в 2016-м привело к выдвижению в кандидаты в президенты США называющего себя социалистом Берни Сандерса, который провозгласил: «Нация не может выжить ни морально, ни экономически, когда у столь малого числа людей есть так много, а у столь многих – так мало»²⁷³. Однако в тот год революция пожрала своих детей и вознесла в президентское кресло Дональда Трампа, считающего, что Соединенные Штаты стали «страной третьего мира», и обвиняющего в ухудшении материального положения рабочего класса не Уолл-стрит и тот самый один процент богатых, но иммиграцию и внешнюю торговлю. Правый и левый фланги политического спектра, по разным причинам возмущенные неравенством, нашли точку соприкосновения, и разделяемое ими неверие в современную экономику подготовило почву для избрания самого радикально настроенного американского президента за многие годы.

Действительно ли углубление неравенства привело к обеднению большинства граждан? Экономическое неравенство, несомненно, выросло по сравнению с минимумом, достигнутым в 1980-е годы, в большинстве стран Запада, и в частности в США и других англоговорящих странах, причем особенно это касается контраста между самыми богатыми и всеми остальными²⁷⁴. Экономическое неравенство обычно измеряется коэффициентом Джини – показателем, который варьируется от 0, когда у всех всего поровну, до 1, когда у одного человека есть все, а у остальных – ничего. (В реальности разброс коэффициента Джини составляет от 0,25 в странах с самым эгалитарным распределением доходов, например в Скандинавии после выплаты налогов и пособий, до 0,7 в странах с самым неравномерным распределением, например в Южной Африке.) В США коэффициент Джини для рыночного дохода (то есть без учета налогов и пособий) вырос с 0,44 в 1984 году до 0,51 в 2012-м. Неравенство также можно измерить по доле национального дохода, получаемой той или иной частью (квантилем) населения. В США доля дохода, которая достается богатейшему одному проценту, выросла с 8 % в 1980 году до 18 % в 2015-м, тогда как доля, которая достается десятой части этого одного процента, выросла с 2 % до 8 %²⁷⁵.

Несомненно, некоторые из явлений, которые относятся к широкой теме неравенства (а таких явлений много), представляют собой серьезные проблемы, которые требуют решения хотя бы потому, что подталкивают общество к пагубным идеям вроде отказа от рыночной экономики, технологического прогресса и международной торговли. Неравенство дьявольски сложно анализировать (при населении в один миллион человек имеется 999 999 вариантов, каким именно образом они могут быть не равны), и о нем написано огромное количество книг. Мне специально посвященная этой теме глава понадобилась из-за того, что связанная с неравенством антиутопическая риторика увлекла слишком много людей, которые видят в нем знак того, что современность оказалась неспособной улучшить удел человека. Как мы увидим, это не так, причем по многим причинам.

~

Для понимания неравенства в контексте прогресса человечества необходимо сначала принять тот факт, что имущественное равенство не относится к фундаментальным составляющим благополучия. В этом смысле оно отличается от здоровья, достатка, знаний, безопасности, мира и других аспектов прогресса, которые я рассматриваю в соседних главах этой книги. Причина этого очень точно выражена в старом советском анекдоте. Нищие крестьяне Игорь и Борис едва выращивают на своих клочках земли достаточно хлеба, чтобы прокормить домочадцев. Единственное различие между ними состоит в том, что у Бориса есть костлявая коза. Однажды Игорю является фея, которая обещает выполнить любое его желание. Игорь просит: «Хочу, чтоб у Бориса коза сдохла».

Суть шутки, разумеется, в том, что равенство между персонажами выросло, но никому не стало лучше – разве что мстительному Игорю теперь не так завидно. Более тонко проблему описал философ Гарри Франкфурт в своей книге «О неравенстве» (On Inequality, 2015)²⁷⁶. Франкфурт отмечает, что неравенство как таковое не представляет собой нежелательное в моральном плане явление; нежелательное явление – это бедность. Если человеку дана долгая, здоровая, счастливая, полная возможностей жизнь, то с точки зрения морали не имеет значения, сколько зарабатывают его соседи, какой у них дом и сколько машин. Франкфурт пишет: «С нравственной позиции не столь важно, чтобы у всех всего было поровну. Важно, чтобы у всех всего было достаточно»²⁷⁷. Зацикленность на экономическом неравенстве может иметь губительные последствия, если мы вдруг отвлечемся, чтобы убить козу Бориса, вместо того чтобы думать, как дать козу Игорю.

Ошибочное отождествление неравенства и бедности напрямую вытекает из заблуждения о неизменном объеме, то есть из веры, что богатство – это ограниченный ресурс, как туша антилопы, которую нужно делить по принципу «одному досталось меньше – другому больше». Как мы уже убедились, богатство работает не так: начиная с промышленной революции оно растет по экспоненте²⁷⁸. Это значит, что, пока богатые богатеют, бедные тоже могут стать богаче. Даже специалисты иногда впадают в заблуждение о неизменном объеме, хотя скорее в пылу риторики, чем от ошибочности своих представлений. Тома Пикетти, чей вышедший в 2014 году бестселлер «Капитал в XXI веке» (Le Capital au XXI siècle) стал символом всемирной волны возмущения неравенством, писал: «Что касается нижней половины населения, то сегодня она так же бедна в имущественном отношении, как и вчера: в 2010-м, как и в 1910 году, она располагала всего 5 % имущества»²⁷⁹²⁸⁰. Однако суммарное богатство сейчас несоизмеримо больше, чем в 1910 году, так что, если половина населения владеет той же его долей, она гораздо богаче, а не «так же бедна».

Заблуждение о неизменном объеме имеет и еще более пагубное последствие: люди верят, что, если кто-то становится богаче, он наверняка отнял больше положенного у всех остальных. Знаменитый пример философа Роберта Нозика, переложенный на реалии XXI века, показывает, почему это не так²⁸¹. Джоан Роулинг, автор романов о Гарри Поттере, входит в число миллиардеров планеты; она продала более 400 миллионов копий своих книг и адаптировала их для серии фильмов, которые посмотрело примерно столько же народу²⁸². Предположим, что миллиард человек отдали по 10 долларов за книгу или билет в кинотеатр, а 10 % выручки при этом достались Роулинг. Она стала миллиардером, увеличив тем самым неравенство, но она улучшила жизнь людей, а не ухудшила ее (хотя я не хочу этим сказать, что каждый богатый человек делает то же самое). Это не значит, что огромное состояние Роулинг – справедливая плата за ее труды и таланты или что это награда за грамотность и радость, которые она привнесла в мир; никакой комитет не решал, что она заслужила быть настолько богатой. Ее богатство возникло как побочный эффект добровольных решений миллионов покупателей книг и посетителей кинотеатров.

Конечно же, есть много причин волноваться по поводу самого неравенства, а не только по поводу бедности. Не исключено, что большинство людей солидарны с Игорем: счастье для них определяется не абсолютными показателями их благосостояния, а тем, насколько оно велико в сравнении с их согражданами. Когда богатые становятся слишком богатыми, все остальные чувствуют себя слишком бедными, и тогда неравенство снижает благополучие, даже если все при этом богатеют. Это давно известная в социальной психологии идея, которую называют то теорией социального сравнения, то учением о референтных группах, то относительной депривацией²⁸³. Однако эту идею нельзя рассматривать в отрыве от контекста. Представьте себе Саиду, неграмотную женщину из бедной страны; ее жизнь ограничена ее деревней, половина ее детей умерли от болезней, а она сама скончается в пятьдесят лет, как большинство ее знакомых. Потом представьте Салли, образованную женщину из богатой страны, которая побывала в нескольких крупных городах и национальных парках, увидела, как повзрослели все ее дети, и доживет до восьмидесяти, но при этом навсегда останется в нижнем слое среднего класса. Мы можем предположить, что Салли деморализована окружающим ее богатством, которого ей никогда не достичь, что она не особенно счастлива и даже, вероятно, менее счастлива, чем Саида, которая рада тем крохам, что имеет. Тем не менее нелепо утверждать, что Салли живется хуже, и просто преступно – что жизнь Саиды не стоит улучшать, потому что у ее соседей дела могут пойти успешнее, чем у нее, и она в итоге не станет счастливее²⁸⁴.

В любом случае этот мысленный эксперимент не имеет смысла, поскольку в реальности Салли почти наверняка счастливее Саиды. В противовес бытовавшему ранее мнению, что осознание богатства соотечественников заставляет людей постоянно обнулять показания своего внутреннего измерителя счастья вне зависимости от того, как хорошо живется лично им, в главе 18 мы увидим, что богатые люди и люди из богатых стран (в среднем) счастливее, чем бедные люди и люди из бедных стран²⁸⁵.

Но даже если люди делаются счастливее, когда возрастает их личное богатство и богатство их страны, не становятся ли они несчастнее от того, что окружающие все равно богаче их, то есть от того, что растет экономическое неравенство? В своей нашумевшей книге «Дух равенства: почему более высокий уровень равенства делает общества сильнее» (The Spirit Level: Why Greater Equality Makes Societies Stronger) эпидемиологи Ричард Уилкинсон и Кейт Пикетт утверждают, что в странах c более высоким неравенством выше показатели убийств, численности заключенных, подростковых беременностей, детской смертности, физических и психических заболеваний, социального недоверия, ожирения и употребления наркотиков²⁸⁶. Экономическое неравенство – причина всех этих бед, пишут они: неравенство в обществе заставляет людей чувствовать себя так, будто они участвуют в состязании, где победителю достается все, а проигравшему – ничего. Этот стресс расшатывает психику и склоняет к саморазрушению.

Теорию духа равенства называют «новой левой теорией всего», и она так же сомнительна, как и любая другая теория, которая перескакивает от клубка корреляций к единой причинно-следственной связи. Для начала: неочевидно, что в состояние конкурентной тревоги людей вводит факт существования Джоан Роулинг или Сергея Брина, а не реальных соперников в частной борьбе за профессиональный, любовный или социальный успех. Хуже того, экономически эгалитарные страны, такие как Швеция или Франция, отличаются от стран с сильным расслоением вроде Бразилии или Южной Африки по многим другим показателям, помимо характера распределения доходов. В эгалитарных странах среди прочего выше уровень богатства и образования, лучше работают правительства и более однородна культура, поэтому приближенная корреляция между неравенством и счастьем (или любым другим социальным благом) может свидетельствовать лишь о том, что существует много причин, по которым в Дании жить лучше, чем в Уганде. В своем анализе Уилкинсон и Пикетт ограничились только развитыми странами, но даже внутри этой группы корреляция оказывается очень зыбкой и зависит от выбора конкретных стран²⁸⁷. Богатые государства с глубоким расслоением, например Сингапур и Гонконг, часто социально здоровее более бедных стран с меньшим уровнем неравенства, в частности бывших коммунистических стран Восточной Европы.

Самый большой урон теории духа равенства нанесли социологи Джонатан Келли и Мэрайя Эванс, которые опровергли причинно-следственную связь между неравенством и счастьем в своем ведшемся на протяжении трех десятилетий исследовании 200 000 человек из 69 стран²⁸⁸. (В главе 18 мы рассмотрим, как измеряются счастье и удовлетворенность жизнью.) Келли и Эванс следили за неизменностью факторов, достоверно влияющих на уровень счастья, таких как ВВП на душу населения, возраст, пол, образование, семейный статус и религиозная принадлежность; в итоге они установили, что теория о несчастье как следствии неравенства «терпит крушение, натолкнувшись на факты». В развивающихся странах неравенство не погружает людей в уныние, а, наоборот, воодушевляет: чем выше уровень неравенства, тем люди счастливее. Авторы предполагают, что, сколько бы люди ни испытывали зависти, тревоги по поводу своего статуса и относительной депривации, в бедных странах с высоким уровнем неравенства эти чувства с лихвой перекрывает надежда. Неравенство видится жителям этих стран символом возможностей, знаком того, что образование и другие способы продвинуться выше по социальной лестнице могут привести к успеху их самих или их детей. В развитых же странах (кроме бывших коммунистических) неравенство вовсе не сказывается на счастье. (В бывших коммунистических странах ситуация двойственная: неравенство тяжело переносится старшим поколением, которое выросло при коммунизме, но помогает молодым или же безразлично им.)

Такая неоднозначность влияния неравенства на человеческое благополучие подводит нас к еще одному заблуждению, характерному для участников этой дискуссии, – смешению неравенства и несправедливости. Многие психологические исследования показывают, что люди, в том числе дети, предпочитают, чтобы неожиданная выгода равномерно распределялась между всеми причастными, даже если в сумме всем достанется меньше. Такие результаты заставили некоторых психологов предположить существование некоего синдрома, названного ими «неприятием неравенства», – стремления к распределению богатства. Однако в своей недавней статье «Почему люди предпочитают неравные общества» (Why People Prefer Unequal Societies) психологи Кристина Старманс, Марк Шескин и Пол Блум по-другому взглянули на эти исследования и обнаружили, что людям больше по душе неравное распределение, как среди участников эксперимента, так и среди граждан своей страны, если им кажется, что это распределение справедливо: если дополнительные надбавки достаются самым усердным работникам, самым заботливым помощникам или даже случайным победителям честной лотереи²⁸⁹. «Пока что нет доказательств, – заключают авторы статьи, – что дети или взрослые однозначно склонны к неприятию неравенства». Людей устраивает экономическое неравенство, когда их страна представляется им меритократической, и они возмущаются, если им кажется, что это не так. Различные версии причин экономического неравенства волнуют их больше, нежели сам факт его существования. Это позволяет политикам легко стравливать людей друг с другом, просто указав пальцем на тех, кто нечестно получает больше положенного: жирующих на социальных пособиях, иммигрантов, внешних врагов, банкиров или богатых, причем нередко эти группы ассоциируются с определенными этническими меньшинствами²⁹⁰.

В дополнение к гипотезам, что экономическое неравенство оказывает воздействие на психологию отдельно взятых людей, его связывали с еще несколькими общественными проблемами, такими как экономическая стагнация, финансовая нестабильность, отсутствие межпоколенной мобильности и продажность политической системы. Эти отрицательные явления требуют к себе самого серьезного внимания, однако и здесь можно усомниться, что с неравенством их связывает не корреляция, а отношения причины и следствия²⁹¹. Как бы то ни было, я полагаю, что стремиться изменить коэффициент Джини как корень множества социальных бед куда менее эффективно, чем искать решение каждой проблемы по отдельности: инвестировать в исследования и инфраструктуру для выхода из экономической стагнации, упорядочивать финансовый сектор для уменьшения нестабильности, увеличивать доступность образования для поощрения экономической мобильности, повышать прозрачность избирательного процесса, реформировать финансирование предвыборных кампаний для борьбы с излишним политическим влиянием богатых и так далее. Воздействие денег на политику особенно опасно, поскольку оно способно извратить любой правительственный курс, но это не та же самая проблема, что экономическое неравенство. В конце концов, при отсутствии реформы избирательной системы самые богатые жертвователи будут иметь свободный доступ к политикам вне зависимости от того, достается ли им 2 % национального дохода или 8 %²⁹².

Таким образом, экономическое равенство само по себе не является одним из аспектов человеческого благополучия. Кроме того, неравенство не стоит путать с несправедливостью или бедностью. Теперь от моральной оценки неравенства обратимся к вопросу, почему оно менялось со временем.

~

Глядя на историю неравенства, проще всего заявить, что оно является порождением эпохи модерна. Наверняка сначала мы находились в состоянии естественного равенства, поскольку богатства не было в принципе, и все имели равные доли от ничего, а затем, когда возникло богатство, у некоторых его оказалось больше, чем у других. В таком изложении неравенство изначально находилось на нулевом уровне и росло по мере накопления капитала. Но это не совсем верно.

Охотники и собиратели на первый взгляд представляют собой очень эгалитарное общество, и именно это подтолкнуло Маркса и Энгельса к идее «первобытного коммунизма». Однако этнографы отмечают, что образ равенства, царящего в таких группах, обманчив. Во-первых, современные племена охотников и собирателей, за которыми мы имеем возможность наблюдать, не живут той же жизнью, что их древние предшественники: они вытеснены на маргинальные земли и потому вынуждены кочевать, что делает невозможным накопление какого-либо богатства, хотя бы потому, что его не так-то легко носить на себе. Но оседлые охотники и собиратели, например коренные жители обильного лососем, ягодами и пушным зверем северо-западного побережья Северной Америки, были отнюдь не эгалитаристами. Они имели потомственную знать, которая владела рабами, копила предметы роскоши и гордо демонстрировала свое богатство в ходе потлачей. Кроме того, хотя кочевые охотники и собиратели действительно делят между собой мясо (поскольку охота – это в значительной мере дело удачи, и поделиться в день богатой добычи – значит обезопасить себя на тот случай, когда ее не будет совсем), растительную пищу они делят куда реже. Собирательство – это вопрос усердия; если делить собранное поровну на всех, кто-то сможет получать свою долю, ничего при этом не делая²⁹³. Любому обществу свойствен определенный уровень неравенства, как и осознание его существования²⁹⁴. Недавнее исследование неравенства в обладании теми формами богатства, которые доступны охотникам и собирателям (домами, лодками, добычей), показало, что они далеки от состояния «первобытного коммунизма»: коэффициент Джини в таких обществах составляет 0,33, что близко к показателю для располагаемого дохода американцев в 2012 году²⁹⁵.

Что происходит, когда общество начинает производить богатство в значительном объеме? Рост абсолютного неравенства (разницы между самыми богатыми и самыми бедными) оказывается почти что математической неизбежностью. При отсутствии некоего Управления по перераспределению дохода, которое раздавало бы всем равные доли, одни члены общества непременно – будь то благодаря удаче, умению или усердию – будут извлекать из новых возможностей больше преимуществ, чем другие, и получать непропорциональную выгоду.

Рост относительного неравенства (измеряемого коэффициентом Джини или долей от общего дохода, получаемой определенным квантилем) не неизбежен математически, но тоже весьма вероятен. Согласно известной гипотезе экономиста Саймона Кузнеца, по мере того как страна богатеет, неравенство в ней должно расти, поскольку часть жителей оставляет сельское хозяйство и выбирает более высокооплачиваемые сферы деятельности, тогда как другие остаются в нищете деревенской жизни. Однако в конечном итоге прилив поднимает все лодки. С ростом процента населения, живущего в условиях современной экономики, неравенство должно начать снижаться, описывая траекторию, похожую на перевернутую букву U. Эта гипотетическая дуга изменения неравенства во времени называется кривой Кузнеца²⁹⁶.

В предыдущей главе мы видели намеки на кривую Кузнеца в динамике неравенства среди разных стран. По мере того как промышленная революция набирала ход, европейские страны совершали Великий побег из всеобщей бедности, оставляя другие государства позади. Как пишет Дитон, «более совершенный мир – это мир, где есть место различиям; любой побег подразумевает неравенство»²⁹⁷. Затем, с началом глобализации и распространением знаний о том, как накапливается богатство, бедные страны стали сокращать свое отставание в ходе Великой конвергенции. Признаки снижения международного неравенства мы видим во взлете ВВП азиатских стран (рис. 8–2), в преображении кривой распределения мирового дохода из улитки сначала в двугорбого верблюда, а потом в одногорбого (рис. 8–3), в падении доли (рис. 8–4) и абсолютного числа (рис. 8–5) людей, живущих за чертой крайней бедности.

Чтобы убедиться, что рост этих показателей действительно свидетельствует о снижении неравенства – что бедные страны становятся богаче быстрее, чем богатые страны становятся еще богаче, – нам нужна единая мера, объединяющая в себе все факторы, то есть международный коэффициент Джини, который представляет каждую страну как отдельного члена общества. Рис. 9–1 показывает, что международный коэффициент Джини вырос с 0,16 в 1820 году, когда все страны были бедны, до 0,56 в 1970-м, когда некоторые из них разбогатели. Затем, как и предсказывал Кузнец, кривая вышла на плато, а с 1980-х годов начала снижение²⁹⁸. Однако международный коэффициент Джини несколько искажает реальность, поскольку не проводит различия между повышением качества жизни миллиарда китайцев и, скажем, четырех миллионов панамцев. На том же рис. 9–1 представлена кривая изменения международного коэффициента Джини, пересчитанного экономистом Бранко Милановичем с учетом численности населения каждой страны, которая более явно демонстрирует снижение неравенства в его реальном влиянии на человечество.

РИС. 9–1. Международное неравенство, 1820–2013

Источники: Международное неравенство: проект OECD ClioInfra, Moatsos et al. 2014; использованы данные о рыночных доходах домохозяйств в разных странах; Международное неравенство с учетом численности населения: Milanović 2012; данные за 2012 и 2013 годы предоставлены автору Бранко Милановичем

И все же международный коэффициент Джини предполагает, что все китайцы зарабатывают одинаково, что все американцы имеют средний по Америке доход и так далее, а значит, занижает уровень неравенства среди населения мира в целом. Всемирный коэффициент Джини, который учитывал бы доход каждого человека вне зависимости от страны его проживания, подсчитать сложнее, поскольку для этого потребовалось бы привести к общему знаменателю доходы жителей в корне различных стран, но на рис. 9–2 мы можем увидеть две его приблизительные оценки. Графики располагаются на разных уровнях, поскольку рассчитаны в долларах с учетом паритета покупательной способности за разные годы, но в их траекториях тоже можно разглядеть подобие кривой Кузнеца: после промышленной революции всемирное неравенство стабильно росло до 1980-х, а затем начало снижаться. Кривые международного и всемирного коэффициентов Джини, вопреки характерной для западных стран озабоченности по поводу растущего неравенства, говорят об одном: неравенство в мире снижается. Это, однако, очень косвенное свидетельство прогресса: в снижении неравенства нам важно то, что оно означает сокращение бедности.

Тот тип неравенства, который вызывает столько тревог в последнее время, характерен для развитых стран вроде США и Великобритании. Долговременная динамика неравенства в этих странах показана на рис. 9–3. До недавнего времени оба эти государства следовали по кривой Кузнеца. Неравенство росло после промышленной революции, а позже начало снижаться, сначала постепенно со второй половины XIX века, а затем стремительно в середине XX века. Однако примерно в 1980-х годах оно вдруг устремилось вверх – совсем не по сценарию Кузнеца. Давайте рассмотрим каждый из этих участков по отдельности.

РИС. 9–2. Всемирное неравенство, 1820–2011

Источник: Milanović 2016, fig. 3.1. Левая кривая построена на основе данных о располагаемом доходе на душу населения в международных долларах 1990 года; правая использует международные доллары 2005 года и соединяет полученные для домохозяйств данные о потреблении и располагаемом доходе на душу населения

РИС. 9–3. Неравенство в Великобритании и США, 1688–2013

Источник: Milanović 2016, fig. 2.1, располагаемый доход на душу населения

Подъем и спад неравенства в XIX веке отражает расширение экономики, о котором писал Кузнец: все больше людей постепенно оказывались заняты в городских, требующих специальных навыков и, соответственно, более высокооплачиваемых профессиях. Но обвал неравенства в XX веке, который также называют Великим уравниванием, или Великой компрессией, имеет более конкретные причины. Этот обвал наложился на две мировые войны, и это не простое совпадение: крупные войны обычно выравнивают распределение доходов²⁹⁹. Войны уничтожают капитал, производящий богатства, снижают стоимость активов кредиторов посредством инфляции и вынуждают богатых мириться с высокими налогами, из которых государство платит жалованье солдатам и работникам военных заводов, увеличивая тем самым спрос на рабочую силу в других секторах экономики.

Война – это только одна из катастроф, которые способствуют повышению равенства по логике Игоря и Бориса. Историк Вальтер Шайдель выделяет «четырех всадников уравнивания»: «война с массовой мобилизацией, трансформационная революция, распад государства и летальные пандемии»³⁰⁰. Эти четыре всадника не только уничтожают богатство (а при коммунистических революциях и тех, кто им владеет) – они снижают неравенство, еще и убивая большое количество рабочих, отчего повышается заработок тех, кто выжил. Шайдель приходит к выводу: «Всем нам, кто ратует за большее экономическое равенство, необходимо помнить о том, что, за редчайшими исключениями, оно достигалось только путем страданий. Будьте осторожны в своих желаниях»³⁰¹.

Предостережение Шайделя было верно почти на всем протяжении человеческой истории. Однако эпоха модерна предложила более безобидный способ снижения неравенства. Как мы уже убедились, рыночная экономика – лучшая в масштабах целой страны программа по борьбе с бедностью. Тем не менее она плохо приспособлена для помощи тем, кто не способен ничего дать взамен: молодым, пожилым, больным, невезучим и всем остальным, чьи навыки и труд недостаточно ценятся, чтобы обеспечить им достойную жизнь. (Иными словами, рыночная экономика поднимает средние показатели, но нас также волнуют дисперсия и диапазон.) По мере того как круг сопереживания в рамках страны начинает охватывать и бедных (в том числе потому, что люди хотят иметь страховку на тот случай, если обеднеют сами), все большая часть общих ресурсов, то есть бюджетных средств, выделяется на облегчение участи бедноты. Эти ресурсы должны откуда-то браться. Их источником может быть налог на прибыль предприятий, или налог с продаж, или фонд национального благосостояния, но в большинстве стран они в основном собираются в виде прогрессивного подоходного налога, который подразумевает, что обеспеченные граждане платят по более высокой ставке, поскольку для них эта потеря не так чувствительна. В конечном итоге мы имеем «перераспределение» доходов, хотя в данном случае это и не совсем точный термин, ведь цель тут – поднять нижний уровень, а не снизить верхний, пускай на практике он и вправду снижается.

Те, кто порицает современные капиталистические общества за бездушность по отношению к бедным, скорее всего, не осознают, как мало тратили на облегчение участи бедноты докапиталистические государства прошлого. Дело не только в том, что они располагали меньшими средствами в абсолютных числах; они тратили меньшую долю своего богатства. Куда меньшую долю: с Ренессанса и до начала XX века европейские страны в среднем выделяли на помощь бедным, образование и прочие социальные нужды 1,5 % своего ВВП. Во многих странах во многие периоды денег на это не выделялось вообще³⁰².

Одна из составляющих прогресса, которую иногда называют революцией равенства, заключается в том, что современные общества тратят значительную часть своего богатства на здравоохранение, образование, пенсии и помощь малоимущим³⁰³. Рис. 9–4 показывает, что социальные расходы начали резко расти в середине XX века (в США – с 1930-х годов, после провозглашения Рузвельтом Нового курса; в других развитых странах – с появлением государства всеобщего благосостояния после Второй мировой). Сейчас медианное значение социальных расходов западных стран составляет 22 % их ВВП³⁰⁴.

Бурный рост расходов на социальные нужды изменил само предназначение государства: теперь оно заключалось не только в ведении войн и охране порядка, но и в заботе о населении³⁰⁵. Это произошло по нескольким причинам. Социальные расходы ограждают граждан от соблазнов коммунизма и фашизма. Некоторые преимущества вроде всеобщего образования и здравоохранения – это общественные блага, от которых выигрывают все, а не только те, кто ими непосредственно пользуется. Многие программы гарантируют гражданам защиту от рисков, от которых они не могут или не хотят застраховать себя сами. Помощь нуждающимся успокаивает совесть современного человека, которому невыносима мысль о том, что девочка со спичками замерзнет насмерть, что Жан Вальжан окажется в тюрьме за украденную для голодной сестры буханку хлеба или что семья Джоудов похоронит деда на обочине шоссе 66³⁰⁶.

РИС. 9–4. Социальные расходы бюджетов стран – членов Организации экономического сотрудничества и развития, 1880–2016

Источник: Our World in Data, Ortiz-Ospina & Roser 2016b, на основании Lindert 2004 и OECD 1985, 2014, 2017. В Организацию экономического сотрудничества и развития входят тридцать пять демократических государств с рыночной экономикой

Поскольку нет никакого смысла в том, чтобы все отдавали деньги правительству, а потом получали их же обратно (за вычетом расходов на бюрократию), социальное обеспечение призвано помогать тем, у кого денег меньше, за счет тех, у кого их больше. Этот принцип называют перераспределением, государством всеобщего благосостояния, социал-демократией или социализмом (что вводит в заблуждение, поскольку капитализм свободного рынка совместим с любым объемом социальных расходов). Вне зависимости от того, является ли снижение неравенства задачей расходов на социальные нужды, это одно из последствий их существования, и непрерывный рост социальных трат с 1930-х до 1970-х годов отчасти объясняет снижение коэффициента Джини.

Социальные расходы служат примером одного из поразительных свойств прогресса, с которым мы еще столкнемся в следующих главах³⁰⁷. Хотя я с недоверием отношусь к любым намекам на историческую неизбежность или вселенские силы, к некоторым переменам общество как будто в самом деле толкают какие-то неудержимые тектонические процессы. По мере осуществления таких перемен всегда находятся группы интересов, которые сопротивляются им что есть мочи, но это сопротивление оказывается тщетным. Так и с тратами на социальные нужды. США известны своей нетерпимостью к любой политике, которая напоминает перераспределение. Тем не менее они выделяют 19 % своего ВВП на социальные расходы, и, несмотря на все усилия консерваторов и либертарианцев, размер этих трат продолжает расти. Самые недавние примеры тут – льготы на рецептурные лекарства, введенные Джорджем Бушем-младшим, и программа медицинского страхования «Обамакэр», названная по имени введшего ее следующего президента.

На самом деле расходы на социальные нужды в CША еще выше, чем кажется на первый взгляд, поскольку многие американцы вынуждены отчислять деньги на медицинское страхование, пенсионные пособия и льготы по инвалидности через своих работодателей, а не через правительство. Если прибавить эти собранные в частном порядке отчисления к бюджетной доле, США перескакивают с двадцать четвертого на второе место среди тридцати пяти стран – членов Организации экономического сотрудничества и развития – сразу после Франции³⁰⁸.

При всех их возражениях против чрезмерных полномочий правительства и высоких налогов людям нравятся социальные расходы. В американской политике социальное обеспечение называют «контактным рельсом» – метафора, подчеркивающая смертельную опасность для любого, кто к ним притронется. По легенде, разгневанный избиратель как-то раз во время собрания грозил своему депутату: «Пусть твое правительство держит руки подальше от моего “Медикэр”» (имея в виду государственную программу медицинского страхования престарелых)³⁰⁹. Как только программа «Обамакэр» была утверждена, Республиканская партия сделала своей священной миссией упразднить ее, но даже после того, как в 2017 году республиканцу удалось стал президентом, все посягательства на нее были отбиты негодующими гражданами и напуганными их гневом законодателями. В Канаде два самых любимых национальных хобби (после хоккея) – жаловаться на местную систему здравоохранения и хвастаться ею.

Развивающиеся страны в наше время скупятся на социальные расходы, подобно развитым странам век назад. Индонезия, например, тратит на них 2 % от своего ВВП, Индия – 2,5 %, Китай – 7 %. Но по мере накопления богатств государства становятся более щедрыми – это явление называют законом Вагнера³¹⁰. В период с 1985 до 2012 года Мексика увеличила долю социальных расходов в пять раз, а в Бразилии она сейчас составляет 16 %³¹¹. Закон Вагнера, судя по всему, представляет собой не предостережение против тщеславия правительств и раздутой бюрократии, но манифест прогресса. Экономист Леандро Прадос де ла Эскосура обнаружил тесную корреляцию между процентом ВВП, который страны – члены Организации экономического сотрудничества и развития тратили на социальные нужды с 1880 до 2000 года, и их положением в рейтингах процветания, здоровья и образования³¹². Знаменательно, что в мире нет ни одного государства, которое можно было бы назвать либертарианским раем, то есть развитой страной без серьезных социальных расходов³¹³.

Корреляция между расходами на социальные нужды и общественным благополучием сохраняется только до определенного уровня: кривая выравнивается примерно на 25 % и может даже начать снижаться при более высокой доле. У социальных расходов, как и у всего остального, есть обратная сторона. Как и в случае с любым страхованием, оно создает «моральный риск»: застрахованный склонен расслабляться или подвергать себя ненужным опасностям, рассчитывая, что страховщик в любом случае компенсирует его убытки в случае неприятностей. А поскольку страховые взносы должны покрывать сумму выплат, вся система может обрушиться, если актуарии допустят ошибку в расчетах или ситуация изменится так, что расходы начнут превышать поступления. В реальности социальные траты никогда не работают в точности как страховой бизнес – они представляют собой комбинацию страховых отчислений, государственных инвестиций и благотворительности. Успех системы соцобеспечения зависит от того, в какой степени граждане страны ощущают себя частью единого сообщества, и это чувство единства оказывается под угрозой, когда непропорционально большую часть получателей льгот составляют иммигранты или этнические меньшинства³¹⁴. Такие трения присущи социальным расходам по самой их природе, и они всегда будут чреваты политическими разногласиями. Хотя какого-то «правильного уровня» тут не существует, все развитые страны пришли к мнению, что социальные выплаты оправдывают свою цену, и приняли решение тратить на них довольно существенные средства, благо богатство им это позволяет.

~

Завершим наш обзор истории неравенства рассмотрением последнего участка графиков на рис. 9–3 – участка, описывающего рост неравенства в богатых странах с начала 1980-х годов. Именно этот процесс породил мнение, будто жизнь становится хуже для всех, кроме самых богатых. Такое изменение тенденции противоречит гипотезе Кузнеца, в соответствии с которой неравенство должно было оставаться на устойчиво низком уровне. Этой странности было предложено множество объяснений³¹⁵. Хотя ограничения экономической конкуренции сохранились после Второй мировой войны на продолжительное время, в конце концов они ушли в прошлое, что позволило богатым начать получать все большие доходы от инвестиций и открыло широкое поле для динамичной конкуренции, работающей по принципу «победитель получает все». Идеологический сдвиг, который ассоциируется с именами Рональда Рейгана и Маргарет Тэтчер, замедлил дрейф в сторону более значительных расходов на социальные нужды, финансируемых за счет налогообложения обеспеченных слоев населения, и одновременно ослабил общественное предубеждение против чрезвычайно высоких зарплат и неприкрытого богатства. Люди все чаще разводятся или вовсе предпочитают холостую жизнь, а одновременно появляется все больше успешных пар с двумя высокими зарплатами; в итоге разброс в материальном положении семей неизбежно растет, даже если разброс зарплат остается все тем же. «Вторая промышленная революция» – революция электронных технологий – заново отправила кривую Кузнеца на подъем, породив спрос на высококвалифицированных профессионалов, которые оставили менее образованное население далеко позади, тогда как число рабочих мест, не требующих специальной подготовки, сокращалось из-за автоматизации. Глобализация позволила Китаю, Индии и другим странам предложить на общемировом рынке труда более дешевую, чем американская, рабочую силу, и те национальные компании, которые не воспользовались этой возможностью перевести производство за границу, проигрывают ценовую конкуренцию. В то же самое время плоды интеллектуального труда наиболее успешных аналитиков, предпринимателей, инвесторов и творческих людей все легче находят выход на необъятный рынок размером со всю планету. Рабочий завода Pontiac попадает под сокращение; Джоан Роулинг становится миллиардером.

Миланович совместил обе тенденции последних тридцати лет в области неравенства – снижение неравенства во всем мире и рост неравенства в богатых странах – в одном графике, который удачно принял форму слона (рис. 9–5). Эта «кривая охвата роста» разделяет мировое население на двадцать статистических категорий, или квантилей, от самых бедных к самым богатым, и показывает, какую долю реального дохода на душу населения каждая такая категория потеряла или приобрела за период с 1988 (незадолго до падения Берлинской стены) до 2008 года (незадолго до Великой рецессии).

РИС. 9–5. Прирост доходов, 1988–2008

Источник: Milanović 2016, fig. 1.3

Про глобализацию принято думать, будто она порождает победителей и проигравших; на слоновьей кривой первых мы видим в пиках графика, а вторых – в ложбинах. Оказывается, к победителям можно отнести большую часть человечества. Туловище слона (его тело и голова), куда входит примерно семь десятых мирового населения, соответствует «зарождающемуся глобальному среднему классу», в основном проживающему в Азии. За рассматриваемый период прирост их реального дохода составил от 40 % до 60 %. Ноздри на кончике хобота – это самый состоятельный один процент населения мира, чей доход тоже заметно подскочил. Неплохо обстоят дела и у еще четырех процентов ниже по хоботу. Там, где изгиб хобота провисает почти до самого низа в районе 85-го процентиля, мы видим «проигравших» при глобализации: низший слой среднего класса в богатых странах, который прибавил меньше 10 % реального дохода. Он и стал главным объектом для беспокойства современных противников неравенства – это «обезлюдевший средний класс», избиратели Трампа, те, кого глобализация оставила позади.

Этот самый узнаваемый слон из целого слоновьего стада Милановича служит отличным мнемоническим напоминанием об эффектах глобализации, и потому я не мог не привести его здесь (плюс к тому он неплохо вписывается в один зверинец с верблюдами с рис. 8–3). Однако эта кривая создает впечатление, будто мир более неравен, чем в действительности, – по двум причинам. Во-первых, финансовый кризис 2008 года, не вошедший в рассматриваемый период, странным образом способствовал снижению неравенства в мире. Великая рецессия, отмечает Миланович, на самом деле была рецессией в странах Северной Атлантики. Доходы богатейшего одного процента населения планеты снизились, но доходы рабочих в прочих регионах планеты подскочили (в Китае они выросли в два раза). Через три года после кризиса мы все еще видим на графике слона, но кончик его хобота опущен ниже, а спина теперь выгнута в два раза выше³¹⁶.

Вторая причина, по которой наш слон не вполне отражает действительность, – это концептуальное заблуждение, характерное для многих дискуссий о неравенстве. Кого конкретно мы имеем в виду, когда говорим о «беднейшей пятой части» или «самом богатом одном проценте» населения? Почти все исследования распределения доходов проводятся на основе того, что экономисты называют анонимными данными: они фиксируют статистические диапазоны, а не реальных людей³¹⁷. Предположим, я вам скажу, что возраст среднестатистического американца снизился с тридцати лет в 1950 году до двадцати восьми в 1970-м. Ваша первая мысль будет: «Ого, как это он помолодел на два года?» Однако не забывайте, что «среднестатистический» – это категория, а не конкретный человек. Вы совершаете ту же самую ошибку, когда, прочтя, что «богатейший один процент в 2008 году» имеет доход на 50 % выше, чем «богатейший один процент в 1988-м», приходите к выводу, будто некая группа богатых людей стала еще наполовину богаче. Люди, соответствующие какому-то имущественному критерию, постоянно меняются: кто-то приходит, кто-то уходит, колода тасуется, и вовсе не обязательно, что речь идет об одних и тех же личностях. То же касается и «беднейшей пятой части», и любой другой статистической категории.

Неанонимные или лонгитюдные (то есть собранные на протяжении многих лет) данные в большинстве стран недоступны, поэтому Миланович сосредоточился на наилучшей возможной альтернативе: он отслеживал отдельные квантили в конкретных государствах, чтобы, скажем, бедных жителей Индии 1988 года не сравнивать больше с бедными жителями Ганы 2008-го³¹⁸. У него снова получилось некое подобие слона, только с более высоким хвостом и тазом, поскольку бедные классы очень многих стран за это время вырвались из крайней бедности. Общий вывод остается прежним: глобализация помогла низшему и среднему классам бедных стран, а также верхушке общества в богатых странах в гораздо большей степени, чем низшему слою среднего класса в богатых странах. Однако разрыв между ними не настолько огромен.

~

Теперь, когда мы прошлись по истории неравенства и обозначили силы, которые определяют его уровень, мы можем проанализировать утверждение, будто рост неравенства в последние три десятилетия означает, что мир становится хуже – что процветают только богатые, тогда как остальные топчутся на месте или нищают. Богатые определенно увеличили свое благосостояние, и, возможно, больше, чем стоило бы, но касательно всех остальных это утверждение неверно – по ряду причин.

Наиболее очевидным образом это не так для мира в целом: большей части человечества теперь живется гораздо лучше. Двугорбый верблюд стал одногорбым; тело слона стало размером с настоящего слона; крайняя бедность резко сократилась и, возможно, исчезнет вовсе; и международный, и всемирный коэффициенты неравенства снижаются. Да, надо признать, что бедное население мира действительно стало богаче за счет американского среднего класса, и, будь я американским политиком, я бы не стал открыто утверждать, что этот компромисс того стоил. Но как граждане мира, глядя на человечество как на единое целое, мы должны сказать: несомненно, стоил.

Но даже в низшем классе и низшем слое среднего класса богатых стран скромный прирост доходов не означает снижения уровня жизни. В сегодняшних дискуссиях о неравенстве наше время часто сравнивают, не в его пользу, с золотым веком высокооплачиваемого и уважаемого промышленного труда – веком, который ушел в прошлое по вине автоматизации и глобализации. Эту идиллическую картинку опровергают свидетельства современников о суровой жизни рабочих в ту эпоху – как журналистские книги-расследования, такие как «Другая Америка» Майкла Харрингтона (The Other America, 1962), так и реалистичные киноленты (скажем, «В порту», «Конвейер», «Дочь шахтера» или «Норма Рэй»). Историк Стефани Кунц, разоблачающая в своих работах ностальгию по 1950-м, добавляет к этим свидетельствам цифры:

Свыше 25 % американцев, от 40 до 50 миллионов человек, жили в середине 1950-х за чертой бедности, и в отсутствие продуктовых талонов и программ муниципального жилья это была прямо-таки отчаянная нищета. Даже в конце 1950-х треть американских детей были бедны. 60 % американцев старше шестидесяти пяти получали в 1958 году доход менее тысячи долларов, значительно ниже 3–10 тысяч, которые считались достаточными для принадлежности к среднему классу. У большинства пожилых не было и медицинской страховки. В 1959 году только половина населения имела денежные сбережения; четверть вообще не имела ликвидных активов. Даже если мы будем рассматривать только семьи белых коренных американцев, каждая третья из них не могла нормально прожить на зарплату главы семьи³¹⁹.

Почему же публика все равно убеждена, что экономика находится в состоянии стагнации, несмотря на тот очевидный факт, что качество жизни повысилось за последние десятилетия? Экономисты указывают на четыре фактора, из-за которых статистика неравенства создает превратное представление о том, как мы живем, причем каждый из них связан с одной из тем, которые мы уже рассмотрели.

Первый фактор связан с разницей между относительным и абсолютным благосостоянием. Точно так же, как все дети не могут показывать в школе результаты выше среднего, признаком стагнации не является то, что доля доходов, приходящаяся на беднейшую пятую часть населения, не увеличивается со временем. Для оценки благосостояния важно, сколько люди зарабатывают, а не какое место в рейтинге они занимают. В своем недавнем исследовании экономист Стивен Роуз разделил население США на классы, используя фиксированные суммы дохода, а не квантили. К «бедным» он отнес тех, кто получает от 0 до 30 000 долларов 2014 года на семью из трех человек, к «низшему слою среднего класса» – тех, кто получает от 30 000 до 50 000, и так далее³²⁰. Роуз установил, что в абсолютных показателях благосостояние американцев растет. С 1979 до 2014 года доля бедных американцев упала с 24 % до 20 %, доля низшего слоя среднего класса – с 24 % до 17 %, а среднего класса – с 32 % до 30 %. Куда же делись все эти люди? Многие из них переместились в верхний слой среднего класса (доходы от 100 000 до 350 000 долларов), доля которого выросла с 13 % до 30 % населения, и в высший класс, представители которого составляют теперь не 0,1 %, а 2 %. Средний класс обезлюдел отчасти по той причине, что растет число состоятельных американцев. Неравенство, несомненно, увеличилось – богатые богатеют быстрее, чем средний и низший классы, – но благополучие всех (в среднем) растет.

Второе недоразумение возникает, когда люди путают анонимные и лонгитюдные данные. Если, скажем, самая бедная пятая часть населения Америки никак не продвинулась вперед за двадцать лет, это не значит, что сантехник Джо получает в 2008 году столько же, сколько в 1988-м (или немного больше – просто потому, что выросла стоимость жизни). Люди зарабатывают все больше с возрастом и опытом, они меняют низкооплачиваемую работу на более прибыльную, поэтому Джо мог перейти из беднейшей пятой части, например, в среднюю пятую часть, а его место в низшем слое занял более молодой мужчина, женщина или иммигрант. Масштабы этого круговорота никак не назовешь скромными. Недавнее лонгитюдное исследование показало, что каждый второй американец в течение хотя бы одного года своей трудовой жизни находился среди десятой части населения с самыми высокими доходами, а каждый девятый побывал в одном богатейшем проценте (хотя с большой вероятностью там не задержался)³²¹. Это может быть одной из причин, по которым для восприятия людьми экономической ситуации характерен «разрыв в оптимизме» (когнитивное искажение типа «у меня все хорошо, но у других все плохо»): большинство американцев убеждено, что за последние годы уровень жизни среднего класса снизился, тогда как их личный уровень жизни вырос³²².

Третья причина того, что рост неравенства не ухудшил положение низшего класса, состоит в том, что его жизнь облегчает перераспределение средств на социальные нужды. При всем господстве идеологии индивидуализма уровень такого перераспределения в США очень высок. Подоходный налог все еще имеет прогрессивную шкалу, а низкие доходы компенсируются «скрытым государством всеобщего благосостояния», а именно страхованием на случай потери работы, социальным страхованием, программами «Медикэр» и «Медикейд», системой временной помощи нуждающимся семьям, продуктовыми талонами для малоимущих и налоговым вычетом за заработанный доход – своего рода подоходным налогом наоборот (это выплачиваемая государством надбавка к низким зарплатам). Сложите все это вместе, и Америка перестает быть такой уж неравной. В 2013 году коэффициент Джини для рыночных доходов (до налогов и пособий) составлял там аж 0,53, тогда как для располагаемых доходов (после налогов и пособий) мы имеем вполне умеренный показатель в 0,38³²³. США не зашли так далеко, как Германия или Финляндия, где коэффициент Джини для рыночных доходов изначально примерно такой же, но после весьма агрессивного перераспределения опускается в район 0,25–0,3, несмотря на тенденцию к росту неравенства после 1980 года. Независимо от того, устойчивы ли настолько щедрые европейские программы перераспределения в долгосрочной перспективе и применима ли эта модель в США, государство всеобщего благосостояния в том или ином виде работает во всех развитых странах, снижая уровень неравенства даже в скрытой его форме³²⁴.

Социальные расходы не только уменьшают экономическое неравенство (что само по себе сомнительное достижение), но и увеличивают доходы менее зажиточных слоев населения (а вот это настоящая победа). Анализ экономиста Гэри Бертлесса показал, что в период с 1979 до 2010 года располагаемые доходы четырех более бедных квинтилей (пятых частей) населения США вырос на 49 %, 37 %, 36 % и 45 % соответственно³²⁵. Причем это было еще до запоздалого выхода из Великой рецессии, тогда как с 2014 до 2016 года медианные зарплаты выросли до своего исторического максимума³²⁶.

Еще более примечательно то, что произошло в самой нижней части шкалы доходов. И левые, и правые традиционно скептически относятся к правительственным программам по борьбе с бедностью – чего стоит одна знаменитая шутка Рональда Рейгана: «Несколько лет назад федеральное правительство объявило войну бедности, и бедность одержала победу». В реальности, однако, бедность проигрывает. Социолог Кристофер Дженкс подсчитал, что, если учесть все льготы скрытого государства всеобщего благосостояния и рассчитывать стоимость жизни, принимая во внимание улучшение качества потребительских товаров и снижение цен на них, доля бедных за последние пятьдесят лет упала более чем на три четверти, составив в 2013 году 4,8 %³²⁷. Три других исследования дали аналогичные результаты; данные одного из них, проведенного экономистами Брюсом Мейером и Джеймсом Салливаном, приведены в виде верхнего графика на рис. 9–6. Прогресс приостановился на время Великой рецессии, но снова набрал обороты в 2015 и 2016 годах (не показаны на графике), когда доходы среднего класса достигли рекордного уровня, а доля бедных продемонстрировала самое большое падение с 1999 года³²⁸. Наконец, нельзя не упомянуть еще одно невоспетое достижение: число беднейших из бедных – бездомных, живущих на улице, – сократилось с 2007 до 2015 года почти на треть, несмотря на Великую рецессию³²⁹.

РИС. 9–6. Бедность в США, 1980–2016

Источники: Meyer & Sullivan 2017a, b. «Располагаемый доход» соответствует использованному в первоисточнике понятию «денежный доход после вычета налогов». Потребление рассчитано на основе данных исследования потребительских расходов на еду, жилье, транспорт, технику, мебель, одежду, украшения, страхование и так далее, проведенного Бюро трудовой статистики США. «Бедность» соответствует определению Бюро переписи населения США от 1980 года с учетом инфляции; привязка бедности к иным годам дала бы другие абсолютные показатели, но те же тенденции. Подробнее см. Meyer & Sullivan 2011, 2012, 2017a, b

Нижний график на рис. 9–6 иллюстрирует четвертый фактор, из-за которого показатели неравенства дают заниженное представление о прогрессе низшего и среднего классов в богатых странах³³⁰. Доход – это лишь средство достижения цели, а эта цель заключается в обладании вещами, в которых люди нуждаются, которые они хотят и которые им нравятся, – в том, что экономисты не особенно изящно называют потреблением. Если определять бедность не по тому, сколько люди зарабатывают, а по тому, что они потребляют, выяснится, что доля бедных в Америке снизилась с 1960 года в десять раз: с 30 % населения до 3 %. Две силы, по всеобщему убеждению повинные в росте неравенства доходов, вместе с тем снизили неравенство в том, что действительно важно. Первая, глобализация, хотя и разделила людей по уровню дохода на победителей и проигравших, в отношении потребления почти всех сделала победителями. Азиатские заводы, суда-контейнеровозы и эффективная розничная торговля обеспечили массам доступ к товарам, которые раньше считались предметами роскоши. (В 2005 году экономист Джейсон Фурман прикинул, что сеть магазинов Walmart экономит среднестатистической американской семье 2300 долларов в год³³¹.) Вторая сила, технологии, постоянно коренным образом меняет сам смысл дохода (мы уже убедились в этом, обсуждая в главе 8 парадокс ценности). Сегодняшний доллар, как бы мы ни старались скорректировать его стоимость с учетом инфляции, может купить гораздо больше улучшающих жизнь вещей, чем доллар вчерашний. Он может купить то, чего не существовало: холодильники, электричество, унитазы, вакцины, телефоны, контрацептивы и авиаперелеты, и то, что преобразилось до неузнаваемости, например смартфоны с безлимитными тарифами вместо спаренных телефонных линий с телефонистками.

Вместе глобализация и технологии изменили смысл того, что значит быть бедным, по крайней мере в развитых странах. Раньше стереотипное представление о нищете воплощал исхудалый бедняк в лохмотьях. Сегодня бедные страдают от лишнего веса с той же вероятностью, что и их работодатели, и одеты они в те же флисовые куртки, джинсы и кроссовки. Раньше бедных называли «неимущими». В 2011 году более 95 % американских семей, находящихся за чертой бедности, имели у себя дома электричество, водопровод, унитаз, холодильник, плиту и цветной телевизор³³². (Полтора века назад ничего из этого не было ни у Ротшильдов, ни у Асторов, ни у Вандербильтов.) Почти у половины бедных семей есть посудомоечная машина, у 60 % – компьютер, у двух третей – стиральная машина с сушилкой и у более чем 80 % – кондиционер, видеомагнитофон и мобильный телефон. Я вырос в золотой век экономического равенства, когда у «имущих» из среднего класса были считаные предметы из этого списка, а то и вовсе ничего. В результате самые ценные ресурсы из всех – время, свобода и ценные переживания – оказываются доступны всем людям, о чем мы еще поговорим в главе 17.

Богатые стали богаче, но их жизнь улучшилась не так уж сильно. Может, у Уоррена Баффета и больше кондиционеров, чем у большинства людей, или они у него лучше, но по меркам истории тот факт, что у большинства бедных американцев есть кондиционер, сам по себе поразителен. Если коэффициент Джини рассчитывать по потреблению, а не по доходам, он будет едва расти или оставаться неизменным³³³. Неравенство в самооценке уровня счастья среди населения США на самом деле снижается³³⁴. И хотя радоваться снижению коэффициентов Джини в продолжительности жизни, здоровье и образовании я считаю неуместным и даже абсурдным (как будто миру станет лучше, если мы убьем самых здоровых и не дадим ходить в школу самым умным), это снижение в реальности происходит по вполне достойным причинам: жизнь бедных улучшается быстрее, чем жизнь богатых³³⁵.

~

Признать тот факт, что жизнь представителей низшего и среднего классов в развитых странах улучшилась за последние десятилетия, – не значит отрицать серьезные проблемы, нависшие над экономиками XXI века. Располагаемые доходы растут, но медленно, и наблюдаемый из-за этого низкий потребительский спрос, возможно, тормозит всю экономику в целом³³⁶. Трудности, с которыми сталкивается конкретная категория населения – белые американцы средних лет без высшего образования, проживающие вне больших городов, реальны и трагичны; подтверждением тому служит высокая статистика смертности от передозировки наркотиков (глава 12) и самоубийств (глава 18). Достижения робототехники могут привести к исчезновению еще миллионов рабочих мест. К примеру, в большинстве штатов США водители грузовиков составляют сейчас самую многочисленную профессиональную группу, а беспилотные автомобили сделают их чем-то вроде писарей, ремесленников, изготовляющих деревянные колеса для телег и карет, или телефонисток. Образование – главный залог экономической мобильности – не поспевает за требованиями современной экономики: стоимость получения высшего образования резко выросла (тогда как почти любой другой товар дешевеет), а в бедных районах США начальное и среднее образование решительно не соответствует требуемым стандартам. Американская налоговая система во многих своих аспектах регрессивна, а деньги обеспечивают слишком большое политическое влияние. Хуже всего, наверное, то, что впечатление, будто современная экономика не учитывает интересы большинства, увеличивает популярность луддитских и грубо-уравнительных политических идей, от осуществления которых пострадают все.

И тем не менее все это не делает оправданной одержимость экономическим неравенством и ностальгию по Великой компрессии середины XX века. Современный мир может по-прежнему становиться лучше, даже если коэффициент Джини и доля богатейшего одного процента в доходах останутся такими же высокими, – что совсем не исключено, ведь факторы, приведшие к их росту, никуда не делись. Американцев не заставишь покупать «понтиаки» вместо «приусов». Книги о Гарри Поттере нельзя отнять у детей только потому, что они сделали Джоан Роулинг миллиардером. Десятки миллионов бедных американцев неразумно вынуждать платить за одежду больше, лишь бы спасти десятки тысяч рабочих мест на американских предприятиях легкой промышленности³³⁷. И так же неразумно в долгосрочной перспективе позволять людям заниматься монотонным и опасным трудом, который может более эффективно выполнять машина, лишь бы у них была зарплата³³⁸.

Вместо того чтобы бороться с неравенством как таковым, куда конструктивнее было бы сосредоточиться на конкретных проблемах, причиной которых его часто считают³³⁹. Очевидно, что в первую очередь необходимо наращивать темпы экономического роста, поскольку это и увеличит доходы каждого, и позволит перераспределять более существенные суммы³⁴⁰. Тенденции прошлого века и результаты исследований, проведенных в различных странах мира, позволяют утверждать, что в решении и той, и другой задачи все более значительную роль будут теперь играть правительства. Они лучше всех приспособлены, чтобы инвестировать в образование, фундаментальные исследования и инфраструктуру, финансировать медицинское обслуживание и пенсии (что освободит американские корпорации от изнурительных обязанностей по социальному обеспечению своих сотрудников), а также выплачивать прибавки к зарплатам выше их рыночной величины, которая снижается для миллионов людей, несмотря на рост общего благосостояния³⁴¹.