Kitabı oxu: «Код убийцы. Комплект из 3 книг»

Name: Код убийцы. Комплект из 3 книг
ISBN: 978-5-04-241487-9

Şrift:

Стив Кавана
Тринадцать

Steve Cavanagh

TH1RT3EN

* * *

Пролог

Промозглым декабрьским днем, в десять минут шестого, Джошуа Кейн валялся на своем картонном лежбище возле здания уголовного суда на Манхэттене, подумывая убить человека. И не просто какого-то там человека. Он думал о кое-ком конкретном. Временами, где-нибудь в метро или наблюдая за прохожими, Кейн и вправду приходил к мысли убить какого-нибудь безымянного, случайного ньюйоркца, вдруг оказавшегося в поле его зрения. Это могла быть блондиночка-секретарша, читающая дамский роман в поезде линии «К», или какой-нибудь банкир с Уолл-стрит, лишь отмахивающийся зонтиком на его мольбы подкинуть ему мелочишки, или даже ребенок, за руку с мамой проходящий по пешеходному переходу.

Каково это было бы убить их? Какие это родило бы чувства? Что они произнесли бы при своем последнем издыхании? Изменятся ли их глаза в тот момент, когда их души покинут этот мир? Когда Кейн представлял себе подобные картины, все его тело охватывал приятный теплый трепет.

Он глянул на часы.

Одиннадцать минут шестого.

Резкие, высокие тени затопили улицу, когда на город опустились сумерки. Глянув на небо, Кейн лишь приветствовал этот тусклый, размытый свет – как будто кто-то накрыл лампу вуалью. Полумрак полностью соответствовал его намерениям. Темнеющее небо вернуло его мысли к убийству.

Последние шесть недель, лежа на улице, он почти ни о чем другом и не думал. Часами подряд молча прикидывал, заслуживает ли этот человек смерти. Помимо того, жить ему или умереть, все остальное уже было тщательно спланировано.

Кейн почти не рисковал. Главное в таких случаях – действовать с умом. Если хочешь остаться незамеченным, надо соблюдать осторожность. Он понял это уже давным-давно. Оставлять этого человека в живых было рискованно. А вдруг когда-нибудь в будущем их пути опять пересекутся? Узнает ли он Кейна? Сумеет ли сделать из этого какие-то выводы?

Ну а если Кейн убьет его? Такая задача всегда сопряжена со множеством рискованных моментов.

Но это все риски, которые были Кейну хорошо знакомы, – риски, которых он до сих пор много раз успешно избегал.

К тротуару подкатил почтовый фургон, который остановился прямо напротив Кейна. Водитель, коренастый мужчина лет сорока с небольшим, одетый в форму почтовой службы, выскочил из-за руля. Пунктуальный малый – как по часам. Проходя мимо и направляясь к служебному входу здания суда, на Кейна, лежащего на улице, он не обратил ни малейшего внимания. Даже пары монеток несчастному бездомному не подбросил. Как и все последние шесть недель. Такого вообще никогда не случалось. И опять, когда почтальон все в то же обычное время проходил прямо мимо него, Кейн задумался, стоит ли его убивать.

На принятие решения у него было двенадцать минут.

Почтальона звали Элтон – женат, двое детей-подростков. Раз в неделю Элтон заглядывал полакомиться в один дорогой гастроном с закусочной, торгующий эксклюзивными продуктами собственного производства, – при этом его жена думала, что он просто вышел на пробежку; читал романы в мягкой обложке, которые покупал по доллару за штуку в маленьком магазинчике в Трайбеке¹, а выносить мусор по четвергам выходил в меховых тапочках. Каково это будет смотреть, как он умирает?

Джошуа Кейну нравилось наблюдать, как другие люди переживают различные эмоции. Чувства беспомощности, горя и страха опьяняли его, дарили радость почище любых наркотиков на планете.

Джошуа Кейн был не таким, как все остальные. Во всем мире больше не было таких, как он.

Кейн посмотрел на часы. Двадцать минут шестого.

Пора приступать.

Он почесал свою почти отросшую бороду, первоначальный цвет которой уже наверняка достаточно изменили грязь и пот, медленно поднялся с картонки и потянулся. При этом движении ноздрей Кейна коснулся его собственный запах. Все-таки шесть недель не менял ни трусов, ни носков, ни разу не был в душе… От этого запаха его даже замутило.

Надо было как-то отвлечься от собственной грязи. У его ног в измызганной перевернутой бейсболке лежала пара долларов мелочью.

Приятно было сознавать, что задуманное подходит к своему логическому завершению. Что видишь сейчас перед собой именно ту картину, какую ты себе и представлял. И все же Кейн подумал, что было бы интересно ввести в игру некий элемент случайности. Элтон так никогда и не узнает, что его судьбу решил в этот момент не он, а брошенная монетка. Выбрав четвертак, Кейн подбросил его в воздух, поймал и пришлепнул плашмя на тыльную сторону ладони. Пока еще монета крутилась в холодном облачке пара от его дыхания, он уже решил: если орел, то Элтон умрет.

Кейн посмотрел на четвертак, новенький и блестящий на фоне въевшейся в кожу грязи, и улыбнулся.

Футах в десяти от припаркованного у здания суда почтового фургона стоял киоск с хот-догами. Продавец обслуживал какого-то высокого мужика без пальто. Тот, видать, только что вышел под залог и праздновал это событие более-менее приличной жратвой. Взяв у мужика два доллара, продавец показал ему на вывеску под прилавком. Сбоку от изображений всяких жареных колбасок пристроилось объявление адвоката с указанным под ним номером телефона.

Впившись зубами в хот-дог, высокий мужчина отхватил от него порядочный кусок, кивнул и отошел от киоска как раз в тот момент, когда из здания суда вышел Элтон с тремя большими мешковинными сумками в руках.

Три мешка. Вот и подтверждение.

Сегодня – тот самый день.

Обычно Элтон появлялся на улице с двумя почтовыми сумками, а то даже и с одной. Но каждые шесть недель он выходил из здания суда сразу с тремя мешками. Этот дополнительный почтовый мешок и был тем, чего так ждал Кейн.

Отперев задние двери почтового фургона, Элтон забросил первую сумку в грузовой отсек. Кейн медленно приблизился, просительно вытянув правую руку.

За первой сумкой последовала вторая.

Когда Элтон подхватил третью, Кейн бросился к нему.

– Эй, друг, лишней мелочи не найдется?

– Нет, – коротко буркнул Элтон, закидывая в грузовой отсек последний мешок. Закрыл правую дверцу на задке фургона и взялся уже за левую, готовясь от души бабахнуть ею – ну конечно, фургон-то казенный, так чего миндальничать? Тут было важно правильно подгадать момент. Кейн быстро протянул руку, умоляя положить ему на ладонь пару баксов, и рука его оказалась точно на пути дверцы, которая с размаху прихлопнула ее.

Расчет оказался верным. Кейн все точно продумал: коротко скрипнули дверные петли, и острые края дверей ножницами врезались в плоть, сокрушая конечность. Вцепившись пальцами в пострадавшую руку, Кейн вскрикнул и упал на колени, внимательно наблюдая за Элтоном, который лишь схватился за голову. Глаза почтальона расширились, а рот потрясенно приоткрылся. Учитывая быстроту, с которой он захлопнул дверь, и солидный ее вес, не было никаких сомнений в том, что Кейн заработал перелом руки. Причем серьезный. Наверняка осколочный. Травму, которую медики относят к тяжелым.

Но Кейн был особенным. Это то, что всегда говорила ему его мама. Он опять вскрикнул, понимая, что важно как можно убедительней разыграть эту сцену – изобразить, будто он просто загибается от боли.

– Господи, да смотри же, куда руки суешь! Я ничего и не заметил… Ты… Прости, – запинаясь, вымолвил Элтон.

Присев на корточки рядом с Кейном, он еще раз извинился.

– По-моему, перелом, – простонал Кейн, прекрасно зная, что это не так. Десять лет назад бо́льшая часть костей руки была заменена стальными пластинами, спицами и винтами. То немногое, что от нее осталось, с тех пор было основательно укреплено.

– Черт, черт, черт… – бормотал Элтон, оглядывая улицу и явно не зная, как поступить. – Я тут ни при чем. Хотя могу вызвать «скорую»…

– Нет! Они не станут меня лечить! Просто отвезут в неотложку, оставят валяться на каталке на всю ночь, а потом вышибут на улицу. У меня нет страховки. Тут есть один медицинский центр – самое большее в десяти кварталах отсюда. Они лечат бездомных. Отвези меня лучше туда, – взмолился Кейн.

– Я не могу тебя отвезти, – возразил Элтон.

– Это почему еще? – спросил Кейн.

– Мне запрещено брать пассажиров в этот фургон. Если кто-нибудь увидит тебя рядом со мной в кабине, я могу потерять работу.

Кейн с облегчением вздохнул, поняв, что Элтон намерен пунктуально придерживаться правил, предписанных работникам почтовой службы. Он как раз на это и рассчитывал.

– Тогда посади меня назад. Так меня никто не увидит, – предложил Кейн.

Элтон уставился на заднюю часть фургона, левая дверца которой по-прежнему оставалась приоткрытой.

– Ну, я не знаю…

– Я не собираюсь ничего красть – я даже рукой не могу пошевелить, черт возьми! – воскликнул Кейн, со стонами баюкая пострадавшую руку.

После некоторых колебаний Элтон наконец произнес:

– Ладно. Но к почтовым мешкам даже не суйся. Договорились?

– Договорились, – отозвался Кейн.

Он застонал, когда Элтон поднял его с тротуара, и жалобно вскрикнул, когда ему показалось, что пальцы почтальона оказались слишком уж близко к его поврежденной руке, но вскоре наконец уселся на стальной пол в задней части фургона, и когда тот двинулся на восток, принялся издавать все нужные звуки вдобавок к поскрипыванию подвески. Грузовой отсек был отделен от кабины перегородкой, так что Элтон не мог его видеть и, скорей всего, ничего не слышал, но Кейн все равно решил, что на всякий случай стоит немного поныть. Единственным источником света был здесь люк из матового стекла размером два на два фута в крыше.

Едва они успели выехать за пределы квартала, в котором располагалось здание суда, как Кейн достал из кармана пальто канцелярский резак с выдвижным скошенным лезвием и перерезал завязки на всех трех почтовых мешках, которые Элтон вынес из канцелярии суда.

С первой сумкой – облом. Самые обычные почтовые конверты разного размера. Со второй тоже.

А вот с третьей – везуха.

Конверты в этой сумке оказались совершенно одинаковыми. На каждом понизу тянулась красная полоска с надписью белыми буквами: «ОТКРОЙТЕ ДАННОЕ ОТПРАВЛЕНИЕ СРАЗУ ПО ПОЛУЧЕНИИ. ВНУТРИ – ВАЖНАЯ СУДЕБНАЯ ПОВЕСТКА».

Кейн не стал ничего открывать. Вместо этого лишь аккуратно разложил конверты из третьего мешка на полу. Покончив с этим делом, выбрал те, что были адресованы женщинам, и побросал их обратно в сумку. Через полминуты перед ним осталось где-то шестьдесят, а то и все семьдесят конвертов. Эти он заснял цифровой камерой, которую тут же спрятал обратно за пазуху – сразу по пять штук за раз. Позже можно будет увеличить изображения и сосредоточиться на именах и адресах, написанных на каждом из них.

Покончив с этим делом, Кейн вернул все письма на место и прикрепил к мешкам новые бирки в прозрачных пластиковых кармашках, которыми запасся заранее. Бирки оказалось не так уж трудно достать, и все они были от того же производителя, что и в канцелярии суда.

Имея в запасе время, Кейн вытянул ноги на полу и стал рассматривать фотографии конвертов на экране своей камеры.

Где-то среди них он найдет нужного человека. Он знал это. Просто нутром чуял. Сердце его трепетало от волнения – словно электрический ток прострелил от его ног прямо к груди.

После постоянных остановок и троганий с места на забитом транспортом Манхэттене Кейн не сразу понял, что фургон наконец действительно остановился у тротуара, и спрятал фотоаппарат. Задние двери открылись. Кейн опять схватился за якобы травмированное предплечье. Элтон перегнулся над задним порогом грузового отсека, протягивая ладонь. Продолжая опасливо держать одну руку на весу, Кейн вытянул другую и ухватился за Элтона. Потом встал. Это вышло бы так просто, так быстро… Все, что ему оставалось сделать, это упереться ногами и дернуть. Еще небольшое усилие, и почтальон оказался бы в фургоне. Канцелярский нож одним плавным движением взрезал бы заднюю часть шеи Элтона, а затем скользнул по линии подбородка до сонной артерии…

Элтон помог Кейну выбраться из фургона – с такими предосторожностями, будто тот был сделан из стекла – и проводил его ко входу в медицинский центр.

Монета выпала решкой – почтальон остался невредим.

Поблагодарив своего спасителя, Кейн посмотрел ему вслед. А через несколько минут вышел из вестибюля медицинского центра на улицу – проверить, не вернулся ли фургон, и убедиться, что ему ничто не угрожает. Фургона нигде не было видно.

* * *

Гораздо позже тем же вечером Элтон, облаченный по обыкновению в спортивный костюм для бега, вышел из своего любимого гастронома с недоеденным сэндвичем «Рубен»² в одной руке и коричневым бумажным пакетом с продуктами в другой. Высокий, чисто выбритый, хорошо одетый мужчина внезапно встал прямо перед ним, преградив ему путь и заставив остановиться в темноте под разбитым уличным фонарем.

Джошуа Кейн наслаждался прохладным вечером, ощущением хорошего костюма и чистой шеи.

– Я еще раз подбросил монетку, – объявил он.

После чего выстрелил Элтону прямо в лицо, быстро нырнул в темный переулок и исчез. Такая быстрая и легкая казнь не доставила Кейну никакого удовольствия. В идеале он хотел бы провести с Элтоном несколько дней, но у него не было на это свободного времени.

Очень много чего предстояло сделать.

Шесть недель спустя. Понедельник

Глава 1

Позади меня в зале суда – ни единого репортера. Ни зевак на скамьях для публики, ни сходящих с ума от волнения родственников. Только я, моя клиентка, прокурор, судья, стенографистка и секретарь. Да, и еще офицер службы безопасности суда, сидящий в углу и втихаря смотрящий игру «Янкиз»³ на своем смартфоне.

Дело было на Сентер-стрит, 100, в здании уголовного суда Манхэттена, в небольшом зальчике на восьмом этаже.

А больше никого там не было, потому что всем было глубоко насрать. Обвинитель вообще-то не слишком интересовался этим делом, а судья и вовсе потерял к нему всякий интерес, едва только прочитав перечень вменяемых моей подзащитной проступков – хранение наркотиков и принадлежностей для их употребления. Обвинителем был пожизненный сотрудник прокуратуры по имени Норман Фолкс. До пенсии Норму оставалось всего шесть месяцев, и это было хорошо заметно. Верхняя пуговица его рубашки была расстегнута, костюм выглядел так, как будто он купил его еще во времена президентства Рейгана, а единственной чистой деталью его внешности казалась разве что двухдневная щетина на щеках.

Лицо у достопочтенного Кливленда Паркса, председательствующего судьи, походило на сдувшийся воздушный шарик. Он нависал над судейской трибуной, подперев голову рукой.

– Ну и сколько еще прикажете ждать, мистер Фолкс? – саркастическим тоном поинтересовался он.

Глянув на часы, Норм пожал плечами.

– Прошу прощения, ваша честь, он должен быть здесь с минуты на минуту.

Женщина-секретарь немного пошуршала разложенными перед ней бумагами, и в зале вновь воцарилась тишина.

– Позвольте мне сказать, причем для протокола, мистер Фолкс: вы очень опытный обвинитель, и, я полагаю, давно уже в курсе, что ничто так не раздражает меня, как опоздания, – недовольно произнес судья.

Норм кивнул. Еще раз извинился и опять потянул за воротничок своей рубашки, когда брылястые щеки судьи Паркса начали менять цвет. Чем дольше тот сидел за своей трибуной, тем сильней краснела его физиономия. Вот в принципе и все, что выдавало скопившиеся в нем эмоции. Паркс никогда не повышал голос и не грозил обвиняющим перстом – просто сидел, кипя от злости. Его ненависть к опозданиям была хорошо известна.

Моя клиентка, пятидесятипятилетняя бывшая проститутка по имени Джин Мари (первое – это имя, а второе фамилия, если что), наклонилась ко мне и прошептала:

– И что будет, если этот коп так и не появится, Эдди?

– Появится, – заверил я.

Я знал, что полицейский в итоге все-таки придет. Но при этом и не сомневался, что он опоздает. Я сам и позаботился об этом.

Это могло выгореть только с Нормом в качестве обвинителя. Я подал ходатайство о снятии обвинений еще два дня назад, незадолго до пяти, когда сотрудник отдела регистрации уже ушел домой. Годы практики дали мне хорошее представление о том, с какой скоростью здешняя контора обрабатывает бумаги и назначает слушания. Учитывая, что очередь у них там будь здоров какая, мы, скорей всего, не смогли бы провести слушание до сегодняшнего дня, и судебной канцелярии наверняка пришлось пометаться в поисках свободного судебного зала. Ходатайства обычно подаются во второй половине дня, около двух часов, но и обвинение, и защита обычно узнают номер зала разве что за пару часов до судебного заседания. Впрочем, это неважно. Норму еще с утра предстояло принять участие в нескольких слушаниях по предъявлению обвинений, и мне тоже. Обычно, в каком бы зале суда это ни происходило, мы просили секретаря заглянуть в компьютер и сообщить нам, в каком месте будут рассматривать наши следующие ходатайства, намеченные на день. Как только секретарь называл номер зала, любой другой обвинитель тут же доставал мобильник и звонил своим свидетелям, сообщая им, куда подойти. Но только не Норм. У него никогда не было мобильника. Не верил он в них. Был убежден, что они излучают вредные для здоровья радиоволны. Я позаботился о том, чтобы разыскать Норма с самого утра, в суде по предъявлению обвинений, и сообщил ему о месте проведения этого дневного слушания. Норм должен был явно положиться на то, что его свидетель поступит так, как и должен был поступить, даже если б я и не назвал ему номер зала, – подойти к доске объявлений и посмотреть, где именно будет проводиться разбирательство по этому делу.

Находится она в кабинете под номером 1000 – в секретариате. Внутри этого офиса, наряду с толпами людей, ожидающих своей очереди уплатить штраф, имеется белая доска с написанным маркером списком судебных процессов и ходатайств, которые будут рассмотрены в этот день. Предназначена она для того, чтобы свидетели, копы, прокуроры, студенты юридических факультетов, туристы и адвокаты знали, где именно в здании в любой момент времени проходит то или иное судебное разбирательство. Примерно за час до рассмотрения своего ходатайства я поднялся в комнату под номером 1000, убедился, что стою спиной к секретарю, нашел свое дело на доске, стер номер зала суда и намалевал маркером новый. Маленькая хитрость. Не то что те долгие, рискованные операции, которые я проводил в свою бытность мошенником и разводилой на протяжении более чем десяти лет. Но даже теперь, став адвокатом, иногда позволяю себе возвращаться к своим старым привычкам.

С учетом того, как долго в этом здании приходится ждать лифта, я решил, что этот мой отвлекающий маневр задержит свидетеля Норма как минимум минут на десять или около того.

Детектив Майк Грейнджер ворвался в зал суда с двадцатиминутным опозданием. Поначалу я даже не обернулся, когда услышал, как позади меня открылись двери. Просто слушал, как Грейнджер перебирает ногами по плиточному полу почти с такой же быстротой, с какой пальцы судьи Паркса постукивают по столу. Но потом вдруг услышал еще и нормальные размеренные шаги. Это заставило меня обернуться.

Вслед за Грейнджером в зал вошел пожилой мужчина в дорогом костюме, который сел в задних рядах. Я сразу узнал его – по копне светлых волос, ряду ослепительно-белых зубов и бледному, как у офисного работника, лицу. Руди Карп был из тех адвокатов, которые месяцами вели дела, освещаемые в вечерних новостях, появлялись в судебных телепрограммах, светились на обложках журналов и обладали всеми навыками работы в зале суда, чтобы заслужить подобное внимание. Официальный представитель «звезд».

Очно мы с ним никогда еще не пересекались, охотясь в разных социальных кругах. Руди дважды в год обедал в Белом доме. Мы же с судьей Гарри Фордом раз в месяц пили дешевый скотч. Одно время я позволял бухлу взять надо мной верх. Но только не сейчас. Всего раз в месяц. Не больше двух стаканчиков. Теперь у меня все под контролем.

Руди махнул куда-то в мою сторону. Отвернувшись от него, я увидел, что судья сверлит взглядом детектива Грейнджера. Когда я повернулся обратно, Руди вновь помахал рукой. Только тогда я понял, что машет он именно мне. Я машинально помахал в ответ, отвернулся и попытался сориентироваться в ситуации, тщетно пытаясь сообразить, какого черта такая фигура делает на моем слушании.

– Хорошо, что вы наконец изволили присоединиться к нам, детектив, – едко произнес судья Паркс.

Майк Грейнджер выглядел как типичный ветеран нью-йоркской полиции. Вразвалочку выйдя вперед, он вынул из-под пиджака наплечную кобуру с пистолетом и прилепил к ней выплюнутую изо рта жвачку, прежде чем засунуть все это хозяйство под стол обвинения. В зале суда – никакого оружия. Сотрудники правоохранительных органов были обязаны предъявлять свои стволы местной службе безопасности. Старым опытным копам судебные приставы обычно давали поблажку, но даже самые испытанные ветераны знали, что на свидетельской трибуне нельзя находиться при оружии.

Грейнджер попытался было объяснить, почему опоздал. Судья Паркс сразу оборвал его, покачав головой, – мол, прибереги силы для выступления за свидетельской трибуной.

Я услышал, как Джин Мари тихонько вздохнула. Сквозь ее обесцвеченные патлы просвечивали черные корни, пальцы дрожали, когда она нервно поднесла их ко рту.

– Не дергайся. Я уже говорил, что в тюрьму ты не вернешься, – сказал я.

Для суда она надела новый черный брючный костюм. Смотрелся он на ней неплохо и явно придавал ей чуть больше уверенности в себе.

Пока я пытался успокоить Джин, Норм наконец перешел к делу, вызвав на свидетельскую трибуну Грейнджера. После того как детектива привели к присяге, Норм стал выяснять у него обстоятельства ареста Джин.

Выходило типа того: в тот вечер он проезжал через перекресток Тридцать седьмой улицы и Лексингтон-авеню и увидел Джин, стоящую возле массажного салона с коричневым бумажным пакетом в руке. Грейнджер знал, что в свое время у нее была целая куча приводов за проституцию, так что остановил машину и подошел к ней. Представился, показал свой значок. И в этот момент, по его словам, увидел «принадлежность для употребления наркотиков», торчащую из пакета Джин.

– И что это была за принадлежность? – уточнил Норм.

– Соломинка. Такие обычно используются наркоманами для вдыхания наркотиков через нос. Я четко видел такую соломинку, которая торчала из верхней части пакета у нее в руках, – ответил Грейнджер.

Судья Паркс не удивился, но тем не менее закатил глаза. Хотите верьте, хотите нет, но за последние шесть месяцев полиция Нью-Йорка арестовала с полдюжины молодых афроамериканцев за хранение принадлежностей для употребления наркотиков, поскольку те держали в руках стаканы с газировкой, из крышек которых торчали пластиковые соломинки.

– И как вы поступили потом? – спросил Норм.

– Для меня видеть при ком-то принадлежности для употребления наркотиков – уже основание для задержания. У миз⁴ Мари имеются судимости за преступления, связанные с наркотиками, поэтому я обыскал ее пакет и нашел в нем наркотики. Пять маленьких пакетиков марихуаны на самом дне. Поэтому я арестовал ее.

Дело вроде шло к тому, что Джин опять сядет. Уже второе преступление, связанное с наркотиками, за двенадцать месяцев. И на сей раз никакого условного срока. Корячилось ей от двух до трех лет. И вообще-то я припомнил, что она уже отсидела небольшой срок за это преступление. После ареста провела три недели в тюрьме, прежде чем я уболтал поручителя выписать ей залог.

Я уже спрашивал Джин об обстоятельствах ее задержания. И она рассказала мне все как на духу. Джин всегда говорила мне правду. Детектив Грейнджер подкатил к ней в поисках небольших бесплатных развлечений на заднем сиденье своей машины. Джин сказала ему, что с нее хватит – она, мол, с этим давно завязала. В результате Грейнджер вышел из машины, выхватил у нее пакет, а когда увидел внутри травку, то сразу сменил тон – сказал ей, что с этого момента хочет пятнадцать процентов от ее выручки, или же арестует ее прямо здесь и сейчас.

Джин сказала ему, что уже платит десять процентов двоим патрульным из семнадцатого райотдела и что это ее вполне устраивает. Эти копы знали Джин, и им было легко закрывать глаза на ее мелкие проделки. Несмотря на свое прошлое, Джин была патриоткой. Торговала она стопроцентно домашней американской марихуаной, полученной прямо с лицензированных государством ферм в штате Вашингтон⁵. Большинство клиентов Джин были пожилыми людьми – они курили траву, чтобы избавиться от болей при артрите или не знаю уж от каких еще скорбей. Они были постоянными клиентами и не создавали никаких проблем. Короче, Джин сказала Грейнджеру, чтобы тот шел лесом, поэтому он повязал ее и состряпал всю эту историю.

Разумеется, ничего из этого я не мог доказать в суде. Не собирался даже пытаться.

Когда Норм уселся на свое место, я встал, откашлялся и поправил галстук. Расставил ноги на ширину плеч, сделал глоток воды и приосанился. Типа как настраивался на то, чтобы промурыжить Грейнджера по меньшей мере пару часов. Вынул из папки у себя на столе листок бумаги и задал свидетелю свой первый вопрос:

– Детектив, в ваших показаниях вы утверждаете, что обвиняемая держала пакет в правой руке. Мы знаем, что речь идет о большом коричневом бумажном пакете, который трудно удержать в одной руке. Я так понимаю, она держала его за ручки, приделанные к нему сверху?

Грейнджер посмотрел на меня так, словно я лишь зря трачу его драгоценное время на банальные дурацкие вопросы. Затем кивнул, и уголки его рта приподнялись в улыбке.

– Да, она держала сумку за ручки, – подтвердил он, после чего уверенно посмотрел на стол обвинения, давая сидящим за ним понять, что предвидел нечто подобное, – я не сомневался, что при подготовке к сегодняшнему слушанию Норм с Грейнджером уделили достаточно много времени законности использования коктейльных соломинок. Грейнджер был более чем готов к этому и ожидал, что сейчас я заведу долгий разговор об этих соломинках – используются ли они лишь для газировки, и так далее, и тому подобное.

Не произнеся больше ни слова, я сел. Мой первый вопрос был также и последним.

Я видел, что Грейнджер смотрит на меня с таким подозрительным видом, будто у него только что обчистили карманы, но он в этом не до конца уверен. Норм подтвердил, что у него нет желания повторно допрашивать свидетеля. Детектив Грейнджер покинул свидетельское место, и я попросил Норма предъявить мне три вещественных доказательства, приобщенных к делу.

– Ваша честь, вещественным доказательством номер один в этом деле является сумка. Вот эта, – сказал я, демонстрируя коричневый бумажный пакет с логотипом «Макдоналдса», уложенный в прозрачный пакет для улик. Потом наклонился и поднял с пола свой собственный пакет из «Макдоналдса». Поднял его к первому. – Этот пакет – точно такого же размера. Ровно двадцати дюймов глубиной. Я получил его сегодня утром вместе со своим завтраком.

Поставив оба пакета на пол, я взял следующую пронумерованную улику.

– А вот это – содержимое пакета обвиняемой, изъятое у моей клиентки при аресте. Вещественное доказательство номер два.

Внутри этого опечатанного пакета для улик лежали пять маленьких упаковок марихуаны. По объему их не хватило бы, чтобы даже заполнить чайное блюдце.

– Вещественное доказательство номер три – стандартная соломинка для газировки из «Макдоналдса». Длина ее – восемь дюймов, – объявил я, поднимая ее повыше. – Это точно такая же соломинка, как та, какую я получил сегодня утром.

Достав свою собственную соломинку, я положил ее на стол. Скинул упаковки марихуаны в свой пакет из «Макдоналдса» и показал его судье. После чего взял со стола свою соломинку и, держа ее за кончик, одной рукой опустил в пакет, а другой взялся за бумажные ручки.

Соломинка исчезла из виду.

Пакет я передал судье. Тот посмотрел на него, вынул из его глубин соломинку и бросил ее обратно. Повторил это несколько раз и даже поставил ее вертикально внутри пакета поверх пакетиков с марихуаной. Кончик соломинки оставался в добрых пяти дюймах от верха бумажного мешка. Я точно это знал, поскольку успел и сам провести подобный эксперимент.

– Ваша честь, здесь я вынужден полагаться на точность судебного стенографиста, но, согласно зафиксированным им показаниям детектива Грейнджера, тот «совершенно четко видел соломинку, торчащую из верхней части бумажного пакета». Защита, конечно, признает, что соломинка могла показаться над краем пакета, если б его верхняя часть была свернута вниз. Однако детектив Грейнджер только что подтвердил в своих показаниях, что моя клиентка держала пакет за ручки. Ваша честь, это последняя соломинка, за которую тут можно ухватиться – так сказать.

Судья Паркс поднял руку – он явно услышал от меня достаточно – и, повернувшись в своем кресле, перевел взгляд на Норма.

– Мистер Фолкс, я только что изучил этот пакет и соломинку вкупе с прочими предметами, находящимися на самом его дне. И меня не убеждают слова детектива Грейнджера о том, что он мог видеть соломинку, торчащую из верхней части этого пакета. Таким образом, у него не имелось никаких законных оснований для обыска пакета, и все собранные в результате улики не могут быть приняты судом. Включая соломинку. Я, мягко говоря, несколько обеспокоен недавней склонностью отдельных офицеров полиции относить коктейльные соломинки и прочие безобидные предметы к средствам для употребления наркотиков. Как бы там ни было, у вас не имеется никаких доказательств в поддержку обоснованности ареста, и я снимаю с подсудимой все обвинения. Я уверен, что у вас есть что мне сказать, мистер Фолкс, но в этом уже нет смысла – боюсь, что вы чертовски опоздали.

Джин обхватила меня за шею, едва не придушив. Я слегка похлопал ее по руке, и она отпустила меня. Пожалуй, у нее пропадет всякое желание душить меня в объятиях, когда она получит от меня счет. Судья и его помощники встали и покинули зал суда.

Грейнджер тоже метнулся к двери, по дороге нацелившись в меня указательным пальцем и изобразив выстрел из пистолета. Это ничуть меня не обеспокоило – я к этому давно привык.

– Так когда ждать от вас апелляции? – бросил я Норму.

– Не в этой жизни, – ответил он. – Грейнджер не интересуется всякой мелкой шелупонью вроде вашей клиентки. Похоже, за этим арестом стоит что-то еще, о чем мы с вами никогда не узнаем.

Собрав свое барахло, Норм последовал за моей клиенткой из зала суда. Теперь в зале остались только я и Руди Карп. Он несколько раз хлопнул в ладоши – типа как поаплодировал мне, и на лице у него появилось нечто похожее на искреннюю улыбку.

Встав, Руди произнес:

– Поздравляю! Это выглядело… весьма впечатляюще. Не уделите мне пяток минут своего времени?

– Зачем?

– Я хочу знать, не желаете ли вы занять место второго защитника в самом крупном процессе по делу об убийстве, который только когда-либо видели в этом городе.

Глава 2

Кейн смотрел, как мужчина в клетчатой рубашке открывает входную дверь своей квартиры и стоит на пороге, совершенно потеряв дар речи. Было видно, что тот в полном замешательстве, и Кейну стало интересно, о чем он сейчас думает. Поначалу человек в клетчатой рубашке наверняка решил, что смотрит на собственное отражение в зеркале – как будто какой-то шутник позвонил в его дверь и тут же установил зеркало в полный рост прямо напротив дверного проема. А затем, когда обитатель квартиры понял, что никакого зеркала нет, то потер лоб и отступил на шаг от двери, пытаясь осмыслить увиденное. Кейн впервые оказался от него так близко. Он уже давно наблюдал за ним, фотографировал его, имитировал его речь и походку… Оглядев этого человека с ног до головы, Кейн остался доволен своей работой. На Кейне была точно такая же рубашка, как и на мужчине у двери. Он выкрасил волосы в тот же цвет, и с помощью ножниц, бритвы и кое-какого грима ему удалось довольно точно скопировать линию залысин над висками. Очки в черной оправе были той же модели. Даже на серых брюках, на нижней части левой штанины, в пяти дюймах от обшлага и в двух дюймах от внутреннего шва, красовалось точно такое же пятно от отбеливателя. Ботинки были тоже такими же.

Нацелившись взглядом в лицо мужчины, Кейн отсчитал три секунды, пока тот не понял, что это не розыгрыш и видит он не собственное отражение в зеркале. Тем не менее мужчина посмотрел на свои руки, словно чтобы убедиться, что они пусты. Поскольку в правой руке Кейн держал пистолет с глушителем, опущенный дулом вниз.

Воспользовавшись замешательством своей жертвы, Кейн сильно толкнул мужчину в грудь, заставив его отступить. Вошел в квартиру, ногой толкнул дверь и услышал, как она ударилась о косяк.

– В ванную, быстро, ты в опасности! – выпалил Кейн.

Мужчина поднял руки, его губы беззвучно шевелились, пытаясь подобрать слова. Любые слова. Слова так и не пришли. Он просто пятился по коридору, пока не оказался в ванной комнате и не уперся задом в фаянсовую ванну. Его высоко поднятые руки дрожали, глаза метались по всей фигуре Кейна. Замешательство явно грозило перерасти в панику.

Кейн столь же внимательно изучал мужчину в ванной, подмечая небольшие различия во внешности. Вблизи выяснилось, что сам он похудощавей – тот весил на добрых пятнадцать-двадцать фунтов побольше. Цвет волос оказался близок к оригиналу, но все-таки не совсем то. И еще шрам – маленький, прямо над верхней губой мужчины, на левой щеке. Кейн не видел этого шрама на снимках, которые сделал пять недель назад, и не приметил его на фотографии из водительских прав мужчины, хранящейся в УАТ⁶. Наверное, шрам появился уже после того, как тот фотографировался на права. Правда, Кейн знал, что сможет запросто изобразить его. В свое время он как следует изучил технику голливудских гримеров – тонкий слой быстросохнущего латексного раствора способен воспроизвести практически любой шрам. Кейн кивнул. Единственное, в чем он в буквальном смысле попал в цвет, так это с цветом глаз – по крайней мере, контактные линзы удалось подобрать один в один. Подумалось, что, пожалуй, стоит добавить немного темных теней вокруг глаз, а может, и слегка осветлить кожу. Нос тоже был проблемой. Но той, которую вполне можно было исправить.

«Не идеально, но и не так уж плохо», – подумал Кейн.

– Что, черт возьми, происходит? – вопросил упершийся в ванну человек.

Кейн достал из кармана сложенный листок бумаги и бросил его к ногам мужчины, распорядившись:

– Подбери-ка и прочти вслух.

Наклонившись на дрожащих ногах, тот подобрал бумажку, развернул и прочел написанное. А когда опять поднял взгляд, Кейн уже держал в руке небольшой цифровой диктофон.

– Вслух!

– Б-берите все, что хотите, только не убивайте меня, – пролепетал мужчина, закрывая лицо руками.

– Эй, послушай-ка! Твоя жизнь в опасности. У нас не так много времени. Кое-кто идет сюда, чтобы убить тебя. Расслабься, я коп. Я здесь, чтобы занять твое место и защитить тебя. Как думаешь, почему я одет точно так же, как ты? – спросил Кейн.

Глянув сквозь накрывшие лицо пальцы, мужчина опять посмотрел на Кейна, прищурился и принялся качать головой.

– Да кому это понадобилось убивать меня?

– У меня нет времени на объяснения, но этот человек должен поверить, что я – это ты. Мы собираемся уберечь тебя от большой беды – обеспечить твою безопасность. Но сначала мне нужно, чтобы ты кое-что сделал. Видишь ли, я выгляжу в точности как ты, но говорю не так, как ты. Прочти записку вслух, чтобы я мог услышать твой голос. Мне нужно поймать ритм твоей речи, понять, как ты произносишь слова.

Записка задрожала в руках мужчины, когда он начал читать вслух, поначалу нерешительно, пропуская отдельные слова и запинаясь.

– Стоп. Расслабься. Ты в полной безопасности. Все будет хорошо. А теперь попробуй еще разок, с самого начала, – приказал Кейн.

Мужчина перевел дыхание и попробовал снова.

– Голодный фиолетовый динозавр съел добрую игривую лису, болтливого краба и бешеного кита и начал торговать и крякать, – произнес он со смущенным выражением на лице, добавив: – А что все это значит?

Кейн нажал кнопку «стоп», остановив свой цифровой диктофон, поднял пистолет и нацелил его в изумленно приоткрытый рот мужчины.

– Это предложение представляет собой фонетическую панграмму⁷. Оно дает мне основу для твоего звукового диапазона. Прости. Я соврал. Я и есть тот человек, который пришел убить тебя. Ты уж поверь, мне и вправду хотелось бы пообщаться с тобой подольше. Это все значительно упростило бы…

Единственная пуля из пистолета с глушителем проделала небольшую дыру в нёбе мужчины. Пистолет был двадцать второго калибра. Никакого выходного отверстия. Никакой крови и мозгов, которые надо смывать, никакой пули, которую пришлось бы выковыривать из стены. Красиво и чисто. Тело мужчины свалилось в ванну.

Кейн бросил пистолет в раковину, вышел из ванной и открыл входную дверь. Осмотрел лестничную площадку. Немного выждал. Вроде никого не видать. Никто ничего не слышал.

Напротив от входной двери на площадке находилась небольшая кладовка. Кейн открыл ее, взял спортивную сумку и ведро со щелоком, которые там оставил, вернулся в квартиру и прошел в ванную. Если б после убийства этого человека можно было бы куда-нибудь перевезти тело, работу удалось бы завершить в другом месте и гораздо эффективнее. Но обстоятельства диктовали иное. Нельзя было рисковать, пытаясь вынести тело, даже по частям. За пять недель наблюдения Кейн видел мужчину выходящим из этой квартиры не больше десятка раз. В здании тот вроде никого не знал, у него не было ни друзей, ни семьи, ни работы, и, что немаловажно, никто его не навещал. Кейн был в этом полностью уверен. Но самого мужчину все-таки знали в этом доме и в окрестностях. Он здоровался с соседями в вестибюле, общался с продавцами в магазине и так далее. Мимолетные знакомства, но тем не менее хоть какой-то контакт. Так что Кейну требовалось разговаривать, как он, выглядеть, как он, и как можно точнее придерживаться его распорядка дня.

С одним очевидным исключением. Распорядку дня этого человека предстояло измениться самым необычным образом.

И прежде чем заняться телом мужчины, Кейну нужно было поработать над самим собой. Он воспользовался моментом, чтобы еще раз изучить лицо своей жертвы поближе.

Нос…

Нос мужчины чуть покосился на левую сторону и был толще, чем у Кейна. Должно быть, он сломал его всего пару лет назад, и у него не было либо страховки, либо денег, либо желания как следует привести его порядок.

Кейн быстро разделся, аккуратно сложил одежду и отнес ее в гостиную. Взял полотенце из ванной, намочил горячей водой под краном в раковине, затем отжал. То же самое проделал с маленьким полотенчиком для лица.

Мокрое банное полотенце он скатал в плотный рулон толщиной около трех дюймов. Накинул маленькое полотенчико на правую сторону лица – так, чтобы оно закрывало нос. Свернутое банное полотенце оказалось достаточно длинным, чтобы удалось повязать его вокруг головы.

Кейн подошел к выходу из ванной, взялся правой рукой за дверную ручку и подтянул дверь к лицу – так, чтобы край двери коснулся переносицы. Повязка должна была частично поглотить удар острого края двери, чтобы тот не рассек кожу. Кейн слегка наклонил голову влево и положил левую руку на левую сторону лица. Почувствовал, как напряглись шейные мышцы, преодолевая давление руки. Теперь уже голова не откинется влево от удара.

Сосчитав в уме до трех, Кейн отвел дверь от себя, а затем резко дернул к себе, ударив ее краем в переносицу. Придерживаемая рукой голова удержалась на месте. Нос – нет. Он понял это по хрусту костей. Ориентироваться приходилось только на звук, поскольку при этом Кейн абсолютно ничего не почувствовал.

Полотенце, обернутое вокруг головы, не позволило двери достать до головы и привести к перелому глазной орбиты. Подобная травма привела бы к кровоизлиянию в глаз, для устранения которого потребовалось бы обращаться к врачам.

Кейн снял с головы оба полотенца и бросил их в ванну на ноги убитого. Посмотрелся в зеркало. Потом глянул на нос мужчины.

То, да не совсем.

Ухватив себя за нос пальцами, Кейн резко мотнул головой влево, услышав при этом характерный хруст раздробленных хрящей – примерно такой же, как если насыпать хлопья для завтрака в салфетку и крепко сжать ее в кулаке. Еще раз посмотрел в зеркало.

Уже лучше. Отек тоже только в жилу. Ну а синяки, которые неизбежно появятся вокруг носа и глаз, можно убрать при помощи тонального крема.

Затем Кейн надел костюм химической защиты, который заранее положил в спортивную сумку вместе с другими вещами. Раздел мужчину в ванне догола. В воздух взметнулось облачко белой пыли, когда он открыл крышку ведра со щелоком в концентрированной порошкообразной форме. Горячая вода текла быстро, вскоре достигнув невыносимой температуры. Кожа мужчины покраснела от жара. Струйки крови плавали и танцевали в горячей воде, словно красный туман. Одну за другой Кейн забросил в ванну три полные пригоршни щелока.

Когда ванна наполнилась примерно на три четверти, он выключил воду. Достал из своей сумки большую прорезиненную простыню, развернул и накрыл ею ванну. Приготовив рулон строительного скотча, принялся крепить простыню к ванне при помощи длинных отрезков ленты.

Кейн знал множество способов избавиться от тела, позволяющих не оставить после себя никаких следов. И этот метод утилизации он находил особенно эффективным. Процесс был основан на щелочном гидролизе. Биокремация разрушает кожу, мышцы, ткани и даже зубы на клеточном уровне. Порошок щелока, смешанный в нужной пропорции с водой, полностью растворяет человека менее чем за шестнадцать часов. После этого в ванне остается лишь зеленовато-бурая жидкость, которая легко смывается в канализацию.

Оставшиеся после этого зубы и кости выглядят обесцвеченными и хрупкими, и их можно легко растереть в пыль просто каблуком ботинка. Осмотревшись, Кейн понял, что идеальное место для избавления от костной пыли – большая коробка со стиральным порошком. На вид растертая кость почти такая же, особенно если как следует перемешать ее с порошком, и никому и в голову не придет туда заглядывать.

Единственная оставшаяся в ванне вещь, которая требовала дополнительного внимания, – это пуля, а ее Кейн мог просто выбросить в реку.

Красиво и чисто – именно так, как ему нравилось.

Удовлетворенный своей работой, Кейн кивнул сам себе и вышел в небольшую прихожую квартиры. Рядом с закрытой входной дверью стоял маленький столик, на котором лежала стопка вскрытой почты. На самом ее верху, гордо выделяясь ярко-красной полоской на фоне белой бумаги, лежал конверт, который Кейн сфотографировал несколько недель назад. Повестка, призывающая исполнить гражданский долг в качестве присяжного в суде.

Глава 3

На Сентер-стрит, прямо перед зданием суда, я увидел черный лимузин, водитель которого уже стоял на тротуаре, придерживая открытую заднюю дверцу. Руди Карп пригласил меня на обед. Я и вправду успел проголодаться.

Водитель лимузина припарковал машину буквально в десяти футах от передвижного киоска с хот-догами, под прилавком которого красовалась моя собственная физиономия – вкупе с объявлением, рекламирующим мои адвокатские услуги. Как будто сейчас мне требовалось дополнительное напоминание о том космическом расстоянии, что разделяло меня и Руди… Как только мы сели в лимузин, он ответил на звонок по мобильнику. Водитель отвез нас в ресторан на Южной Парк-авеню. Я даже не смог бы выговорить его название; звучало оно скорее по-французски. Выйдя из машины, Руди закончил разговор по телефону и сказал:

– Люблю это место. Лучший рататуй в городе.

Я и понятия не имел, что это за «рататуй» такой. Лишь смутно подозревал, что вряд ли это какое-то животное, но с видом знатока кивнул и проследовал за Руди внутрь.

Официант при виде такого гостя сразу переполошился и предоставил нам столик в задней части зала, подальше от людной обеденной зоны. Руди уселся напротив меня. Скатерти и салфетки в этом заведении были, естественно, настоящие, не бумажные, и на заднем плане кто-то тихо наигрывал на фортепиано.

– Мне нравится здешнее освещение. Так… атмосферно, – заметил Руди.

Освещение оказалось настолько атмосферным, что мне пришлось подсветить себе мобильником, чтобы просто изучить меню. Оно было на французском. Я решил заказать все, что закажет Руди, и на этом успокоиться. Почему-то я чувствовал себя в этом заведении крайне неуютно. Не люблю заказывать по меню, в котором рядом с названиями блюд не указаны цены. Не в моем вкусе такие места. Официант принял наш заказ, налил два стакана воды и ушел.

– В общем, давай сразу к делу, Эдди. Ты мне нравишься. Я уже некоторое время присматриваюсь к тебе. За последние несколько лет у тебя был ряд замечательных дел. Помнишь небось историю с Дэвидом Чайлдом?

Я лишь кивнул. Не люблю разговоров о своих старых делах. Предпочитаю, чтобы все это оставалось между мной и клиентом.

– И ты не раз добивался успеха в судебных процессах против полиции Нью-Йорка. Видишь, мы как следует подготовились, кое-что изучили… Парень ты вроде стоящий.

То, как он произнес «изучили», навело меня на мысль, что ему наверняка известна и моя репутация до того, как я сдал экзамен на адвоката. Хотя все, что пересказывалось о моей прежней жизни мошенника, было лишь слухами. Никто ни черта не мог доказать, и мне это нравилось.

– Насколько я понимаю, ты в курсе, над каким делом я сейчас работаю, – утвердительно произнес Руди.

Это и в самом деле было так. На такое было просто невозможно не обратить внимания. В течение всего последнего года я каждую неделю видел его физиономию в новостях.

– Вы представляете Роберта Соломона, кинозвезду. Суд назначен на следующую неделю, если я не ошибаюсь.

– Процесс начнется через три дня. Завтра – отбор присяжных. И мы бы хотели, чтоб ты был в нашей команде. Ты наверняка сумеешь взять на себя пару свидетелей, если дать тебе немного времени на подготовку. Думаю, что твой стиль принесет успех. Вот потому-то я и здесь. Даю тебе роль второго защитника – поработаешь пару недель, и не говоря уже о всей той рекламе, которую ты на халяву получишь, мы можем предложить тебе фиксированный гонорар в двести тысяч долларов.

Руди улыбнулся мне, сверкнув своими идеальными белоснежными зубами. В этот момент он походил на владельца кондитерской, бесплатно предлагающего беспризорнику столько шоколада, сколько тот способен одолеть. Ну просто филантроп и благотворитель. Чем дольше я молчал, тем труднее становилось Руди удерживать эту улыбку.

– Когда вы говорите «мы», то кого именно имеете в виду? Я-то думал, вы единолично рулите своим кораблем под названием «Адвокатское бюро Карпа».

Кивнув, он ответил:

– Да, но когда дело доходит до голливудских звезд, которых судят за убийство, всегда есть и другой игрок. Мой клиент – студия. Это они попросили меня представлять Бобби, и именно они оплачивают счет. Так что скажешь, малыш? Хочешь стать знаменитым адвокатом?

– Обычно предпочитаю держаться в тени, – сказал я.

Лицо у него вытянулось.

– Да ладно, это ведь процесс об убийстве века! Так как все-таки? – не отставал Руди.

– Нет, спасибо, – ответил я.

Карп этого явно не ожидал. Откинувшись на спинку стула, он скрестил руки на груди и произнес:

– Эдди, да любой адвокат в этом городе просто убил бы за место за столом защиты в этом деле! И ты это знаешь. Дело в деньгах? В чем проблема?

Подошел официант с двумя тарелками супа, от которого Руди лишь отмахнулся. Придвинув стул поближе к столу, он подался вперед, опершись на локти в ожидании моего ответа.

– Не хочу показаться надменным придурком, Руди… Вы правы, большинство адвокатов убили бы за это кресло. Но я не такой, как большинство адвокатов. Из того, что я читал в газетах, и того, что видел по телевизору, по-моему, именно Роберт Соломон и убил этих людей. А я не собираюсь помогать убийце уйти от наказания, независимо от того, насколько он знаменит или сколько у него денег. Извините, но мой ответ – нет.

На лице Карпа все еще играла улыбка на пять тысяч долларов, когда он искоса глянул на меня и, слегка кивнув, сказал:

– Я понял, Эдди. А как насчет четверти миллиона для ровного счета?

– Дело не в деньгах. Я не выступаю за виновных. Я уже это проходил. Это обходится гораздо дороже любых денег, – ответил я.

Наконец на лице Руди отразилось осознание, и он на какое-то время спрятал улыбку.

– О, с этим-то у нас как раз нет никаких проблем. Видишь ли, Бобби Соломон невиновен. Полиция Нью-Йорка обвинила его в убийствах при помощи подтасовки улик.

– В самом деле? И вы можете это доказать? – спросил я.

Карп ненадолго примолк.

– Нет, – наконец произнес он. – Но думаю, что ты сможешь.

Глава 4

Кейн уставился в высокое, во весь рост, зеркало, висящее перед ним в спальне. По краям его, засунутые между стеклом и рамой, были прикреплены десятки фотографий мужчины, который сейчас медленно растворялся в собственной ванне. Кейн привез фотографии с собой. Ему требовалось еще немного времени, чтобы как следует изучить свой объект. Один снимок – единственный, на котором Кейну удалось запечатлеть мужчину в сидячем положении – привлек его внимание больше остальных. На этой фотографии объект расположился на скамейке в Центральном парке, бросая хлебные крошки птицам и вытянув перед собой скрещенные ноги.

Кресло, которое Кейн приволок из гостиной, было примерно на пять дюймов ниже парковой скамейки на фотографии, и он изо всех сил пытался правильно расположить ноги. Кейн в жизни не сидел, скрестив ноги. Это никогда не было для него удобно или естественно, но он был настоящим перфекционистом, когда дело доходило до того, чтобы стать кем-то другим. Это всегда было жизненно важно для успеха в намеченном деле.

Способность к подражанию была даром, который он обнаружил у себя еще в школе. На переменах Кейн частенько изображал учителей для остальной части класса, а его одноклассники катались по полу от смеха. Сам он никогда не смеялся, но ему нравилось всеобщее внимание. Нравился смех его ровесников, хотя он не мог понять, почему они смеялись и что именно связывало их смех с его попытками подражания. Тем не менее он время от времени это проделывал. Вдобавок это помогало ему вписаться в любую компанию, не чувствовать себя в ней чужим. В детстве Кейн много переезжал – в новую школу, в новый город – почти каждый год, и каждый раз вскоре после этого его мать неизбежно теряла работу из-за болезни или пьянства. А затем по всему их району появлялись расклеенные объявления – фотографии пропавших домашних животных.

Обычно тогда, когда приходило время двигаться дальше.

Кейн быстро развил в себе способность знакомиться с людьми. Заводить новых друзей ему удавалось без труда, и не похоже, чтобы в этом деле у него недоставало практики. Устраиваемые им представления быстро растапливали лед. Буквально через пару дней девчонки из его класса переставали поглядывать на него свысока, а парни вовлекали его в разговоры о бейсболе. Вскоре, став постарше, Кейн уже изображал из себя всяких знаменитостей, а также профессоров и преподавателей.

Он сел прямо и опять попытался закинуть одну ногу на другую точно так же, как на фотографии. Правая икра над левым коленом, нога вытянута. Тут его правая нога соскользнула с колена, и он выругался. Сделав небольшой перерыв, несколько раз проиграл панграмму, записанную прямо перед тем, как он пустил зачитавшему ее человеку пулю в голову. Несколько раз произнес ее от начала до конца – вначале едва слышным шепотом, а потом постепенно увеличивая громкость. Кейн вновь и вновь прокручивал запись. Закрыв глаза, внимательно вслушивался. Голос на диктофоне мог быть и получше. Он все еще мог уловить страх в этом голосе. Из-за дрожи, поселившейся в глубине гортани мужчины, некоторые слова звучали неразборчиво. Кейн попытался вычленить их и повторил с более уверенной интонацией, проверяя, как они будут звучать без страха. Голос на диктофоне был довольно низким. Кейн понизил голос на октаву, выпил немного молока, смешанного с жирными сливками, – просто чтобы немного подсадить свои голосовые связки. Это сработало. После некоторой практики, когда Кейн уже мог слышать эти интонации и высоту тона в своей собственной голове, то почувствовал уверенность, что сможет полностью повторить их или, по крайней мере, максимально приблизиться к ним – даже без небольшого отека гортани, вызванного жирным молоком.

Еще минут через пятнадцать голос из диктофона и речь Кейна стали практически идентичными. И на сей раз, когда он закинул ногу на ногу, она осталась там.

Удовлетворенный достигнутым, Кейн встал, вернулся на кухню и опять подошел к холодильнику. Наливая очередную порцию молока, увидел в холодильнике жертвы несколько ингредиентов, которые ему приглянулись. Бекон, яйца, плавленый сыр в аэрозольном баллончике, пачка сливочного масла, несколько мягких на вид помидоров и лимон. Он решил, что яичница с беконом и, пожалуй, несколько ломтиков поджаренного хлеба помогут ему увеличить потребление калорий. Кейну требовалось набрать еще несколько фунтов, чтобы соответствовать весу и комплекции своей жертвы. Учитывая все обстоятельства, наверняка сошло бы и так, или же можно было пристроить на живот тонкую подушку, но Кейн подходил к подобным вещам крайне методично. Если сегодня вечером можно приблизиться к своей цели хотя бы на фунт, съев много жирной пищи, то именно так и следовало поступить.

Найдя под раковиной сковородку, он приготовил яичницу. За едой пролистал несколько рыболовных журналов «Америкэн энглер», лежащих на кухонном столе. Наевшись, отодвинул тарелку. Кейн знал, что в зависимости от того, как пойдут дела вечером, ему может и не выпасть другого шанса поесть до полуночи.

Сегодняшний вечер, подумал он, и вправду мог оказаться довольно хлопотным.

Глава 5

По-моему, этот загадочный рататуй все-таки стоил того, чтобы его дождаться. Супчик, к слову, оказался ничего себе. Неплохо. Совсем неплохо. Разговор прекратился, как только Руди наконец позволил официанту принести тарелки. Ели мы в полном молчании. Убедившись, что он закончил, я отложил ложку, вытер губы салфеткой и полностью сосредоточился на Руди.

– По-моему, ты все-таки соблазнился этим делом. И наверняка хочешь узнать кое-какие подробности, прежде чем окончательно принять решение. Я прав? – спросил он.

– Правы.

– Не выйдет. Это самое громкое дело, когда-либо случавшееся на Восточном побережье. Через пару дней мне предстоит выступить со вступительной речью перед присяжными. Я занимался этим делом с самого начала и приложил все усилия, чтобы сохранить стратегию защиты в секрете. Элемент неожиданности в судебном разбирательстве порой имеет решающее значение. Ты и сам это знаешь. На данный момент ты не зарегистрирован в суде в качестве защитника по этому делу. Все, что я тебе сейчас говорю, не охраняется привилегией адвокатской тайны в отношении клиента.

– А если я подпишу соглашение о конфиденциальности? – спросил я.

– Оно не будет стоить даже бумаги, на которой напечатано, – ответил Руди. – Я мог бы весь свой дом оклеить всеми этими соглашениями о конфиденциальности, и знаешь, сколько из них было выполнено? Не хватит даже жопу нормально подтереть. Это же Голливуд.

– Так что вы больше ничего не расскажете мне об этом деле? – уточнил я.

– Не могу. Могу сказать лишь одно: я просто уверен, что парнишка невиновен, – сказал Руди.

Искренность вполне можно подделать. Клиент Руди – одаренный молодой актер. Он знает, как играть перед камерой. Но вот Руди, несмотря на все его нахальство и умение убеждать в зале суда, не сумел бы скрыть от меня правду. Я пробыл в его обществе всего полчаса – может, чуть больше. И это заявление прозвучало вполне естественно – похоже, он и вправду верил в то, что говорил. Я не уловил в его речи никаких тревожных звоночков – физических или вербальных, сознательных или бессознательных. Она была чистой. Слова лились рекой. Если б меня спросили, я бы сказал, что Руди говорит правду – он и вправду уверен в невиновности Роберта Соломона.

Но этого было недостаточно. Только не для меня. А что, если Руди попался на удочку клиента-манипулятора? Тем более профессионального актера…

– Послушайте, я и вправду ценю ваше предложение, но мне придется…

– Погоди-ка, – перебил меня Руди. – Не говори пока «нет». Не спеши. Утро вечера мудреней. Хорошенько все обдумай и завтра дай мне знать. Ты еще можешь передумать.

Он оплатил счет, добавил чаевые, достойные знаменитости и покруче, и мы вышли из темного ресторана на улицу. Водитель лимузина выбрался из-за руля и распахнул заднюю дверцу.

– Куда тебя подбросить? – спросил Руди.

– Я оставил машину на Бакстер, сразу за зданием суда, – ответил я.

– Нет проблем. Не против, если мы заскочим на Сорок вторую по дороге? Я хотел бы тебе кое-что показать.

– Годится.

Руди уставился в окно, положив руку на подлокотник и задумчиво поглаживая пальцами губы. Я же обдумывал все услышанное. Мне не потребовалось много времени, чтобы понять, почему Руди настолько хотелось, чтобы я занялся этим делом. Полной уверенности не было, но у меня возник вопрос, который прояснил бы все это раз и навсегда.

– Понимаю, что вы не можете посвятить меня во все подробности, но скажите вот что. Насколько я уяснил себе, некая важная улика, указывающая на то, что правоохранители попросту подставили Роберта Соломона, за последние две недели так волшебным образом и не выплыла на свет?

Секунду Руди молчал. Потом улыбнулся. Он понял, о чем я думаю.

– Ты прав. Новых улик нет. Вообще ничего нового за последние три месяца. Так что, я думаю, ты уже все понял. Не принимай на личный счет.

Если б меня наняли задать перцу полиции Нью-Йорка, то я был бы единственным адвокатом в команде защиты, кого не страшили бы свидетели-полицейские. Я был бы тем, кто их натурально с говном смешал бы. Если получилось бы – отлично. А если б это не понравилось присяжным, меня бы тупо уволили. У Руди было бы время объяснить присяжным, что меня наняли всего неделю назад и что любые обвинения, которые я выдвигаю против копов, исходят не от нашего клиента. Меня бы выставили изгоем, отбившимся от рук. Вычеркнули из сценария. И в этих обстоятельствах Руди сохранил бы хорошие отношения с присяжными, что бы ни случилось. Я был бы в команде в некотором роде расходным материалом – либо героем, либо козлом отпущения.

Умно. Очень умно.

Подняв глаза, я увидел, как Руди показывает на что-то за боковым окошком лимузина. Я наклонился вперед и проследил за его взглядом, увидев рекламный щит нового фильма под названием «Вихрь». Билборды на Сорок второй улице обходятся недешево. Фильм тоже вроде был не дешевый – явно что-то дико дорогостоящее из области научной фантастики. Согласно титрам внизу, в фильме снимались такие звезды, как Роберт Соломон и Ариэлла Блум. Я уже слышал об этом фильме. Все в стране, кто хоть раз в этом году включал телевизор, тоже знали о нем. И о сумасшедшем бюджете в три сотни миллионов долларов, и о Роберте Соломоне с его супругой Ариэллой Блум в главных ролях. Арест восходящей голливудской звезды, обвиняемой в убийстве, гарантировал массовое, бешеное освещение в прессе. Жертвами этого убийства стали сразу двое: начальник службы безопасности Бобби – Карл Тозер, и жена Бобби – Ариэлла Блум. На момент этих убийств Роберт и Ариэлла были женаты уже два месяца и только что сняли первый сезон собственного реалити-шоу. Большинство экспертов утверждали, что этот судебный процесс будет более громким, чем суды над О. Джей Симпсоном и Майклом Джексоном, вместе взятыми⁸.

– Этот рекламный щит появился на прошлой неделе. Хороший пиар для Бобби, но фильм уже почти год лежит на полке. А если Роберта признают виновным, то там и останется. Если после долгого судебного разбирательства его отпустят за недостаточностью улик или чем-то в этом роде, – тоже. Единственный способ выпустить этот фильм и вернуть студии вложенные деньги – продемонстрировать всему миру, что Роберт невиновен. Он подписал выгодный контракт со студией еще на три фильма. Для студии это был бы верняк. Мы должны приложить все усилия, чтобы Бобби смог выполнить этот контракт. В противном случае студия может потерять значительную сумму денег. Вообще-то измеряемую миллионами. От этого многое зависит, Эдди. Нам нужен окончательный результат в нашу пользу, и как можно скорее.

Я кивнул и отвернулся от щита. Может, Руди и заботила судьба Роберта Соломона, но все-таки не так сильно, как денег студии. И кто стал бы его в этом винить? В конце концов, он ведь адвокат.

Все газетные киоски на Сорок второй улице пестрели новостями о скором начале судебного процесса.

Чем больше я думал об этом, тем больше приходил к мысли, что это дело – натуральный кошмар. Судя по всему, между студией и Бобби может возникнуть конфликт. А что, если парень захочет признать себя виновным и заключить сделку с окружным прокурором, а студия ему не позволит? А вдруг он и вправду невиновен?

С Сорок второй улицы мы свернули на юг, к Сентер-стрит, и я постарался припомнить все, что слышал об этом деле в новостях. Судя по всему, началось все со звонка Соломона в службу «911» – он сообщил полиции, что нашел свою жену и своего начальника службы безопасности мертвыми. По вызову приехали двое копов. Соломон впустил их в дом, и они поднялись наверх.

Столик на лестничной площадке второго этажа был перевернут. Рядом с ним – разбитая ваза. Столик стоял перед окном в задней части дома, выходящим на небольшой огороженный садик внизу. На этом этаже было три спальни. Две стояли пустыми и темными. Хозяйская спальня в конце коридора была тоже погружена во тьму. Внутри этой комнаты они нашли Ариэллу и Карла, начальника службы безопасности. Или, вернее, то, чем они стали. Оба лежали на кровати мертвые и голые.

На Соломоне обнаружили кровь его жены. По-видимому, имелись и другие вещественные улики, обнаруженные криминалистами, которые прокуратура охарактеризовала бы лишь как неопровержимые доказательства вины Соломона.

Дело закрыто.

По крайней мере, так мне тогда подумалось.

– Если Роберт не убивал тех людей, то кто же это сделал? – спросил я.

Машина свернула на Сентер-стрит и притормозила у здания суда. Развернувшись на сиденье, Руди произнес:

– Мы сейчас должны сосредоточиться на том, кто этого не делал. Это полицейская подстава. Все как по учебнику. Послушай, я знаю, что это непростое решение. И ценю твой подход с моральной точки зрения. Потрать сегодняшний вечер на то, чтобы как следует подумать об этом. Если ты решишь, что хочешь вписаться, позвони мне. Что там дальше ни будет, приятно было пообщаться, – сказал Руди, протягивая мне свою визитку.

Машина остановилась, мы с Карпом обменялись рукопожатием, а водитель вышел и открыл мне дверцу. Выйдя на тротуар, я посмотрел на отъезжающий лимузин. Не видя материалов по делу, я мог лишь догадываться, что копы с ходу решили, что убийца – Роберт, и наверняка позаботились о том, чтобы его гарантированно осудили. Большинство копов просто хотят посадить преступников за решетку. И чем страшней преступление, тем больше вероятность того, что полиция подтасует улики. А это незаконно. Да, нечто подобное можно кое-как оправдать с моральной точки зрения, но копы не имеют права баловаться с уликами – потому как в следующий раз они могут проделать то же самое с ни в чем не повинным человеком.

Я знал нескольких копов. Честных. А любого копа, который манипулировал уликами в угоду своему делу, его честные коллеги ненавидели даже еще сильней, чем адвокатов защиты.

Свернув за угол на Бакстер-стрит, я поискал глазами свою машину – синий «Мустанг». Нигде его на улице не приметив, огляделся. И тут увидел, как сотрудник городской парковочной службы грузит его на эвакуатор.

– Эй, это моя машина! – заорал я, перебегая улицу.

– Тогда вам следовало заплатить за парковку, старина, – отозвался пухлый малый в ярко-синей униформе.

– Но я заплатил за парковку! – возмутился я.

Парковщик покачал головой, протянул мне квитанцию и ткнул пальцем в мою машину, которую уже опускали краном-манипулятором на грузовик. Вначале я не мог понять, на что указывает парень, но потом все увидел. Вместо парковочного квитка под щетку стеклоочистителя на моем лобовом стекле был засунут пакет из «Макдоналдса». Поверх него торчали штук тридцать или сорок коктейльных соломинок. На коричневой бумаге пакета виднелись какие-то буквы, написанные черным маркером. Шины «Мустанга» наконец ударились о платформу, я вскарабкался на эвакуатор и выдернул пакет. Оставленное мне сообщение гласило:

«Ты ОПОЗДАЛ».

Я бросил пакет в ближайший мусорный бак, достал мобильник и набрал номер на карточке, которую оставил мне Руди.

– Руди, это Эдди. Я уже все обдумал. Хотите, чтобы я дал просраться полиции Нью-Йорка? Да пошло оно все к чертям! Я хочу посмотреть документы по делу как официальный адвокат Роберта, но только при одном условии. Если после того, как я ознакомлюсь с делом, у меня останутся сомнения в его невиновности, то я пас.

Глава 6

В любое другое время года я мог бы дойти до офиса «Адвокатского бюро Карпа» всего минут за десять. Мой собственный офис, который без ведома моего домовладельца одновременно служил мне квартирой, находился на Западной Сорок шестой улице, неподалеку от Девятой авеню. Обернув шею шарфом и закутавшись в пальто, я вышел из него около половины шестого. Времени хватало, чтоб перехватить по дороге ломтик пеперони с какой-нибудь газировкой и вообще не торопиться. Солнце уже зашло, и тротуары начали покрываться наледью. Спешить не стоило, если я намеревался добраться до места целым и невредимым. Мой пункт назначения располагался по адресу Таймс-сквер, 4 – здание, некогда известное как «Конде-Наст-билдинг». Легендарный, экологически чистый небоскреб сорока восьми этажей в высоту, питаемый солнечной энергией. Люди, обитающие в этом здании, употребляли продукты с маркировкой «Фейртрейд», органический кофе и чайный гриб. Всемирно известное журнальное издательство Конде Наст несколько лет назад переехало отсюда в «Башню свободы», после чего в названный именем его основателя небоскреб вселились адвокаты.

Ровно в пять минут седьмого я вошел в вестибюль. Входные двери и регистрационную стойку, облицованную белым мрамором, разделяла как минимум сотня футов сверкающих плиток. Потолок высотой где-то в восемьдесят-девяносто футов был выложен рядами отполированных до блеска стальных панелей, напоминающих броню какого-то огромного зверя.

Если б у Господа Бога был вестибюль, то, думаю, он не слишком отличался бы от этого.

Отбивая каблуками размеренный ритм, гулко отдающийся в огромном помещении, я направился к регистрационной стойке, возле которой не приметил ни диванов, ни кресел. Если кого-то здесь ждешь – значит, стой столбом. Все это место словно специально было создано для того, чтобы ты почувствовал себя чем-то мелким и незначительным. Прошла, как мне показалось, целая вечность, когда я наконец добрался до мраморной стойки и назвал свое имя худощавому розоволицему малому в костюме, который словно еще больше сдавливал его и без того птичью грудь.

– Вас ожидают, сэр? – поинтересовался он с британским прононсом.

– У меня назначена встреча, если ты это имеешь в виду, – ответил я.

Его губы скривились в нечто долженствующее изображать приветливую улыбку, хотя без особого успеха. Выглядело это так, будто розоволицый консьерж только что попробовал какую-то гадость, но отчаянно пытается этого не показывать.

– Сейчас к вам кто-нибудь спустится, – сказал он.

Благодарно кивнув, я отошел в сторонку и принялся бесцельно расхаживать по плиточному полу – просто чтобы не стоять на месте. Тут в кармане куртки у меня зажужжал телефон. На дисплее высветилось: «Кристина». Моя жена. Последние полтора года она жила в Риверхеде и работала в одной юридической фирме среднего пошиба. Наша двенадцатилетняя дочь Эми хорошо освоилась в своей новой школе. Разошлись мы пару лет назад. К этому уже давно подводило мое пьянство, но последней каплей стали несколько судебных дел, в ходе работы над которыми я реально поставил свою семью под угрозу. Год назад мы с Кристиной поговаривали о том, чтобы опять сойтись, но я не мог так рисковать. Только не тогда, пока продолжаю заниматься адвокатской практикой. Я давно уже подумывал завязать, но что-то всякий раз удерживало меня от этого шага. Буха́ть по-черному я начал в свое время во многом потому, что совершил серьезную ошибку, доверившись одному клиенту и позволив ему выйти сухим из воды. Выяснилось, что он был виновен в том преступлении, которое ему вменялось, и в какой-то момент я и сам это понял. А уже после суда, выйдя на свободу, этот гад опять едва не убил человека. Мне приходилось иметь дело с этим знанием каждый божий день. И каждый день я пытался загладить свою вину. Понимая при этом, что если отойду от дел и перестану помогать людям, то где-то с полгодика еще продержусь, но потом опять начну это чувствовать. Чувство вины было клеймом, весившим добрых двести фунтов. Пока я боролся за тех клиентов, в которых верил, то постепенно сбрасывал с плеч этот вес. Но это дело небыстрое. Я надеялся и молился, чтобы в конце меня ждала Кристина.

– Эдди, ты завтра вечером сильно занят? Я собираюсь приготовить фрикадельки, и Эми будет рада тебя видеть, – сказала Кристина.

Это было непривычно. Повидаться с Эми я обычно приезжал по выходным. На буднях меня никогда еще не приглашали.

– Вообще-то не исключено, что я возьмусь за новое дело. Довольно серьезное, но пару часов всегда выкрою. А по какому случаю банкет? – спросил я.

– О, ничего особенного. Так как насчет половины восьмого?

– Обязательно буду.

– Только именно в половине восьмого, а не в восемь и не в половине девятого, хорошо?

– Обещаю.

Меня давно уже не приглашали на ужин, и я даже слегка занервничал. Мне очень хотелось, чтобы мы опять стали одной семьей, но моя работа частенько подкладывала мне под двери всевозможные неприятности. Последние несколько лет я ломал голову над тем, как бы найти в своем ремесле нишу поспокойней. Дела, за которые я брался, обычно заканчивались всякими серьезными заморочками. Моя семья этого никак не заслуживала. В последнее время я все больше чувствовал, что пора бы сделать перерыв. Моя дочь росла, а я не был с ней каждый день, чтобы видеть это.

Явно требовались какие-то перемены.

Эхо шагов, разнесшееся по вестибюлю, привлекло мое внимание к миниатюрной женщине с суровым лицом, в черном костюме и со стрижкой, которая у дам вроде именуется «боб-каре с ушами» – коротенькие вихры на затылке и две длинные треугольные пряди по бокам. Эти пряди энергично болтались в такт цоканью каблуков, возвестившему о ее появлении.

– Мистер Флинн, прошу за мной, – произнесла она с каким-то акцентом, вроде как немецким.

Я последовал за ней к ожидающему лифту. Через несколько секунд мы оказались на другом этаже. Еще больше белых плиток вели к стеклянным дверям с надписью «АДВОКАТСКОЕ БЮРО КАРПА».

К штабу предстоящего процесса со стороны защиты.

Офис оказался просто-таки огромным, полностью открытой планировки, не считая двух больших конференц-залов со стеклянными стенами справа. На лицах армии адвокатов Руди, занявших все имеющиеся столы, горели отсветы компьютерных экранов. Нигде ни клочка бумаги. В одном из конференц-залов я увидел группу людей в деловых костюмах, суетящихся вокруг двенадцати человек, одетых в обычную уличную одежду – якобы жюри присяжных. Некоторые крупные юридические фирмы предпочитают обкатывать свои судебные стратегии, устраивая такие вот имитационные слушания с присяжными, в основном из безработных актеров, от которых требуют подписать толстые, пугающие соглашения о конфиденциальности в обмен на солидную дневную оплату. Актеров, в отличие от адвокатов, как правило, легко напугать, когда речь заходит о соглашениях о конфиденциальности.

В другом конференц-зале я увидел Руди Карпа, в полном одиночестве восседавшего во главе длинного стола. Меня провели туда.

– Присаживайся, Эдди, – произнес он, указывая на кресло рядом с собой. Я снял пальто, бросил его на соседнее кресло и уселся за стол для совещаний – не такой большой, как в главном конференц-зале. Вокруг него было расставлено девять кресел – по четыре с каждой стороны и одно во главе стола для Руди. Оглядев комнату, я увидел шкаф, заполненный разнообразными деловыми призами – статуэтками, фигурками и хрусталем от всяких почтенных организаций вроде Всеамериканской ассоциации адвокатов. Похоже, Руди всегда усаживал своих клиентов по эту сторону стола, чтобы набитый наградами шкаф оказывался у них прямо на виду. Отчасти с рекламными целями, хотя я не сомневался, что дело тут было скорее в чрезмерно раздутом самолюбии.

– Я приготовил материалы по делу, которые ты можешь забрать с собой. Думаю, вечера хватит, чтобы выяснить все, что тебе может понадобиться, – сказал Руди.

Уже знакомая мне блондинка подошла к нам, взяла с дальнего конца стола тонкий металлический лэптоп и положила перед ним. Он развернул его и подтолкнул ко мне.

– Все, что тебе нужно, здесь на жестком диске. К сожалению, выносить из офиса любые бумаги у нас строго запрещено. Вокруг наших сотрудников так и кружат репортеры. Приходится соблюдать большую осторожность. У всех, кто занимается этим делом, есть защищенный «Мак». Интернет на всех этих компьютерах отключен, так что выйти в Сеть можно только в этом офисе, через блютуз. У нас есть защищенный паролем сервер. Можешь взять этот ноут с собой, – сказал он.

– Предпочитаю работать с бумажными документами, – сказал я.

– Знаю. Тоже предпочитаю, но мы не можем рисковать тем, чтобы хоть одна страница этого дела попала в газеты до суда. Сам понимаешь.

Кивнув, я открыл крышку лэптопа и увидел запрос на ввод пароля.

– Забудь об этом пока… Я хочу тебя кое с кем познакомить. Миз Каннард, не будете ли так добры? – произнес Руди.

Дама, которая привела меня сюда, повернулась и ушла, не сказав ни слова.

Мои пальцы нетерпеливо постукивали по полированной дубовой поверхности стола для совещаний. Я хотел поскорей перейти к делу.

– Что заставляет вас думать, что Роберта Соломона подставили копы? – спросил я.

– Ты, конечно, сейчас начнешь возмущаться, но я не хочу тебе этого говорить. Если я скажу, ты сосредоточишься только на этом наборе факторов. Я хочу, чтобы ты сам во всем разобрался. Таким образом, если мы оба придем к одним и тем же выводам, мне будет легче донести это до присяжных, – сказал Руди и, произнося слово «присяжных», на миг бросил взгляд на имитацию судебного процесса, проходящую в соседнем конференц-зале.

– Что ж, разумно. Ну а как дела со всеми этими инсценировками? – поинтересовался я.

– Не слишком-то хорошо. Мы провели уже четыре таких имитационных процесса. В трех случаях – единогласно обвинительный вердикт, и лишь в одном мнения присяжных разделились.

– В какой пропорции?

– Трое выступили за невиновность. Во время собеседований по окончании инсценировки эти присяжные сказали, что копы их не убедили, хотя и не сочли при этом, что имела место какая-то нечистая игра. Это тот тонкий момент, когда нам придется буквально ходить по краю. Вот потому-то мы и привлекли тебя. Если ты свалишься, то свалишься. Мы продолжим без тебя и постараемся ликвидировать ущерб. Ты ведь и сам это понимаешь, верно?

– Так я и думал. Для меня это не имеет значения. Единственно, я пока не решил, готов ли в принципе во все это вписаться. Мне нужно ознакомиться с делом. Тогда я и приму решение.

Прежде чем я успел договорить, Руди встал. Взгляд его был прикован к двери. К ней подошли два здоровенных мужика в черных шерстяных пальто. Короткие стрижки. Большие руки. Толстые шеи. За ними появились еще двое. Те же габариты. Те же «ежики» на головах. Те же бычьи затылки. Они следовали за невысоким молодым мужчиной в темных очках и кожаной куртке. Один из здоровяков открыл стеклянную дверь в кабинет Руди, вошел внутрь и придержал ее. Парень, находящийся на их попечении, вошел в офис, а охранник вышел и закрыл за собой дверь.

Глядя на Роберта Соломона на большом экране, я всегда считал, что он примерно моего роста – где-то шесть футов и два дюйма. И около ста семидесяти пяти фунтов весом. Тот же человек, что оказался сейчас передо мной, ростом был от силы в пять футов пять дюймов, а весил, наверное, примерно столько же, сколько одна рука его охранника. Кожаная куртка висела на узких плечах, как на вешалке, а тесные джинсы делали его ноги похожими на зубочистки. Темные волосы спадали ему на лицо, большие солнцезащитные очки закрывали глаза. Он подошел к столу для совещаний, и я встал, когда он протянул мне бледную костлявую руку.

Я осторожно взял ее. Не хотел ненароком причинить ему боль.

– Это тот самый парень, Руди? – спросил он, и тут я окончательно узнал его. Голос был сильным и мелодичным. Вне всяких сомнений, передо мной стоял Роберт Соломон.

– Да, тот самый, – подтвердил Руди.

– Рад познакомиться с вами, мистер Флинн, – сказал Роберт.

– Зовите меня просто Эдди.

– Эдди, – произнес он, словно пробуя это слово на вкус. Я просто не сумел сдержать дешевый трепет, когда он произнес мое имя. Это был парень, которого подавали как следующего Леонардо Ди Каприо. – Зовите меня просто Бобби.

Рукопожатие, по крайней мере, оказалось крепким. И вроде даже искренним. Он подошел к креслу рядом с моим, и все мы уселись. Руди положил передо мной на стол какой-то документ, попросив внимательно прочесть и подписать его. Я бегло просмотрел скрепленные степлером листы. Довольно жесткое соглашение о предварительной оплате адвокатских услуг, связывающее меня с клиентом отношениями полной конфиденциальности. Перелистывая страницы, я заметил, как сидящий справа от меня Бобби снял черные очки и запустил пальцы в волосы. Красивый малый. Высокие скулы. Пронзительные голубые глаза.

Подписав соглашение, я вернул его Руди.

– Спасибо. Бобби, просто чтоб вы знали: Эдди еще не согласился взяться за это дело. Он собирается изучить все материалы и только потом принять решение. Видите ли, Эдди не такой, как большинство адвокатов защиты. Он следует… Ну, по-моему, кодекс – это будет слишком уж громко сказано… Скажем так: если Эдди после прочтения материалов по делу решит, что вы виновны, он уйдет. А если сочтет, что невиновны, то возьмется помочь нам. Офигительный способ вести дела для адвоката, вам не кажется? – сказал Руди.

– Мне это нравится, – отозвался Бобби, кладя руку мне на плечо, и всего пару секунд мы смотрели друг на друга. Не произнося ни слова. Просто смотрели. Ощупывали друг друга невидимыми усиками. Он хотел знать, сомневаюсь ли я в нем. Я же наблюдал за его «значками», как сам это называю – тем, что по-научному именуется «языком тела», – но также изучал его глаза. Ни на секунду не упуская из виду тот факт, что он – одаренный актер.

– Я ценю, что у вас есть свои собственные принципы работы. Хотите предварительно ознакомиться с делом? Меня это полностью устраивает. По большому счету, доказательства обвинения не имеют никакого значения. Только не для меня. Я не убивал Ари. Я не убивал Карла. Это сделал кто-то другой. Я… я нашел их, понимаете? Голыми в собственной постели. Я до сих пор вижу их. Стоит только закрыть глаза. Я просто не могу выбросить эту картинку из головы. Что сделали с Ари? Это… просто… Господи… Никто не должен так умирать! Я хочу увидеть настоящего убийцу в суде. Это все, чего я хочу. Хотел бы я видеть, как он горит в аду за то, что сделал!

Печально, но факт: в совершении преступлений порой обвиняют и ни в чем не повинных людей. Вся наша система правосудия построена на этом. Каждый, блин, день нечто подобное происходит. Я видел достаточно невиновных людей, обвиненных в причинении вреда своим близким, чтобы научиться понимать, когда кто-то говорит правду, а когда лжет. У лжецов нет такого взгляда. Это трудно описать… Есть в нем потеря и боль. Но есть и кое-что еще. Гнев и страх, конечно же. И, наконец, пылающее, сжигающее человека изнутри чувство несправедливости. Мне настолько часто приходилось иметь с этим дело, что я чуть ли не наяву видел, как оно танцует где-то в уголках глаз, словно открытое пламя. Кто-то убивает кого-то из вашей родни, любовницу или друга, и именно вы предстаете перед судом, в то время как убийца преспокойно гуляет на свободе. На земле больше нет ничего подобного. И во всем мире это всегда один и тот же взгляд. Ни в чем не повинный человек, ложно обвиненный в каком-либо преступлении, выглядит точно так же что в Нигерии, что в Ирландии, Исландии и так далее. Если вам когда-либо доводилось видеть такой взгляд, вы его уже никогда не забудете. Увидеть его можно редко. А уж если он есть, то его обладатель с равным успехом может вытатуировать слово «невиновен» прямо у себя на лбу. Я догадался, что Руди и сам засек этот взгляд. Вот потому-то и хотел поскорей познакомить меня с Бобби. Он знал, что я тоже его увижу, и это повлияет на мое решение гораздо сильнее, чем чтение материалов дела.

У Бобби Соломона был как раз такой взгляд.

И я понял, что должен ему помочь.

Глава 7

Полчаса в компании Бобби пролетели незаметно. Полный кофейник помог ему разговориться, и я тоже выпил две чашки, пока слушал. Он оказался сыном фермера из Вирджинии. Ни братьев, ни сестер. Мать ушла, когда ему было шесть. Сбежала с каким-то гитаристом, с которым познакомилась в баре. Остались только Бобби, его отец и ферма. В детстве подобное существование его вполне устраивало, пока он не понял, что возможна и совсем другая жизнь. Осознание этого поразило Бобби одним субботним днем, когда ему было пятнадцать. Его девушка училась актерскому мастерству в театральной студии, а Бобби перепутал время и подошел к церковному залу примерно за час до окончания занятий.

И вместо того, чтобы дожидаться подругу на улице, решил войти и посмотреть.

Тот день изменил для него все.

Бобби был просто сражен. Он никогда раньше не видел театр. Не понимал его, всей его силы. Это было странно для него, потому что он всегда любил кинофильмы, но никогда по-настоящему не задумывался о том, как они делаются или кто в них играет. Когда девушка освободилась, он буквально завалил ее вопросами, отчаянно желая побольше узнать об актерском ремесле. На следующей неделе и сам записался в студию, а шесть недель спустя впервые попробовал себя в самодеятельной постановке. После этого обратного пути на ферму уже не было.

– Мой папаня, он тогда сделал мне просто-таки царский подарок. В тот день, когда мне исполнилось семнадцать, продал часть скота и вручил мне в руки тысячу баксов. Блин, в то время я думал, что это все деньги в мире! Я никогда не видел столько денег. Купюры были в основном десятки и пятерки, с крупинками земли и так далее. Настоящие деньги торговца скотом, понимаете?

Я легко догадался, что Бобби – миллионер. И что миллион у него наверняка не один. Однако глаза его блестели, когда он говорил о той пачке мелких банкнот, которую дал ему отец.

– Я аккуратно сложил эти купюры, половину засунул в бумажник, а половину – в карман. А потом отец сказал, что купил мне билет на автобус до Нью-Йорка. Боже, это был лучший день в моей жизни! Но при этом и худший. Я понимал, что годы берут свое. Отцу было уже не под силу в одиночку управляться с фермой. Однако все это не имело для него никакого значения. Он просто хотел, чтобы я обязательно получил свой шанс, понимаете?

Я кивнул.

– И я воспользовался им ради своего папани. Семь лет регулярно ходил на актерские пробы, каждую собаку там уже знал, подрабатывал уборщиком посуды в ресторане, официантом… Везде поспевал. Получил почти половину ролей, на которые рассчитывал. И вот в один прекрасный день карты легли так, что я оказался прямиком на Бродвее. Те первые два года дались нелегко. Отец заболел, и пришлось носиться туда-сюда. Он все-таки попал на мою премьеру. Увидел, как я играю главную роль в бродвейском спектакле. После этого папа долго не протянул. Так и не узнал о том, что мне позвонили из Голливуда. Ему бы это понравилось, – сказал Бобби.

– Он успел познакомиться с Ариэллой? – спросил я.

Бобби покачал головой:

– Нет, к сожалению. Папа наверняка полюбил бы ее.

Он склонил голову. Сглотнул. И поведал мне, как все было.

Познакомились они на съемках независимой картины под названием «Ветчина». Что-то там такое про историю взросления. Ни одной совместной сцены в фильме у них не было, но они случайно пересеклись на съемочной площадке и после этого уже проводили все свое свободное время вместе. К тому моменту Ариэлла успела сыграть несколько второстепенных ролей в полудюжине популярных фильмов. Карьера ее, похоже, шла в гору. В том независимом фильме она впервые сыграла главную роль и рассчитывала, что он станет суперхитом и ее визитной карточкой. И все вышло именно так. Восходящая звезда на некоторое время присоединилась к звезде, уже давно сияющей на небосклоне. Им не потребовалось много времени, чтобы стать молодой знаменитой парой. Они получили главные роли в научно-фантастическом блокбастере и подписали контракт на реалити-шоу.

– Все просто не могло сложиться еще лучше, – сказал Бобби. – Вот почему все это не имеет никакого смысла. Я был счастлив с Ари, все шло просто чудесно. Мы только что поженились. Если во время дачи показаний выпадет такая возможность, я спрошу у прокурора, с чего это они, блин, взяли, что я мог убить женщину, которую любил? Это просто не имеет никакого смысла, – еще раз повторил он.

Бобби сгорбился в кресле и принялся тереть лоб, уставившись куда-то в пространство. Я предпочел умолчать, что могу назвать ему дюжину причин, по которым кто-то в его положении мог прикончить свою новоиспеченную супругу.

– Поскольку я, скорее всего, возьмусь за это дело, Бобби, вы должны знать, что я буду воспринимать каждую нашу встречу как тренировку перед судом. Если я услышу, что вы говорите что-то неуместное, мне придется указать вам на это, чтобы вы не ляпнули этого на суде, понятно? – сказал я.

– Конечно, конечно. А что я такого успел ляпнуть? – спросил он, вновь выпрямляясь.

– Вы сказали, что собираетесь задать вопрос прокурору. Хотя ваша задача – отвечать на вопросы. Вот в чем суть дачи показаний на суде. Худшее, что может случиться, если вы зададите подобный вопрос, – это что прокурор и вправду даст вам ответ. Он может сказать, что вы убили Ариэллу Блум, потому что получили от нее все, что вам требовалось, что вы ее не любили, что вы влюбились в другую женщину и не хотели громкого развода с полосканием грязного белья, или что вы вдруг выяснили, что она влюбилась в кого-то другого, и опять-таки не хотели громкого развода, что вы были под кайфом, что вы были пьяны, что на вас внезапно накатил приступ ревности, или она раскрыла какой-то ваш темный секрет.

Я сделал паузу. Как только я произнес слово «секрет», глаза Бобби ожили, пробежались по комнате и остановились на моем лице.

Это меня напрягло. Поначалу мне нравился этот парень. Теперь же я не был настолько в этом уверен.

– Я не хочу, чтобы между нами были какие-то секреты. Это касается и вас, Руди, – произнес Бобби.

И я, и Карп собрались было предупредить его, чтобы он не рассказывал нам ничего, что могло бы скомпрометировать его защиту, но было уже слишком поздно. Прежде чем мы успели остановить его, Бобби рассказал нам все.

Глава 8

Месяц назад Кейну потребовался целый день, чтобы заполучить это парковочное место. В тот день ему удалось занять место довольно близко от него, и он терпеливо сидел в машине до тех пор, пока нужное не освободилось. Как только это произошло, он быстро заехал на него. Теперь же Кейн сидел на водительском сиденье своего универсала, прихлебывая горячий кофе из термоса. Он знал, что все это того стоило. Гараж на Таймс-сквер – прямо через дорогу от здания «Конде Наст». Если припарковаться на восьмом этаже и занять одно из десяти мест слева, можно получить довольно хороший обзор противоположной стороны улицы. С такой высоты по-прежнему хорошо видно происходящее на тротуаре и проезжей части, а офис «Адвокатского бюро Карпа», свет в котором, похоже, горел круглосуточно, – прямо на уровне глаз. С помощью небольшого цифрового бинокля Кейн наблюдал за подготовкой команды защиты к судебному разбирательству. Видел, как партнеры Карпа отпускают какие-то замечания, пока Руди Карп репетирует свою вступительную речь, и сумел проследить за двумя инсценировками судебного процесса.

Что еще более важно, Кейну удалось углядеть, как Карп вместе с консультантом по отбору присяжных размещают ламинированные фотографии размером восемь на десять на большой доске в задней части конференц-зала. На снимках были мужчины и женщины, привлеченные государством в качестве присяжных. Некоторые фотографии от недели к неделе менялись, поскольку, пытаясь подобрать оптимальный состав присяжных для грядущего судебного разбирательства, команда защиты регулярно вносила коррективы в их список. В тот вечер на доске был вывешен результат окончательного отбора – фотографии двенадцати человек, которых защита намеревалась предложить суду со своей стороны.

Удалось Кейну и подслушать то, о чем говорилось на совещаниях в просторном личном кабинете Руди Карпа, – речь шла о стратегии защиты. Быстрый осмотр внутренних помещений фирмы при помощи бинокля всего после пары дней наблюдения дал ему представление о том, как установить там подслушивающее устройство. Дело было рискованное, но не слишком. Кейн лично видел, как Руди взял у своего секретаря принесенную почтальоном посылку, открыл коробку и осмотрел очередной приз вроде тех, которыми был забит застекленный шкаф, – некую металлическую загогулину на полой деревянной подставке. На приделанной к ней маленькой медной табличке красовалась надпись: «Руди Карпу, адвокату года. ЕАМА».

Согласно сопроводительной записке, ЕАМА расшифровывалась как «Европейская ассоциация молодых адвокатов». Указывался и обратный адрес. Через микрофон, встроенный в фальшивый приз, Кейн первым делом услышал, как Карп диктует благодарственное письмо, которое требовалось отправить на почтовый ящик в Брюсселе, заранее зарегистрированный Кейном.

Со своего наблюдательного пункта на парковке через дорогу Кейн проследил, как секретарша Карпа ставит награду рядом с остальными.

Было это три недели назад. До суда оставалось всего два дня, и Кейн чувствовал себя вполне уверенно. Инсценировки судебного процесса практически всякий раз заканчивались обвинительным приговором. Члены команды защиты постоянно грызлись между собой. Бобби Соломон все больше походил на человека, находящегося на грани полного нервного срыва. И в довершение всего, студия была явно недовольна. Ее руководство постоянно давило на Руди. В Голливуде хотели, чтобы Соломон был признан невиновным, и до сих пор никакие киношные деньги не позволили даже на шаг приблизиться к решению этой задачи. В студии просто не понимали, что тут не так.

Кейн был крайне всем этим доволен.

Всем, кроме окончательного списка из двенадцати присяжных, отобранных защитой. Не было никакой гарантии, что какая-то из множества предложенных кандидатур попадет в окончательный состав жюри, и хотя он уже не раз видел фотографию человека, которого теперь представлял, сегодня ее на доске не наблюдалось.

Требовалось внести в список присяжных некоторые коррективы.

Размышляя об этом, Кейн смотрел на какого-то молодого адвоката, сидящего в кабинете Карпа. Тот взял предложенный ему лэптоп. Подписал соглашение о предварительной оплате адвокатских услуг. И вот теперь разговаривал с Бобби Соломоном. Новый адвокат. Соломон рассказывал этому адвокату историю своей жизни. Явно пытаясь надурить его. Разжалобить.

Кейн поплотней прижал наушники к голове и прислушался.

Флинн. Вот как звали адвоката.

Новый игрок. Кейн решил, что вечерком надо будет познакомиться с этим Флинном поближе. В данный момент у него не было на это времени. Он достал свой телефон – дешевую одноразовую мобилу, – вызвал из памяти аппарата единственный сохраненный в нем номер и ткнул в зеленую кнопку.

На звонок ответил знакомый голос.

– Я работаю. Давайте-ка попозже.

Голос этот был низким, звучным. В нем явственно слышались властные нотки.

– Попозже не выйдет. Я тоже работаю. Мне нужно, чтобы сегодня вечером ты проследил за полицейским радиообменом. Я подумываю навестить одного человечка и не хочу, чтобы меня побеспокоили, – сказал Кейн.

Он внимательно прислушивался к речи собеседника, выискивая любые намеки на сопротивление или неохоту. Оба хорошо знали, что именно представляют собой их отношения. Они – не равноправные партнеры и не слаженный коллектив. Власть в этих отношениях принадлежала Кейну. Так было всегда, и так всегда и будет.

Абонент на миг примолк. Даже такая небольшая задержка вызвала у Кейна раздражение.

– Нужны еще какие-то объяснения? – спросил он.

– Нет, не нужны. Я этим займусь. Куда вы планируете выдвинуться? – спросил голос.

– Пока не знаю, точный адрес потом сброшу эсэмэской, – сказал Кейн и сразу отключился.

Он был осторожен. На каждом шагу взвешивал возможные риски. Тем не менее, иногда жизнь подбрасывала Кейну всякие непредвиденности – вроде полицейских постов по пути к месту назначения. В большинстве случаев он мог справиться и сам, но иногда ему требовалась помощь кого-то, кто мог получить доступ к базам данных или нарыть информацию, недоступную большинству обычных граждан. Такие люди всегда были полезны, и этот человек неплохо себя зарекомендовал.

Они не были друзьями. Кейн и этот человек были далеки от такого рода отношений. Когда они разговаривали, его собеседник делал вид, будто полностью разделяет убеждения Кейна, и выказывал преданность его миссии. Кейн знал, что все это не так. Этого человека не заботила идеология Кейна, интересовали лишь его методы – простой акт убийства и все удовольствия, которые с ним связаны.

«Я не хочу, чтобы между нами были какие-то секреты. Это касается и вас, Руди…» – произнес Соломон. Через микрофон эти слова донеслись четко и ясно. Убрав мобильник, Кейн вновь сосредоточился на конференц-зале. Карп расположился спиной к окну, лица его не было видно. Флинн сидел справа от руководителя фирмы, но тоже отвернулся от окна, глядя в сторону Бобби Соломона. Напряженно подавшись вперед, Кейн прислушался.

Глава 9

Нет такого понятия, как плохое дело. Бывают только плохие клиенты. Судья Гарри Форд, мой наставник, давным-давно меня этому научил. Время доказало его правоту. Причем не раз и не два. Сидя в кожаном кресле рядом с Бобби Соломоном, я вспомнил совет Гарри.

– В тот вечер, когда убили Ариэллу, мы с ней поссорились. Вот почему я ушел из дома и напился. Я… я просто хотел, чтобы вы это знали. На случай, если это выплывет. Мы поссорились, но, упаси Господь, я ее не убивал. Я любил ее, – сказал Бобби.

– Из-за чего вышла ссора? – спросил я.

– Ари хотела, чтобы я подписал контракт на второй сезон «Соломоновых островов», нашего реалити-шоу. А меня уже достало, что повсюду за нами таскаются люди с камерами, это уже было для меня… просто чересчур. Понимаете меня? Я не мог на такое пойти. Вот мы и поцапались. Не физически – такого вообще никогда не случалось. Я никогда и пальцем ее не тронул бы. Но шуму было много, и она здорово разозлилась. Я сказал ей, что не стану продлевать контракт. А потом ушел, – сказал Бобби.

Он откинулся на спинку кресла, шумно выдохнул, надув щеки, и положил обе руки себе на макушку. Вид у него был как у человека, только что снявшего с души какой-то тяжелый груз. А потом на глаза Бобби навернулись слезы. Я внимательно изучал его. Выражение его лица говорило лишь об одном – о чувстве вины. Вины за то, что так резко обошелся с женой прямо перед ее смертью, или за что-то еще – судить было трудно.

Руди встал, раскинул руки и жестом предложил Бобби обнять его.

Оба мужчины обнялись. Я слышал, как Руди шепчет:

– Я понимаю, все понимаю. Ну ладно уже… Да не переживайте вы так… Я рад, что вы мне это сказали. Все будет хорошо.

Когда они наконец отпустили друг друга, я увидел блестящие от слез глаза Бобби. Шмыгнув носом, актер смахнул слезы с лица.

– Ладно, по-моему, это все, что у меня было сказать. На сегодня, – произнес Бобби, после чего посмотрел на меня сверху вниз и протянул руку. – Спасибо, что выслушали. И простите, что я так расчувствовался. Понимаете, я и вправду в полной заднице. И очень рад, что вы готовы мне помочь.

Я встал, чтобы пожать ему руку. На сей раз рукопожатие оказалось на удивление крепким. Я чутка затянул его, чтобы получше рассмотреть Бобби вблизи. Он все еще склонял голову к полу. Чувствовалось, как нервно подрагивает его рука. Несмотря на телохранителей, модную одежду, маникюр и деньги, Бобби Соломон был сейчас напуганным ребенком, над которым нависла перспектива пожизненного заключения. Он мне понравился. Я поверил ему. И все же оставалась тоненькая ниточка сомнения. Может, все это было лишь притворством, чтобы убедить меня вписаться. У парня был актерский талант – в этом не было никаких сомнений. Но достаточно ли у него таланта, чтобы одурачить меня?

– Обещаю сделать все, что в моих силах, – заверил я.

Он положил левую руку мне на запястье, а правой крепко сжал мою ладонь и произнес:

– Спасибо. Это все, о чем я могу просить.

– Спасибо, Бобби, – сказал Руди. – На сегодня хватит. Увидимся утром в суде на слушании по отбору присяжных. Машина будет у вашего отеля в восемь пятнадцать. Так что попробуйте хотя бы немного поспать.

После этих слов Бобби помахал нам и вышел из кабинета, сразу оказавшись в плотном кольце телохранителей – они не хотели рисковать. Здоровяки в длинных кашемировых пальто повели его к выходу.

Я повернулся к Руди. Мы вновь уселись.

– Итак, давно ли вам известно, что у Бобби с Ариэллой вышла свара из-за этого реалити-шоу? – спросил я.

– С самого начала, – отозвался Руди. – Я предполагал, что клиент когда-нибудь да расколется. Похоже, ты произвел на Бобби сильное впечатление. Он сразу же открылся тебе.

Кивнув, я сказал:

– Вы тоже хорошо подыграли. Пускай он почувствует, будто снял камень с души. Это повысит его уверенность в себе.

Тут лицо Руди помрачнело, и он уставился на свои сцепленные перед собой пальцы, после чего поднял голову, взял со стола лэптоп и протянул его мне.

– Улики против Бобби неопровержимы. Но шанс все-таки есть. Ничтожный шанс. И я сделаю все возможное, чтобы склонить чашу весов в нашу сторону. Глянь вечерком на аргументы обвинения. Сразу поймешь, с чем мы столкнулись.

Взяв у него лэптоп, я открыл его.

– Нужно что-то совсем уж экстраординарное, чтобы хладнокровно убить двух человек… Особенно собственную жену и человека, которого хорошо знаешь. Очень редко случается, чтобы кто-то, не замеченный ранее в склонности к насилию, так вот вдруг съехал с катушек. Не было ли у Бобби в прошлом каких-то психологических проблем? Если в его медкартах нет ничего насильственного, то, пожалуй, стоит предъявить их обвинению в качестве документального доказательства, – предложил я.

– Медкарты мы предъявлять не будем, – категорически отрезал Руди. Потом нажал кнопку настольного телефона и произнес: – Мне нужен безопасный транспорт.

В голосе у него я уловил что-то странное. Либо ему пришлись не по вкусу мои взгляды на эту сторону дела, либо он что-то скрывал. В чем бы ни была причина, я предположил, что это не слишком важно, иначе обвинение уже нашло бы эти медкарты и использовало в своих интересах. Я не стал развивать эту тему – пока что.

Лэптоп запросил пароль. Руди написал что-то на листочке для заметок и протянул его мне.

– Вот пароль. И мы хотим убедиться в том, что ты благополучно вернешься с этим компом в наш офис. Поэтому я попрошу кого-нибудь из нашей службы безопасности проводить тебя, если ты не против.

Я сразу подумал о морозце на улице и о том, как собираюсь добираться до собственного офиса.

– Этот парень из службы безопасности – на машине? – спросил я.

– Ну конечно же.

Я глянул на листок. Пароль оказался «НеВиновен1». Закрыв крышку компьютера, я встал и пожал руку Руди.

– Рад, что теперь ты официально в нашей команде, – сказал он.

– Я предупреждал, что сначала изучу материалы по делу, а уже потом приму решение, – напомнил я.

Руди покачал головой.

– Нет. Ты сказал Бобби, что поможешь ему. Пообещал сделать все, что в твоих силах. Так что ты в деле. Ты ведь веришь ему, насколько я понимаю?

Похоже, не было особого смысла это скрывать.

– Пожалуй, что да.

«Но тебе уже приходилось ошибаться», – подумал я.

– Ты в точности такой же, как я. Всегда можешь сказать, когда у тебя на руках невиновный клиент. Ты просто чувствуешь это. Никогда еще не встречал людей, которые на это способны. До сегодняшнего вечера, – сказал Руди.

– Я не Бобби Соломон, Руди. Вам нет нужды целовать меня в задницу. Я знаю, что вы притащили его сюда, потому что хотели, чтобы я с ним лично познакомился. Хотели, чтобы я посмотрел ему в глаза. Испытал его. И сразу согласился. Вы знали, что я ему поверю. Вы развели меня. И хотя я не думаю, что он убийца, но не могу быть уверен, что он не разводит нас обоих.

Руди поднял руки.

– Виновен по всем пунктам обвинения! Но это не меняет того факта, что сценарий у нас просто кошмарный – невиновного человека обвиняют в страшном преступлении. Да, он умеет играть. Но одним актерством от двойного убийства не отмажешься.

Двери кабинета открылись. Мужику, вошедшему в комнату, пришлось распахнуть обе двери одновременно, но все равно он был вынужден протискиваться сквозь них боком. Роста он был вроде как моего. Лысый. Широкий, как этот чертов стол для совещаний. Черные брюки и черная куртка, застегнутая на все пуговицы. Мужик скрестил руки на груди. По моим прикидкам, постарше меня лет на пять или шесть, и явно боец. Выступающие костяшки здоровенных кулаков – что твои шарики жевательной резинки.

– Это Холтен. Он проследит за тем, чтобы лэптоп и ты сам были в полной безопасности, – сказал Руди, после чего низко наклонился, достал из-под стола алюминиевый чемоданчик вроде «дипломата» и поставил перед собой.

Холтен подошел ближе, мы обменялись вежливыми приветствиями, и он сразу перешел к делу. Отстегнул защелки, поднял крышку и уложил лэптоп в отформованное внутри углубление. Потом закрыл чемоданчик, запер его и достал из кармана пиджака пару наручников с очень длинной цепочкой. Прицепил ими чемоданчик к своему запястью за ручку, поднял его и коротко бросил:

– Поехали.

Поблагодарив Руди, я совсем уже собрался выйти за дверь вслед за Холтеном, когда Руди дал мне последний совет:

– Когда будешь читать материалы, помни о том, что здесь сегодня произошло. Помни, что ты почувствовал. Помни, что понял: этот молодой человек невиновен. Мы должны сделать так, чтобы он остался таким и с точки зрения присяжных.

Глава 10

Услышав признание Роберта Соломона, Кейн сразу отключил связь с подслушивающим устройством. Заперев универсал, пересел в серый седан «Форд». Стоял тот передком к выезду с парковки. С этой выгодной позиции сидящему за рулем Кейну был хорошо виден достаточно большой участок улицы внизу, чтобы углядеть большой черный внедорожник «Адвокатского бюро Карпа» при его появлении.

Двигатель «Форда» коротко взревел.

Не отрывая глаз от улицы впереди, Кейн перегнулся через пассажирское сиденье и открыл бардачок. Достал из него «Кольт» сорок пятого калибра и вынул магазин. Пальцы нащупали вставленные в него патроны. По салону машины разнесся негромкий щелчок, когда магазин встал на место. Еще один металлический щелчок возвестил, что патрон в стволе.

Мимо выезда впереди по улице прокатил красный «Корвет».

«Кольт» теперь пристроился во внутреннем кармане пиджака Кейна. Часы показывали семь пятнадцать.

«С минуты на минуту», – подумал Кейн, натягивая пару плотно облегающих кожаных перчаток.

Ему нравился запах кожи. Тот напоминал ему о женщине, которую он когда-то знал. Она постоянно носила черную кожаную байкерскую куртку, белую футболку и синие джинсы. Кейну припомнились тугие завитки ее черных волос, ее бледная кожа; то, как она фыркала, когда смеялась, вкус ее губ… Но больше всего ему запомнилась эта байкерская куртка. Этот всепоглощающий запах. И то, как кровь задержалась на поверхности черной кожи, прежде чем начать постепенно впитываться, как будто куртка долго и неспешно пила ее.

Кейн покрепче взялся за руль, прислушиваясь к скрипу кожи о кожу – перчаток о рулевое колесо.

Он представил себе звуки, исходящие от байкерской куртки девушки, когда она размахивала руками, делая жалкие попытки отбиться от него. Она не кричала. Даже ни разу не крикнула. Рот ее открылся, но из горла не вырвалось ни звука. Лишь позвякивал язычок замочка «молнии», да поскрипывала кожа, хлещущая о кожу, пока она, вскинув руки, пыталась оттолкнуть его. Кейну эти звуки показались не громче шепота.

Вдруг – повизгивание шин по крашеному гладкому бетону. Мазнувший по стенам свет фар. Кейн глянул в сторону звука и огней и увидел какой-то пикап, спускающийся по пандусу с этажа выше. Совсем ни к чему, чтобы тот загородил ему обзор. Тронув машину, Кейн покатил к выезду. Остановился. Камера считала его номерной знак. Шлагбаум начал подниматься, и Кейн вновь придавил педаль газа.

Когда нос «Форда» уже практически высунулся на улицу, мимо проехал черный внедорожник, остановившийся у здания «Конде Наст». Кейн перевел взгляд вправо. Потом влево. Дорога была свободна. Он выехал как можно медленней, не привлекая к себе внимания. Вполне можно было проехать мимо припаркованного внедорожника, но Кейну этого не требовалось. Подкатив к нему сзади, он, к своему облегчению, увидел, как Флинн и какой-то громила из службы безопасности адвокатской фирмы выходят из здания и направляются к машине. Изучая эту пару, Кейн почувствовал, что адвокат представляет собой такую же физическую угрозу, как и охранник. Было слишком темно, чтобы разглядеть их лица, но он видел, как они двигались. Бобби охраняло так много народу, что трудно было сказать, кто конкретно это был, – все они выглядели практически одинаково. Одно и то же телосложение, одна и та же походка… Этот охранник был приземистым, широким, мускулистым и двигался скованно. Флинн же скорее двигался как танцор. Или боксер. Уверенно. Демонстрируя хорошее чувство равновесия. Был он высоким, подтянутым. Явно немало тренировался, когда был помоложе. Держался как боец.

У охранника был один из знакомых чемоданчиков. Кейс для лэптопа. Фирма была очень осторожна в отношении безопасности своих переносных компьютеров. Доступ – только при наличии одного из индивидуальных паролей, которые ежедневно менялись. Впрочем, при наличии времени скорее всего удалось бы взломать такой лэптоп, но для начала требовалось заполучить его в руки. Без ведома фирмы. У Кейна были свои способы проникнуть в здание, где располагалось «Адвокатское бюро Карпа», имелись и кое-какие необходимые контакты. Однако никто не мог оставить его наедине с таким вот адвокатским ноутом достаточно надолго, не вызвав подозрений. И вынести его из офиса тоже было нереально, поскольку камеры слежения торчали тут буквально на каждом углу. А один из таких лэптопов ему требовался позарез. В них содержались материалы по делу Роберта Соломона.

От мысли о том, что выпал шанс завладеть этими материалами, у Кейна даже мурашки пробежали по коже. Волоски на затылке встали дыбом. Он испустил прерывистый вздох. Адвокат и охранник забрались в машину, которая сразу же отъехала от тротуара.

Кейн отпустил сцепление и последовал за ней.

В этой части Манхэттена в такое время движение было плотным, все еле ползли. Подобный темп вполне устраивал Кейна. Ему очень требовался этот чемоданчик.

Справа от рулевого колеса торчал из держателя смартфон – разумеется, незарегистрированный. Зайдя в «Гугл», Кейн забил в поисковую строку: «Эдди Флинн, адвокат». К его удивлению, все верхние ссылки оказались на всякие новостные статьи с прошлыми делами Флинна. Просматривая их, Кейн понял, что в зале суда Флинн представляет собой большую угрозу. Этот человек был опасен. Он быстро просмотрел еще несколько открытых вкладок, содержавших, похоже, все те же тексты, либо тупо скопированные, либо слегка переиначенные различными блогерами и новостными сайтами. Собственного веб-сайта у фирмы Эдди Флинна не имелось. Единственное, что Кейну удалось нарыть, – это адрес и номер телефона на сайте «Желтых страниц».

И впрямь – двадцать минут спустя внедорожник подкатил к тротуару возле дома на Западной Сорок шестой улице. По тому же адресу, который Кейн нашел в интернете. Заехав на свободное место у левого тротуара, он заглушил мотор. Достав свой телефон из держателя, засунул его в карман куртки, вышел из машины и открыл багажник – для начала оглядевшись, чтобы убедиться, что на улице за спиной у него больше никого нет. Все было чисто. Под одеялом в багажнике обнаружился набор кухонных ножей, изготовленных по спецзаказу. Кейн выбрал тонкий нож для разделки филе и мясницкий косарь, оба – в кожаных защитных чехлах. Рядом с одеялом лежал наготове открытый рюкзак. Упрятав в него оба ножа, Кейн застегнул его и закинул за спину. Когда оба мужчины будут мертвы, останется как-то заполучить чемоданчик. Еще много лет назад он понял, что самый простой и быстрый способ отделить конечность больше связан с искусством разделки и знанием анатомии, нежели с грубой силой. Если просто попытаться отсечь руку увесистым косарем, наверняка потребуется от пяти до десяти ударов. Бо́льшая часть силы этих ударов будет поглощена мышцами и сухожилиями запястья. Займет это порядка тридцати секунд. Вместо этого Кейн планировал потратить пять секунд на то, чтобы провести филейным ножом вокруг сустава запястья, обнажив кость. Один удар трехфунтового тесака довершит начатое. Расчетное время – пятнадцать-семнадцать секунд.

Пониже опустив на лицо козырек бейсболки, он закрыл багажник и двинулся через улицу.

Охранник с чемоданчиком, прикованным наручниками к запястью, уже вышел из машины и, стоя на тротуаре спиной к Кейну, протягивал руку, чтобы открыть заднюю пассажирскую дверцу. Свет ближайшего уличного фонаря проникал недостаточно далеко, чтобы Кейн мог как следует его разглядеть. От цели его отделяло примерно пятьдесят футов. Наконец задняя дверца внедорожника распахнулась, и из машины выбрался Флинн. Кейн узнал его по манере двигаться. Засунув правую руку в карман куртки, он взялся за рукоятку пистолета и слегка придавил спусковой крючок.

Сорок футов. А Флинн тем временем расстегивал пальто, готовый подняться на крыльцо перед входом в здание.

Вдруг Кейн услышал, как где-то совсем рядом с ним хлопнула дверца машины, и сразу напрягся. Пожилой чернокожий мужчина в темно-синем костюме обошел капот приземистого темно-зеленого автомобиля с откидным верхом и ступил на тротуар всего в нескольких футах перед Кейном, освещенный тусклым светом уличного фонаря. Двигался он в том же направлении, направляясь к офису Флинна. Лица его не было видно – лишь седые волосы на затылке.

Кейн совсем уже собрался вытащить ствол и оттолкнуть мужчину с дороги, когда тот поднял руку и крикнул:

– Эй, Эдди!

Флинн повернулся в сторону Кейна. Охранник тоже. Оба мужчины уже стояли на крыльце. Кейн опустил голову. Из-под козырька бейсболки ему были по-прежнему видны их ноги и плечи, но только не лица. Он не хотел рисковать, вступая в зрительный контакт. Последнее, что ему было нужно, так это чтобы его узнали. Едва повернувшись, охранник распахнул пальто и ухватился за рукоять пистолета на поясе. И он, и Флинн оба располагались лицом к Кейну.

Фактор неожиданности был утерян. Если б Кейн вытащил ствол, это все сразу бы увидели. В таком случае, учитывая среднестатистическое время человеческой реакции, охранник успел бы выстрелить по меньшей мере дважды. Именно он должен был стать первой мишенью.

Высокие ботинки Кейна мерно постукивали по плитам тротуара. Сердце же его билось в куда более быстром ритме. Кровь громко стучала в ушах. Он уже едва ли не чувствовал на вкус едкий дымок, оставшийся в воздухе после выстрелов. Восхитительный холодок пробежал по его спине. Вот оно. Это было то, ради чего Кейн и жил – будоражащее чувство предвкушения. Выдохнув, одним плавным движением он поднял локоть и быстро выдернул правую руку из внутреннего кармана куртки.

Глава 11

Я сделал уже третий шаг ко входу в свое здание, когда услышал, как кто-то зовет меня по имени с улицы. Сразу почувствовал, как напрягся Холтен. По дороге он со мной практически не разговаривал – единственно, спросил, удобно ли мне. На все мои попытка завязать ни к чему не обязывающую беседу отвечал вежливо, но односложно. «Ну и как служится под началом Руди Карпа?» – «Да, работать с ним легко, но формально он мне не начальник, мы сотрудничаем с ним по договору». – «А давно сотрудничаете?» – «Ага». – «Любите бейсбол?» – «Нет». – «Футбол?» – «Нет». В конце концов я сдался, решив, что он смотрит на дорогу и не стоит его отвлекать. Стоя на ступеньках, ведущих к моей входной двери, я был удивлен, насколько быстро он среагировал. Хотя на самом-то деле вроде ничего такого не сделал. Просто изготовился. Сразу ко всему. Я повернулся в ту сторону, откуда меня позвали, и увидел судью Гарри Форда, машущего мне с тротуара. Его старый классический кабриолет был припаркован чуть дальше по улице.

Я уже собрался помахать Гарри в ответ, когда увидел позади него какого-то мужика. В бейсболке, низко надвинутой на лоб. В тусклом свете уличных фонарей лица его я не разглядел – оно было почти полностью прикрыто длинным козырьком. Хотя в тот момент лицо его меня особо не интересовало. Больше беспокоила его правая рука, засунутая во внутренний карман куртки, как будто готовая в любую секунду выхватить ствол.

Краем глаза я заметил, что Холтен тоже засек этого парня и положил ладонь на свой пистолет, висящий на поясе. У меня пересохло во рту, и я поймал себя на том, что не могу глубоко вдохнуть. Тело словно застыло. Какие бы основные первобытные инстинкты ни сохранились во мне, все мое внимание сосредоточилось на приближающемся человеке с рукой во внутреннем кармане куртки. Тело в тот момент не нуждалось ни в каких отвлекающих факторах вроде дыхания или размышлений. Каждая мышца и нервное окончание сразу же пришли в состояние повышенной готовности. Вся энергия, которую потребляло мое тело, теперь полностью перенаправилась, переключившись на режим выживания. Я словно прирос к месту. Если б эта рука вынырнула из-под куртки, сжимая пистолет, я был готов моментально броситься на землю.

Еще больше похолодало. Я видел, что на тротуаре образовался свежий ледок, блестящий в свете натриевых фонарей, словно дробленый хрусталь.

Поравнявшись с Гарри, непонятный мужик выдернул правую руку из кармана и вытянул ее перед собой, направив в нашу сторону. В ней было что-то блестящее, черное. Я услышал, как глухо хлопнула крышка кожаной кобуры Холтена, когда он выхватил из нее пистолет. Как будто сработал какой-то внутренний переключатель – резко набрав полную грудь воздуха, я упал на колени и прикрыл голову руками.

Тишина. Никаких выстрелов. Никаких дульных вспышек. Никаких пуль, бьющих в кирпичи у меня над головой. Я почувствовал, как здоровенная ручища похлопывает меня по плечу.

– Все в порядке, – произнес Холтен.

Я поднял взгляд. Гарри уже стоял рядом с тем парнем в бейсболке – оба уставились на сотовый телефон, который тот держал в руке. Гарри сначала указал на мобильник, а затем куда-то в западный конец Сорок шестой улицы. Мужчина кивнул, что-то сказал Гарри и поднял смартфон повыше. Даже с такого расстояния я углядел на его большом экране нечто вроде карты. Мужик в бейсболке прошел мимо моего дома, направляясь на запад.

– Господи, Холтен… Эдак меня кондрашка хватит, – выдавил я.

– Простите, – сказал он. – Приходится соблюдать осторожность.

– Эдди, да ты чего? – удивленно спросил Гарри.

Я встал, отряхнул пальто и перегнулся через перила крыльца.

– Соблюдаю осторожность – не видишь, что ли? Чего хотел этот парень?

– Просто турист. Хотел узнать дорогу, – отозвался Гарри.

Я оглянулся через плечо. Парень продолжал идти своей дорогой, держа перед собой смартфон. Видел я только сияющий в полутьме экран и его спину. Я посмотрел, как он удаляется, после чего опять повернулся к Гарри.

– Мы думали, что у этого парня ствол. По тому, как он к нам ломанулся. Типа как целенаправленно. Никогда его раньше не встречал? – сказал я.

– Не знаю… Я толком-то и не видел его лица из-за кепки. А если б даже и видел, все равно без разницы, когда я без очков, – ответил Гарри.

– Как ты вообще досюда доехал? – спросил я.

– Соблюдая осторожность, – сказал Гарри.

* * *

Подхватив один из деревянных стульев, Холтен вышел из моего кабинета и поставил его рядом с входной дверью, прямо на лестничной площадке. Потом вернулся и еще раз оглядел мои владения. Гарри поглядывал на него с дивана с безразличием человека, держащего в руке стакан отличного скотча и сознающего, насколько этот скотч и вправду хорош.

– Вроде ничего вам здесь не грозит, мистер Флинн. Я буду снаружи. А утром распоряжусь, чтобы к вам в офис привезли сейф. Лэптоп должен храниться в этом сейфе, когда вас нет дома. Вас это устраивает? – спросил Холтен.

– Вы хотите сказать, что собираетесь всю ночь сидеть за дверью моего офиса?

– Да, план таков.

– Ну, наверное, вы заметили кровать в задней комнате. У меня нет квартиры. Я сплю здесь. И, скорее всего, буду работать всю ночь, так что не переживайте на этот счет. Двигайте туда и слегка вздремните. Все со мной будет в порядке.

– Если вам без разницы, я все-таки побуду снаружи.

– Еще есть диван. Если вы задумали остаться, то можете и тут кости бросить. Всяко удобней.

Он кинул взгляд на диван. Пару лет назад Гарри рухнул на него всем своим немалым весом прямо посередине, сломав несколько пружин. Так что обивка там с тех пор заметно просела. Как постоянное напоминание о той ночи. И хоть всякий раз, приходя сюда, Гарри садится на дальний конец дивана, уцелевшие пружины заставляют его заваливаться вбок, отчего кажется, что он в любой момент свалится в это углубление, похожее на окруженную горами долину. Судя по всему, Холтен счел, что на жестком деревянном стуле ему будет все-таки удобней.

– От меня не слишком-то много толку как от охранника, когда я дрыхну на диване, а кто-то ломится в вашу дверь за лэптопом. Я буду снаружи. Договорились?

Я посмотрел на лежащий на столе чемоданчик, к ручке которого все еще были прицеплены наручники на длинной цепочке, и отозвался:

– Ладно, договорились.

– Тогда я оставлю вас, джентльмены, – объявил Холтен, закрывая за собой дверь кабинета.

– Упорный малый, – заметил Гарри.

– У него вообще всего в избытке. Хотя он мне по-любому нравится. Сразу видать, что профессионал, – сказал я.

– Так чего же в этом лэптопе такого, что надо над ним так трястись? – спросил Гарри.

– Я мог бы рассказать тебе, но ты ведь сегодня все равно наклюкаешься и ни фига не запомнишь, так что давай лучше завтра, о’кей?

– Вот за это и выпьем, – сказал Гарри.

Я налил себе на два пальца скотча и сел за свой стол. Всего один глоточек. Чтобы снять напряжение. Для ознакомления с материалами дела требовалась ясная голова. А пока можно было хотя бы чутка расслабиться. Торшер в углу и настольная лампа с зеленым стеклянным абажуром заливали мой маленький кабинет теплым неярким светом. Откинувшись на спинку стула, я закинул одну ногу на стол и поднес стакан к губам. Теперь я вполне уже мог время от времени слегка поддать с Гарри. Научился наконец держать себя в руках, хотя времени на это ушло порядком. Как раз Гарри мне в этом и помог.

Если б не он, я вообще не стал бы адвокатом. Несколько лет назад на меня подали в суд, как на виновника ДТП, и я предпочел выступить в роли собственного защитника – моя страховая афера пошла не по плану. Судьей был Гарри. Я переспорил адвоката другого парня, выиграл дело, а Гарри потом встретился со мной. Сказал, что мне стоит подумать о карьере защитника. И впрямь – поработав клерком у Гарри, вскоре я сдал экзамен на адвоката. Он подарил мне новую жизнь, свободную от зэков и уличных «разводов». Теперь я развожу людей исключительно в зале суда.

– Как твои? – спросил Гарри.

– Эми быстро взрослеет. Я скучаю по ней. Хотя вроде все понемногу налаживается, не знаю. Кристина недавно звонила, пригласила на ужин, – сказал я.

– Да это же просто здорово! – оживился Гарри. – Думаешь, все-таки опять помиритесь?

– Не знаю. Кристина и Эми теперь живут в Риверхеде. Такое чувство, что их жизнь идет своим чередом, без меня. Мне нужна такая работа, при которой не придется каждую секунду подставлять башку под топор. Что-нибудь стабильное, что-нибудь скучное, что не доставит неприятностей ни мне, ни кому-либо еще. Это то, чего хочет Кристина. Нормальной жизни.

Даже произнося эти слова, я не был окончательно уверен, что это по-прежнему так. Стабильный, безопасный дом – это то, чего мы всегда хотели. Моя работа мешала этому, но теперь я уже сомневался, что Кристина вообще по-прежнему хочет, чтобы я был частью ее жизни. Что-то нас разделяло. И я очень надеялся, что приглашение на ужин станет моим шансом опять сблизиться с ней.

Отхлебнув виски, Гарри почесал в голове.

– О чем задумался? – спросил я.

– Да про этот чемоданчик… И про этого борца сумо, который сидит сейчас у тебя на лестничной площадке. Вот о чем. Если ты ищешь занятие поспокойней, то явно не из этой оперы. И попробуй сказать мне, что не вляпался в очередную поганку.

– Никуда я не вляпался.

– Почему-то мне кажется, что это далеко не вся история, – заметил Гарри.

Покрутив янтарную жидкость в стакане, я поднес его к свету. Сделал еще глоток и поставил стакан на стол.

– Сегодня я познакомился с Руди Карпом. Он нанял меня в качестве еще одного члена команды защиты Роберта Соломона.

Гарри встал. Махом заглотил остатки скотча и поставил пустой стакан рядом с моим.

– В таком случае я должен уйти, – объявил он.

– С чего это вдруг?

Гарри вздохнул, засунул руки в карманы брюк и уставился в пол.

– Насколько я понимаю, вы познакомились лишь сегодня днем. И до этого Руди Карп к тебе не обращался. Ни по «мылу» не писал, ни по телефону не звонил. Я прав?

– Верно. А как ты узнал?

– Руди сказал тебе, почему нанял именно тебя?

– Я вроде как и сам допер. Я – расходный материал. Моя задача – задать перцу копам. Если присяжным это не понравится, команда защиты откажется от меня, и все сделают вид, будто ничего такого и не было. Я – буфер между Руди и присяжными. Он должен сохранить свою репутацию в глазах членов жюри, если этот сценарий не прокатит. Схема не слишком-то для меня выгодная, но я хочу помочь этому парню – Бобби. Да, я знаю, что он кинозвезда и все такое, но он мне нравится. И я думаю, что он невиновен.

– А я думаю, что Руди требовалась история, на которую ты бы купился. В каком-то смысле это выглядит более убедительно, если ты сам считаешь, что схема не слишком-то для тебя выгодная. Это как раз и объясняет, почему они наняли тебя всего за день до отбора присяжных.

Тут настала уже моя очередь насторожиться. Я сел прямо и полностью сосредоточился на Гарри.

– Гарри, заканчивай ходить вокруг да около. Выкладывай.

– В пятницу мне звонила судья Коллинз. Сказала, что чувствует себя как-то странно. Меня это не удивило. В течение всего последнего года она только тем и занималась, что подготовкой судебного процесса по делу Соломона. Уже было с десяток слушаний по доказательной базе, рассмотрений ходатайств о закрытии дела, чего только ни хочешь. Две недели назад она переехала в отель, чтобы иметь пространство и спокойную обстановку для работы. Ровена Коллинз, при всех ее недостатках, – это судья, которая не против тяжелой работы. Во всяком случае, я подумал, что это просто стресс. Подобное дело всегда берет свое.

Гарри замолчал, глубоко задумавшись. Я ничего не ответил, зная, что остальное он скажет мне, когда соберется с мыслями.

– А в субботу утром мне позвонили из больницы. Накануне вечером Ровена вдруг потеряла сознание, вскоре после нашего разговора. Если б ей в номер регулярно не доставляли еду и напитки, она вполне могла бы помереть. Помощник официанта нашел ее на полу. Она едва дышала. Слава богу, хоть кто-то нашел ее. Медики со «скорой» буквально спасли ей жизнь. С ней случился какого-то рода сердечный приступ, и сейчас она в реанимации. Состояние тяжелое, но стабильное. Я виделся с ней сегодня. Выглядит она неважнецки. А это, помимо всего прочего, поставило под угрозу суд над Соломоном. Я не нашел никого, кто был бы готов отказаться от собственных дел на две недели, так что пришлось вписаться самому. Теперь я – судья по делу Соломона.

Глава 12

Гарри ушел от меня злой как черт. Он просто терпеть не может, когда адвокаты пытаются надурить систему. Как следует обдумав ситуацию, Гарри пришел к заключению, что Руди Карп собирается поставить под сомнение его беспристрастность как судьи. Вообще-то нет никаких проблем в том, что адвокаты и судьи дружат между собой. Судьи не отказываются от своих приятелей-адвокатов, едва только тех назначают в качестве защитников по тому же делу. Адвокаты и судьи поддерживают дружеские отношения за пределами зала суда, равно как и некоторые прокурорские – с адвокатами защиты. Но, назначенные на одно и то же слушание, играют по правилам. Так уж принято. Если они оказываются по разные стороны баррикад, эти отношения на время рассмотрения дела как бы приостанавливаются. Являясь членом команды защиты Бобби Соломона, я не имел права выпивать или даже просто по-приятельски общаться с Гарри. И это было то, что задело его больше всего.

Вынув из чемоданчика лэптоп, я включил его и позвонил Руди Карпу.

– Эдди, ну не мог же ты уже прочесть все дело от корки до корки? – удивился Руди.

– Я еще даже не открывал его. Просто сижу тут выпиваю со своим давним приятелем Гарри Фордом…

Тишина.

Я ждал, пока Руди что-нибудь скажет. И единственное, что слышал, это его дыхание в трубке. Некая часть меня хотела, чтобы он просто во всем признался. Другая же часть – чтобы он молчал и немного подергался, как уж на сковородке.

– Руди, мне, наверное, стоит уволиться.

– Нет, нет, нет, нет! Не уходи. Послушай, я просто должен был как-то подключить тебя к этому делу. И ты отличный адвокат, Эдди. Мы бы не взяли тебя с прицелом на это слушание, если б не считали, что ты реально хорош.

– Как я теперь могу верить всему, что вы говорите?

– Послушай: то, что я тебе сказал – чистая правда. Нам нужен кто-то, кто задаст жару копам. Ты можешь отлично управиться с этой стороной дела. Ты уже не раз это успешно проделывал. А если вдруг промахнешься и врежешься в стену, мы тебя по-любому уволим, чтобы сохранить лицо перед присяжными. Если вы с судьей дружки не разлей вода… что ж, тогда, наверное, он будет не столь склонен чморить нас за то, что ты способен устроить. Это не слишком-то хорошо отразилось бы на его приятеле Эдди Флинне, так ведь?

Умно… В этом городе полным-полно хороших адвокатов. И достаточно много людей с большим опытом поджаривания копов на раскаленной сковородке. А вот дружков Гарри Форда – раз-два и обчелся.

– Если вы думаете, что из-за меня Гарри отнесется к вашему клиенту более снисходительно, то ошибаетесь.

– Не переживай, я не ставлю под сомнение моральные устои судьи. И не рассчитываю на его предвзятость в нашу пользу. Считай, что я этого не говорил, но эта стратегия довольно рискованна. Просто если присяжные на нее не купятся, судья Форд не допустит, чтобы это плохо сказалось на нашем клиенте или на тебе. Это все, что я хочу сказать. Это не делает его предвзятым, это делает его справедливым.

Настал уже мой черед прикусить язык. Я только что хотел сказать Руди, что отказываюсь от дела. Что сейчас отправлю лэптоп обратно вместе с Холтеном. На экране по-прежнему маячило окошко для ввода пароля. Размышляя, что бы сказать, я набрал «НеВиновен1», и заставка изменилась. Передо мной возникла уже знакомая мне физиономия Бобби Соломона. Они с Ариэллой в рождественских свитерах стояли в своем особняке перед наряженной елкой. Фото изображало двух молодых людей, явно любящих друг друга. Они держались за руки и смотрели друг на друга. В их взглядах было обещание. Обещание, данное друг другу. Если я уйду, то подведу Бобби. По причинам, не имеющим к нему абсолютно никакого отношения.

– Мне не нравится, когда меня используют. Если вы хотите, чтобы я занимался этим делом, то теперь это обойдется вам подороже.

– Я понимаю, как это может тебя разозлить, но бюджет у нас все-таки ограниченный. Хотя, пожалуй, все-таки можно малость увеличить сумму – дабы, так сказать, слегка подсластить пилюлю. Чтоб не было потом никаких обид. Как насчет дополнительных двадцати пяти процентов?

– А как насчет партнерства в «Адвокатском бюро Карпа»? Должности младшего партнера, к примеру. Со всем причитающимся. И правом самому выбирать дела. Мне не нужна еще одна охапка денег, чтобы прожить еще шесть месяцев. Все, что мне требуется, так это постоянная работа, при которой не придется всякий раз совать голову в пекло.

– Серьезные запросы, – заметил Руди.

– Так и дело-то серьезное, – сказал я.

Карп сделал паузу. Я слышал, как он что-то бормочет, обдумывая мое предложение.

– А как насчет двухлетнего контракта в качестве старшего помощника? Два годика поработаешь по нашим ставкам, как и любой другой старший помощник, а потом мы сделаем тебя младшим партнером. Это лучшее, что я могу тебе предложить, Эдди, – сказал наконец Руди.

– Работаю по своим обычным ставкам, и по рукам, – сказал я. Гонорары мне тоже не помешали бы, но больше была нужна постоянная работа. Кристина хотела, чтобы я занимался чем-нибудь спокойным и стабильным, что не грозило бы какими-то заморочками ни мне, ни моей семье. Это могло быть важно для восстановления наших отношений, а также с расчетом на будущее.

– Считай, что договорились, – отозвался он.

– Отлично, а теперь: что еще вы не рассказали мне об этом деле?

– Ничего. Клянусь. Просто прочти дело. И опять-таки, прости за эту маленькую хитрость с судьей. Хотя не то чтобы я мог долго держать это в секрете… Ты все равно обо всем догадался бы, едва только войдя в зал суда. Послушай, я и вправду думаю, что Бобби невиновен. Я знаю это. Просто нутром чую. Знаешь, как редко это со мной случается? Я готов на все, только чтоб вытащить этого парня. Прочти материалы по делу – и сам все поймешь. Звякни мне с утречка. В девять у меня отбор присяжных.

Он дал отбой.

Интересно, подумалось мне, как далеко Руди готов зайти, чтобы спасти своего клиента…

Мои пальцы скользнули по сенсорной панели, вызвав на экран список папок. Ни интернет-браузера, ни каких-то других приложений – на этом лэптопе не обнаружилось ничего, кроме этих папок с файлами внутри. Всего их оказалось пять. «Свидетельские показания и результаты предварительного следствия». «Фотоматериалы». «Отчеты криминалистической и судебно-медицинской экспертиз». «Заявления защиты». «Эксперты защиты».

Подобрав со стола карандаш, я покрутил его в пальцах. Почему-то это всегда помогало мне думать. А еще сохранять ловкость рук. До того, как стать адвокатом, в определенных кругах я был больше известен как мошенник и разводила. Какие только делишки прокручивал… Некоторые из них требовали умения незаметно стырить бумажник, связку ключей или сотовый телефон. Отец всегда говорил мне, что нельзя позволять пальцам застаиваться – а значит, для поддержания рефлексов и скорости рук требовалось регулярно практиковаться. Поэтому, если я о чем-то размышлял, то всегда брал ручку или покерную фишку и вертел их между пальцами.

Первые три папки представляли дело со стороны обвинения. В тех, что назывались «Заявления защиты» и «Эксперты защиты», были собраны материалы, подготовленные фирмой Карпа. Большинство адвокатов сразу перешли бы к материалам обвинения – открыли бы экспертные отчеты и свидетельские показания и прочли их до последнего слова. Ведь каждый такой документ – это целая история. То, что нашлось сказать у того или иного человека. Все вместе они складывались в общее повествование. В историю, которую сторона обвинения собиралась скормить присяжным.

Самое худшее в любых повествованиях – это то, что частенько они весьма ненадежны.

Мой подход был немного другим. Настоящая, реальная история была на фотографиях. Фотографии с места преступления не врут. Это вам не свидетели. Они не могут ошибиться, не могут скрыть правду. И это заставило меня представить себе дело со стороны обвинения. Как я построил бы дело против Бобби Соломона на месте обвинителя? В процессе по делу об убийстве недостаточно знать, какой будет ваша защита, – вам нужно знать, какие шаги предпримет сторона обвинения, и действовать на опережение.

Фото загрузились на экран в виде галереи. Только вот первый квадратик в ней не был фотографией. Это было видео. Я нажал на значок воспроизведения.

Экран почернел, и на секунду мне показалось, что это какая-то ошибка загрузки. Но потом я понял, что это запись с камеры наблюдения, установленной перед чьей-то входной дверью. Разглядел улицу внизу. Мужчина в худи с поднятым капюшоном и черных джинсах поднялся к этой двери по ступенькам крыльца. Опустив голову. Его взгляд был явно прикован к экрану «Айпода», который он держал перед собой и от которого к наушникам поднимался белый провод. Мужчина пролистал какой-то список на экране. Постоял возле двери, а когда она открылась, слегка приподнял голову. Этого оказалось достаточно, чтобы я смог разглядеть бледное худое лицо и половинки густо-черных солнцезащитных очков, выглядывающих из-под капюшона. Потом мужчина исчез из поля зрения, предположительно войдя внутрь.

Отметка времени внизу экрана показывала 21:02.

Согласно этому видео, Бобби Соломон вернулся домой в самом начале десятого.

Закрыв окно с записью, я вернулся к фотографиям. И по первым же снимкам понял, что место убийства посетил и кто-то из офиса окружного прокурора. Который начал съемку со входной двери в различных ракурсах. Умно.

Дверь была самая обыкновенная – толстая, обшитая деревянными панелями, недавно выкрашенная в темно-зеленый цвет. Фотографии были сделаны прямо в ту ночь, и вспышка отразилась в относительно свежей краске. Примерно посередине двери по высоте торчала массивная медная ручка. Крупный план замка показал, что тот находился в первозданном состоянии. Никаких сколов краски вокруг скважины. Собственно замок не поврежден. Дверь вообще никак не пострадала.

Учитывая, что в комнате наверху лежали два жестоко убитых человека, фотографирование самой обычной входной двери явно не входило в число приоритетных дел детективов нью-йоркской полиции. Им надо было ловить убийцу. Каждая минута, которую они проводят на месте преступления, должна быть потрачена именно на это. В офисе окружного прокурора придерживаются несколько иного подхода. Там хотят приложить все усилия к тому, чтобы убийца, когда он будет пойман, гарантированно был осужден. Частью этого процесса является предвосхищение потенциальной линии защиты – что, мол, Ариэллу Блум и Карла Тозера убил некий залетный злоумышленник, – и пресечение ее в самом корне. Видите – ни входная дверь, ни замок не повреждены?

Я открыл следующий набор фотографий – самое начало истории, которые они должны были поведать. Серию снимков коридора, гостиных, кухни, ванных комнат на верхнем этаже, гостевых спален – в общем, каждого помещения в доме, за исключением того, в котором лежали два трупа.

Декор, похоже, повсюду был более-менее одинаковый. Современный. Минималистичный. В основном в различных оттенках белого, серого или бежевого. И лишь кое-где – неожиданные всплески цвета. Фиолетовая подушка на темно-сером диване. Красное абстрактное полотно на стене кухни, импрессионистский морской пейзаж в приглушенных синих тонах в гостиной над белым камином… Все выглядело безупречно чистым и опрятным. Эдакий стерильно-идеальный дом из глянцевого каталога. Ничем после покупки не отмеченный. Даже не скажешь, что тут вообще кто-то жил. Хотя, возможно, его владельцы не так уж часто в нем и бывали, учитывая их профессию.

Десять минут просмотра фотографий прояснили еще несколько вопросов. Имелась еще и задняя дверь. Она была заперта, ключ все еще торчал в замке изнутри. Снаружи ее прикрывала декоративная металлическая решетка, запертая на висячий замок. Здесь тоже никаких признаков взлома.

Ковры были почти белые, напоминающие тонкий слой снега на полу. Мягкие. Пушистые. Место, в котором ты снимаешь уличную обувь, едва только зайдя в прихожую. Весь дом был в этих коврах. Даже единственную каплю крови было бы легко заметить. Но крови нигде не было.

Единственной фотографией, которая заметно выделялась среди прочих, был снимок лестничной площадки второго этажа. Небольшой старинный столик перевернут, на полу валяются осколки разбитой вазы. Прямо за ним – огромное окно в окружении замысловатой лепнины. Люди дорого платят за оригинальные декоративные элементы в подобных домах.

Следующая фотография оказалась первой из более чем двух десятков, на которых было запечатлено место убийства. Насильственная смерть всегда рассказывает свою собственную историю. Написанную на жертвах. В их ранах. На их коже. А иногда и в их глазах.

Я никогда еще не видел ничего подобного.

Фотограф-криминалист нью-йоркской полиции сделал первый снимок, стоя в ногах кровати. Ариэлла лежала лицом вверх на ее левой стороне – ближе к окну, выходящему на улицу. Карл лежал рядом с ней, справа. Сбоку от него валялось скомканное в кучу одеяло. На Ариэлле были трусики, но больше ничего. Руки вытянуты по бокам, ноги сведены вместе. Рот открыт. Глаза тоже. Торс ее был ярко-красным. В пупке застыла небольшая лужица крови. Я различил темные пятна, разбросанные по всей ее груди, – колотые раны. Простыня под ней тоже была красной. Брызги крови – только на шее. Никаких кровавых пятен ни на лице, ни на ногах.

Карл лежал на правом боку, совершенно голый, лицом к Ариэлле. Ноги согнуты в коленях, позвоночник выгнут дугой. С этого ракурса его тело напоминало своей формой лебедя. Насколько я мог судить, на нем не имелось ни единой отметины. Никаких ножевых ранений. Никаких синяков. Вид у него был умиротворенный – как будто он просто свернулся калачиком рядом с ней, да так и умер. И лишь увидев его фотографию со спины, я понял причину смерти. Затылок у него был насквозь проломлен. Крови натекло немного – лишь небольшое темно-красное пятнышко под головой, хотя, судя по форме раны, его наверняка убили с одного удара. Вероятно, это и объясняло положение тела: ноги подтянуты к животу, почти в позе эмбриона, а голова после сильного удара в затылок уткнулась подбородком в грудь.

Адвокаты по уголовным делам, как и копы, со временем привыкают к таким картинам, иллюстрирующим ужасающую конечность человеческой жизни, привыкают к жутким следам насилия, которые люди оставляют на телах друг у друга. Такова уж человеческая природа. Если вы достаточно часто чем-то занимаетесь, это перестает нести в себе прежний смысл, прекращает оказывать то же воздействие, что и в первый раз.

Хотя я так и не привык к зрелищу насильственной смерти. И молился, чтобы этого никогда со мной не случилось, поскольку эта часть меня умерла бы и никогда не воскресла. Мне это было просто нужно. Я приветствовал эту боль. Мужчина и женщина были силой вырваны из этого мира – у них отняли все, что было у них в жизни, и все, чем они когда-либо могли стать. Всего два слова все крутились и крутились у меня в голове. За что? За что? За что?

Они ничем этого не заслуживали.

Щелк!

Опустив взгляд на свою руку, я обнаружил, что перестал вертеть карандаш. Я сжимал его так крепко, что сломал пополам, сам того не сознавая. Что бы ни подразумевала моя работа, я был в долгу перед Ариэллой и Карлом. Тот, кто навлек на них весь этот ад, обязательно должен быть наказан. Если этим человеком был Бобби, то с ним следовало поступить по всей строгости закона. Хотя почему-то при виде жертв я еще больше засомневался в том, что Бобби на такое способен.

Но тут кое-что вспомнил. В глубине души все мы на такое способны…

Судя по тому, что я видел, причины смерти не совсем соответствовали тем, о которых сообщалось в СМИ. Газеты и телевидение уверяли, будто обе жертвы были изрублены на куски в результате неистового нападения – скорее всего, на почве бешеной ревности. Это оказалось вовсе не тем, что я видел на фотографиях. А на Карле вообще не было никаких ножевых ранений. Прокручивая следующий набор фотографий, я наткнулся на снимок крупным планом – бейсбольной биты на полу спальни. Толстый конец ее выглядел так, как будто именно ею и проломили череп Карлу.

Прокручивая все это в уме, я понял: все, что я видел, не особо стыковалось между собой. У убийцы был доступ в дом. Он как-то пробрался внутрь или попросту вошел, открыв дверь ключом, поднялся в спальню и обнаружил лежащих в постели Ариэллу и Карла. Первой жертвой, скорее всего, стал Карл – имело смысл первым делом устранить наибольшую угрозу. Удар деревянной битой по голове с достаточной силой, чтобы проломить череп, должен был наделать шуму. Много шуму. И никак нельзя было как-то приглушить этот звук, не уменьшив ущерб от удара. И все же на руках у Ариэллы не имелось защитных ран. Ни порезов, ни синяков. Похоже, первая или вторая проникающая ножевая рана оказалась для нее смертельной. Или, по крайней мере, достаточно серьезной, чтобы полностью обездвижить ее.

Что-то в этой картине не складывалось.

Под конец мне осталось проглядеть лишь еще два набора снимков. На первом был в разных ракурсах заснят Бобби Соломон, одетый в темно-бордовое худи, белую футболку и черные спортивные брюки. Рукава худи были в крови. Руки тоже. Больше нигде крови не обнаружилось.

А вот последняя серия фотографий заставила меня напрячься. Их сделали уже в морге. Карл Тозер лежал голый на стальном столе. И тут я впервые углядел тонкий фиолетовый синяк поперек его горла, примерно трех дюймов длиной. Как будто его ударили тонким металлическим прутом или на короткое время что-то обвили вокруг его горла и сильно дернули. Но беспокоило меня не это. Такой синяк явно не мог привести к смерти, и не исключено, что это было просто одно из трупных пятен – кровь, скопившаяся в жировой ткани вокруг шеи, когда сердце перестало биться. Нет, заставил меня сделать стойку следующий набор снимков – приоткрытый рот Карла крупным планом…

У него было что-то под языком.

Фотограф переключился на видео, чтобы запечатлеть этот неожиданный поворот. Я нажал на значок воспроизведения и стал смотреть, как в рот Карла запускают длинный металлический пинцет. Когда его вытащили, в нем было зажато нечто, что я с ходу не опознал. Непонятный предмет аккуратно уложили в хирургическую чашку, и к первому пинцету присоединился второй. Теперь это больше походило на какую-то записку, сложенную пополам, с крошечным конусом посередине – размером примерно с колпачок авторучки. Оба пинцета покопались в записке, разворачивая ее, и камера увеличила изображение.

В газетах об этом не упоминалось. Ни единым словом.

Это оказалась не записка, а банкнота. Однодолларовая купюра, замысловато сложенная во множество раз. На обратной стороне такой купюры изображены две Большие печати Соединенных Штатов, а в каждом углу – единица цифрой, поверх которой буквами напечатано слово «ОДИН». И все это на фоне чего-то вроде паучьей паутины. Эта купюра была сложена так, что каждый уголок выглядел как узор или отметина на четырех крылышках, расходящихся от центрального конуса посередине. Только вот конус этот представлял собой замысловатую складку в средней части купюры, напоминая своей верхней частью торакс какого-то насекомого, а нижней – брюшко. От торакса в обе стороны отходили передние и задние крылышки.

Убийца сложил однодолларовую купюру в виде бабочки и засунул ее Карлу Тозеру в рот.

Глава 13

После неудачной попытки завладеть чемоданчиком Кейн обошел вокруг квартала. К тому времени, как он вернулся к своей машине, дыхание пришло в норму. Руки больше не казались такими тяжелыми, пульс в кончиках пальцев наконец утих. Бросив рюкзак на пассажирское сиденье, Кейн стал ждать.

Прошло целых двадцать минут, прежде чем он увидел, как из квартиры Флинна выходит тот чернокожий мужчина в хорошо сшитом костюме. Кейн проследил, как тот садится в свой автомобиль с откидным верхом и уезжает. Пульс вновь застучал в пальцах, а пистолет во внутреннем кармане куртки словно сам собой прижался к груди. Итак, только охранник и Флинн. Только теперь этот охранник будет настороже. Лишь в последнюю секунду Кейн решил не светить пистолет перед людьми на улице. Слишком уж долго ждал, прежде чем выхватить ствол. Охранник опередил его. Так что взамен пришлось вытащить мобильник и изобразить заблудившегося туриста. «Тоже молодец, что сообразил», – подумал Кейн. Охранник застрелил бы его первым.

При мысли о лэптопе, находящемся в квартире Флинна, Кейн даже скрежетнул зубами. Опять посмотрел на здание. Непонятно, какие камеры наблюдения там внутри и сколько там жильцов. Может, даже на входе дежурит швейцар или консьерж…

Мотор на морозце завелся без особой охоты. Включив передачу, Кейн медленно покатил по Западной Сорок шестой улице.

В другой раз. Когда он будет готов. Кейн пообещал себе, что еще вернется.

А пока у него были и другие дела.

Направился он на восток, к реке. Проехал по Сорок шестой до самой Второй авеню, затем вырулил на ФДР⁹. Движение было по-прежнему плотным, и продвигался он довольно медленно. Кейн не был коренным ньюйоркцем. Никаким боком. Но даже при этом на спутниковый навигатор он практически не смотрел. Планировка на Манхэттене простая и четкая, на манер координатной сетки. Если тебя сюда вдруг занесет, просто потрать пять минут на изучение карты – и сразу поймешь, как куда попасть. На карте остров напоминал печатную плату. Требовалась лишь энергия, чтобы та бесперебойно работала. Кейну подумалось, что отнюдь не люди, жители Манхэттена, являлись тем электричеством, что питало этот город – печатную плату. И не машины. Не поезда.

А деньги.

Самая экологически чистая энергия в мире.

Остановившись в пробке, он глянул на свое отражение в зеркале заднего вида. Нос раздулся, как и задумывалось. Пожалуй, даже немного лишку. Да и остальное лицо порядком опухло. Кейн сделал себе мысленную пометку потом приложить к нему лед, чтобы слегка уменьшить отек. А кроме того, не помешало бы дополнительно подкраситься тональным кремом. Сквозь тонкий слой грима стали отчетливо проступать синяки.

Любой другой на его месте сейчас не находил бы себе места от боли. Но только не Кейн. Он был особенным. Как любила повторять ему его мать.

Он не знал своего собственного тела. Как будто оно ему и не принадлежало.

Кейн обнаружил, что не такой, как все остальные, еще когда ему было восемь. Тогда он свалился с яблони в саду. Неудачно. Забрался слишком высоко и рухнул на землю с самых верхних ветвей. И, лежа на траве, не расплакался. Он вообще никогда не плакал. Через секунду опять встал и собирался было вновь взобраться на дерево, когда вдруг понял, что не может ухватиться за ветку левой рукой. Запястье вроде как здорово опухло. Это было необычно, и он пошел на кухню, чтобы спросить у матери, почему его рука так странно выглядит. Когда он вошел в дом, запястье уже утроилось в размерах и выглядело так, будто кто-то засунул ему под кожу мячик для настольного тенниса. И по сей день Кейн помнил, как исказилось лицо его матери при виде его руки. Она вызвала по телефону «скорую», а потом, уже не в силах ждать, примотала ему к запястью два пакета замороженного горошка, усадила Кейна в свою старую машину и отвезла в отделение неотложной помощи. Никогда еще его мать не водила машину так быстро.

Кейн до мелочей помнил эту поездку. По радио играли «Стоунз», лицо его матери блестело от слез. Голос ее от паники стал высоким и возбужденным.

– Все нормально, все нормально… Не паникуй! Сейчас мы приведем тебя в порядок. Очень больно, милый? – повторяла она.

– Нет, – отвечал тогда Кейн.

В больнице рентген подтвердил множественные переломы. Врач объяснил, что потребуется хирургическая манипуляция, прежде чем можно будет наложить гипс. Сказал, что дело срочное и что они сделают все возможное, чтобы облегчить боль от этой процедуры при помощи специального газа. Маленький Джошуа никак не хотел вдыхать странно пахнущий газ, исходящий из трубки, и несколько раз срывал маску.

Во время процедуры он не кричал, не отбивался. Сидел совершенно неподвижно и с молчаливым восхищением прислушивался к приглушенному хрусту своих раздробленных костей, пока док мял в руках его запястье. Медсестра налепила ему на футболку наклейку с надписью «Храбрый пациент». Кейн сказал ей, что ему не нужны никакие обезболивающие лекарства. Что он в полном порядке.

Поначалу медперсонал списал это на шок, но мать Кейна поняла, что дело не только в этом. А скорее, совсем не в этом. И потребовала от врачей как следует осмотреть своего сына. Он и по сей день не знал, откуда она взяла деньги на оплату всех этих осмотров и анализов. Сперва врачи решили, что у него что-то не в порядке с головой. Он даже ни разу не вскрикнул, пока они кололи его в разных местах иголками. Кейн слышал слово «бластома», но не знал, что оно означает. Однако вскоре опухоль в мозгу полностью исключили. Мать это очень обрадовало, но она все равно волновалась, и пришлось сделать еще несколько анализов.

Год спустя Джошуа Кейну диагностировали редкое генетическое заболевание – врожденную анальгезию. Болевые рецепторы в его мозгу вообще никак не функционировали. Маленький Джошуа никогда не чувствовал боли и не должен был ощущать ее и впредь. Кейн частенько вспоминал, как его мать восприняла это известие – одновременно и с радостью, и со страхом. Она радовалась, что ее сыну никогда не доведется испытать физические страдания, но тем не менее боялась. Кейн мог легко представить себе ее в тот момент – как она сидит в кресле в кабинете врача и смотрит на него. В том самом синем платье, которое было на ней, когда он свалился с дерева. И все с тем же огоньком испуга в глазах.

И Кейн наслаждался каждой секундой этого зрелища…

Недовольно рявкнувший позади автомобильный гудок – напоминание, что пора бы и тронуться с места – вернул его мысли к настоящему. Где-то через час Кейн уже был в Бруклине. Вырубил мотор, вышел из машины и отправил сообщение о своем местонахождении своему контакту в полиции.

Если б кто-то в этом районе вдруг вызвал копов, Кейн вовремя узнал бы об этом.

Он не спеша двинулся между рядами одинаковых трехэтажных пригородных домов, населенных в основном представителями среднего класса. Спальни и гостиные располагались в этих типовых строениях на втором этаже, над гаражом. Ржавчину на окружающих участки оградах скрывала свежая краска. Наконец Кейн подошел к дому, принадлежащему некому Уолли Куку.

Фото Уолли появлялось на пробковой доске в фирме Карпа значительно чаще остальных – похоже, он был чуть ли не основным кандидатом в присяжные со стороны защиты. Упертый либерал, регулярно жертвует часть прибыли от своего бизнеса частного детектива Американскому союзу гражданских свобод, по выходным тренирует детскую бейсбольную команду Младшей лиги…

Не стоило полагаться на то, что в ходе окончательного отбора обвинение вдруг исключит Уолли из числа присяжных – было слишком опасно оставлять его в списке. А кроме того, он занимал место, на которое со стороны защиты мог попасть Кейн.

На подъездной дорожке дома Уолли стояли легковой автомобиль и фургон. В окнах второго этажа горел свет. В одном из них появилась женщина лет тридцати с длинными каштановыми волосами, с ребенком на руках. Уолли подошел к ней, поцеловал и скрылся из виду. Вытащив тонкий филейный нож, Кейн направился ко входной двери.

Глава 14

Оставшиеся материалы по делу Соломона я изучил меньше чем за два часа. Многое можно было пока что просто просмотреть по диагонали – рапорты сотрудников полиции касательно задержания и заключения подозреваемого под стражу, пространные отчеты судмедэкспертов, показания свидетелей… А вот ключевым уликам я уделил куда более пристальное внимание.

Первой из них была расшифровка звонка Роберта Соломона в службу «911», к которой прилагалась и оригинальная аудиозапись. Бобби был в полной панике, буквально захлебывался слезами; в голосе его явственно звучали ярость, страх и отчаяние.

Диспетчер: Экстренная служба «девять-один-один». Вам нужна помощь пожарных, полиции или медиков?

Соломон: Помогите… Господи… Я нахожусь в доме двести семьдесят пять по Западной Восемьдесят восьмой улице… Моя жена… По-моему, она мертва. Кто-то… О боже… Кто-то убил их!

Диспетчер: Отправляю к вам полицейский наряд и «скорую». Успокойтесь, сэр. Лично вам грозит какая-нибудь опасность?

Соломон: Я… я… не знаю.

Диспетчер: Вы сейчас находитесь в доме?

Соломон: Да, я… я только что нашел их. Они в спальне. Они мертвы!

(звуки плача)

Диспетчер: Сэр? Сэр? Сделайте глубокий вдох. Мне нужно, чтобы вы сказали мне, нет ли, по-вашему, в данный момент кого-то еще в этом доме.

(звон бьющегося стекла, кто-то спотыкается)

Соломон: Я здесь. Ох, я еще не проверял… Вот черт… Пожалуйста, немедленно пришлите «скорую»! Она не дышит…

(Соломон роняет телефон)

Диспетчер: Сэр? Пожалуйста, возьмите трубку. Сэр? Сэр?

Бобби сообщил полиции, что ушел из дома еще днем и порядком набрался. А еще принял какие-то таблетки. Не помнил, где он был, – знал лишь, что побывал сразу в нескольких барах; знакомился там с кем-то, но ни одного имени тоже не помнит. Возле какого-то ночного клуба взял такси и вернулся домой незадолго до полуночи. Свет в прихожей не горел. Карла не было ни на кухне, ни в гостиной. Он поднялся наверх, чтобы разыскать его. Увидел открытую дверь и горящую за ней лампу. Вошел и обнаружил Ариэллу и Карла мертвыми.

Звонок в «911», показания Соломона – все это поначалу показалось мне вполне правдоподобным. У Бобби уже случались приводы за мелкие правонарушения по пьяни, и ни черта не помнить о том, что он в таком состоянии делал, было для него в порядке вещей.

Алиби, конечно, было неважнецким, хотя особых причин сомневаться в его словах не было.

Пока я не прочитал показания некоего Кена Эйджерсона, проживающего в доме 277 по Западной Восемьдесят восьмой улице – сорока трех лет от роду, менеджера какого-то хедж-фонда. Эйджерсон сообщил, что в тот день вернулся домой в девять вечера, поздоровавшись по дороге со своим знаменитым соседом Бобби Соломоном. И собственными глазами видел, как Бобби поднимается на крыльцо к своей двери. Эйджерсон так точно указал время, поскольку по четвергам его жена всегда работает допоздна, а приходящая няня уходит ровно в девять. Двадцатитрехлетняя Конни Брюковски – та самая няня – подтвердила, что ушла из их дома именно в это время, как только вернулся Эйджерсон.

Я прикинул, что из этого можно извлечь. Нет ли тут какого-то слабого места. И тут вдруг вспомнил про то видео – запись с камеры наблюдения, установленной над дверью дома Соломона. Там ведь и дата проставлена, и время, все четко: в вечер убийства Бобби зашел в дом в самом начале десятого.

Эта камера активируется датчиком движения. И больше ничего не записала, пока в десять минут первого ночи туда не заявились копы, согласно их рапорту.

То есть абсолютно ничего не подтверждает слова Бобби, что он вернулся домой в полночь. Непонятно, сколько времени он провел в доме до появления полиции, которую сам и впустил.

Вывод? Бобби Соломон явно солгал насчет того, во сколько вернулся домой.

Но окончательно топили его результаты криминалистической экспертизы. Кровь Карла на бейсбольной бите Бобби с отпечатками пальцев Бобби на ней. Кровь Ариэллы на одежде Бобби. И вишенка на торте: на долларовой банкноте в виде бабочки, найденной у Карла во рту, обнаружились отпечатки пальцев и следы ДНК Бобби. Хотя он уверял копов, что никогда раньше эту банкноту, сложенную в виде бабочки, и в глаза не видел и, естественно, в рот Карлу ее не заталкивал.

Финита ля комедия.

Руди сразу же ответил на мой звонок.

– Дело плохо, – сказал я.

– Согласен, – отозвался он, – но ты смотришь недостаточно глубоко. Криминалисты нью-йоркской полиции просто как-то поместили на эту банкноту ДНК Бобби.

– Почему вы так в этом уверены?

– Потому что их тесты показали более одного профиля ДНК.

– Секундочку, – произнес я, открывая криминалистический отчет. И впрямь: фигурировали в нем сразу два профиля ДНК, успешно снятых с долларовой купюры и обозначенные буквами «А» и «Б». Профиль «А» – это ДНК Бобби. А второй был идентифицирован по базе данных как принадлежащий некоему Ричарду Пене.

– Погодите-ка, Руди… На любой банкноте, находящейся в обращении, и должно быть больше одного образца ДНК. Странно, что они не нашли на ней сразу двадцать различных профилей. Из этого вовсе не следует, что копы все это сфабриковали.

– Нет, следует. Как выяснилось, образец Ричарда Пены случайно попал на эту банкноту в лаборатории, – объяснил Руди.

– Как это вышло?

– Мы тут кое-что выяснили про этого Ричарда Пену. Это давняя история. В период с тысяча девятьсот девяносто восьмой по девяносто девятый годы он убил четырех женщин в Северной Каролине. Пресса называла его Чапелхиллским душителем. Его поймали, осудили, а после того, как все его апелляции провалились, в две тысячи первом он был казнен.

Я не стал дожидаться, пока Руди скажет что-нибудь еще. Вместо этого открыл на экране фотографии той долларовой купюры, уже развернутой. Первая показывала ее обратную сторону. На изображении американского орла я заметил какие-то странные штришки – как будто эту банкноту долго таскали в кармане вместе с шариковой ручкой, которая и оставила эти следы. Особо пристально я присматриваться к ним не стал – меня больше интересовала лицевая сторона купюры. Открыл вторую фотку. На лицевой стороне любой такой банкноты, с правой стороны, указывается ее серийный номер, который начинается с какой-либо буквы. Эта буква, собственно, и есть серия, которая меняется в случае внедрения нового дизайна банкноты или вообще каких-то изменений в ее оформлении. Плюс есть еще и две подписи, по бокам от портрета Джорджа Вашингтона – казначея Соединенных Штатов и министра финансов. Подписи на купюре, которую вытащили изо рта у Карла, принадлежали казначею Розе Гуматаотоа Риос и министру Джеку Лью. Буква «М» в начале серийного номера банкноты-бабочки соответствовала году назначения Лью – две тысячи тринадцатому.

Руди растолковал мне это как маленькому.

– Ричард Пена просто не мог и пальцем прикоснуться к этой купюре. В то время, когда ее напечатали, он уже двенадцать лет как лежал в могиле.

– И, насколько я понимаю, никаких отпечатков пальцев Пены на ней не нашли, только ДНК, – сказал я.

– Совершенно верно.

– Если единственные отпечатки пальцев на этой банкноте принадлежат Бобби, а ДНК тут и Бобби, и Пены… Тогда и вправду не исключено, что эксперт очистил ее, прежде чем поместить на нее ДНК Соломона, и каким-то образом по запарке занес на нее и ДНК Пены, – предположил я.

– Понял теперь? Это единственно возможное объяснение. Следы ДНК можно удалить даже при помощи обычных бытовых моющих средств. От них достаточно легко избавиться. А сколько рук касалось этой купюры с две тысячи тринадцатого года? Да сотни, если не тысячи! Они облажались, пытаясь подставить Бобби. Выстирали эту долларовую бумажку, а потом нанесли на нее ДНК Бобби. Плюс случайно на нее попал образец Пены, невесть как оказавшийся в лаборатории. По-другому никак. И мы их на этом прищучим, – сказал Руди.

Что ж, разумно. И все же кое-что еще не давало мне покоя. Бабочка – это в некотором роде символ. Имеющий некое значение. Каким-то образом связанный либо с убийцей, либо с жертвой. И напрямую указывающий на умышленное убийство. Копы решили этим воспользоваться, чтобы подставить Бобби, но в итоге сели в лужу.

– С образцами ДНК Пены работали в совсем другом штате. Как они вообще попали в лабораторию нью-йоркской полиции?

– Мы этого не знаем. Но тем не менее это произошло.

Я еще немного послушал, как Руди разглагольствует о нечистоплотности нью-йоркской полиции, да какая буря разразится в СМИ, когда все это вскроется, да как это станет главным козырем защиты, но через тридцать секунд уже стал воспринимать его голос чисто как фон. Мысленно вернулся в его офис. Опять оказался рядом с Бобби, слушая, как тот заявляет о своей невиновности. И в этот момент задумался, насколько позволил ему себя убедить. Актер он талантливый, можно не сомневаться. Хотя далеко не все кинозвезды – великие актеры. А вот Бобби – реально мастер своего дела, обладающий всеми необходимыми в его профессии навыками. Но беспокоило меня не только это. Если копы и фабриковали порой улики против подозреваемого, то в большинстве случаев только потому, что были твердо уверены в его виновности. Тем более что я никак не мог понять, как это можно войти в дом или выйти из него, оставшись незамеченным камерой наблюдения, срабатывающий от датчика движения. Вдобавок имелись еще и показания того соседа…

– Руди, я купился на историю Бобби. Не стану лгать ни вам, ни себе на этот счет. Я поверил ему, когда он сказал мне, что невиновен. И не хочу, чтобы что-то еще поколебало это суждение. Если вы не против, я хотел бы для начала привлечь своего собственного следователя. У нас все еще нет ножа, которым была убита Ариэлла. Скажите, что там Бобби говорит про бейсбольную биту, которой проломили череп Карлу?

– Он сказал, что держал ее в прихожей. Конечно, у него была охрана, но его старик всегда держал возле входной двери бейсбольную биту. Вот и Бобби поступал точно так же. Это его бита, так что это объясняет, почему на ней повсюду его отпечатки…

– Но не кровь. Мне нужно получше в этом разобраться, – сказал я.

– Твой гонорар уже переведен на твой расчетный счет. Если хочешь частично потратить его на частного детектива, то ни в чем себе не отказывай. А я займусь отбором присяжных. С утра обязательно мне позвони. И не забудь хотя бы немного поспать, – посоветовал Руди, после чего завершил разговор.

А я стал прокручивать список контактов на своем телефоне, пока не нашел нужный, коротко обозначенный «Отсоси». Ткнул в зеленую кнопку, даже не глянув на часы, – абонент, которому я звонил, привык отвечать на звонки в любое время суток. Такая уж у него теперь работа. Вернее, у нее. Соединение установилось, и мне ответил женский голос – хрипловатый, с легким намеком на чикагский выговор.

– Эдди Флинн, разводила из зала суда! А я все гадала, когда ты мне наконец позвонишь…

Голос принадлежал бывшему агенту ФБР по фамилии Харпер. Свое имя она мне так и не назвала. Хотя, если задуматься, не уверен, что когда-нибудь ее об этом спрашивал. Познакомились мы с ней год назад, прямо перед тем, как Харпер и ее напарник Джо Вашингтон уволились из Бюро, основав свою собственную частную службу безопасности и расследований на Манхэттене, и, судя по всему, дела у них шли неплохо. Знакомство наше знаменовалось тем, что она шмякнула меня башкой о крышу моего же «Мустанга». Несколько месяцев спустя мы преследовали одного и того же мерзавца, и она спасла жизнь не только мне, но и своим коллегам-агентам. Я мог бы покопаться в деле Бобби и сам, но все-таки хотел, чтобы этим занялась Харпер. У нее отлично развита интуиция. Я полностью доверял ее суждениям – если б она сочла Бобби виновным, я бы дважды подумал.

– Тоже рад тебя слышать. Прости, что надолго пропал, – просто ждал подходящего случая. Мне нужен следователь. Знаешь кого-нибудь достойного?

– Отсоси. Кто твой клиент?

Я знал, что будет дальше, еще до того, как ответить. Но все равно ответил.

– Я в команде защиты Бобби Соломона. Мы собираемся доказать, что нью-йоркская полиция его подставила. И ты мне в этом поможешь.

Хохотнув, она сказала:

– Неплохо! А в следующий раз ты скажешь мне, что представляешь Чарльза Мэнсона¹⁰.

– Не, я серьезно. Охранник из «Адвокатского бюро Карпа» в течение часа подъедет к тебе на квартиру с лэптопом. И подождет, пока ты не ознакомишься со всеми материалами. Дело крайне деликатное. Если хоть что-нибудь из этого выплывет наружу до суда…

Смех Харпер застрял у нее в горле.

– Эдди, перестань… Ты и вправду серьезно?

– Еще как серьезно. Похоже, у нас всего день или два, чтобы со всем разобраться. Просмотри все материалы по делу. Позвони, когда закончишь. Утром мы начнем с места убийства. Или, может, тебе этот лэптоп в какое-то другое место закинуть?

– Я позвоню, когда закончу с документами. Из того, что я видела по телевизору, все указывает на Соломона как на убийцу. Ты ведь и сам это знаешь, верно? Похоже, дела у него швах.

– Я тоже прочитал все, что пишут в газетах. И в курсе, что думают по этому поводу все эти якобы эксперты по правовым вопросам на Си-эн-эн. Их послушать, так этот судебный процесс закончился еще до того, как начаться… Может, они и правы. Но я говорил с Бобби. Руди Карп – тоже. Мы не думаем, что это двойное убийство – его рук дело, вряд ли он на такое способен. Все, что нам остается сделать, – это убедить в своей правоте еще двенадцать человек.

Глава 15

Одним неуловимым движением запястья Кейн поменял хват ножа. Проходя мимо стоящего возле дома фургона, низко наклонился и быстро воткнул нож в заднюю шину с водительской стороны. Воздух с шипением вырвался из пореза в боковине, фургон накренился. Надвинув бейсболку пониже на лоб, Кейн убрал нож обратно в карман, поднялся по ступенькам крыльца и позвонил.

Через несколько мгновений Уолли открыл дверь. Кейн впервые сумел как следует его рассмотреть. Возраст, похоже, в районе тридцатника. Волосы на висках поредели, лицо раскраснелось. Кейн ощутил запах вина в его дыхании, а рубиновое пятнышко над верхней губой подсказало ему, что Уолли только что выпил большой бокал красного. Что, судя по всему, и объясняло детский румянец на его в остальном суровом и жестком лице.

При виде визитера выражение лица Уолли немного смягчилось. Кого бы он ни ожидал увидеть, но явно не кого-то вроде Кейна в его нынешнем обличье.

Кейн изобразил южный акцент. Он вообще частенько им пользовался. Почему-то этот мягкий протяжный выговор добавлял правдоподобия всему, что он говорил. Люди сразу начинали доверять ему.

– Простите за беспокойство, – начал Кейн. – Я тут проходил мимо и заметил, что у вашего фургона спустило колесо. Может, вы уже в курсе, но дай-ка, думаю, предупрежу хозяина по-соседски…

Он обернулся, по-прежнему стараясь не показывать полуприкрытое шарфом лицо и опустив взгляд. Похоже, хозяин дома так ничего и не заподозрил.

– О… Ну что ж, спасибо, – ответил Уолли. – Так какое колесо, говорите?

– Вон то, давайте покажу, – сказал Кейн.

Выйдя из дома, Уолли направился вслед за ним к задней части фургона. Присел на корточки, чтобы взглянуть на шину, а Кейн встал рядом с ним. Уличных фонарей поблизости не было, свет из дома до конца подъездной дорожки не проникал.

– Вот черт, чем же его так резануло? – в сердцах воскликнул Уолли, ощупывая дыру пальцами. Выглядела она как прямой порез, сделанный чем-то твердым и острым как бритва.

– Ну что ж, спасибо за… – начал было он, уже начиная подниматься, но тут же умолк и замер. Так до конца и не разогнув ноги и подняв руки с выставленными вперед ладонями, уставился на пистолет Кейна. Кейн постарался, чтобы Уолли не упустил эту деталь, направив ствол ему прямо в лицо.

Когда Кейн заговорил снова, теплый южный мед напрочь растаял у него на языке, словно его там никогда и не было. Голос стал жестким и ровным.

– Ничего не говори. Не двигайся. Когда я тебе скажу, мы пойдем к моей машине. Я задам тебе несколько простых вопросов, и если ты ответишь на них, то отправишься домой. А если вздумаешь создать мне какие-то сложности или не ответишь, тогда мне придется задать один вопрос твоей молодой жене.

Дуло пистолета окутывали облачка пара от тяжелого дыхания Уолли. Ноги у него начали панически дрожать, и он все никак не мог отвести глаз от Кейна. Смотрел ему прямо в лицо, полускрытое в тени. Кейн представил себе, что свет, который, казалось, вырывался у него из глаз, был виден человеку перед ним, и это все, что тот сейчас мог видеть, – две огненные точки в темноте.

– Выпрямляйся и пошли, – сказал Кейн. – Или мне и вправду задать тот вопрос твоей жене? Очень простой вопрос. Какой вариант ее больше всего расстроит – если я выстрелю тебе в рожу или всажу ножик в глаз твоему младенцу?

Уолли выпрямился. Его большой кадык подпрыгнул вверх-вниз, когда он сглотнул, пытаясь справиться с паникой. Кейн жестом приказал ему идти впереди. Уолли подчинился.

– В конце дорожки сверни направо, пройди дальше по улице и встань рядом с пассажирской дверью вон того универсала. Я в пяти шагах позади тебя. Если побежишь, тебе конец. Как и ребенку.

Они молча двинулись к машине, Кейн сжимал пистолет под курткой. Больше на улице не было ни души – пронизывающий холод и поздний час не располагали к прогулкам. Наконец Уолли остановился у пассажирской дверцы универсала Кейна.

– Чего ты от меня хочешь? – спросил Уолли, страх которого барабаном стучал в груди.

Кейн отпер машину и велел Уолли садиться в нее, не делая резких движений. Когда оба одновременно скользнули на передние сиденья, Кейн опять открыто направил пистолет на Уолли. Хлопнули закрываемые дверцы. Уолли смотрел прямо перед собой, дрожа и хватая воздух ртом.

– Дай-ка мне свой мобильник, – потребовал Кейн.

Глаза Уолли на полсекунды метнулись вниз. Кейн заметил это. Похоже, тот глянул на пистолет, который Кейн держал в левой руке, низко, поперек живота, и которым ткнул в Уолли, когда тот выгнул спину, пытаясь залезть в брючный карман.

– Медленно, – напомнил Кейн.

Уолли осторожно достал из кармана смартфон, провел пальцем по экрану, который тут же засветился, но его все еще трясло, и он уронил мобильник на пол. Потянулся вниз, чтобы подобрать его. Внутреннее освещение салона было выключено, так что Кейн мог видеть лишь светящийся прямоугольник экрана на полу. Этого света оказалось достаточно, чтобы Кейн заметил, как дернулась штанина Уолли. Кейн напрягся и выбросил было руку, но опоздал. Уолли резко выпрямился и вонзил ему сбоку в правую ногу складной пружинный нож. Кейн перехватил запястье Уолли как раз в тот момент, когда тот провернул лезвие и попытался выдернуть его, чтобы из раны потоком хлынула кровь. Но хватка Кейна оказалась слишком крепкой, и это ему не удалось.

Кейн ударил его по макушке стволом пистолета. Потом еще раз, рукояткой – на сей раз в солнечное сплетение. Уолли выпустил нож, хрипя и тщетно пытаясь отдышаться. У большинства частных детективов всегда есть резервное оружие скрытого ношения – маленький пистолет или нож, которые обычно держат в кобуре или ножнах на лодыжке, а Кейну не пришло в голову обыскать Уолли, прежде чем посадить его в машину. Он приставил дуло пистолета ему к голове и с небрежным безразличием посмотрел на торчащий из ноги нож.

– Только штаны загубил, – буркнул Кейн.

– Что… что… что, блин, с тобой не так, мужик? – прохрипел Уолли, ухватившись за макушку, болезненными толчками втягивая воздух в грудь и пытаясь осмыслить происходящее. Кейн никак не отреагировал на вонзившийся в ногу клинок. Не скривился от боли. Не вскрикнул. Не скрежетнул зубами. Откуда такое полное безразличие к серьезной, болезненной ране?

– Тебе интересно, почему я не визжу во всю глотку? Дай-ка мне свой телефон, иначе это я заставлю тебя громко кричать, – приказал Кейн.

На сей раз Уолли наклонился помедленней, подобрал мобильник и передал его Кейну. Тот опустил пистолет. Уолли искоса посмотрел на него, прикрыв руками лицо и в каждую секунду ожидая выстрела.

– Черт возьми, я так старался, чтобы эти брюки выглядели как надо! – посетовал Кейн. – Не волнуйся, я не собираюсь в тебя стрелять, – добавил он, пряча пистолет в карман куртки. – Но мне придется оставить твой нож себе. На вот, возьми мой.

Движение Кейна оказалось слишком быстрым, чтобы Уолли успел хоть как-то на него отреагировать. На лице его застыло все то же испуганное выражение, как будто он все еще лишь ожидал нападения. Вокруг дыры в его черепе, оставленной ножом Кейна на месте глаза, запузырилась кровь. Кейн завел мотор, затолкал Уолли головой вперед под переднюю панель и рванул с места, на ходу включив фары. Осветившиеся приборы отбросили оранжевый отсвет на хромированное основание лезвия, торчащего из ноги Кейна. Выдернуть нож он не осмеливался, опасаясь истечь кровью. Требовалось найти какое-нибудь тихое место, чтобы подлатать рану и избавиться от тела Уолли.

Пятнадцать минут спустя он нашел какую-то промзону – грузовые дворы, фабрики и гаражи. Все они закрывались на ночь, а некоторые были закрыты уже годами. Кейн заехал на пустырь рядом с заброшенной фабрикой и катил по нему, пока не уперся в ограду из проволочной сетки. Ни фонарей, ни камер наблюдения. Вышел из машины и сменил номерные знаки. Обычно на это у него уходило ровно пять минут. Но только не на сей раз. Лезвие в бедре мешало опуститься на корточки, да и нога вела себя словно чужая. Стерев с мобильника Уолли отпечатки пальцев, Кейн бросил его на гравий под ногами. Вытащил тело Уолли из машины и уложил рядом с телефоном. В багажнике у него была припасена канистра с бензином. Как следует облив им тело и телефон, он поджег их и пару минут наблюдал за окрестной обстановкой. Никого и ничего до самой реки. Тело могло пролежать тут неделю или даже больше, так никем и не обнаруженное. А когда копы все-таки найдут его, потребуется еще по меньшей мере неделя или около того, чтобы опознать его по зубным картам. Более чем достаточно времени, чтобы завершить задуманное.

Да и узнают ли вообще копы, что Уолли предстояло участвовать в отборе присяжных? Не исключено. Если завтра он не появится на слушании, его внесут в список получателей еще одной повестки в суд, на котором от таких вот без вести пропавших потребуют объяснений, почему они не явились исполнить свой гражданский долг. Все это займет как минимум пару дней, а может, и больше.

Примерно через час Кейн заехал на свое место в гараже напротив «Адвокатского бюро Карпа». Выждал пару минут, пока автоматически не погаснут лампы под потолком, погрузив этаж в темноту. Потом достал с заднего сиденья аптечку и открыл ее. Взрезал острыми ножницами штанину, обнажив лезвие, вонзившееся в бедро по самую рукоять. Вид серьезной травмы на собственном теле всегда вызывал у Кейна любопытство. Он абсолютно ничего не чувствовал, но знал, что мышцы наверняка серьезно повреждены. Меняя номерные знаки, он сильно хромал, но не знал, было ли это просто потому, что из ноги по-прежнему торчал нож. Положительной стороной было то, что тот не повредил ни одной крупной артерии, иначе по пути обратно на Манхэттен Кейн наверняка истек бы кровью.

Он знал, что должен действовать быстро. Двигатель все еще работал на холостых оборотах. Выключив фары, Кейн нажал на кнопку прикуривателя на приборной панели. Держа марлю и бинты наготове, вытащил нож. Промокнул рану бинтами. Кровь текла из нее ровно, а не выплескивалась толчками в такт сердцебиению. Это его обрадовало. В противном случае пришлось бы ехать в больницу. А это вызвало бы вопросы.

Щелкнул прикуриватель, выскочив из гнезда.

Любого нормального человека то, что сделал потом Кейн, заставило бы корчиться, орать от боли и биться в агонии, прежде чем потерять сознание. Кейну же оставалось лишь сосредоточиться и проследить за тем, чтобы случайно не выпустить из пальцев прикуриватель, который он глубоко запустил в рану. Кейн держал его там, пока кровотечение не остановилось, после чего вернул прикуриватель на место и продел нитку в иглу. Работал он мастерски. Ему уже не впервые доводилось зашивать собственные раны. Ощущения были те же самые – как будто кто-то прихватил его пальцами за кожу, стягивая ее, но ничего особо неприятного. Потом, не жалея бинтов и марли, он перевязал рану, напоследок примотав повязку скотчем. Вышел из машины, отчего лампы под потолком гаража, включаемые датчиками движения, опять зажглись. Прикрыв ногу курткой, пересел во вторую машину, снял окровавленные, изрезанные брюки и натянул чистые черные джинсы, которые держал под пассажирским сиденьем вместе с тонким свитером и бейсболкой с эмблемой «Никс»¹¹.

Лишь вернувшись в свою квартиру, Кейн понял, насколько устал. Медленно раздеваясь перед зеркалом, он еще раз осмотрел пострадавшую ногу. Крови было немного. Оставалось надеяться, что к завтрашнему дню кровотечение полностью остановится.

День предстоял весьма насыщенный событиями.

Вторник

Глава 16

Кофе в пекарне «Хот энд красти» на углу Западной Восемьдесят восьмой улицы и Бродвея оказался приличным, а блинчики – еще лучше. Моя машина все еще оставалась на городской штрафстоянке, так что я предпочел воспользоваться метро, чтобы не тыкаться по пробкам. Успел и позавтракать. Умял большую стопку блинчиков с хрустящим беконом и выдул две чашки кофе, ожидая Харпер. Уже в восемь пятнадцать здесь выстроилась длинная очередь из строителей, офисных работников и туристов, тоже желающих позавтракать.

Холтена я увидел раньше, чем Харпер. Войдя в кафе, он заметил меня и успел пройти половину зала, прежде чем она нарисовалась у него за спиной. Харпер – дамочка отнюдь не миниатюрная, дело было в Холтене. За его необъятной тушей вы не заметили бы и «Бьюик» пятьдесят второго года выпуска. Харпер – чуть ниже среднего роста, стройная и подтянутая, с конским хвостиком на затылке, в джинсах, ботинках на шнуровке и кожаной куртке, застегнутой до самой шеи. Холтен был одет все в тот же костюм и нес тот же чемоданчик, прикованный цепочкой к запястью.

– В девять тридцать меня сменят. Сюда должен подъехать Янни. Он и присмотрит за лэптопом, пока вечером опять не наступит мое дежурство, – первым делом сообщил Холтен.

– И вам доброе утро, – сказал я.

– Не гони на Холтена, Эдди. Он спал на моем диване. Ты на его месте тоже пребывал бы в ворчливом настроении, – вмешалась Харпер.

– Ты хочешь сказать, что Холтен и вправду когда-нибудь спит? Я думал, он просто вырубает питание и подключается к розетке, чтобы подзарядиться.

– Уж поверьте мне, – в сердцах произнес Холтен, – если б Руди Карп считал, что такое возможно, у меня давно бы уже электропровод торчал из задницы!

Наконец-то в Холтене проглянуло хоть что-то человеческое. Я предположил, что дело в Харпер. Оба – бывшие сотрудники правоохранительных органов, у них явно нашлось много общего.

Харпер уселась напротив меня, Холтен – рядышком. Оба заказали горячие пышки, и я решил, что стоит выпить еще кофейку.

– Так ты получил разрешение от окружного прокурора на наше небольшое расследование? – спросила она.

– Получил, – ответил я. – Переговорил с его помощником, и он уладил это дело с управлением полиции Нью-Йорка. При всем внимании СМИ этот дом стал просто-таки меккой для киношных фанатов. Комиссару полиции пришлось даже скрепя сердце утвердить оплату сверхурочных, чтобы кто-нибудь из копов торчал возле входной двери двадцать четыре часа в сутки. Иначе сейчас там было бы не протолкнуться от любителей сувениров и желающих пощелкать этот дом для «Голливудского репортера»¹². Дежурный коп в курсе, что мы должны подойти.

Кивнув, Харпер толкнула локтем Холтена, который улыбнулся ей в ответ. Он явно проникся к ней теплыми чувствами. Из-за этой дурацкой улыбки Холтен сейчас походил на влюбленного старшеклассника.

– Я же говорила тебе, что попасть в дом не составит труда. А ты не верил, – сказала Харпер. Холтен лишь поднял руки, признавая свое поражение.

Хотя и я, и Харпер изучили материалы дела от корки до корки, у нас обоих хватало опыта, чтобы знать: сколько бы полицейских снимков мы ни просмотрели, ничто не сравнится с осмотром места преступления собственными глазами. Мне требовалось «почувствовать» его, получить представление об окрестностях и планировке дома. К тому же я хотел убедиться, что и Руди, и работавшие в доме копы ничего не упустили.

– Итак, что думаешь об этом деле? – спросил я.

Лицо Харпер сразу потемнело. Взгляд ее переместился на стол, и она нерешительно кашлянула, прочищая горло.

– Скажем так: я не настолько убеждена, как ты. По-моему, нашему клиенту надо много чего объяснить, а он до сих пор так этого и не сделал, – ответила она.

– Думаешь, он лжет?

В этот момент им принесли заказ. Мы молча выждали, пока официантка не окажется за пределами слышимости. И только потом Харпер ответила:

– Насчет чего-то он точно врет. Насчет чего-то важного.

За едой разговоров не было. Впрочем, много времени это не заняло. Холтен проглотил свои пышки едва ли не в один присест, а Харпер ела так, словно запасалась топливом для предстоящей трудной дороги. По-моему, ни один из них так и не почувствовал вкус того, что ест. Я потягивал свой кофе и ждал.

Наконец Харпер вытерла губы салфеткой и откинулась на спинку стула. У нее явно было что-то на уме.

– Все никак не могу выбросить из головы эту бабочку, – задумчиво произнесла она.

– Да, понимаю, – отпечаток пальца Бобби и два разных профиля ДНК. Руди считает, что образец ДНК Бобби намеренно нанесен на эту купюру уже после убийства и что сделали это в полицейской лаборатории. По-моему, не исключено, что он прав.

Они с Холтеном синхронно кивнули, и Харпер сказала:

– Да, ума не приложу, как образец ДНК этого Пены мог попасть в лабораторию нью-йоркской полиции. Это просто необъяснимо. Но меня больше беспокоит собственно бабочка. Я и сама попробовала сложить такую же этой ночью, когда решила устроить небольшой перерыв. Это оригами из долларовой купюры – явно непростая штука. На «Ютьюбе» есть обучающие видео. Я просидела сорок пять минут, но так и не сумела его повторить. Тому, кто это сделал, пришлось порядком повозиться, чтобы сложить эту бабочку. Думаю, она была заготовлена заранее, еще до убийства. Но все равно нужно обладать изрядным хладнокровием, чтобы засунуть ее в рот мертвецу. Это явно какое-то послание.

– Я уже думал об этом. Не знаю, как обвинение растолкует эту бабочку, но могу предположить: она будет подана как доказательство того, что Бобби убил Карла и Ариэллу отнюдь не в приступе ревности. Как ты только что сказала, это говорит о хладнокровии. Указывает на преднамеренность и хорошую обдуманность действий.

– Да, и вправду странный поступок со стороны убийцы, – ответила Харпер. – Что-то очень похожее на ритуал. Как будто это больше связано с убийцей, чем с жертвой… Может, я придаю этой бабочке слишком большое значение, но я все-таки позвонила одному своему хорошему знакомому из Бюро поведенческих наук. Он пообещал пробить схожие случаи по их базе данных. ФБР ведет учет ритуальных убийств; там есть специальная группа, которая отслеживает различные модели преступного поведения. Не исключено, что выплывет схожий «модус операнди»¹³.

Холтен тем временем отсчитал несколько купюр, держа их перед собой веером. Чемоданчик с лэптопом лежал у него на коленях; длинная цепочка позвякивала, когда он перебирал их в руках.

– Руди уже пытался это сделать. Вся его команда убила несколько дней, тычась в разные места в поисках схожего «почерка». В ФБР нам дали от ворот поворот, поэтому мы провели собственное расследование, основываясь на материалах СМИ и разговорах со знакомыми копами. Так по-прежнему и ничего. Может, хотя бы вам с вашей подругой повезет, – произнес Холтен.

Официантка убрала тарелки и оставила счет.

– Угощаю, – сказал я, кладя на стол несколько банкнот.

Харпер и Холтен оба принялись возражать. Особенно Холтен. Даже у бывших копов остается привычка не залезать в карманы адвокатов защиты. Конечно, не считая тех случаев, когда они прикормленные.

– Давайте-ка лучше я, – безапелляционно заявил Холтен, возвращая Харпер двадцатку. – Завтрак – за счет фирмы Карпа. Я потом спишу на расходы.

Подхватив мою стопочку наличных, он вернул ее мне и бросил на стол свою. И тут мое внимание привлекла долларовая бумажка на самом верху кучки купюр, оставленной Холтеном. Лежала она портретом Джорджа Вашингтона вниз. С обратной ее стороны на меня смотрела Большая печать Соединенных Штатов – орел, частично прикрытый звездно-полосатым щитом, с оливковой ветвью в одной лапе и пучком стрел, зажатым в другой, а с противоположной стороны – известная всем пирамида со всевидящим оком на вершине. И в этот момент что-то вдруг щелкнуло у меня где-то в самой глубине головы. Чисто интуитивное подозрение, что долларовая купюра во рту у Карла Тозера и есть ключ ко всему этому чертову делу.

Свернув за угол, вся наша троица оказалась на Западной Восемьдесят восьмой улице. Тянулась она до самой реки, но нам не пришлось переться в такую даль. Миновав церковь, пару хозяйственных магазинов и гостиницу на противоположной стороне улицы, мы углядели искомый дом – трехэтажный особняк из бурого камня. На фоне двери ярко выделялась полицейская лента, обозначающая место преступления. На крыльце прохлаждался полицейский в форме, поставленный присматривать за домом, – чутка помельче Холтена, но все равно здоровенный детина с бритой головой и толстой шеей. На улице толклось с десяток человек, все одетые в черное. Кто-то обернул вокруг шеи черную футболку, другие держали в руках цветы и увеличенные фотографии Ариэллы. Непромокаемые плащи, складные стульчики – наверняка проторчали здесь весь день, а то и являлись сюда ежедневно. У подножия дерева напротив дома мерцали язычки пламени поминальных свечей. Над ними я приметил еще один полноразмерный плакат с изображением Ариэллы, примотанный к дереву веревкой и скотчем.

Когда мы стали подниматься по ступенькам, дежурный коп встал, кивнул и прижал палец к губам. Взгляд его метнулся куда-то над моим плечом, после чего он подмигнул мне и сказал:

– Проходите, господа офицеры.

Я кивнул. Фанаты у меня за спиной поминали исключительно Ариэллу. Ни футболок, ни постеров с Бобби я не приметил. Если б коп дал толпе понять, что мы представляем Роберта Соломона, дело могло кончиться плохо. Полицейский отодвинул ленту и на пару футов приоткрыл входную дверь – ровно настолько, чтобы мы могли протиснуться внутрь по одному. Я услышал за собой топот ног, когда фанаты дружно рванули к крыльцу, надеясь хоть мельком заглянуть внутрь.

– А ну назад! – рявкнул коп, после чего протиснулся вслед за нами и закрыл за собой дверь. – Блин, да эти малолетки совсем с ума посходили, – буркнул он.

Харпер подошла к нему, протягивая руку.

– Здравствуйте, моя фамилия Харпер, – начала она с улыбкой. Бывший федерал – тот же бывший коп. При всех своих нередких терках представители различных правоохранительных структур все-таки уважают друг друга. Ощущают определенное родство.

Детина в форме демонстративно засунул руки в карманы.

– Осади, овца. Ничего здесь не трогать. Полчаса – и чтоб духу вашего здесь не было!

– Милости просим в мир защиты по уголовным делам, Харпер, – сказал я.

Глава 17

С утра, прежде чем покинуть квартиру, Кейн сорвал брезент, прикрывающий ванну. Наклонился, выдернул затычку и включил душ. Где-то с минуту промывал им хрупкие белые кости. Осторожно собрав остатки костей и зубы, завернул их в полотенце и расколотил молотком в пыль. Высыпал эту пыль в коробку со стиральным порошком и закрыл ее. Пулю убрал в карман – скоро ей предстояло оказаться в реке или ливневой канализации. Дело сделано. Потом он принял душ, наложил на рану на ноге свежую повязку, оделся, обновил грим, убедился, что пакет со льдом достаточно уменьшил отек на лице, натянул куртку и вышел на улицу.

Вскоре после этого Кейн уже стоял к очереди ожидающих досмотра перед входом в здание уголовного суда на Сентер-стрит. Очередей было две. Все стоящие в той же, что и он, держали в руках конверты с красной полоской – повестки с вызовом в суд в качестве присяжного заседателя.

Обе очереди продвигались достаточно быстро, и вскоре Кейн уже укрылся от холода внутри. Несмотря на колотую рану на ноге, он не хромал. Вчерашнее происшествие никак не сказалось на его походке, ведь никакой боли он не испытывал. Его обыскали, а куртку пришлось пропустить через багажный рентгеновский сканер. Сумку в этот день он с собой не взял. Оружие тоже. Слишком рискованно. После досмотра службой безопасности его направили к лифтам, объяснив, что нужно явиться к судебному приставу, который будет ждать его на этаже. Переполненные лифты всегда вызывали у Кейна чувство дискомфорта. Люди в них дурно пахли. Лосьон после бритья, дезодорант, сигареты, прокисший пот… Опустив голову, он уткнулся носом в свой толстый шарф.

Где-то в животе узлом закручивалось волнение, и Кейн всячески старался подавить его.

Двери лифта открылись в фойе, выложенное светлой мраморной плиткой, и он двинулся за вывалившей из него толпой к круглолицей даме – судебному приставу, стоящей за регистрационной стойкой. Стал дожидаться своей очереди, изобразив на лице легкое замешательство. Вертел в руках повестку и удостоверение личности. С деланым любопытством озирался по сторонам, постукивая пальцами по пряжке ремня. Наконец пристав отправила стоявшую перед ним женщину в небольшой зал справа от регистрационной стойки. По затылку Кейна словно пробежал электрический разряд. Как будто кто-то прижал к нему горячую лампочку. Это восхитительное чувство тревоги было для Кейна приятным бонусом. Ему нравилось это ощущение.

– Вашу повестку и удостоверение личности, сэр, – нетерпеливо произнесла дама-пристав. Губы у нее были накрашены ярко-красной помадой, часть которой размазалась по передним зубам.

Передав документы, Кейн глянул ей через плечо на открытые двери помещения справа от стойки. Отсканировав штрихкод на повестке и лишь мельком взглянув на него, она вернула ему удостоверение личности со словами:

– Проходите и присаживайтесь. Видеопрезентация начнется с минуты на минуту. Следующий!

Взяв у нее документы, Кейн убрал их обратно в бумажник. Удостоверение личности было не его. Водительские права, выданные в штате Нью-Йорк, принадлежали мужчине, который накануне растворился в собственной ванне. Кейн едва подавил желание победно потрясти кулаком в воздухе. Успешно пройти такую проверку по чужим документам не так-то просто. Иногда Кейну просто не удавалось достаточно близко передать внешность объекта. Например, как тогда, в Северной Каролине. Фотографии в удостоверении личности было больше десяти лет. Даже сам объект не был похож на фото в своем собственном документе. Судебный пристав смотрел тогда на Кейна и водительские права добрых две минуты, даже позвонил своему начальнику, прежде чем пропустить его. К счастью, Нью-Йорк оказался к нему более благосклонен.

Зал выглядел не особо парадно. На потолке проглядывали никотиновые разводы, оставшиеся с тех времен, когда будущим присяжным разрешалось курить, ожидая своей участи. Кейн присоединился к остальным кандидатам, которых набралось уже человек двадцать и которые расселись по креслицам с поворотными столиками, установленными на одном из подлокотников. К нему подошла еще одна дама в форме судебного пристава, протянула два листка бумаги – анкету и информационную брошюру Службы присяжных заседателей с ответами на часто задаваемые вопросы.

Кейн заполнил анкету – пожалуй, слишком уж быстро. Оглядевшись по сторонам, он увидел, что остальные по-прежнему грызут кончики своих ручек, обдумывая ответы. Главной задачей этой анкеты было отсеять тех кандидатов в присяжные, которые знали кого-либо из свидетелей или основных участников предстоящего судебного процесса, да и вообще выявить их возможную предвзятость. Ни один из вопросов не доставил Кейну никаких хлопот – он давно уже научился выглядеть нейтральным на бумаге.

Не успел он отложить ручку, как осветились две семидесятипятидюймовые телевизионные панели, висящие на стене. Кейн заинтересованно выпрямился, положил руки на колени и стал внимательно смотреть обучающее видео – короткий пятнадцатиминутный ролик, подготовленный судьями и адвокатами, чтобы познакомить присяжных с основами судебного процесса, растолковать им, кто будет присутствовать в зале суда и в какой роли, и, конечно же, объяснить, чего правосудие ожидает от образцового нью-йоркского присяжного заседателя. От тех требовалось сохранять непредвзятость, ни с кем не обсуждать дело до его завершения и прежде всего уделять внимание доказательной базе. Взамен каждый присяжный будет получать по сорок долларов в день либо от своего работодателя, либо от суда. Если судебное разбирательство продлится более тридцати дней, то суд, по своему усмотрению, может добавить к этой сумме еще по шесть долларов в день. Обед – за счет государства. Дорожные расходы и расходы на парковку не возмещаются.

Во время пауз в просмотре, когда перед началом очередного раздела голос диктора умолкал, Кейн бросал взгляды на мужчин и женщин, сидящих вокруг него. Многие из них были больше сосредоточены на своих телефонах. Мало кто внимал происходящему на экранах, а кое-кто и вовсе откровенно дремал. Кейн опять перевел взгляд на один из экранов, и вот тут-то заметил его – мужчину в сером костюме, который стоял в небольшом тамбуре у входа в зал.

Был он лыс, а те немногие волосы, что еще оставались по бокам головы, подернулись сединой. Полноват, но не то, чтобы откровенный толстяк – разве что двадцать или тридцать фунтов лишку, не больше. На самом кончике носа у него пристроились очки, будто готовые вот-вот соскользнуть с него. Неизвестный опустил голову, держа перед собой смартфон. Его толстый палец скользнул по экрану, который контрастно подсветил двойной подбородок мужчины, делая его похожим на какого-то злодея из фильма ужасов пятидесятых годов. А также позволил Кейну разглядеть его темные, чуть навыкате глаза – темно-карие, почти черные. Маленькие, безжалостные. И глаза эти смотрели вовсе не на экран смартфона. Они обшаривали зал, останавливаясь на каждом из кандидатов в присяжные по очереди – секунд на пять максимум. Пристально всматриваясь в него, а затем переходя к следующему.

Наверное, один лишь Кейн заметил этого человека. Он уже видел его раньше. Знал, как его зовут. Больше никто в зале не обратил на лысого внимания, и того это явно устраивало. Кейн знал это. Одет этот мужчина был в серый унылый костюм с белой рубашкой и светлым галстуком. И ни одна из этих вещей, похоже, не была куплена в последние годы. Костюму было по меньшей мере лет десять. И в лице его тоже не было абсолютно ничего примечательного. Это был человек, напротив которого можно целый час просидеть в метро, а уже через десять секунд после выхода из вагона напрочь его забыть.

Звали мужчину Арнольд Новоселич. «Адвокатское бюро Карпа» наняло его в качестве консультанта по отбору присяжных на процесс Роберта Соломона. В течение всего последнего месяца, день за днем просиживая в своей машине, Кейн видел, как Арнольд переставляет фото на пробковой доске в офисе фирмы. Целая команда работала там над тем, чтобы внимательно проверить каждого из кандидатов в присяжные из списка. Их незаметно фотографировали, исследовали их прошлое и нынешнюю жизнь, просматривали их аккаунты в соцсетях, банковские счета, изучали их семьи, их убеждения. Человек, личность которого украл Кейн, тоже появлялся на этой доске. Равно как и тот, которого он сжег прошлой ночью на темном пустыре.

Во многих отношениях Арнольд был для Кейна чем-то вроде лакмусовой бумажки. Если кто-то и мог заметить, что Кейн присвоил себе жизнь одного из кандидатов в присяжные, то разве что Арнольд, который продолжал украдкой наблюдать за ними, наверняка сразу понимая, кто серьезно относится к делу, а кто нет.

Вдруг Кейн осознал, что глаза-бусинки Арнольда вот-вот упадут и на него, и при этой мысли даже пресеклось дыхание. Стало жарко. Пот был главным врагом Кейна. Грим мог растечься и постепенно обнажить синяки вокруг глаз. Сделав вид, будто не сводит глаз с экрана на стене, Кейн с рассеянным видом снял шарф и расстегнул воротничок рубашки.

И в этот момент почувствовал на себе взгляд Арнольда. Очень хотелось в этом убедиться – повернуть голову и хотя бы мельком глянуть на консультанта, но Кейн все-таки сдержался, как бы ни взывали к этому все его нервы и инстинкты. Продолжал упорно таращиться на экран, присматривая за Арнольдом лишь боковым зрением. Полной уверенности не было, но, похоже, тот убрал телефон и теперь пристально смотрел прямо на него.

Кейн поерзал на стуле, чувствуя себя так, будто попал в луч полицейского прожектора. Беспомощно застывший. Выставленный на всеобщее обозрение. Поскорей бы закончилось это чертово видео! Тогда можно будет и оглядеться. Проверить, чем занят Арнольд. Каждое мгновение тянулось мучительно долго.

Наконец ролик закончился, и Кейн перевел взгляд на Арнольда. Тот смотрел куда-то правее, изучая теперь кого-то другого. Достав из кармана рубашки салфетку персикового цвета, Кейн осторожно промокнул лоб. Вспотел он не так сильно, как опасался. Грима на салфетке практически не осталось, а то, что все-таки стерлось, мало отличалось от нее по цвету. На сей раз он заранее продумал и этот момент.

Кейн услышал, как женщина-пристав пробирается из задней части зала в переднюю – стук ее каблуков по паркетному полу гулко разносился по залу. Повернувшись, она оглядела собравшихся. Позади нее Кейн увидел еще одну толпу кандидатов в присяжные, ожидающих своей очереди войти в зал.

Встав перед потухшими экранами, она обратилась к сидящим в зале:

– Дамы и господа, благодарю вас за внимание. Прошу вас положить свои анкеты в синюю коробку в задней части зала и проследовать за моим коллегой Джимом в следующий зал. Пока вы еще не ушли – просто на случай, если вам на это еще не указали, – в этом зале будет проводиться отбор присяжных сторонами защиты и обвинения. Тех из вас, кто не попадет в окончательный список жюри, прошу подойти сюда и дождаться кого-то из моих коллег. Вы не имеете права просто уйти, даже если вас не выбрали. Всем спасибо.

Кейн быстро собрал свои вещи и торопливо прошел в дальний конец помещения для инструктажа. Чем ближе он окажется к голове очереди, тем больше шансов заполучить место в жюри. Положив свою анкету в коробку, он встал за женщиной средних лет с вьющимися каштановыми волосами, в теплом зеленом пальто. Обернувшись, она улыбнулась Кейну и сказала:

– Захватывающе, не правда ли?

Кейн кивнул. Вот оно. Можно сколько угодно планировать и усердно работать, даже вносить небольшие коррективы в состав кандидатов, чтобы увеличить свои шансы быть выбранным защитой, но теперь все сводилось к простому везению. Раньше ему уже приходилось доходить до этого этапа – и потерпеть неудачу. Кейн напомнил себе, что сам создал свою удачу, что он умнее всех в этом зале.

Двери в задней части помещения распахнулись, и за ними Кейн увидел коридор, ведущий в судебный зал. Наконец-то, после стольких лет…

Его момент настал.

Глава 18

Между входной дверью и краем белого ковра, расстеленного по всему дому, оставалось футов десять твердого деревянного пола. Все мы старательно вытерли ноги о лежащий на нем коврик. Дежурный коп, прислонившись к двери, внимательно наблюдал за нами. Прежде чем войти, я засек над дверью, чуть правей ее, небольшую черную видеокамеру, нацеленную на крыльцо. Оглядел прихожую, но панели охранной сигнализации нигде не приметил.

– Вот, – показала Харпер.

Панели она тоже не нашла, но обнаружила, где та недавно висела, – четыре отверстия от шурупов в стене, справа от двери. На плинтусе даже лежал легкий снежок из цементной пыли.

– А где же сама панель? – спросил я.

– Похоже, что сняли для экспертизы, – предположила Харпер. Я сделал себе мысленную пометку спросить об этом у Руди, когда с ним увижусь.

Коридор оказался достаточно широк, чтобы двинуться по нему втроем шеренгой – даже при том, что третьим у нас был Холтен. Ему пришлось прибавить шагу, лишь когда мы подошли к столу, приставленному к левой стене. Мы с Харпер пропустили его, после чего все так же бок о бок обошли стол. Вид у того был антикварный. Похоже, красное дерево, не меньше. Рядом с телефоном, роутером и стопкой нераспечатанной почты на нем стояла погашенная лампа. Лестница располагалась по правой стороне.

Холтен свернул налево – туда, где, по моим прикидкам, находилась кухня. Оказалась она куда просторней, чем мне представлялось по фотографиям. Там не нашлось ничего из ряда вон выходящего. Потом я заглянул в гостиную. Диваны и стулья там были выпотрошены, набивка клочьями свисала из взрезанных подушек. В деле не хватало одной важной улики, хотя копы настойчиво расспрашивали Бобби на этот счет – они так и не сумели найти нож, которым закололи Ариэллу.

На первом этаже располагались кабинет и комната, все еще заставленная коробками. Ванная комната и две гостевые спальни. Здесь тоже не нашлось ничего существенного. Из большого окна на лестничной площадке открывался вид на садик за домом – маленький, обнесенный каменной оградой и основательно заросший. Ничего похожего на стремянку я в нем не приметил. Да и по-любому задняя дверь была заперта изнутри. Никто не смог бы скрыться с места преступления через сад.

Хозяйская спальня располагалась на втором этаже. Вслед за Харпер мы поднялись туда.

Единственно, чего здесь не хватало, так это перевернутого столика на лестничной площадке под окном, который я видел на снимках с места преступления – равно как и осколков разбитой вазы на полу.

Однако главные секреты, которые нам требовалось разгадать, хранила хозяйская спальня. Харпер вошла туда первой. Остановилась, вытащила ворот футболки из-под воротника куртки и натянула его на нос.

– Ну и пылища! Пыль просто убивает мои носовые пазухи, – пробубнила она.

Мебели тут было немного – я уже понял это по полицейским снимкам. Прикроватный столик с лампой для чтения. Туалетный столик. Оба белые. Рама зеркала на туалетном столике утыкана сорокаваттными лампочками по периметру, типа как в театральной гримерке. Явно старинная кровать с полукруглым изголовьем – из кованого железа, скрученного в замысловатые финтифлюшки и выкрашенного в белый цвет с декоративными красными цветочками.

Матрас все еще был на месте. На одной его стороне – красно-коричневое круглое пятно, оставшееся после того, как Ариэлла истекла кровью. Со стороны Карла – совсем крошечное бурое пятнышко. Харпер с трудом подавила чих. Бо́льшую часть года эта комната явно пустовала. Вообще-то и во всем доме воздух показался мне довольно затхлым, но здесь, казалось, еще сильней пахло пылью и еще чем-то – вроде как ржавчиной и протухшим сыром. Запах старой крови.

Прикрыв глаза, я попытался не обращать на Харпер внимания. Вызвал из памяти образы места преступления, снятые полицейским фотографом. Припомнил покрывала, кучей валяющиеся на полу, бейсбольную биту в углу, лежащих в кровати Ариэллу с Карлом…

– Ножа у копов так и нет, насколько я понимаю? – спросила Харпер.

Не открывая глаз, я ответил:

– Нет. Они проверили все ножи в доме. Ни на одном из них не нашлось и следа крови, и они не совсем соответствовали конфигурации ран. В саду тоже смотрели. И на чердаке. Буквально разобрали этот дом по косточкам. Думаю, даже в канализацию заглядывали. Нож так и не нашли. Это наш шанс побороться. Мы можем утверждать, что тот, кто убил Ариэллу, забрал нож с собой, когда уходил.

Я услышал, как Харпер прошла на другой конец комнаты – половицы под ковром ощутимо поскрипывали. Открыв глаза, медленно двинулся вокруг кровати. На ковре – ни единой капли крови. Единственное кровавое пятно на полу, в углу, было оставлено битой.

Харпер опустила ворот футболки, потянулась за спину и достала из заднего кармана джинсов маленькую бутылочку воды. Отвинтила крышку, приложилась к горлышку. И, должно быть, поперхнулась, поскольку вдруг опять расчихалась и раскашлялась. Вода потекла у нее между пальцами, когда она попыталась прикрыть рот.

– Черт, прости, – буркнула Харпер, вновь натягивая на лицо ворот футболки.

– Ты в порядке? Это просто вода, не переживай, – сказал я.

Подойдя ближе, увидел небольшое влажное пятно на ковре и несколько капель воды на кровати. Присел на корточки и стал протирать ковер носовым платком.

– Прости, Эдди, – повторила она.

– Да ничего страшного, – отозвался я, собираясь уже встать и протереть матрас, как вдруг замер. На нем по-прежнему поблескивали мелкие прозрачные капельки. Они так и не впитались в него. Харпер быстро смахнула их ладонью. Я пощупал матрас. Он был совершенно сухим.

Мы оба посмотрели на кровавое пятно на кровати. Потом друг на друга.

– Вот же бли-и-и-н… – протянула Харпер.

Я кивнул. Опять вытащив из кармана бутылку с водой, она осторожно наклонила ее над матрасом. Вода опять собралась на нем отдельными шариками, похожими на крупные жемчужины. Мы стали ждать.

Через тридцать секунд эти водяные шарики так никуда и не впитались. Харпер вытащила свой телефон, и я услышал характерный щелчок фотоаппаратного затвора – вернее, его цифровую имитацию.

– Нам нужна простыня, – сказала она.

– Уже и сам сообразил, – отозвался я, открывая дверцы встроенного шкафа. В двух шкафах обнаружилась одежда Ариэллы. В третьем – скомканные льняные простыни и прочее постельное белье. Судя по всему, изначально они были аккуратно сложены, но в поисках орудия убийства, лишившего жизни Ариэллу, копы обыскали здесь каждый дюйм. Вытащив простыню, я положил ее поверх кровавого пятна, свернув вдвое. Харпер улеглась прямо на нее. Я прилег рядом. Мы посмотрели друг на друга. Харпер улыбалась.

Я не видел ее с тех самых пор, как мы закончили одно дело около года назад. Тогда я провел в ее компании много часов, работая в тесном контакте, иногда болтая с ней о том о сем и изо всех сил стараясь удержаться на пассажирском сиденье, когда она вела машину. И за все это время мне ни разу не пришло в голову, насколько удивительные у нее глаза.

– Кхе-гм, – послышалось откуда-то из-за спины.

Я сел и увидел Холтена, который стоял в дверях и многозначительно откашливался.

– Я вас разбудил? Или вы еще чем тут занимались? – поинтересовался он.

Мы оба скатились с кровати. Харпер сорвала с матраса простыню, свернула ее и прошла мимо меня, чтобы убрать ее обратно в шкаф для белья. Щеки у нее покраснели, но уголки губ были все еще приподняты в улыбке.

– Мы работали над спасением задницы Бобби Соломона. Похоже, он все-таки может быть невиновен, – объяснила она.

Тут зазвонил ее телефон. Харпер ответила на звонок и вышла на лестничную площадку. Пока она с кем-то общалась, мы с Холтеном обменялись неловкими взглядами. Закончив, Харпер вернулась в спальню, явно собираясь что-то сказать, но Холтен ее опередил.

– Я ничуть не устал – пожалуй, позвоню-ка Янни и скажу, что могу сегодня его подменить. А потом, может, заглянем куда-нибудь выпить? – предложил он.

Харпер отступила на шаг, приглаживая волосы, и без того туго стянутые на затылке резинкой.

– Конечно, – отозвалась она. – Ребята, мне только что звонил Джо Вашингтон. Он пообщался с одной своей знакомой из Бюро, и, похоже, мы можем от нее кое-что получить, но тогда нам нужно срочно выдвигаться отсюда.

– Куда? – спросил Холтен.

– На Федерал-Плаза. Шансов мало, но не исключено, что у нас только что появился альтернативный подозреваемый в этих убийствах.

Глава 19

Смешавшись с остальными, Кейн двинулся к дверям судебного зала. И едва оказавшись там, обратил внимание, что места для публики и прессы совершенно пусты. Их предстояло занять кандидатам в присяжные. На этой стадии судебного процесса – никаких посторонних глаз и ушей. Кейн увидел Руди Карпа, сидящего за столом защиты бок о бок с Бобби Соломоном. На углу этого стола, поближе к Руди, расположился Арнольд Новоселич. Соломон с безучастным выражением лица озирался по сторонам.

На лице обвинителя, Арта Прайора, играла приветливая улыбка. Кейн постарался разузнать про него все, что только возможно. Он оказался выше ростом, чем ожидал Кейн, уже полгода наблюдавший за его выступлениями на различных пресс-конференциях по телевизору. Бледно-голубой, явно сшитый на заказ костюм плотно облегал широкие плечи. Белая рубашка, розовый галстук и такой же розовый носовой платочек, выглядывающий из нагрудного кармашка пиджака… Светло-каштановые волосы, загорелое лицо, мягкие руки и огонек в зеленых глазах – все это делало Прайора явно интересной фигурой для противоположного пола. Движения его были неспешными и грациозными. Человек был явно из тех, кто целует бабушек в щеку, запуская при этом свои холеные пальцы в их сумочки, едва только холодные губы коснутся их кожи. Он был из Алабамы – там и родился, и вырос. Практиковал в основном на Юге, и всегда лишь в качестве обвинителя. Несмотря на неоднократные настойчивые предложения, он ни разу не пытался баллотироваться на пост окружного прокурора, губернатора или мэра. Политических амбиций у него не было. Судебный зал привлекал его куда больше.

Кейн подумал, что просто идеально рассчитал момент, чтобы присоединиться к очереди. Первые двадцать кандидатов в присяжные устроились на передней скамье, а Кейн оказался во главе вереницы, потянувшейся ко второму ряду. Когда сидишь в первом, некоторым может показаться, что ты слишком уж горишь желанием попасть в состав жюри. Он знал, что адвокаты с подозрением относятся к подобным людям, которые обычно преследуют какие-то собственные цели. Кейн просто не мог допустить, чтобы кто-то догадался, что у него есть цель.

Усевшись, он впервые позволил себе оглядеть часть зала, отгороженную от мест для публики деревянным барьером. И, как ни старался, все равно не сумел скрыть свое удивление. Судья. Вместо светловолосой женщины, которая должна была рассматривать дело, Кейн узрел в судейском кресле чернокожего мужчину, которого видел вчера выходящим из зеленого автомобиля с откидным верхом возле офиса Эдди Флинна. На мгновение он замер. Не смел даже пошевелиться, опасаясь, что судья его увидит. Кейн не любил сюрпризов. Сюрпризы всегда чреваты неприятностями. А вдруг этот мужик узнает его? Кейн припомнил свой короткий разговор с ним. Он использовал свой собственный голос, когда спрашивал у этого человека дорогу. А не тот, который отрепетировал. Не тот, каким говорил сейчас. И тогда он постарался как следует прикрыть лицо козырьком бейсболки.

Судья посмотрел на присяжных, когда все заняли свои места. Взгляд его упал на Кейна, и тот уставился на него в ответ. Сердцебиение у Кейна ускорилось. Насколько он мог судить, судья ничего не заметил – вновь повернулся к адвокатам сторон. Кейн слегка встряхнулся, просто чтобы успокоить нервы.

Цель уже совсем близка.

* * *

Прошло уже два часа с начала отбора присяжных, а судья все еще работал над вторым рядом кандидатов. Проблема была в том, что начал он с противоположного конца ряда от Кейна. Окажется ли тот или иной кандидат на трибуне для присяжных, во многом зависело от судьи. Кейн уже видел, как это делается, и у каждого был свой собственный метод отбора. Поскольку и без того наличествовал определенный фактор случайности, этот судья особо в подробности не вдавался. Некоторые вообще называли идентификационные номера кандидатов в присяжные, выбирая их из списка наугад. Другие считали, что кандидаты и без того входят в зал и рассаживаются по местам в случайном порядке, так что могли сосредоточить внимание просто на какой-то отдельной скамье в зале. Судья Гарри Форд, как он представился собравшимся, судя по всему, предпочитал именно такой метод.

Вначале судья произнес речь о роли присяжных и объяснил, как устроен уголовный процесс. Кейн слышал все это и раньше, но никогда еще в настолько доходчивой форме.

А потом начался собственно отбор. С полдюжины кандидатов заявили, что у них забронированы билеты в отпуск, имеются больные родственники или же назначен прием у врача – этих одного за другим отпустили.

А в оставшихся запустили зубы адвокаты защиты и обвинения.

Один за другим кандидаты в присяжные были подробно допрошены, после чего приняты или отклонены. Защита имела право отвести ту или иную кандидатуру без объяснения причин не более двенадцати раз. Далее требовалось приводить какие-то аргументы в пользу такого решения. Для начала защита исключила из списка одну женщину, даже не задав ей ни единого вопроса. Похоже, что подобная судьба ждала еще многих, и наконец защита окончательно исчерпала свой лимит. Обвинитель же отвел всего лишь одного кандидата, аргументировав это тем, что тот был давним поклонником Бобби Соломона.

Кейн позволил ногтям впиться в кожу. Не ради боли. Ее не было. Просто чтобы перестать двигать руками, ерзать на месте. Он не хотел выказывать свою тревогу. Только не сейчас.

Наконец обеими сторонами было принято десять присяжных. Оставалось выбрать еще двоих членов жюри основного состава и четырех запасных – на случай если кто-то вдруг заболеет или по каким-то иным причинам не сможет принимать участия в слушаниях.

На свидетельскую трибуну поднялся мужчина, представившийся как Брайан Дейл. Женат, детей нет. Менеджер в «Старбакс». Переехал в Нью-Йорк со своей женой шесть лет назад из Саванны, штат Джорджия. Руди Карп не задал ему ни единого вопроса. Арнольд уже провел расследование в отношении Брайана, и Руди безоговорочно принял его в качестве присяжного заседателя. Кейн заметил, что это произошло впервые. Ни один другой кандидат не был так легко принят защитой. «Похоже, он их полностью устраивает», – подумал Кейн. Припомнил фотографии Брайана, которые успел сделать. И габариты, и вес – практически как у него самого. Стройный, мускулистый. Среднего роста. Схожая структура лицевых костей, особенно носа. Теперь для Кейна все сводилось к выбору между его нынешней личностью и Брайаном Дейлом.

– У обвинения есть какие-то вопросы? – спросил судья Форд.

– Разве что один или два, ваша честь, – отозвался Прайор, поднимаясь на ноги и застегивая пиджак. Кейну нравилось слышать его голос. Как будто в ствол пистолета налили меду. – Итак, мистер Дейл, насколько я понимаю, вы освящены таинством брака?

– Совершенно верно. Уже шестнадцать лет, – ответил Дейл.

Кейн посмотрел, как Прайор направляется к свидетельскому месту. В походке его проглядывала некоторая развязность, но это ему шло. Никакого самодовольства или высокомерия. Скорее дружеская непринужденность.

– Просто замечательно – нет ничего важней, чем супружеские узы. Как зовут вашу жену, позвольте поинтересоваться?

На лице Кейна появилась улыбка. Он знал, что Прайор уже располагал этой информацией. Это была игра. Танец вроде вальса. Сейчас Прайор покрутит-покрутит Дейла, да и выкинет его за двери, а тот даже и не подозревает об этом.

– Марта Мэри Дейл.

– Прекрасное имя, да позволено мне будет так выразиться. А теперь представьте, что сегодня вечером вы возвращаетесь домой к своей Марте Мэри. Чувствуете запах вкусной домашней еды, едва только открыв дверь. Марта Мэри уже несколько часов простояла у плиты. Вы моете руки, садитесь вместе ужинать, и Марта Мэри спрашивает, где вы сегодня были. И представьте, просто на минутку, что вы не даете Марте Мэри никакого ответа. Можете ли вы представить себе подобную ситуацию, мистер Дейл?

– Теоретически могу, но я всегда рассказываю Марте Мэри, где был. У нас нет никаких секретов друг от друга.

– Стану ли я первым, кто похвалит вас обоих? Но представьте, что вы так ничего и не ответили. Как, по-вашему: отнеслась бы Марта Мэри к вашему молчанию с некоторым подозрением?

– Думаю, что да, сэр.

– А что, если бы после такого Марта Мэри обвинила вас в том, что вы встречаетесь с другой женщиной, что у вас с ней незаконная связь? И если б вы не развеяли ее страхи, имела бы она право подумать о вас плохо?

Кейн заметил, как Дейл машинально кивнул.

– Да, у нее были бы основания думать, что случилось что-то нехорошее, это уж точно, – ответил он.

– Ну естественно, были бы! Когда человека обвиняют в совершении какого-то ужасного преступления, а он держит рот на замке и предпочитает не говорить присяжным, что он невиновен, вам не показалось бы это подозрительным?

– Конечно же показалось бы, мистер Прайор, – сказал Дейл.

Обаяние Прайора явно не знало границ. Он подошел прямо к свидетельскому месту, хлопнул Дейла по плечу и сказал:

– Спасибо вам за готовность исполнить свой гражданский долг, мистер Дейл. Передайте Марте Мэри мои наилучшие пожелания.

Развернувшись и двинувшись обратно к столу обвинения, он бросил судье через плечо:

– Ваша честь, кандидатура мистера Дейла отводится, с указанием причины. Он не способен вынести беспристрастный вердикт.

– Принято, – отозвался судья.

Кейн подумал, что Прайор, вероятно, один из лучших адвокатов, которых он когда-либо видел – пусть даже со стороны обвинения. У него на глазах тот только что отвел благосклонного к защите присяжного, используя их собственную тактику. Единственное, что имеет значение, когда дело доходит до отбора присяжных, – это беспристрастность.

– Я сделал что-то не так? – спросил явно смущенный Дейл, широко раскинув руки.

– Посидите пока в приемной, мистер Дейл. Я уверен, что пристав вам все потом объяснит, – сказал судья. – И просто как напоминание оставшимся кандидатам в присяжные, явившимся исполнить свой гражданский долг: я ведь уже объяснял, что подсудимый не обязан ничего доказывать. Если он решит не давать показаний, на что имеет полное право, вам не следует делать из этого его решения никаких выводов.

Один из приставов подошел к Дейлу и мягко увел его со свидетельской трибуны. Кейн тихонько вздохнул. А ведь он уже был почти готов присвоить себе личность Брайана! Теперь Кейн не чувствовал ничего, кроме облегчения от того, что не придется этого делать. В конце концов, как раз эта Марта Мэри и стала решающим фактором. Это была тетка почти шести футов ростом и весом около трехсот фунтов, на фоне которой Брайан казался просто-таки карликом. Кейн понимал, что все равно не смог бы затолкать в ванну сразу обоих.

– Следующие кандидаты в присяжные заседатели, пожалуйста – по порядку, – объявил судья.

Кейн встал и вслед за приставом направился к свидетельской трибуне.

Глава 20

По дороге в нью-йоркское отделение ФБР на Федерал-Плаза Харпер вкратце рассказала нам о том, что такого мог обнаружить ее бывший напарник Джо Вашингтон. За рулем сидел Холтен, Харпер – на переднем пассажирском сиденье, а я – сзади. Я подался вперед, чтобы получше слышать. Пытаться убедить присяжных в том, что ваш клиент не совершал убийства, – это одно. Но куда проще доказать, что он этого не делал, когда есть возможность ткнуть пальцем в кого-то другого.

Харпер больше обращалась к Холтену, не знакомому с ситуацией. Я просто слушал.

– Я рассталась с Бюро не слишком-то по-дружески. В отличие от моего напарника Джо. Он всегда умел хорошо ладить с людьми. Короче, он позвонил одному из своих старых приятелей и попросил его провести поиск через ПУЗНП и НИЦУП. Ничего так и не нашлось. И по какому-то наитию этот его приятель предложил поговорить с кем-нибудь из ППА–2. Вдруг это им что-нибудь напомнит. Оказалось, есть агент, у которого может найтись что-то полезное.

Подразделение поведенческого анализа ФБР номер два занимается серийными убийствами взрослых людей. Эта команда знает о серийных убийцах больше, чем практически любая правоохранительная структура на планете. Программа учета задержаний по насильственным преступлениям – ПУЗНП, и Национальный информационный центр учета преступности – НИЦУП, располагающие целым набором федеральных баз данных, регулярно подключают правоохранителей к расследованию нераскрытых преступлений по всей стране.

– И кто этот агент? – спросил я.

– Она скорее аналитик – Пейдж Дилейни. Джо говорит, что в прошлом месяце она работала в нью-йоркском офисе Бюро. Помогала местным с делом Убийцы с Кони-Айленда, – объяснила Харпер.

– И какое отношение она имеет к нашему делу? – не отставал я.

– Может, и никакого. А может, какое-то и имеет. Единственное, что мне не понравилось на этом месте преступления, так это его стерильная чистота. Если убийца – Роберт Соломон, то для первого раза он проделал буквально адову работу. На телах – ни следа постороннего ДНК, защитные раны отсутствуют, на нем самом – ни царапин, ни порезов. Два человека убиты совершенно чисто. И после этого он оставляет во рту у Карла долларовую купюру со своим отпечатком пальца и ДНК? Я на это не куплюсь. Что-то тут не то – хотя, опять-таки, в историю нашего клиента я тоже не особо верю.

– Да вообще многое в этом деле не поддается никакому объяснению – подумай хотя об орудиях убийства, – сказал я. – Каким-то образом, не выходя из дома, Бобби прячет нож, которым убил Ариэллу, но оставляет биту, которой убил Карла, прямо на полу спальни – со своими отпечатками пальцев, – а затем звонит копам и сообщает, что только что нашел тела? Что-то тут не сходится, согласна? Но сторона обвинения так это не изобразит. Эта бита принадлежит Бобби. На ней уже изначально имелись его отпечатки пальцев. Они могут подать это так, что он, мол, не хотел, чтобы место преступления выглядело совсем уж идеально. Чтобы никто не заподозрил, что все это от начала до конца постановка. А бабочка здесь, вероятно, лишь для того, чтобы отправить копов искать ветра в поле, или же это какое-то нездоровое послание с его стороны. Только вот он малость прокололся и оставил на ней свою ДНК. Типа, просто ошибочка вышла. В любом случае они будут уверять, что Бобби все это заранее спланировал.

Уткнувшись затылком в подголовник, Харпер подняла глаза к потолку машины и задумалась.

– Такое тоже возможно, Эдди. Как я уже говорила, не исключено, что копы взяли как раз того, кого надо. Давайте посмотрим, что скажет Пейдж. Я отправила список того, что могло быть «подписями» убийцы, и что-то в этом списке привлекло внимание ФБР, иначе они не согласились бы на встречу.

Высадив нас на Федерал-Плаза, Холтен нашел место для парковки и присоединился к нам в вестибюле здания, известного как Джейкоб-Кей-Джавитс-билдинг. Он решил подождать нас внизу. Я забрал у него лэптоп – Холтен пришел к заключению, что здесь достаточно безопасно. После тщательного досмотра, когда мою обувь и лэптоп прогнали через багажный рентгеновский сканер, нам с Харпер разрешили подняться на двадцать третий этаж. Я пропустил ее вперед. Она проработала в этом здании пару лет и хорошо знала местную обстановку. Однако это не помешало ей заработать пару-тройку презрительных взглядов от каких-то агентов в приемной, пока мы дожидались, когда же нас соизволят принять.

Мы все ждали и ждали. Когда через двадцать минут я был уже готов плюнуть на все и уйти, к нам подошла женщина в линялых серых джинсах и черном свитере. Выглядела Пейдж Дилейни лет на пятьдесят с небольшим, хотя для своих лет сохранилась неплохо – явно находилась в хорошей физической форме, и возраст ее выдавала лишь легкая седина, которую она не трудилась закрашивать. На ее тонком носу пристроились очки, а уголки рта чуть загибались вверх, придавая ей приветливый вид.

Они с Харпер обменялись рукопожатием. Я получил в качестве приветствия лишь взгляд – такого рода взгляд, к которому адвокаты защиты в конце концов привыкают. Мы прошли вслед за ней по длинному узкому коридору в конференц-зал, где на столе лежал закрытый лэптоп. Мы с Харпер уселись за стол с одной стороны, Дилейни – напротив, перед лэптопом. Сняв очки, она положила их на стол.

– Ну и как вам жизнь частного детектива? – первым делом спросила Дилейни.

– Хорошо, когда сама себе начальница, – ответила Харпер.

Я помалкивал. Это был не мой мир. У правоохранителей – свои собственные узы. Вот пусть Харпер и творит свое волшебство.

– Вам привет от Джо Вашингтона, – добавила Харпер.

– Он всегда отличался галантностью манер. Я рада, что вы работаете с ним. Джо – отличный парень. Ладно – думаю, у вас не так уже много времени, так что давайте сразу к делу. Я тут взглянула на эти ваши «подписи», – ответила Дилейни, открыв лэптоп и повернув его боком, чтобы нам обоим было видно электронное письмо Харпер. – Большинство из них вообще-то не классифицируются как «подписи» для целей поиска. Мы собираем информацию о как можно большем количестве отдельных деталей с мест преступления – но лишь в том случае, если имеем дело с чем-то достаточно четким и значимым. Например, если убийца всякий раз использует определенный тип оружия, или оставляет какие-то метки на телах, или пишет какого-то рода послания, или следует некоему определенному сценарию – все это может рассматриваться как «подпись», или преступный почерк. По таким «подписям» мы вычисляем жертв серийных убийц и рецидивистов. Иногда такие «подписи» намеренны: убийца воплощает в жизнь какие-то свои фантазии. В других случаях это чисто подсознательный акт. Если прослеживается некая закономерность или это может навести на какие-то мысли касательно личности преступника, мы рассматриваем все это как потенциальную «подпись», которая попадает в ПУЗНП.

– В нашем случае в ПУЗНП ничего не нашлось, – заметила Харпер.

– Система далеко не идеальна. И ее используют не все правоохранительные органы. Те же копы, к примеру, – отнюдь не прирожденные сетевые администраторы. И, конечно, убийцы могут менять модели поведения. В основном система основана на том, что детективы или агенты вводят в нее данные и проверяют системные оповещения о новых преступлениях. Кроме того, если преступление раскрыто, оно вообще не попадает в систему. Она предназначена в первую очередь для того, чтобы помочь полиции поймать совершивших насильственные преступления, идентифицировать неизвестных лиц и разыскать пропавших без вести. Мы не размещаем в ней сведения о преступниках, которых сразу же поймали и осудили. И в этом ее главное слабое место.

Харпер откинулась назад, скрестив руки на груди.

– Как это может быть слабым местом? – спросила она. – Естественно, закрытые дела об убийствах уже не так важны.

– Система не допускает неправомерных обвинительных приговоров, – вмешался я.

Впервые с тех пор, как мы оказались здесь, Дилейни наконец меня заметила. Немного помолчав, она кивнула.

– Он прав. Исследования, проведенные Национальным реестром реабилитаций, показывают, что из каждых двадцати пяти человек, осужденных и приговоренных к смертной казни в Соединенных Штатах, как минимум один невиновен. Ежегодно отменяется от пятидесяти до шестидесяти обвинительных приговоров за убийство. Это множество дел, которых нет в наших базах данных и которые не отслеживаются на предмет «подписей», – и это не считая тех невиновных людей, у которых нет адвоката и которые не могут подать апелляцию на отмену своих приговоров. Агент, с которым общался Джо, знает меня. Он подумал, что кое-что из того, что вы мне отправили, может представлять интерес. Я пока не знаю, так ли это, но рада, что вы сейчас здесь. Эта последняя «подпись» в вашем списке – долларовая купюра…

Дилейни резко умолкла. У меня сложилось впечатление, что она хотела сказать больше, но поняла, что нельзя. Чувствовалось, что обе сидящие рядом со мной дамы отличаются редкостной упертостью. Когда у Харпер возникала версия по какому-нибудь делу, она была готова в лепешку разбиться, но проверить, к чему та способна привести. Соображала она быстро и обладала физической энергией, которая словно вливалась во все, что она делала. В Харпер был огонь, в то время как Дилейни, похоже, была более глубоким мыслителем. Тем, кто спокойно размышляет и взвешивает. Словно жесткий диск, который лишь тихо жужжит, решая какую-то проблему.

Харпер молчала. Я тоже не произнес ни слова. Мы пассивно подталкивали Дилейни к чему-то большему. Она нам так ничего и не дала. Я понимал, что она пытается выкачать из нас как можно больше информации, ничем с нами толком не поделившись. Харпер тоже это понимала. Совершенно стандартная практика ФБР.

– Мне нужно увидеть долларовую купюру, о которой идет речь, – наконец подала голос Дилейни.

– У нас только фотографии, – отозвалась Харпер.

– Они у вас с собой?

Харпер кивнула и, чтобы еще больше обозначить свою позицию, положила обе руки на стол, сидя совершенно неподвижно. Я предпочел во все это не влезать. Это была игра, правила которой были Харпер хорошо известны.

Никто так и не пошевелился. Никто не произнес ни слова.

В конце концов Дилейни покачала головой и улыбнулась.

– Так можно их увидеть? Иначе я не смогу вам помочь, – произнесла она.

– Давайте заключим сделку. Мы показываем вам фотографии. Если они актуальны, вы делитесь с нами всем, что у вас есть. Каждый выкладывает карты на стол.

– Я не могу этого сделать. Я участвую в одном очень деликатном расследовании, и…

Я шумно встал, позволив ножкам стула скрежетнуть по кафельному полу. Харпер тоже приподнялась на дюйм со своего места, но тут Дилейни подняла руку.

– Ладно, погодите… Да, я могу рассказать вам кое-какие подробности. Но далеко не все. И то если сочту, что это имеет отношение к делу. Я не знаю, над каким делом вы сейчас работаете, и если эта долларовая бумажка не укладывается в схему, мне и не нужно этого знать. Пожалуйста, сядьте. Дайте мне взглянуть на фотографии, и если это то, что я ищу, то я расскажу вам столько, сколько смогу.

Мы с Харпер обменялись взглядами. Опять сели. Я открыл лежащий передо мной чемоданчик, достал из него лэптоп и включил его. Нашел снимки бабочки, сложенной из долларовой купюры, и развернул лэптоп, чтобы всем было видно.

Дилейни потребовалось всего пять секунд, чтобы сказать:

– Нет, не похоже, что есть какая-то связь… А у вас нет фотографий этой купюры в развернутом виде?

Сердце у меня слегка упало. Я видел, как Харпер сдувается прямо у меня на глазах. Плечи у нее поникли, а подбородок уперся в грудь.

Я тяжко вздохнул. На секунду у меня возникла слабая надежда, что у нас появится что-то, что уверит меня в невиновности Бобби Соломона…

– Конечно же есть, – отозвался я. Положил палец на трекпад, открыл два окна и позволил Дилейни на них взглянуть. Харпер пробормотала мне:

– Прости, но мы, по крайней мере, закрыли тупиковое направление.

Я кивнул, и тут мое внимание привлекла Дилейни. Кожа вокруг ее глаз и лба натянулась. Губы беззвучно шевелились, когда она все ближе и ближе склонялась к экрану. Потом полезла под стол и вытащила оттуда блокнот для рисования, на вид старый и потрепанный, с загнутыми уголками страниц. Открыла его где-то посередине, нашла нужную страницу и нетерпеливо посмотрела на экран.

– Мне нужно знать о деле, над которым вы работаете, абсолютно все. Прямо сейчас, – объявила она.

– Что? Вы что-то нашли? – оживилась Харпер.

Проигнорировав вопрос, Дилейни достала из сумки карандаш и начала что-то чиркать в альбоме, то и дело поглядывая на экран. Оставив без внимания вопрос Харпер, задала собственный:

– Что вы знаете о серийных убийцах?

Я почувствовал, как по коже у меня пробежал холодок.

– Только то, что читал в газетах. Не так уж много, – ответил я.

– Обычно это белые мужчины, от двадцати пяти до пятидесяти лет, одиночки, социально неприспособленные, с интеллектом ниже среднего и часто страдающие тем или иным психическим заболеванием, – добавила Харпер.

Это соответствовало тому немногому, что я и сам знал по этой теме. Слегка приподнявшись на стуле, я увидел на открытой странице в блокноте крупное изображение Большой печати Соединенных Штатов. Дилейни что-то быстро заштриховывала прямо на оливковой ветви, зажатой в правой лапе орла. Потом вновь подняла голову, и я увидел, как ее карандаш завис над пучком стрел, а губы зашевелились. Она что-то подсчитывала в уме. Потом карандаш опять упал на страницу, и Дилейни вновь принялась что-то лихорадочно чиркать.

– Почти все, что вы только что сказали, не соответствует действительности, – сказала она. – Мы у себя в БПА называем их репитерами. Они могут принадлежать к любой этнической группе. И быть абсолютно любого возраста, в разумных пределах. Многие из них женаты и имеют большие семьи с кучей детишек. Вы можете жить по соседству с одним из них и никогда ни о чем не догадаться. Отсутствие социальных навыков и низкий уровень интеллекта – разумные предположения, но это далеко не всегда так. Многие из них долгое время избегают поимки за счет своего выбора жертв. Большинство жертв репитеров никогда раньше не встречались со своим убийцей. Даже самый тупой репитер может убивать годами, прежде чем копы его прищучат. Но есть еще один тип таких убийц, всего один процент. С социальными навыками у них все в полном порядке, ай-кью буквально зашкаливает, а то, что у них в голове заставляет их убивать, успешно скрывается даже от самых близких друзей. Мы не слишком-то часто ловим таких, как они. Один из наиболее наглядных примеров такого репитера – Тед Банди¹⁴. И вопреки тому, что вам втирают по телевизору, эти убийцы вовсе не хотят, чтобы их поймали. Нисколько. Некоторые из них готовы абсолютно на все, только чтобы избежать тюрьмы, в том числе всячески маскируя свои убийства. Другие, хоть и тоже не горят желанием быть пойманными, все-таки втайне хотят, чтобы кто-то оценил их деяния.

Дилейни развернула лэптоп экраном к нам. Увеличила фото обратной стороны банкноты – та ее часть, что с Большой печатью США, занимала весь экран. И только теперь я понял, что странные штришки на ней, которые я уже видел и которым не уделил тогда особого внимания, приняв за случайно оставленные лежащей в кармане ручкой, – это на самом деле нечто вроде пометок, аккуратно нанесенных чернилами в определенных местах: на одной из стрел в левой лапе орла, на листочке оливковой ветви в правой и на верхней левой звездочке у него над головой.

– И что? – спросил я.

Развернув свой альбом для рисования, Дилейни подтолкнула его к нам. Несколько оливковых листочков, наконечников стрел и звездочек на изображенной в нем Большой печати были заштрихованы карандашом.

Я опять посмотрел на экран. На оливковый листочек, наконечник стрелы и звездочку, помеченные красными чернилами на банкноте, обнаруженной во рту у Карла.

– Такие пометки на долларовых купюрах я видела уже трижды. И отметила их на этом эскизе, – объяснила Дилейни. – Одну такую сложенную купюру мы нашли между пальцами ног мертвой женщины, матери двоих детей. Другую – на прикроватном столике в дешевом мотеле, рядом с убитым продавцом автофургонов. А последнюю вытащили из мертвой руки одной рестораторши. На мой взгляд, прослеживается четкая схема – «подпись» кого-то, кто явно принадлежит к тому ничтожному проценту, про который я упоминала. Каким бы делом вы сейчас ни занимались, оно может быть напрямую связано с тем, кто в нашем отделе поведенческого анализа давно уже что бельмо на глазу. По-моему, эта неуловимая личность вполне способна претендовать на звание самого изощренного серийного убийцы в истории Бюро. Никто его и в глаза не видел. Все, что у нас есть, – это пометки на банкноте, так что некоторые аналитики даже сомневаются, что такой человек вообще существует; однако те, кто так не считает, успели прозвать его Долларовым Биллом¹⁵. Так что вам лучше рассказать мне о вашем деле прямо сейчас.

Глава 21

Взяв в правую руку Библию, Кейн зачитал напечатанный на карточке-шпаргалке текст присяги так, как будто был готов расписаться под каждым ее словом. Секретарь суда забрал у него Библию; Кейн назвал свои имя и фамилию, когда его об этом попросили, и занял место за свидетельской трибуной.

Карп и его консультант по отбору присяжных Новоселич о чем-то долго перешептывались, сблизившись головами. В конце концов, когда судья многозначительно откашлялся, Карп поднялся и задал свой первый вопрос. Кейну было до лампочки, о чем его будут спрашивать. Он прекрасно знал, как и что надо отвечать. Знал, какие требования адвокаты защиты предъявляют к присяжным.

– Как по-вашему, имеются ли какие-либо противопоказания для отправления вами обязанностей присяжного заседателя на данном процессе? – спросил Карп.

Вопрос был просто ни о чем. Кейн понимал это. И догадался, что Карп тоже это понимает. Они просто хотели посмотреть, как он отреагирует.

Кейн отвел взгляд в сторону. Немного помолчал. Пару раз моргнул. А потом опять посмотрел на Карпа и наконец ответил:

– Нет. Ничего такого в голову не приходит.

Совершенно не важно, как именно он сформулировал свой ответ. Гораздо важней было то, что Кейн дал защите полюбоваться, как он думает. Он знал, что кандидат в присяжные, которого сочтут мыслящим человеком, всегда будет благосклонно воспринят защитой и вовсе не обязательно насторожит сторону обвинения.

– Спасибо. Защита принимает этого кандидата, – объявил Карп.

Повернувшись в своем кресле, Прайор что-то сказал своему помощнику, стоявшему позади него. Разговор оказался коротким. Потом он встал и пристально посмотрел на Кейна, который безмятежно прислушивался к шепоткам своих коллег-присяжных, уже прошедших отбор. Жюри присяжных было живым, дышащим существом. Естественно, каждый из них по отдельности представлял собой личность. Но стоило собрать их вместе, как они превращались в единое существо. В зверя, которого Кейну предстояло приручить.

С того момента, как Прайор поднялся со своего места, прошло разве что три-четыре секунды. Кейну они показались минутами. В зале воцарилась тишина. Шелест бумаг прекратился. Фоновый шум, исходивший от толпы, померк. Прайор продолжал внимательно изучать Кейна. На миг их взгляды встретились. Даже меньше чем на полсекунды. И все же за этот короткий отрезок времени между ними словно проскочила искра. Кейну показалось, что взаимопонимание достигнуто.

– Ваша честь, – произнес наконец Прайор, – у обвинения нет вопросов, и на данный момент данную кандидатуру мы принимаем условно.

Судья велел Кейну занять место на трибуне для присяжных. Тот встал, вышел из-за загородки свидетельского места и направился к креслам, отведенным для жюри. Уселся в первом ряду, почти у самого края.

Прошел еще час, в течение которого защита и обвинение исключили еще пятнадцать кандидатов. Как и в случае с Кейном, Прайор условно принял еще семерых. Оглядев трибуну, Кейн увидел, что вместе с ним набралось уже двадцать человек – были заняты даже все дополнительные кресла.

Прайор отвел еще одного кандидата, который в детстве играл в школьных постановках и теоретически мог иметь какое-то отдаленное отношение к Бобби Соломону. Садиться после этого не стал. Вместо этого посмотрел на забитую битком трибуну. Не спеша оглядел всех собравшихся до единого. Потом подобрал со стола свой блокнот и подошел к судье.

– Ваша честь, сторона обвинения благодарит миссис Макки, миссис Макел, мистера Уилсона и мистера О’Коннора за готовность исполнить свой гражданский долг. Их присутствие здесь более не требуется.

Седоватый мужчина, сидящий в четырех креслах справа от Кейна, встал и начал пробираться вдоль ряда к выходу. Мимо коленок дам, не отличавшихся ростом и габаритами, он проскользнул успешно, но Кейну пришлось встать и отойти в сторонку, чтобы пропустить его – как и высокой женщине, сидящей слева от него, на самом крайнем месте.

– Всех оставшихся прошу пересесть как можно дальше вправо. Двигайтесь, ребята, – скомандовал судья Форд.

Мужчина протиснулся мимо Кейна. А когда тот повернулся обратно к трибуне, то обнаружил, что та высокая женщина – лет пятидесяти с небольшим, с рыжевато-каштановыми волосами, в бледно-голубом свитере – только что заняла его место, согласно приказу судьи сместившись вправо. Взглянув на Кейна, она вежливо улыбнулась ему, когда он опустился в кресло, которое она грела последние полчаса. Кейн не стал улыбаться ей в ответ.

Наконец из ряда позади него выбралась последняя из женщин, которых Прайор исключил из состава присяжных.

– Итак, дамы и господа, теперь все вы – наше жюри, – объявил судья Форд. – Первые шестеро из вас в заднем ряду и первые шестеро в первом – присяжные заседатели.

Кейн огляделся.

– То есть, считая с правой стороны, – поправился судья. – Остальные же четверо из вас – дама и два джентльмена в заднем ряду, а также джентльмен в первом ряду – остаются в резерве.

Высокая женщина заняла не только кресло Кейна. Она заняла его место в жюри присяжных. Вид у нее был довольный. А Кейну оставалось довольствоваться ролью запасного. Теперь он будет лишь наблюдать за процессом. Без права доступа в совещательную комнату. Без права голоса в жюри. И все из-за этой долговязой тетки, что сидела сейчас рядом с ним!

Кейн наблюдал, как секретарь одного за другим приводит присяжных к присяге, присваивая каждому из них личный номер. Самому ему достался тринадцатый. Другим запасным позади него – четырнадцатый, пятнадцатый и шестнадцатый.

Судья вынес всем предупреждение – не читать газет, не смотреть новости по телевизору, полностью вычеркнуть из жизни все комментарии СМИ. Затем он привел к присяге женщину-пристава, которой предстояло присматривать за присяжными – следить за тем, чтобы они соблюдали правила.

Высокая тетка в свитере, занявшая место Кейна, присяжный заседатель под номером двенадцать, шепнула ему, запрокинув голову:

– Восхитительно, не правда ли?

Кейн лишь молча кивнул.

Судя по выговору, была она откуда-то из Нью-Джерси. В ее дыхании Кейн уловил запашок утренних сигарет. Это напомнило ему о матери, и он постарался сосредоточиться на воспоминаниях о ней. Все что угодно, лишь бы не думать о том, что место в жюри присяжных ему так и не досталось. Знать бы все наперед…

Теперь все его планы словно ветром сдуло. Развеяло как пепел, как дым.

Прозвучавшие в зале слова судьи немного отвлекли кипящего от злобы Кейна от тоскливых дум.

– Господа советники, на отбор присяжных отводилось два дня, но мы управились раньше. Предлагаю и дальше не тратить время суда попусту и открыть процесс прямо завтра с утра, – сказал судья Форд.

– Мы готовы, ваша честь. Мой клиент очень хочет очистить свое имя от любых подозрений, чтобы полиция наконец занялась поисками настоящего убийцы, – быстро отозвался Карп.

Брови судьи взлетели вверх, и он с явным неодобрением покосился на адвоката. Кейн знал, что защита Соломона готова воспользоваться любым шансом убедить присяжных в невиновности своего клиента – даже в такой момент. Пожалуй, кое-кто из них в итоге и поверит в нее, если достаточно часто им это повторять.

Женщина-пристав, поставленная присматривать за присяжными, вывела их одного за другим из зала суда в холодный коридор, выкрашенный светло-коричневой краской. Поравнявшись с той теткой в свитере, Кейн остановился. Пристав прошла вдоль очереди, раздавая какие-то бланки и информационные листовки с объяснениями, как новоиспеченным присяжным осчастливить свое начальство на работе, потребовав выплаты вознаграждения за работу в суде.

Прислонившись спиной к стене, женщина в голубом свитере одарила Кейна фальшивой улыбкой и протянула руку. Хоть улыбка и была неискренней, Кейн все равно ощутил, насколько полна она мещанского энтузиазма. Его соседка по трибуне была явно из тех женщин, что пекут пироги для стариков, а потом не устают напоминать им, насколько те должны быть им благодарны и сколько времени и труда ушло на создание такого пирога.

– Я Бренда. Бренда Ковальски, – представилась она.

Кейн пожал ей руку и назвал свое временное имя.

– Знаете, я никогда еще не попадала в присяжные, и я в полном восторге! Знаю, что мы не имеем права обсуждать между собой это дело; я просто хотела сказать, насколько это для меня волнительно – иметь возможность вернуть что-то этому городу. Понимаете, о чем я? По-моему, выступить в роли присяжного – долг любого достойного гражданина.

Он кивнул.

Женщина-пристав вручила бланк и информационную листовку Бренде, а затем Кейну.

– По любым вопросам насчет заполнения бланков обращайтесь ко мне. Расходы на парковку не возмещаются, оправдательные документы на них судом не выдаются. Прошу вас быть здесь завтра ровно в половине девятого утра. Хорошего дня, – привычно оттарабанила она.

Кейн взял листовку и бланк и, уходя, помахал Бренде на прощание. День у него выдался суматошный. Поначалу все вроде шло как по маслу, но в число присяжных он все же не попал. Подумалось, не порезать ли себе вечером руки одним из ножей. Не для того, чтобы покончить с собой. Просто порезать. Чтобы ощутить то странное щекочущее чувство, когда кончик лезвия начнет рассекать верхний слой кожи. Никакой боли. Только тепло его собственной крови на руках.

– Ладно, пока! Думаю, завтра опять пересечемся! – крикнула ему в спину Бренда.

Кейн остановился и опять повернулся к ней. Широко улыбнулся и подмигнул, подумав про себя: «Вот уж нет, если сегодня мы пересечемся еще разок…»

Глава 22

Довольно долго ни Харпер, ни я даже не знали, что и сказать. Если то, что только что сообщила нам Дилейни, соответствовало действительности, то Бобби Соломон был невиновен, а Карл с Ариэллой стали жертвами серийного убийцы.

Прессе это понравилось бы.

При мысли об этом сердце у меня забилось чаще. Дилейни со всеми ее материалами можно было вызвать в суд в качестве свидетеля. Она продемонстрировала бы там свой фокус с долларовой бумажкой, показала присяжным схему… Тем более что она опытный аналитик высокого ранга из ФБР. Это был бы билет Бобби на свободу. Я хотел сразу же позвонить Карпу, но что-то меня от этого все-таки удерживало. Требовалось разузнать больше. И хоть немного остыть, а то я чересчур уж возбудился. Харпер не сумела сдержать довольной ухмылки. Организованная ею встреча все-таки принесла свои плоды. Еще как принесла…

– Да, мы можем вам все рассказать, – сказал я. – Но не за просто так. На этой неделе наш клиент предстанет перед судом. Нам нужно будет вызвать вас со всеми вашими документами в суд. Чтобы вы дали показания о том, о чем нам только что рассказали.

– Боюсь, это совершенно исключено, – ответила Дилейни.

– Что?! – возмутилась Харпер, так хлопнув ладонью по столу, что стоящий на нем лэптоп подпрыгнул на месте.

Сначала я подумал, что эта фэбээровская тетка просто торгуется. Ей требовалась имеющаяся у нас информация. Нам – ее показания. Вроде бы баш на баш. Но тут я понял, что все далеко не так просто. Дилейни просто не могла засвидетельствовать в суде то, о чем только что нам рассказала. А мы никак не могли получить судебный ордер, принуждающий ее к даче показаний.

– Расследование по этим убийствам все еще продолжается, насколько я понимаю? – спросил я.

Дилейни лишь кивнула, поджав губы.

– Так что вы не можете обсуждать его на открытом судебном процессе, а мы не можем вас заставить. Иначе вы напрямую сообщили бы убийце, что про него знаете, а что нет, – продолжал я.

– Совершенно верно. А теперь мне хотелось бы знать, над каким делом вы работаете, – сказала Дилейни.

По большому счету, ничего она нам так и не дала. Ни имен. Ни каких-то существенных подробностей, кроме нескольких едва заметных пометок на долларовых купюрах. Этого было явно недостаточно. Я был уверен, что за этим кроется нечто большее. Что-то еще, связывающее все эти убийства. Наверняка что-то посерьезней нескольких чернильных пятнышек. А если б даже Дилейни и смогла выступить со всем этим в суде, присяжных это вряд ли особо убедило бы. Образно выражаясь, на данный момент у нас было достаточно материала для хорошего заголовка, а не для полноценной статьи.

– Мы не имеем права раскрывать конфиденциальную информацию о клиентах, – сказал я.

– Чушь собачья! Если ваше дело связано с моим расследованием, то не исключено, что я – ваша единственная надежда освободить этого вашего клиента. Утаивать от меня информацию отнюдь не в его интересах.

– И какие у нас гарантии, что вы ему хоть чем-то поможете? – спросил я.

– Никаких, но это единственный шанс, который у вас есть.

– Нет, это всего лишь единственная свежая зацепка, которая есть у вас. Я-то думал, мы договорились… Вам нужно одно имя. Нам нужно три, – возразил я.

Дилейни оперлась локтями о стол, закрыла лицо руками и вздохнула.

– Я не имею права предоставить вам доступ к материалам по делу, но могу оставить этот эскиз на столе ровно на шестьдесят секунд, – сказала она.

Я тут же полез в карман, вытащил пригоршню банкнот, выбрал одну и начал копировать пометки с эскиза прямо на нее.

– И я не имею права раскрыть вам подробности по делам Энни Хайтауэр, Дерека Касса и… кто там у нас третий? – произнесла она, воздев глаза к потолку.

Мигом все уловив, я подхватил:

– Часом, не Бобби ли Соломон? Вы его имели в виду?

Голова у нее резко опустилась, рот приоткрылся, и она уставилась прямо на меня. По-моему, даже губы у нее задрожали. На какой-то миг Дилейни совершенно забыла о нашей маленькой игре, впитывая в себя это имя. Всю его весомость. Сияние прожекторов, окружающих его.

Наконец она закрыла рот, покачала головой и произнесла:

– Нет, нет, не его. Карен Харви – вспомнила теперь… Так вот, никаких подробностей по их делам я раскрыть не могу.

Я уже закончил копировать отметины с Большой печати в блокноте на свой собственный доллар. Сложил его, убрал подальше. Потом упрятал в чемоданчик лэптоп фирмы. Мы с Харпер встали, обменялись с Дилейни рукопожатиями. Сначала Харпер – коротко, по-деловому. Как профессионал с профессионалом.

Дилейни проводила нас от конференц-зала обратно по коридору к регистрационной стойке, а потом развернулась и ушла. Пока мы ждали лифта, я изучал долларовую бумажку со своими пометками.

– Что, черт возьми, все это значит? – вопросила Харпер.

– Понятия не имею. Если она права, то имеется некая насквозь больная на голову личность. Которая играет в какие-то собственные игры. Нам нужно этим заняться. И все-таки найти способ вызвать Дилейни в качестве свидетеля по делу Бобби, – ответил я.

Переступив с ноги на ногу, Харпер уперлась рукой в бедро и уставилась на меня непонимающим взглядом.

– Ты же слышал ее. Да и сам это озвучил – мы не можем заставить ее дать показания. Дело-то не закрыто.

Двери лифта наконец открылись, мы вошли в него, и Харпер нажала кнопку первого этажа.

– И все-таки есть один способ заставить ее выступить на суде, – задумчиво произнес я.

– Отсоси! У нас нет ни единого шанса. Ну давай, удиви меня… Ставлю доллар, что ничего не выйдет. Дилейни в жизни не станет давать показания по своему собственному делу.

– Единственная причина, по которой она не может сейчас выступить на суде – это потому что дело до сих пор не закрыто. Поэтому все, что нам нужно сделать, – закрыть его.

* * *

Поездка до «Адвокатского бюро Карпа» заняла не слишком много времени, и по пути никто из нас не произнес ни слова. Холтен вел машину. Мы с Харпер устроились на заднем сиденье, просматривая старые новостные статьи на своих телефонах.

Энни Хайтауэр была найдена мертвой в ноябре 2001 года в гостиной своего дома в Спрингфилде. Горло у нее было перерезано до самого позвоночника. Ее дети должны были провести выходные в гостях у своего отца, Омара Хайтауэра. На самом же деле в тот момент они находились у сестры Омара в двух кварталах от дома своей матери. Омар показал на суде, что недавно у него появились деньги – удачно сыграл на футбольном тотализаторе. Почти сто косарей. Он даже попал в местную газету. Часть денег Хайтауэр потратил на наркоту – выкурил в тот день несколько трубочек, и его сестра застала детей у него на кухне балующимися с микроволновкой. Эта сестра, Шайенн, забрала детей на ночь к себе, пока Омар не проспится. Таким образом, алиби на ночь убийства у него не имелось. Он задолжал Энни почти тысячу долларов алиментов, и она поручила адвокату вернуть их. На долларовой купюре, найденной у Энни между пальцами ног, обнаружили отпечатки пальцев Омара. Я сразу припомнил орла на Большой печати – пучок стрел и оливковые ветви, зажатые у него в когтях. На суде адвокат Омара утверждал, что чуть раньше на той же неделе его клиент вернул Энни долг наличными, а убийца просто использовал одну из этих банкнот, чтобы подставить его.

Присяжные на это не купились.

Заметка из единственного абзаца, опубликованная в 2008 году, сообщала, что Омар был убит в тюрьме.

Дело Дерека Касса казалось столь же простым. Тот тоже был семейным человеком. Жена. Трое детей. Продавал фургоны «Форд Транзит» со своей собственной площадки в центре Уилмингтона. Для встреч с клиентами и поставщиками частенько разъезжал по всяким городам и весям. И уже в дороге из Дерека превращался в Дилайлу. В качестве Дилайлы летом 2010 года он и влип в серьезные неприятности – в каком-то баре в двух милях от Ньюарка. Работающий на полставки работяга из местного автосервиса, некто Пит Тимсон, не слишком-то обрадовался, узнав, что его горячая подружка на самом-то деле мужчина, и пригрозил задушить Дилайлу. Последовал за ней обратно в мотель, в котором она остановилась. Задушил ее прямо в постели и оставил на прикроватном столике банкноту со своими отпечатками пальцев. Свидетели на суде показали, что слышали, как он угрожал ее пристукнуть. Дело было закрыто.

– Карен Харви не совсем подходит, – подала голос Харпер.

– Я еще до нее не добрался. И почему же? – отозвался я.

Проведя большим пальцем по экрану и прокрутив текст статьи к началу, Харпер объяснила:

– Она не такая, как остальные. Владела рестораном в Манчестере, штат Нью-Гэмпшир. Под пятьдесят, разведенка, все у нее было пучком. Погибла в результате чего-то похожего на ограбление в тысяча девятьсот девяносто девятом. Выстрел в живот, потом еще два в голову, с близкого расстояния. Кассовый аппарат был поврежден, но не открыт. Не хватало только половинки долларовой банкноты. Когда Карен нашли, другую половинку она все еще сжимала в руке. Пропавшую часть купюры нашли в квартире некоего Родди Роудса, басиста из местной группы. Наркомана с целым букетом судимостей за вооруженное ограбление. Местные копы, действуя по анонимной наводке, провели у него в квартире обыск, нашли этот обрывок купюры и орудие убийства – «Магнум» сорок пятого калибра. Его отпечатков пальцев на купюре не обнаружилось, но Роудса все равно посадили – хотя и по досудебной сделке.

– Он признал себя виновным?

– Сошлись на убийстве второй степени. Выйдет через двадцать пять лет.

Я подумал об отпечатке пальца Бобби на сложенной в виде бабочки купюре, обнаруженной у Карла во рту.

Наконец Холтен подкатил к зданию, в котором размещалась фирма Карпа. Мы с Харпер выбрались из машины и зашли внутрь. Холтен опять остался ждать нас в вестибюле. Когда мы все еще общались с федералами, Руди оставил сообщение на моем мобильнике. Поставил в известность, что отбор присяжных завершен и что судебный процесс начнется завтра. Офис фирмы так и гудел. Секретари, адвокаты, их помощники – у всех вид был жутко деловой и возбужденный.

В конференц-зале мы нашли Руди, Бобби и еще одного человека, который сидел ко мне спиной и которого я надеялся больше никогда не увидеть. В последний раз мы пересекались с ним пару лет назад, когда он создал мне кое-какие проблемы с ФБР. Я узнал его даже со спины. Да эту уродливую лысую башку я где угодно узнал бы! Арнольд Новоселич. Консультирование по работе с присяжными – вообще довольно грязная игра. И Арнольд был самым грязным из таких вот консультантов. Приходилось мне уже сталкиваться с его подходцами.

– Здоро́во, Арнольд, – сказал я.

Он встал, обернулся, и при виде меня у него сразу отвисла челюсть. Арнольд ничуть не изменился. По-прежнему фунтов пятьдесят лишнего веса. По-прежнему все в том же сером костюмчике. По-прежнему получает несусветные деньги за игры с правосудием.

– Все еще читаешь по губам у присяжных? – бросил я.

Он мне ничего не ответил. Вместо этого обратил свой гнев на Руди.

– Я отказываюсь работать с этим человеком! Он… э-э…

– Жулик? И от кого, интересно, я это услышу? – буркнул я.

– Прекратите! – прикрикнул Руди. – Сейчас же! Арнольд, сядь. Прошу тебя. Эдди, Арнольд – наш консультант по присяжным на этом процессе. Человек он проверенный и дает результат. Как он его добивается – это вообще-то не моя забота. И не твоя. Пусть Арнольд занимается своим делом. А ты занимайся своим, и тогда все будет пучком. Сейчас не до грызни. Процесс начинается уже завтра.

Гарри, видать, решил маленько подхлестнуть лошадей, подправив первоначальное расписание. Отлично. Я только и ждал, когда будет можно наконец заняться делом. Отведя взгляд от Арнольда, я представил им Харпер.

Похлопав Бобби по плечу, Руди предложил ему бутылку воды из стоящих в центре стола. Тот взял ее, с хрустом откупорил и жадно осушил. Сегодня он лишь слегка попробовал судебный зал на вкус. И пусть даже сам я при этом не присутствовал, но мог с полной уверенностью сказать, что это стало для него серьезным испытанием. Вид у него был дерганый и обалдевший. Склонившись над столом, Бобби крепко сжал пустую пластиковую бутылку в руке и нервно скрутил ее, как тряпку.

Вырвав из блокнота страничку, я стал составлять коротенький список того, что мне может понадобиться.

– Ну что, малость разобрались в деле? – спросил Руди.

Мы с Харпер переглянулись. Я решил ответить первым.

– Потом Харпер подробно изложит, что нам удалось выяснить. Хотя да, все немного прояснилось. Впереди еще очень много работы. Если все срастется, то не исключено, что мы все-таки выиграем это дело. Прежде всего мне понадобится кто-то из ваших помощников, чтобы пробежаться по магазинам, – сказал я, передавая ему свой список.

Руди взял бумагу, и я увидел, что его брови все ближе сходятся к переносице по мере того, как он изучал список.

– Здесь много каких-то непонятных вещей… Лист полиэтилена шириной в двенадцать футов? Кукурузная патока? Как это понимать, Эдди? – спросил Руди.

– Долго объяснять. Вдобавок мы думаем, что у нас появилась зацепка по альтернативному подозреваемому. Харпер сегодня организовала нам встречу с одним аналитиком из федералов. И вроде как наметилась связь между нашим делом и продолжающимся расследованием ФБР касательно возможного серийного убийцы. Информации пока недостаточно. Связь довольно зыбкая, и она далека от того, чтобы посеять разумные сомнения, но мы работаем над этим. А пока мне требуется ваша помощь. Мне нужно, чтобы вы вызвали в суд человека по имени Гэри Чизмен. Потом я дам вам его рабочий адрес. Внесите Чизмена в наш список свидетелей и передайте его окружному прокурору. И не волнуйтесь, мне не придется его вызывать. Просто хочу, чтобы он сидел среди публики.

Я увидел, как Харпер глубоко задумалась, услышав это имя. Потом наконец она очнулась и спросила:

– Да кто такой, черт побери, этот Гэри Чизмен?

– Гэри Чизмен – президент компании под названием «Свитслэнд лимитед», базирующейся в Иллинойсе.

– И как он связан с нашим делом? – поинтересовался Руди.

– Никак. И именно в этом его главная прелесть. Уж поверьте мне: Гэри Чизмен проделает в версии обвинения просто-таки гигантскую дыру.

Глава 23

К семи вечера заметно похолодало. Лицо Кейна окутывали облачка пара от его дыхания, но ему было жарко. Он даже вспотел, целый час отмывая «Шевроле Сильверадо» в заброшенном гараже. На то, чтобы фомкой сорвать замок, поднять дверь на роликах, загнать туда «Шеви» и вновь закрыться изнутри, много времени не ушло. Всего пять минут. Максимум. В месте ножевой раны кожа на ноге казалась стянутой.

В углу стояла ржавая бочка из-под моторного масла. Предыдущий владелец сжигал в ней мусор – над ней была установлена алюминиевая вытяжка. Откачав из бака «Шеви» немного бензина, Кейн плеснул его в бочку, чиркнул спичкой и уронил ее внутрь.

Стоя перед горящей бочкой, он стянул рубашку и бросил ее в огонь. Пошарил по карманам брюк, вытащил завалявшуюся там долларовую бумажку, потом снял их и тоже бросил в бочку. Секунду изучал купюру, прежде чем она отправилась туда же. В сумке на заднем сиденье «Шеви» лежал комплект чистой одежды. Кейн не мог поклясться, что это так, но все же ему показалось, что пламя приобрело зеленоватый оттенок. Может, на дне бочки завалялось что-то медное или что-то химическое. Это напомнило ему «Великого Гэтсби» Фрэнсиса Скотта Фицджеральда – сцену, в которой тот высматривает зеленый огонек над темной водой. Американская мечта… Недостижимая, тающая перед ним с каждым потрескиванием пламени.

Кейн знал про эту мечту. Его мать частенько говорила о ней. Она всеми силами стремилась к ней всю свою жизнь и потерпела неудачу. Точно так же, как и он сам, пока не осознал, что та представляет собой на самом деле. Американская мечта – это не деньги. А свобода. Истинная свобода.

Ему не нравилось стягивающее ощущение в ноге. Он проверил повязку, слегка ослабил ее, закинулся двойной дозой антибиотиков и цифровым термометром измерил температуру. Девяносто восемь и шесть¹⁶. Отлично.

Кейн много чего знал о боли – для человека, который никогда ее не испытывал. Она несла важную физиологическую функцию. Была частью системы раннего предупреждения. Сигналы из мозга подсказывали, что возникла какая-то проблема. Сотрясение. Повреждения мышц. Инфекция. Если б Кейн регулярно не следил за состоянием своего тела, то запросто мог погибнуть.

Ощутив вибрацию одноразового мобильника, он вытащил его из кармана.

– Детишки нашли труп, который вы оставили в Бруклине. Вызвали копов. Но не переживайте, на опознание уйдет какое-то время.

– Не подстегнуть ли мне события? – спросил Кейн.

– Связь тела с вызовом в суд обнаружится не сразу, а может, и вообще никогда. Он был частным детективом и упертым либералом – на данный момент полно и других подозреваемых и мотивов. Смотрю, вы и сегодня без дела не сидели… Может, стоит немного придержать лошадей?

– Буду держать этот совет в голове, – ответил Кейн.

В трубке вздохнули.

– «Шеви» объявлен в розыск на уровне штата. Вы отмыли машину? Поменяли номера?

– Естественно. Остынь. Эту машину никогда не отследят. Что сегодня слышно про полицию – что они собираются предпринять?

– Я знаю одного мужика в местном райотделе, из отдела убийств. Он мне сообщит. А я тем часом послежу за радиообменом. Если у них будут какие-то подвижки, сразу дам знать.

– Да уж постарайся. Если я вдруг узнаю, что ты что-то скрываешь… Короче, тебе известны последствия, – заключил Кейн.

Глава 24

Мне требовалась пара свободных часов. Просто чтобы все улеглось в голове. Под конец совещания в фирме Карпа я мог точно сказать, что и остальным тоже. Все внимательно слушали. Уж на что Руди всякого навидался в своей жизни, но даже он изумленно поднял брови. Постепенно все мы сошлись в одном – для того чтобы предъявить суду альтернативного подозреваемого, материала у нас недостаточно. Явно недостаточно. Но остальные мои соображения Руди понравились, и он отправил пару своих помощников по Манхэттену, снабдив их кредиткой фирмы и моим списком. Неплохо для начала. Единственным человеком, который за все совещание не проронил ни слова, был Бобби. Я никак не мог «прочитать» его. Бо́льшую часть времени он неотрывно смотрел в окно, выходящее на Таймс-сквер. Мне показалось, что Бобби полностью поглощен открывающимся за ним видом. Словно тот, кому следующие тридцать или сорок лет не доведется любоваться никакими видами.

Встреча в верхах закончилась тем, что мы договорились еще раз собраться завтра с утра, прямо перед судом, чтобы пробежаться по тексту вступительного выступления Руди перед присяжными.

А еще я пообещал Харпер потом ей позвонить – после ее свидания с Холтеном. Поначалу она упорно отрицала, что это свидание. Но в конце концов кивнула и сказала:

– Ну ладно, пусть будет свидание. Я понимаю, что не совсем профессионально так вот встречаться, но подумала – какого черта? Если Руди Карпу это придется не по вкусу, пускай отсосет.

– Хватит уже постоянно повторять про отсос. Холтен может это неправильно понять, – отозвался я.

Мы оба немного поржали. Стало полегче. Но как только перед нами открылись двери лифта, на плечи вновь словно навалился двухсотфунтовый рюкзак. Дело есть дело.

– Я собираюсь звякнуть кое-каким своим знакомым дамам в различных правоохранительных структурах. Джо знает целую кучу копов. Отношения с полицейскими управами на местах у меня получше, чем с федералами, так что их тоже обзвоню. Шерифов, их помощников, детективов… Накрою почти половину Штатов. Хочу отправить им данные по этой купюре – глядишь, что и вытряхнется, – сказала Харпер.

Тут зазвонил мой телефон. Кристина.

– Привет! Слушай, я сейчас в городе, решила повидать пару старых друзей… Когда вернусь домой, просто сил не будет что-то готовить. Как насчет китайской еды? – сказала она.

– Китайская так китайская. А я и не знал, что ты собиралась на Манхэттен.

– Сегодня я не работаю, вот и решила повидаться с народом. Я не обязана ставить тебя в известность обо всех своих передвижениях, Эдди.

– Прости, я вовсе не это имел в виду. Я… слушай, ужин – это просто здорово. Я только что подумал, что сегодня вечером наконец-то увижусь с Эми, – сказал я.

– Ну что ж, на сей раз тебе придется довольствоваться мной. В обычном месте? Через час?

Я предпочел ничего не доказывать. Время, проводимое мной с Эми, во многом определялось Кристиной – и у меня не было настроения выяснять с ней отношения по этому поводу. Все это лишь ухудшило бы ситуацию. Нет, сегодня мне надо было произвести хорошее впечатление. Я наконец-то нашел способ расстаться с той жизнью, которой всегда жил. Постоянная работа у Руди. Никаких рискованных дел. Никаких клиентов-психопатов. Никаких причин волноваться, что какой-нибудь ненормальный нацелится на мою семью, чтобы добраться до меня. Как раз то, чего всегда хотелось Кристине. И чего всегда хотелось и мне.

– Конечно, там и увидимся, – подтвердил я.

У меня наконец-то появилось время вызволить машину. Не хотелось оставлять ее на штрафстоянке хоть сколько-то еще, и я планировал, едва только забрав ее, сразу двинуть в Риверхед на ужин с Эми и Кристиной.

Поймав такси, я поехал к северу. По вечерним пробкам. До самой площадки номер 76 манхэттенской штрафстоянки. Там нашел служителя, показал ему квитанцию, оплатил штраф, а он отдал мне мои ключи, снабдил номером места и схемой стоянки. Когда я наконец разыскал свой «Мустанг», из-под «дворника» торчал еще один бумажный пакет из «Макдоналдса». Я выдернул его, зашвырнул на заднее сиденье и от души отматерил детектива Грейнджера.

Вот же гондон!

Полчаса спустя я уже ехал в машине в Чайна-таун. Едва нашел место для парковки и два квартала до Дойер-стрит проделал поспешной рысью. Снаружи чайная Ном-Ва выглядела не особо презентабельно. Внутри тоже. Красные виниловые кабинки, пластиковые столики… В общем, типичная забегаловка вроде тех, интерьер которых больше напоминает нутро вагона-ресторана, с одним лишь отличием – вместо ножей и вилок по бокам от тарелок лежат деревянные палочки для еды. Это если кто не в курсе ее истории. Чайна-таун вырос как раз вокруг этого места. Оно открылось еще в 1920 году, и здесь готовили пельмени и дим-сум¹⁷, как больше нигде в городе.

Я опоздал – Кристина уже сидела в кабинке и даже успела заказать чаю. Увидев меня, она не улыбнулась. Лишь помахала мне палочками и вновь переключила внимание на пельмени и соевый соус. Поскольку часть дороги пришлось проделать бегом, я малость запыхался. Желудок крепко сжался, и я вдруг осознал, что нервничаю. Очень хотелось поскорей рассказать ей про работу в «Адвокатском бюро Карпа», но я не знал, с чего начать. Во рту пересохло, и я вдруг испытал то же самое чувство, что и при нашем первом свидании, – страх. Уже тогда я знал, что она особенная и что нельзя все испортить. Ну что ж, до сих пор я лишь доказывал, что в этом деле я мастер. Это был мой последний шанс.

Кристина подстриглась. Мягкие темно-каштановые волосы теперь были пострижены «под пажа». Выглядела она теперь совсем по-другому. И казалась чуть более загорелой, чем обычно. Я уселся напротив нее, и официант сразу принес мне пиво, даже ничего не спрашивая.

– Слышала, ты опять пьешь, – заметила Кристина.

– Секундочку! Во-первых, прости, что опоздал, а во-вторых, я не заказывал пиво. Это твоя личная инициатива.

– Гарри мне все рассказал. Он говорит, что теперь ты умеешь держать себя в руках. И считает, что стаканчик-другой, когда он может за тобой присматривать, – это лучше, чем ты будешь кусать локти, думая, что тебе больше никогда не суждено выпить, – как бы вскользь произнесла она, отправляя в рот пельмени.

Я поднял руки – мол, сдаюсь.

– Слушай, и вправду прости, что опоздал. Может, начнем по новой?

Кристина отпила чаю, откинулась назад и вытерла губы салфеткой. Пристально посмотрела на меня. Отмахнулась и сказала:

– Просто я сегодня малость заведенная. Как дела?

Я взялся рассказывать ей про грядущий процесс Соломона. Поначалу она разозлилась. Брови ее сошлись вместе, шея покраснела. Я прекрасно знал эти ее маленькие «значки».

– Я-то думала, ты наконец угомонился! Что уже не лезешь на рожон. Такие дела привлекают слишком много внимания. И мы оба знаем, что такого рода внимание, которое ты привлекаешь, обычно опасно, – сказала она наконец.

Крыть мне тут было нечем. Именно по этой причине мы и не были вместе. Моя работа просто притягивала неприятности. А семья была для меня слишком важна. Если б из-за меня с Кристиной и Эми что-нибудь случилось, просто не знаю, что я сделал бы. Им уже приходилось оказываться в немалой опасности. Один раз едва не пострадала наша дочь.

– Это дело совершенно не опасное. И оно дает мне шанс. Сейчас все объясню, но послушай – ты так и не сказала мне, как там Эми. Я хочу знать абсолютно все.

– Все у нее отлично, Эдди. Сдала экзамен по математике, из-за которого так переживала. И кое с кем подружилась в шахматном клубе. С одним мальчиком, но они просто друзья. Пока что. Она просто счастлива, и ей вроде нравится Кевин…

Кевин… Кристина здорово сблизилась со своим боссом. Он помог ей обосноваться в Риверхеде, познакомил там с лучшими людьми. Даже лично что-то там такое починил у нее в квартире. Этого мужика я ни разу не видел, но очень хотелось малость поработать над его физиономией.

– Очень хорошо. Я рад. Она все еще читает?

– Каждый вечер. Даже прочла пару грошовых детективчиков, которые ты ей подарил.

Я кивнул. Просто прекрасно. Готов поспорить, что этот Кевин читает лишь юридические справочники и инструкции к бытовой технике. У нас с Эми всегда был вкус касательно книг.

Я кое-что поклевал. Пиво оставил без внимания. Тянул время. Пытался набраться духу, чтобы поговорить о наших отношениях. Мы уже долго жили порознь. В один прекрасный момент прекращаешь подкатывать с намеками, что пора бы все исправить, – это слишком болезненно. Все в моей жизни вот-вот должно было измениться. Это и есть мой шанс все исправить. Работа, которую мы оба всегда хотели. Стабильность, безопасность и возможность каждый вечер возвращаться домой к ужину, а не гадать, кто вдруг постучится во входную дверь.

Я просто не знал, как все это высказать. От еды слегка подташнивало, и я чувствовал, как на лбу выступает пот.

– Я получил постоянную работу, – наконец выпалил я. – В «Адвокатском бюро Карпа». Дела в основном гражданские, уголовных совсем немного. Ничего опасного. Ничего скандального. От девяти до пяти и за хорошие деньги. Прошлому конец, Кристина. Процесс Соломона – мое последнее крупное дело. Я хочу, чтобы вы с Эми вернулись домой. Мы могли бы опять поселиться в том нашем старом доме в Квинсе…

Глаза ее увлажнились, губы задрожали.

– Или, знаешь, вообще купить какой-нибудь новый дом. Начать все с нуля. Теперь я могу обеспечить тебя и Эми. Тебе не нужно будет работать. Все будет так, как мы всегда хотели. Мы опять сможем стать одной семьей.

Она вытерла слезу со щеки, бросила в меня салфетку.

– Я ждала тебя! Несмотря на все дерьмо, в которое ты регулярно вляпывался. Пьянство. Лечение от алкоголизма. Я ждала. И несмотря на все эти твои стремные судебные дела, Эдди. Ты сделал свой выбор. Твоя работа ставила нас на линию огня. И вот теперь, насколько я понимаю, ты уже набегался?

– Это не так. Люди обращаются ко мне. Им нужна помощь. Я не могу дать им от ворот поворот. Каким бы я был человеком, если б позволил всем этим людям сесть в тюрьму? Я просто не смог бы спокойно жить, если б допустил такое. Это не выбор. И никогда не было выбором. Только не для меня, – сказал я.

– Но у меня-то есть выбор! Я никогда не хотела такой… такой жизни. Я не хотела мужа, который сторонится своей семьи на случай, если вдруг кто-то ей что-нибудь сделает. Я пыталась, Эдди. Я ждала. Я уже устала ждать…

– Тебе уже не нужно ждать. Говорю же, я получил работу. Безопасную. Все может вернуться в нормальную колею.

– В эту колею нет возврата. Я уже думала на этот счет. Я хотела, чтобы ты сегодня приехал к нам домой и повидался с Эми, но днем поняла, что просто обязана тебе это сказать. Я больше не могу этого скрывать. Так что решила встретиться с тобою здесь, потому что не хотела, чтобы Эми это видела. С меня хватит, Эдди. Я устала ждать. Мы с Кевином встречаемся. Он хочет, чтобы мы переехали к нему.

И вдруг я словно уже и не сидел в кабинке вместе с Кристиной. И в этой чайной. И даже вообще в Китайском квартале. В тот момент я увидел именно то, чего и опасался, что так долго снилось мне в страшных снах. Мое недвижимое тело лежит у подножия Эмпайр-стейт-билдинг. Кристина стоит на его смотровой площадке, в восьмидесяти шести этажах над улицей. А потом снимает свое обручальное кольцо и бросает его за ограждение. Лежа на тротуаре, я понимаю, что сверкающий золотой кружочек летит прямо ко мне. Все быстрей и быстрей. Вот я уже могу четко его видеть. Но не в силах даже пошевелиться. Не в силах дышать. Все, на что я способен, – это впиться ногтями в плитки тротуара и смотреть.

Когда оно бьет меня в грудь, я просыпаюсь.

Теперь боль в груди была совершенно реальной. Удушающая, глухая боль, от которой пресеклось дыхание. И я понимал, к чему идет дело. Отчего было еще хуже.

– Но ты…

– Эдди, я все решила. Прости, – произнесла она. Голос ее стал отстраненно-холодным.

– Прости! Ну прости же ты меня! Все изменится! Я сам изменюсь! Эта новая работа… – Но слова застревали у меня в горле. Я уже потерял ее. Что-то проснулось во мне. Вся та боль, которую я пытался притушить бухлом. Все это с ревом пробудилось к жизни. И заставило меня бороться.

– Он не любит тебя так, как я, – сказал я.

Кристина отсчитала несколько банкнот, положила их на стол, и ее рука ненадолго замерла над ними. Она колебалась, но вовсе не над счетом. Я не осмеливался сказать ни слова. Я знал, что какая-то часть ее по-прежнему любит меня. Слишком уж многое мы пережили вместе. Быстро заморгав, она покачала головой. А потом встала, выскользнула из кабинки и произнесла:

– Кевин любит меня. Я это знаю. Он позаботится об Эми. И обо мне. Не звони. Хотя бы какое-то время.

Когда Кристина направилась к выходу, моя рука метнулась к ней. Быстро. Я ухватил ее за запястье. Она остановилась. Глупый ход. Я отпустил ее.

Стал слушать, как стук ее каблучков, и без того едва различимый, еще больше стихает, пока она идет к выходу. Я глянул на бутылку пива перед собой. «Миллер». По запотевшим бокам ее стекали прозрачные капли воды, оставляя за собой гладкие дорожки. Жутко хотелось немедленно ее осушить. А потом еще десять. Полирнуть водкой, вискарем – чем угодно, только чтобы умерить боль. Подхватив бутылку, я уже поднес ее к губам, когда вдруг мой взгляд упал на деньги, которые Кристина оставила на столе.

Поверх стопки блокнот лежало золотое кольцо.

Я поставил бутылку обратно на стол. С силой потер виски. Казалось, что по венам с грохотом проносятся товарные поезда.

Поднявшись, я взял кольцо и положил его в карман.

Ноги кое-как донесли меня до машины. Всю дорогу до стоянки я не поднимал взгляд. Ни разу. И когда пролез за руль и завел мотор, даже уже не помнил, как шел сюда от ресторана. Меня мутило. Как будто я проглотил туго надутый воздушный шарик, который никак не могу вытащить из горла.

Поездка до Сорок шестой улицы точно так же не отложилась в памяти. Я свернул на нее, даже не представляя, как здесь оказался или сколько времени сюда ехал. Остановился возле своего офиса, вылез из машины и направился к крыльцу. Ключи дребезжали у меня в кармане. Дыхание холодными облачками пара отлетало к ногам.

Детектива Грейнджера я заметил только тогда, когда он пихнул меня в плечи.

Я, спотыкаясь, попятился, но сумел удержаться на ногах. Хлопнули дверцы машины. Несколько раз. Я огляделся. Трое мясистых мужиков – слева от меня. Еще двое справа. У одного из тех, что справа, – тяжелая полицейская дубинка. Грейнджер отступил на шаг к крыльцу, продолжая держать меня в поле зрения. Они явно поджидали меня. И хоть разглядел я их лишь мельком, но сразу опознал в них копов – даже еще до того, как увидел дубинку. По тому, как они держались. По одежде – «левайсам» и «рэнглерам». Крепким высоким ботинкам. Заправленным в джинсы рубашкам и свободным курткам, скрывающим наплечную кобуру.

Я покрутил плечами, стряхнул с плеч пальто. Не знаю, из-за чего – из-за холодного ли ветра или же из-за страха, стремительно разлившего адреналин по венам, но все тело прошибла крупная дрожь. Я чувствовал, как дрожит даже мой крепко сжатый кулак.

Позади меня со звоном лопнуло стекло. Осколки осыпали мне спину, и я понял, что один из этих парней шарахнул дубинкой по моей машине.

Голос Грейнджера звучал чуть ли не приветливо. Он ждал этого почти двое суток и не сумел скрыть довольства этим в своих следующих четырех словах.

– Только не по хлебалу, – произнес он, обращаясь к своим дружкам.

Сукин сын!

Я не стал этого ждать. Это уже происходило. Бежать было некуда, но я понимал, что далеко все равно не убегу и что они не собираются убивать меня. Но вполне могут, если я сорвусь с места. Выстрелом в спину. Подозреваемый, который не остановился, когда ему выкрикнули предупреждение.

Такое случается сплошь и рядом. Добро пожаловать в Нью-Йорк.

Первый из копов кинулся ко мне справа. Здоровенный. Короткие волосы. Маленькие темные глазки. Густые усы и полное отсутствие шеи. Каждый кулачище – что твой мешок с четвертаками на сорок долларов. Он был дюйма на три повыше меня и наверняка на четыре-пять дюймов пошире в плечах. Явно самый здоровый из этой кодлы. Самый крутой.

Он уже занес правый кулак, выставив за плечо локоть, словно собираясь приложить этой толстенной ручищей подозреваемого. Глазки стали еще меньше, когда его рожа исказилась в злобной ухмылке, натянувшей губы над оскаленными зубами. Остальные пока держались позади. Просто наблюдали.

Я заметил, как он слегка согнул ноги в коленях, явно прицелившись мне в солнечное сплетение. К единственному мощному удару, который сразу выведет меня из игры. А остальные тут же кинутся обрабатывать меня по ребрам, коленкам, голеностопам. А через полчаса будут глушить холодное пиво и ржать. Похлопывая Грейнджера по спине. Опять переживая момент, когда преподали мне урок, который я никогда не забуду.

Но только не сегодня. Вот уж хрен.

Я резко отпрянул в тот самый момент, когда здоровенный кулачище уже налетал на меня. Парень он, может, был и крупный, но при этом и медлительный. Хотя, по правде говоря, это не имело никакого значения. Мышца́ есть мышца́. Не нужно обладать высокой скоростью, когда в удар вкладываются такие вот сила и вес.

К счастью для меня.

В свое время, еще в Адской Кухне, я работал с пружинной грушей по шесть дней в неделю – в наикрутейшем ирландском спортзале на районе. Что в принципе означало – в наикрутейшем боксерском клубе во всем Нью-Йорке.

Я резко выбросил вперед правую. Ослепляюще быстро. Короткий тычок – и тут же отскочил, оказавшись вне его досягаемости. Здоровяк даже этого не увидел. Никаких движений бедром, никакого веса, вложенного в удар. Мне это и не требовалось. Я успел выбрать нужную точку, и этого оказалось вполне достаточно. Объемистый кулачище был довольно легкой целью. Я уже знал, куда он прилетит, с какой силой и насколько быстро. Свой кулак я держал вертикально. Как будто заготовив его для первого удара. Но не такой уж я дурачок. Руку слегка согнул в запястье, так что средняя костяшка и локоть оказались на одной линии. Крепкое основание кости, нацеленное под идеальным углом, чтобы поглотить удар, ничуть не повредив ее.

А вот противнику все это обещало очень серьезные повреждения. Эта самая средняя костяшка влепила ему точнехонько в пятую пястную кость – костяшку мизинца. Треск был просто-таки жуткий. Как будто этот детина, пытаясь меня достать, промазал и влепил кулаком в угол кирпичной стены. Все до одного копы услышали треск сломавшейся кости, рвущихся связок и хруст обломков, перемешавшихся в запястье здоровяка. Словно врезали молотком по мешочку с орехами.

Тот поднес сломанную руку к лицу, прикрыв ее другой и содрогнувшись от боли. И тут я врезал ему по корпусу. А затем, чуть отступив вбок, со всей дури вмазал ему апперкотом по ребрам. Удар прошел как надо, и он скорчился на тротуаре. Я крутнулся на месте, готовый встретить следующего.

Но опоздал. Тупой стук удара по голове я услышал, еще не успев почувствовать его. Тротуар навалился на меня, и я едва успел выставить руки, чтобы смягчить падение. Перед глазами у меня заплясало золотое кольцо – обручалка Кристины выпала у меня из кармана. Я услышал тупое позвякивание, с которым оно запрыгало по плиткам. Вытянул руку, отчаянно пытаясь схватить его. Приготовился удариться лицом рядом с ним. Но на тротуар я не упал. Он расплылся перед глазами, закружился и исчез.

Шлепнулся я на камни уже в полном отрубе.

Глава 25

От хлынувшего на меня света жутко резало глаза. С таким же успехом мне могли проткнуть башку пикой для колки льда. Свет притух, и в глазах все поплыло. Ногам холодно, мокро. Рубашка тоже хоть выжимай. Я лежал на диване. Надо мной нависала какая-то фигура. Свет фонарика опять ударил в глаза, и я закрыл их. Чьи-то пальцы опять раскрыли мне веки. Луч по очереди заглянул в оба глаза, и я ругнулся.

– Знаешь, Эдди, я уже начинаю думать, что карьера судебного адвоката – это все-таки не для тебя, – услышал я знакомый голос судьи Форда.

Гарри вырубил фонарик, чуть отступил. Я лежал на диване в собственном офисе.

– У тебя на башке шишка размером с яйцо. И, скорей всего, как минимум одно ребро сломано. Зрачки нормально реагируют на свет и одинакового размера. Тебя не тошнит. Крови в носу и в ушах тоже нет. Ты наверняка чувствуешь себя так, будто тебя лягнула лошадь, и, пожалуй, легкое сотрясение все же имеет место, но в остальном ты все в том же дерьмовом состоянии, что и вчера.

Начинал Гарри в качестве санитара во Вьетнаме, еще когда ему было шестнадцать. Прогнал всем, что ему уже двадцать один, даже поддельной ксивой обзавелся. Вскоре быстро продвинулся по службе – и завершил свою выдающуюся военную карьеру, только чтобы начать более успешную карьеру в области правосудия. Это единственный из знакомых мне судей, способный разобрать и собрать М16 с пузырем вискаря во лбу.

– Сколько пальцев показываю? – спросил Гарри, выставив вверх три.

– Три, – ответил я.

– Какой сегодня день?

– Вторник, – сказал я.

– Кто президент Соединенных Штатов? – спросил Гарри.

– Какой-то мудак.

– Верно.

Я попытался сесть. Комната кружилась вокруг меня. Я опять положил голову на подлокотник и решил, что с этим можно обождать.

– Где ты меня нашел? – поинтересовался я.

– Сразу у входа. Когда я сворачивал сюда, меня подрезал здоровенный черный «Эскалейд». Как будто сматывался откуда-то во весь дух. Я подъехал и нашел тебя. Собирался уже позвонить в «девять-один-один», но ты был вроде в порядке. Помнишь, что говорил мне тогда на улице?

– Нет. А что я сказал?

– Ты попросил меня найти вот это.

Гарри показал мне золотое обручальное кольцо.

На сей раз я все-таки ухитрился кое-как сесть. Жутко болел бок. Гарри положил кольцо на стол и сходил за двумя кружками кофе. Я увидел стоящую на столе бутылку скотча. Все еще в коричневом бумажном пакете.

– Спасибо, Гарри.

– Не за что. Кристина уже мне звонила. Рассказала, что произошло. А теперь не поведаешь ли мне, как ты оказался на улице в таком виде? В баре подрался или еще чего? – сказал он.

– Все сложно, – ответил я.

– Я был бы разочарован, если б это было не так. Хотя давай-ка серьезно. Что тут, блин, произошло?

– На меня набросилась целая свора копов. Вчера я здорово разозлил одного детектива по фамилии Грейнджер. Он это не слишком хорошо воспринял. Должно быть, узнал со штрафстоянки, что я забрал машину, подъехал к моему офису с целой бандой копов и стал меня ждать.

– Не нравится мне то, что я слышу… Тебе нужно обязательно сообщить…

– Кому? Копам же? Сам разберусь, – отозвался я.

Гарри откупорил скотч, налил нам обоим понемногу. Каждый вдох отзывался резкой болью в и без того трещащей голове. Я сделал большой глоток скотча, поставил пустую кружку на стол. Гарри налил мне еще. Я опять махнул залпом. Он опять налил и сказал:

– Успокойся.

Я опять откинулся на диван и прикрыл глаза. Дал мозгам чутка поостыть. Я понимал, что уже на пределе. Брак мой наконец рассыпался в пыль, организм был готов последовать его примеру. Если я не обрету контроль над собственной головой, то окончательно ее потеряю. Через пару минут боль в черепе малость поутихла. А вот в боку – нет. Похоже, Грейнджер успел пнуть меня туда напоследок, когда меня огрели по башке дубинкой и я повалился на тротуар. Они хотели просто меня проучить. Не убить. Один хороший пинок в ребра, и Грейнджер отозвал свою кодлу. Мне это тоже не нравилось, но я понимал, что мне повезло.

В бумажнике у меня лежало фото Эми с Кристиной. Мне хотелось вытащить эту фотку и посмотреть на нее. А потом разнести свой офис на куски.

Но я лишь выпил еще скотча. Понимая, что нужно опять поразмыслить над делом. Кристину теперь требовалось затолкать в самую глубину головы. По крайней мере, на данный момент. А потом, когда получится наконец продохнуть после суда, это не будет настолько свежо, как обнаженная рана. Мне требовалось время. И ей требовалось время. Тогда, в ресторане, она надолго задумалась, прежде чем положить кольцо на стопку банкнот. Может – всего лишь может, – получится отговорить ее. Может, все еще остается шанс вернуть ее. Но придется подождать, пока я не разделаюсь с этим судебным процессом. Процесс… Стараясь двигаться помедленней, я поднял голову и открыл глаза.

– Тебе нельзя здесь находиться. Окружную прокуроршу удар хватит, если она об этом прознает.

– Мириам Салливан в курсе, что я здесь. Я ей предварительно позвонил. Мы ведь с тобой не собираемся обсуждать дело, и ты до сих пор официально не представлен суду в качестве адвоката защиты. Она и сама недавно развелась; понимает, что к чему. Насчет Мириам не переживай. И она не позволит Арту Прайору этим воспользоваться. Короче, не заморачивайся. Не хочешь поговорить про Кристину? – спросил Гарри.

Я не хотел. Просто не мог.

Через какое-то время я произнес:

– Это Мириам Прайора на дело подрядила?

– Она. Знаком с ним?

– Нет. Знаю лишь его репутацию.

Конторы окружных прокуроров забиты делами от пола до потолка, и когда отвлекаешь своего первого заместителя от его обычной бумажной работы, поручив ему громкий и сложный судебный процесс, обычно это влечет за собой катастрофические результаты. Им бы со своими делами кое-как разделаться, не то что найти время на какое-нибудь громкое дело. Так что либо контора подряжает кого-то со стороны, либо выкручивается своими силами, практически смирившись с тем фактом, что даже сильные обвинители могут все просрать – только из-за того, что просто не могут уделить делу достаточно внимания. А потом, когда кто-то из таких заместителей вдруг вытаскивает счастливый билет и выигрывает громкое дело, через пару лет он вполне может подсидеть свое начальство, и сам наметившись в окружные прокуроры.

Единственный более или менее безопасный путь – привлечь какого-нибудь вольного стрелка. Арт Прайор был одним из лучших. У него имелась лицензия на осуществление адвокатской деятельности почти в двадцати штатах. Участвовал он лишь в процессах по делам об убийстве. И всегда в качестве обвинителя. Если цена устраивала, Арт мог приехать куда угодно. Окружной прокурор мог спокойно оставить своих заместителей заниматься их собственными делами, разве что приставить парочку в помощь Арту. Тот выигрывает дело, надевает шляпу и уезжает в какой-нибудь другой город, где намечается столь же громкий процесс. И волки сыты, и овцы целы. Тем более что Арт и вправду был хорош в своем деле. Долго не рассусоливал – раз, два и получайте свой приговор: много лет отсидки, а то и «вышка».

У большинства обвинителей по делам об убийстве от свидетелей просто не протолкаться, тут тебе и копы, и профайлеры, и криминалисты со всякими-разными экспертами – все, что только в голову может прийти. Если кто-то из копов вдруг подъехал на место преступления к своим дружкам и подвез им пончиков, поскольку они, бедолаги, проработали там четыре часа без продыху, можете поставить свой последний доллар на то, что окружной прокурор и его вызовет в качестве свидетеля.

Арт Прайор – совсем другое дело. Был у него процесс по делу об убийстве лет десять тому назад. Суд был рассчитан как минимум на шесть недель. Арт добился вердикта «виновен» всего за четыре дня. Вызывал лишь существенных свидетелей и никогда долго не мурыжил их на трибуне. Многие адвокаты считали это рискованной практикой, и все же у Прайора всегда выгорало.

Впервые я услышал об этом деле от одного молодого обвинителя, который сказал, что хочет попробовать и собезьянничать стиль Прайора. Называл его революционным. Я просто не смог удержаться от того, чтобы малость не притушить пыл этого малого. Понимаете, Прайору платили твердую ставку. И неважно, сколько протянется суд – шесть недель или шесть месяцев. Гонорар-то тот же самый. Так зачем же валандаться шесть месяцев, когда за те же деньги все можно проделать вдвое быстрей?

Арт Прайор не был артистом, охочим до зрительского внимания. Он был бизнесменом.

– Я в курсе, какая у Арта репутация с точки зрения добросердечных судей. Все дело в его южном выговоре. В Нью-Йорке это любят. Но не покупайся на это. Арт может сколько угодно изображать из себя эдакого мудрого деревенского дедушку, но он башку тебе откусит, если понадобится. Доказательства по делу я обсуждать с тобой не имею права, но обязательно спроси у Руди, как он сегодня кандидатов в присяжные одного за другим вышибал. Было на что посмотреть. Этот мужик – реальный профи, – сказал Гарри.

Я еще раз приложился к стакану. Боль понемногу стихала. Гарри схватил пустой стакан, убрал подальше.

– На сегодня более чем достаточно. Не забывай про наш уговор: это я говорю тебе, когда надо остановиться.

Я кивнул. Гарри был прав. С парой стаканчиков я вполне могу управиться, но только в его присутствии. И вдруг я перестал даже думать про виски – мозг полностью переключился на Прайора.

– Он лучше меня? – спросил я.

– Наверное, скоро мы это выясним, – отозвался Гарри.

Среда

Глава 26

Кейн все никак не мог заснуть.

Предвкушение было слишком уж сильным. Наконец часам к четырем он оставил попытки забыться сном. Пару часов поупражнялся.

Пятьсот отжиманий.

Тысяча приседаний.

Двадцать минут растяжки.

Потом встал перед зеркалом. Голова и грудь были у него все в поту. Не спеша изучил свое отражение. Дополнительный вес вроде набрал. И переживать по этому поводу не было смысла. Он просто играл очередную роль, только и всего. Пощупал твердые, сильные бицепсы. С восемнадцатилетнего возраста Кейн просто не вылезал из спортзалов и «качалок». Благодаря особенности своего организма он не чувствовал боли, работая с весом. Правильно питался, ежедневно усердно тренировался. Через пару лет набрал форму, необходимую для своих целей. Сильный, хорошо сложенный, ни капли жира. Следы растяжек по всей груди поначалу его раздражали – он наращивал мускулы быстрей, чем успевала растягиваться кожа. Они служили напоминанием о его достижениях.

Опустив взгляд на грудь, Кейн почесал самый недавний шрам. От полудюймового пореза, прямо над правой грудной мышцей. Шрам оставался красным и все так же выступал над кожей. Еще с полгодика, и он потускнеет, как и все остальные. А вот воспоминания об этом порезе все еще не тускнели. Он даже улыбнулся.

Раздернув занавески, Кейн уставился в ночь. Теплился рассвет. На улице внизу – ни души. Окна здания напротив оставались темными и молчаливыми. Наклонившись, он щелкнул задвижкой и открыл окно. Студеный воздух нахлынул на тело, словно холодная волна с Атлантики. Некоторой заторможенности от бессонной ночи вдруг как не бывало. По всему телу пробежала дрожь. Он и сам не знал – от морозного ли ветерка или же от того, что стоял сейчас, голый и свободный, перед спящим городом. Кейн позволил Нью-Йорку полюбоваться собой. Своей истинной сущностью. Без грима. Без крыльев. Просто самим собой. Джошуа Кейном.

Он давно уже мечтал наконец открыть себя миру. Показать ему свое истинное «я». Он знал, что до него подобных людей не существовало. Он изучал психологию, психиатрию, неврологические дисфункции… Кейн не вписывался в аккуратный набор диагнозов. Он не слышал голоса. У него не было видений. Ни шизофрении, ни паранойи. Ни эпизодов насилия над ним в детстве.

Может, он психопат? Кейн не чувствовал других людей. Доброта и сопереживание были ему неведомы. По его представлениям, во всем этом не было нужды. Ему не требовалось испытывать к людям какие-то чувства, потому что он был не таким, как все остальные. Все они были ниже его. Он был особенным.

Припомнилось, как это постоянно повторяла его мать. «Ты особенный, Джош. Ты иной».

«До чего же она была права», – подумалось Кейну.

Он был единственным в своем роде.

Хотя сознавалось это далеко не всегда. Гордость этого определения пришла не сразу. Он никуда не вписывался, ни с кем не мог сойтись. Даже в школе. Если б не его талант к подражанию и перевоплощению, в школе ему пришлось бы тяжко. Лишь очередное представление в стиле Джонни Карсона¹⁸ позволило ему заслужить свидание на выпускном балу с симпатичной светловолосой девчонкой по имени Дженни Маски. Она была очень милая, даже несмотря на брекеты. Дженни частенько пропускала школу из-за тонзиллита. А когда возвращалась после болезни, обычно подхрипывала, отчего заслужила прозвище Хаски-Маски¹⁹.

В вечер бала, в машине матери и во взятом напрокат смокинге Кейн подкатил к дому Дженни и стал ждать. Внутрь заходить не стал. Довольно долго сидел, не выключая мотор и борясь с желанием немедленно уехать. Физической боли он не знал, но такие вещи, как тревога, смущение, стыд и неловкость, были ему хорошо знакомы. Даже слишком. Наконец он выбрался из машины, позвонил в дверь. Ее отец, крупный мужчина с сигаретой в зубах, строго потребовал от него как следует присматривать за его драгоценной дочуркой, а потом чуть не лопнул со смеха, когда Дженни попросила Кейна изобразить Джонни Карсона. Ее папаня оказался большим поклонником программы «Сегодня вечером».

До школы доехали в основном молча. Кейн не знал, что сказать, а Дженни, которая поначалу тарахтела, как пулемет, вдруг заткнулась, а потом нервно заговорила снова, прежде чем Кейн успел уложить в голове ее первые слова. Кейн любил книги. И вот в чем было дело: Дженни не любила чтение. И не читала его любимую книгу – «Великий Гэтсби».

– А что это за Гэтсби? – спросила она.

Наверное, исключительно от смущения, вызванного последовавшим за этим неловким молчанием, она спросила его, как ему удаются такие перевоплощения. Кейн ответил, что и сам не знает – он типа как изучает людей, прежде чем что-то сказать, или вдруг слышит что-то, что составляет суть того или иного человека. До нее явно не дошло, но Кейна это особо не задело. Единственное, что его волновало в тот вечер, – это что она красивая и что она с ним.

Кейн вошел тогда в школьный зал рука об руку с Дженни. Она была в голубом платье, а он – в плохо сидящем смокинге. Они взяли напитки, попробовали каких-то дрянных закусок и через полчаса разделились. Кейн никогда не танцевал и до бала неделями переживал, как же это он будет танцевать с Дженни в этот знаменательный вечер. Ему так и не выпала возможность сказать ей, что танцевать он не умеет, да и вообще не хочет. Он был доволен и тем, что может просто поговорить с ней.

Прошло еще с полчаса, прежде чем Кейн опять увидел ее в толпе – она целовалась с Риком Томпсоном на танцполе. Дженни была девушкой Кейна. Ему захотелось решительным шагом подойти туда и оторвать Дженни от Рика. Но он не смог. Лишь выпил приторного пунша, уселся на пластиковый стульчик и весь вечер наблюдал за Дженни. Увидел, как она уходит с Риком. Как они садятся в его машину. Он ехал за ними, держась на почтительном расстоянии, пока они не остановились на какой-то пустынной автостоянке в тени высоких деревьев. Кейн посмотрел, как они занимаются любовью на заднем сиденье машины. И вот тогда-то решил, что больше не хочет ни на что смотреть.

…Кейн закрыл окно к нью-йоркской ночи и к своему прошлому. Вернулся в спальню и открыл набор с гримом. Кое-какую одежду он уже заготовил. У человека, жизнь которого украл Кейн, гардероб оказался небогатый, но такие вещи его не особо заботили.

Все начнется всего через пару часов. Тот судебный процесс, которым он грезил чуть ли не всю свою сознательную жизнь. Особенный процесс. Внимание прессы было просто-таки невероятным. За рамками самых невероятных его мечтаний. Все, что происходило до этого, было лишь простой репетицией. Все, что привело его к этому этапу.

Он дал себе обещание ни в коем случае не проколоться.

Глава 27

Бо́льшую часть вечера Гарри безуспешно пытался пристроить к моей голове пакет со льдом. Это было слишком уж болезненно.

Мы проговорили несколько часов. В основном про Кристину. Про меня. Это было последним, что мне хотелось бы на тот момент обсуждать, – но разговаривать о деле мы не имели права.

Около двух часов ночи Гарри позвонил своему клерку, который приехал на такси и отвез Гарри домой на его зеленом кабриолете, оставленном напротив моего офиса. Уже привык откуда-то забирать судью – и Гарри не забывал расплачиваться услугой за услугу. С утречка нам с Гарри явно предстояло проснуться с дурной головой. Хотя и по разным причинам.

Пробудился я в пять, по-прежнему на диване в своем офисе. Достал свежего льда из мини-холодильника возле письменного стола, приложил его к шишке на затылке. Опухоль немного спала, и боль окончательно пробудила меня, едва только первый кубик льда коснулся черепа.

Потом я довольно долго лежал на диване, размышляя о жене и дочери. Я сам был виноват. Во всем. Это я сам просрал свою собственную жизнь. Опять подумалось, не лучше ли будет Кристине и Эми совсем без меня. Кристина заслуживала кого-то получше моей собственной персоны. Эми тоже.

Потянулся к бутылке с виски. Обычно Гарри забирает ее с собой, но в этот вечер, видать, запамятовал. Подхватив ее, я отвинтил крышечку. Но не успели первые капли виски упасть в стакан, мысленно нажал на паузу. Опять закупорил бутылку, оставив стакан пустым.

Люди полагались на меня. Бобби Соломон. Гарри. Руди Карп. А еще Харпер, в некотором роде. Даже Ариэлла Блум и Карл Тозер. Перед ними я был в долгу больше всего. Их смерти требовали отплаты, в том или ином виде. Если Соломон виновен – он должен понести наказание. Если нет, то копы обязаны найти настоящего убийцу. Осуществить правосудие. В соответствии с должной процедурой.

Все это была полная херня. Но это была лучшая херня, которая у нас имелась.

Я медленно встал, направился в ванную и наполнил раковину холодной водой. Опустив в нее лицо, держал там, пока не защипало щеки.

Это окончательно меня разбудило.

Зазвонил мой мобильник. На дисплее высветился знакомый абонент – «Отсоси».

– Харпер, а ты почему не спишь? Нарыла что-нибудь? – произнес я вместо приветствия.

– Кто сейчас может спать? Я всю ночь на ногах. Джо пробовал подергать за кое-какие ниточки. Я читала материалы по делу об убийствах Долларового Билла.

– По всем трем?

– Угу. Там вообще-то не особо-то много чего. Федералы отказались выдать абсолютно все. Все остальное придерживает Дилейни. Так что я обратилась напрямую к первоисточнику. В отделы уголовного розыска Спрингфилда, Уилмингтона и Манчестера. Джо состряпал какую-то историю – типа как он проводит тренинги по осмотру места преступления. Все эти дела давно закрыты. Всем насрать, пусть даже кто и посмотрит материалы по ним.

– Что-нибудь наклюнулось? – спросил я.

– Ничегошеньки. Никакой связи. Насколько я понимаю, Энни Хайтауэр, Дерек Касс и Карен Харви никогда не встречались. Там на каждую жертву – подробнейшая биография. И ничто не связывает их между собой, кроме долларовой бумажки. А в то время копы не обратили на эти банкноты особого внимания. Но все равно приобщили их к делу. Сам знаешь, как они работают. Устраивают налет на наркоторговцев и находят полный чемодан бабла – который наверняка становится малость полегче, когда регистрируется в качестве улики. Но если это место убийства какого-нибудь мелкого обывателя, никто и единой монетки не прикарманит. Так что все на месте. Комар носа не подточит.

Я тихонько вздохнул. Я-то надеялся, что все-таки обнаружится какая-то связь… Хотя не сомневался, что Дилейни подобную связь уже обнаружила. О которой предпочла нам не рассказывать. Тут она нас опережала.

– В делах Касса и Хайтауэр на банкнотах были обнаружены отпечатки пальцев, которые, как сочли копы, принадлежали преступнику. Это и увело их в сторону. В случае с Карен Харви в квартире Роудса нашли половинку долларовой бумажки, но его отпечатков на ней не было. А имелись еще какие-то отпечатки или следы ДНК на этих банкнотах? – спросил я.

– ДНК – нет. В случае с убийством Дерека Касса на купюре имелся какой-то частичный отпечаток. На банкноте, оставленной между пальцами ног Энни Хайтауэр – просто-таки море всяких отпечатков. А на обрывке в квартире Родди Роудса, связывающем его с якобы ограблением Карен Харви, – ни одного. И ни одного совпадения по базам.

– Так что все остальные отпечатки тоже сверили, насколько я понимаю?

– Похоже, что да. Но точно сказать не могу.

– Надо в этом убедиться, – сказал я.

Я услышал, как пальцы Харпер забегали по клавиатуре.

– Сейчас перешлю тебе по «мылу» результаты лабораторных исследований. Не будет вреда, если ты и сам глянешь.

– Может, и все остальные материалы до кучи пришлешь? – спросил я.

– Они уже ждут тебя на почте.

Пока я раскочегаривал свой лэптоп, Харпер оставалась на линии. Чтобы найти в почте зазипованные файлы и скачать их, много времени не потребовалось.

– Так в чем же связь? – услышал я в трубке голос Харпер.

– Сам не знаю. Если это серийный убийца, как подозревает Дилейни, то, может, и нету никакой связи, кроме этой долларовой купюры. Как она ее там назвала? «Подпись»?

– Ну да, типа визитной карточки. И все это как-то связано с психологией убийцы. Непохоже, что у них в привычках намеренно оставлять за собой след из хлебных крошек. Такая «подпись» – это часть того, что они собой представляют и почему убивают.

– По-моему, есть тут и что-то еще. Просто должно быть, – сказал я. – Никто бы и не заметил эти купюры, если б на них не указывало и что-то другое. Все эти дела объединяет одно – купюра привела копов к убийце. Вот в чем дело. Может, как раз на это и обратила внимание Дилейни. Если это дело рук одного и того же человека, то, ясен пень, он не хотел быть пойманным. Настоящий убийца предпринял просто-таки экстраординарные усилия, только чтобы перевести стрелки на других людей. Почему?

Харпер не мешкала ни секунды. Она уже знала ответ.

– Как лучше всего избежать ответственности за убийство? Сделать так, чтобы копы и не подумали тебя искать. Если убийство быстро раскрыто, то схема по базам не прослеживается. Он маскирует свои преступления – предпринимает чрезвычайные шаги, чтобы его точно не вычислили… Ладно, взгляни-ка на материалы, я собираюсь немного вздремнуть. Увидимся в суде.

С этими словами Харпер дала отбой.

Я сварил кофе и стал открывать полученные файлы. К семи утра я уже более или менее внимательно изучил все три дела. Кофе давно остыл, а мозг горел огнем. Разыскав свой бумажник, я вытащил из него долларовую бумажку, которую самолично разрисовал в кабинете у Дилейни, и как следует присмотрелся к отметинам.

За всю свою жизнь я хорошо научился обращаться с деньгами. Даже дурить людей с их помощью. Да любой мелкий жулик запросто превратит десятку в сотенную прямо на глазах у сонного бармена в ночном клубе! Видывал я, как это проделывается. Да и сам так баловался – в своей прошлой жизни.

Я умылся, побрился, оделся, каждую секунду все продолжая размышлять про Большую печать Соединенных Штатов. Про отметины на долларе. Про стрелы. Оливковую ветвь. Звездочки. На каждой банкноте – ровно три пометки. По три отметины на убийство.

И про тот пальцевой отпечаток на сложенной в виде бабочки купюре во рту у Карла. Да как, блин, копы ухитрились нанести на нее ДНК Ричарда Пены, когда тот лежал в гробу задолго до того, как эта купюра была напечатана?

Набросив на плечи пальто, я допил остатки дрянного остывшего кофе и направился на утренний холод, прихватив с собой сумку с лэптопом. И едва только открыл дверь на улицу, как мороз вцепился мне в физиономию, словно пытаясь сорвать с нее кожу. Нет уж, пешком в такую погодку не попрусь, решил я, хотя и воспользоваться своей машиной тоже было нельзя – с такой дырищей в лобовухе, через которую на пассажирское сиденье уже намело снегу. Я позвонил одному парню, который держал автомобильную разборку в Бронксе, где не гнушались и раздевать краденые тачки. Тот с готовностью согласился мне помочь, но заломил порядочную цену.

Оставив ключи от машины на заднем колесе с водительской стороны, я поплотней закутался в пальто и направился на поиски свободного такси. И через пять минут уже направлялся в его тепле и уюте на Сентер-стрит, навстречу самому громкому судебному процессу, который только видывали в этом городе за долгие годы. В голове была полная каша. Надо было бы думать про свидетелей, вступительные речи защиты и обвинения, стратегию Арта Прайора…

Но из головы все не шла эта долларовая купюра.

Главенствовать на процессе предстояло Руди. Мне отводилась лишь маленькая роль в этом деле. Что в некотором роде радовало. Все-таки не столь напряжно.

Таксист все пытался завязать разговор про «Никс». Отвечал я ему односложно, так что вскоре он наконец заткнулся.

Долларовая бумажка…

Я к чему-то подобрался. В этих трех убийствах было что-то, что уже обнаружила Дилейни. Размышляя о купюре в деле Бобби, я явно что-то упускал из виду. Что-то копошилось в самой глубине головы, но только не сам Бобби и не бабочка.

Я мысленно повторил имена жертв, о которых узнал вчера. Дерек Касс. Энни Хайтауэр. Карен Харви. Все-таки было что-то в этой троице, что упорно дергало за ниточку, где-то глубоко внутри. Казалось, это «что-то» смотрит мне прямо в лицо, но я этого упорно не вижу.

Касс. Хайтауэр. Харви.

Касс убит в Уилмингтоне. Энни Хайтауэр – в Спригфилде. Карен Харви застрелили и ограбили в Манчестере.

Наконец мы подкатили к тротуару перед зданием суда. Я расплатился, добавив таксисту чаевые.

Едва пробило восемь утра, а здесь уже было не протолкнуться. Две разные людские толпы. В обеих размахивали плакатами на палках, орали и пели. В одной лозунги гласили «Правосудия для Ари!», плакаты в другой поддерживали Бобби Соломона. Его сторонники, похоже, находились в меньшинстве. Бог знает что могли подумать присяжные, протискиваясь между этими двумя толпами, которые с каждой секундой лишь увеличивались. Полицейские в форме уже устанавливали между ними барьеры, чтобы разделить противоборствующие партии.

Пришлось протолкаться мимо очереди на досмотр, вьющейся перед входом в здание. Всем хотелось хоть одним глазком взглянуть на зал, отведенный для процесса. Сейчас это был главный аттракцион в городе. К тому времени, как я прошел досмотр и нажал на кнопку лифта, в голове опять всплыла эта долларовая купюра.

Звездочки…

Вытащив свою бумажку, я так и таращился на изображенную на ней печать до самого двадцать первого этажа. В левой лапе орел сжимал пучок из тринадцати стрел. В правой – оливковую ветвь с тринадцатью листочками. Звездочек на щите у него над головой тоже оказалось тринадцать.

Звездочки. Щит. Дерека Касса убили в Уилмингтоне. Энни Хайтауэр – в Спрингфилде. Карен Харви застрелили в Манчестере.

Перевернув банкноту, я посмотрел на портрет Джорджа Вашингтона, вытащил мобильник и позвонил Харпер. Ответила она буквально через секунду.

– Я кое-что нарыл. Ты где?

– Еще еду, буду минут через десять, – отозвалась она.

– Останавливайся, – сказал я.

– Что?

– Останавливайся, говорю. Мне нужно, чтобы ты развернулась и поехала пообщаться с Дилейни на Федерал-Плаза. Скажи ей, что обнаружила связь. И что у тебя появилось больше информации.

– Погоди-ка, дай подъеду к тротуару, – бросила она.

Я услышал, как стихает рев движка ее «Доджа Чарджер» – Харпер останавливалась.

– Так что ты нарыл? – опять послышался ее голос в трубке.

– Отметины на купюре. Это тоже схема. Есть при себе долларовая бумажка?

Харпер, видать, включила громкую связь. На заднем плане слышались автомобильные гудки, шипение пневматических тормозов и вообще уличного движения. Лифт, вздрогнув, замер на двадцать первом этаже. Выйдя из кабины, я сразу свернул вправо, в закуток между лифтовыми шахтами. Глянул на Манхэттен внизу, похожий сквозь пыльное стекло на старинную фотографию.

– Да, уже достала. И на что смотреть? – сказала Харпер.

– На Большую печать. Там тринадцать оливковых листочков, тринадцать стрел и тринадцать звездочек над орлом. Почему именно тринадцать?

– С ходу не скажу. Никогда не обращала на это внимания.

– А ведь должна знать! Наверняка проходила это в школе. Просто сейчас не помнишь. Переверни-ка купюру. Джордж Вашингтон. Первый президент Соединенных Штатов. Который перед тем, как стать президентом, командовал в Нью-Йорке войсками, обороняющими город от британцев. Он и зачитал перед армией Декларацию независимости. А после этого ее подписали в тринадцати штатах.

– Тринадцать звездочек… – произнесла Харпер.

– Это типа карты. Касс был убит в Уилмингтоне, штат Делавэр. Хайтауэр – в Спрингфилде, штат Массачусетс. Харви – в Манчестере, это Нью-Гемпшир. Все это бывшие колонии, представители которых первыми подписали декларацию независимости. Если учитывать Ариэллу Блум и Карла Тозера, то еще и Нью-Йорк. Убийств могло быть и больше. Вдоль всего Восточного побережья. Скажи Дилейни, пусть проверит, не был ли кто еще обвинен в убийстве на основании такой банкноты. Нет ли дел, уликой в которых была долларовая бумажка. Дилейни уже наверняка вчерне проделала это по всей стране, но теперь может сузить поиск. Надо искать по восьми оставшимся штатам, подписавшим тогда декларацию, – Пенсильвании, Нью-Джерси, Джорджии, Коннектикуту, Мэриленду, Вирджинии, Род-Айленду, Северной Каролине…

– Эдди, Ричард Пена! Тот казненный убийца, чью ДНК нашли на купюре во рту у Тозера. Его осудили за убийство нескольких женщин как раз в Северной Каролине. Тут может быть и связь, – сказала Харпер.

– Верно. Может. Нужно развить эту тему. Так сможешь пообщаться с Дилейни? Она ничего не знает про Пену.

– Уже еду, но пара вещей в эту картину пока не вписывается. Почему на каждой купюре – по три отметины? Могу понять, что звездочки – это место. А для чего еще две?

– Пока не знаю. Нужно подумать. Может, это имеет какое-то отношение к жертвам.

– И есть кое-что еще, чего мы тут не учитываем. А что, если и не было схожих убийств в других штатах? А вдруг этот хрен только начал?

– Между этими убийствами прошло уже несколько лет. Не думаю, что он так надолго залег на дно. По-моему, есть и еще жертвы, которых мы пока не обнаружили. А вдруг Ариэлла Блум и Карл Тозер тоже стали жертвами этого типа? Ну что ж, у него явно было время попрактиковаться. Так что ставлю на то, что жертв было больше. Но я понял тебя. Этот парень может по-прежнему играть в свои игры. И в данный момент нацелился на следующую жертву.

– Вот именно. Но послушай: я не хочу тратить слишком много времени на этого Ричарда Пену. Он убил сразу нескольких человек. В отличие от остальных случаев. В общую схему это не особо укладывается, – сказала Харпер.

– Может, и не укладывается. Но в нашем деле все те же три отметины на купюре и сразу две жертвы.

Я положил долларовую бумажку на подоконник, прищурился и зачитал вслух латинскую фразу на вымпелах, трепещущих по бокам от орлиной головы.

«Из многих – единое».

Глава 28

В помещении для присяжных воняло прокисшим кофе, по́том и свежей краской. Кейн тихонько сидел за длинным столом и слушал. Едва только он появился в суде, пристав, поставленный присматривать за присяжными, велел ему пройти сюда. Кейну не пришлось ждать в коридоре на жестких пластмассовых стульчиках, как прочим запасным. Распоряжение судьи.

Прихлебывая воду из пластикового стаканчика, он пытался уловить витающие в комнате настроения. Остальные одиннадцать присяжных – четыре женщины и семеро мужчин – успели разделиться по интересам. Трое мужиков разговаривали про баскетбол. Пытались отвлечься от предстоящего суда. Хотя было хорошо заметно, что груз грядущей ответственности успел основательно навалиться на их поникшие плечи.

Остальные четверо мужчин едва обменялись парой слов, больше прислушиваясь к разговору женщин, которые обсуждали присяжную под номером двенадцать – Бренду Ковальски.

– Я видела в новостях. Это точно она. Какой кошмар! – говорила низенькая светловолосая дамочка, которую звали Энни.

Во время отбора присяжных Кейн внимательно слушал, что рассказывали о себе остальные кандидаты. Делал себе мысленные пометки. Род занятий. Семейное положение. Дети. Религиозные воззрения. Запомнил, и как кого зовут. Женщина, сидящая рядом с Энни, прижала руку к груди, уткнувшись в нее подбородком и приоткрыв рот. Рита.

– А что случилось с Брендой? Это ведь та дама, которая была здесь вчера, точно? В красивом свитере? – спрашивала Рита.

– Она погибла. Ее сбила машина прямо перед библиотекой, в которой она работала; водитель скрылся. Это просто ужасно, – ответила Энни. Остальные женщины покачали головами, уставившись на выщербленную дубовую столешницу.

Кейну очень понравилось слушать, как на инсценировках процесса Арнольд Новоселич характеризовал одну из них – Бетси. Арнольд наверняка был доволен тем, что Руди Карп сумел протащить ее в состав присяжных. Сторона защиты просто-таки влюбилась в Бетси.

Кейн был совершенно согласен с таким мнением. Ему тоже нравилась Бетси. Длинные каштановые волосы были у нее убраны в конский хвост на затылке. Кейна так и тянуло провести рукой по этим волосам.

Последняя из четырех женщин – Кассандра – изумленно помотала головой, услышав про Бренду. Вчера Кейн видел, как они с Брендой о чем-то переговаривались, сразу перед его уходом. Дамой она была элегантной, с правильной грамотной речью.

– Так опасно теперь стало переходить улицу… Бедная Бренда, – произнесла Кассандра.

– Я тоже видела это в новостях, – встряла Бетси. – Господи, я и не поняла, что она одна из нас! А вы знаете, в новостях говорили, будто бы машина еще и проехала по ней задним ходом после того, как сбила?

– Вообще-то нам не полагается смотреть новости. Разве не слышали, что вчера говорил судья? – напомнил Спенсер, самый молодой из присяжных.

Энни испуганно поднесла пальцы ко рту. Даже шея у нее покраснела. Бетси отмахнулась от Спенсера, как от надоедливой мухи.

– Вчера мы только познакомились, и вот теперь она мертва. Вот что тут важно, – возразила она.

– Нет, важно то, чтобы мы делали все, что велит судья. Типа как каждый день кто-нибудь гибнет под колесами. Не собирался все это обсасывать, но, типа, и что с того? Непохоже, чтоб кто-то сильно по ней горевал, – цинично заметил Спенсер.

Кейн поднялся со своего места, достал бумажник, вытащил из него двадцатку и бросил ее на стол.

– Я вчера разговаривал с Брендой. Она показалась мне славной дамой. И неважно, хорошо мы ее знали или нет. Мы все в одной группе. Я вот никого из вас не знаю, но хотел бы думать, что если завтра я вдруг помру, кого-то здесь это не оставит равнодушным. Думаю, что надо скинуться и послать венок. Это последнее, что мы можем для нее сделать, – объявил он.

Один за другим присяжные полезли за бумажниками, приговаривая: «Вот это правильно», или «Вот бедняжка!», или «Давайте еще и карточку отправим». Все, за исключением Спенсера. Тот стоял, с независимым видом сложив руки на груди и отставив ногу. Наконец, когда кто-то из присяжных многозначительно посмотрел на него, он закатил глаза, извлек десятидолларовую банкноту и буркнул:

– Ну ладно.

Маленькая, но победа. Кейн знал, что подобные жесты жизненно важны. Такие вот небольшие маневры. Всего один-другой для начала. Больше и не требовалось, чтобы слегка здесь утвердиться. Собрав купюры, Кейн спросил у Энни, не возражает ли она выбрать что-нибудь приличное.

Она ничуть не возражала. Широко улыбнулась Кейну, забирая у него деньги.

– Так внимательно с вашей стороны… Спасибо вам – в смысле, всем вам, – произнесла Энни с легкой хрипотцой, только и выдающей ее чувства. Сглотнув, убрала деньги в сумочку.

Присяжные явно почувствовали себя посвободней.

Опять усевшись за стол, Кейн припомнил, с каким звуком череп Бренды раскололся о капот его «Шеви Сильверадо». Единственный барабанный удар чего-то твердого и пустого внутри об упругий металл. И этот хруст долей секунды ранее. Практически неразличимый из-за слишком короткого промежутка времени. И гляди ж ты – все-таки запомнился среди прочих звуков… Вместе с отзвуками лопающихся ключиц и шейных позвонков, словно в гитарном аккорде. Для Кейна все это прозвучало едва ли не мелодично. Словно оркестр, дружно грянувший вступительный такт перед началом увертюры.

Кейн отхлебнул кофе, снял несколько пушинок со своего свитера и припомнил разочаровывающе тихий подскок машины, когда он проехал задним ходом ей по голове.

«Ну и черт с ним», – подумал Кейн.

Дверь в задней части помещения для присяжных распахнулась, и вошел судья – в черной мантии поверх черного костюма.

Все моментально утихли и перевели взгляды на него. Энни так просто запаниковала – как будто ее застукали за нарушением какого-то правила, о котором она и понятия не имела. Кейн склонился к ней и мягко похлопал по руке.

Положив свои крупные руки на стол, судья подался вперед и негромко заговорил, переводя взгляд с одного из присяжных на другого и иногда на ком-то его останавливая:

– Дамы и господа, у меня довольно неприятная новость. И я подумал, что следует сообщить ее вам без посторонних глаз. Поверьте мне, я обязательно обсужу ее с советниками, работающими по этому делу. Это тоже важно. Но я все-таки хочу, чтобы вы услышали ее от меня первыми. Сегодня утром мне позвонили из ведомства комиссара полиции. У них есть все основания полагать, что все вы находитесь в реальной опасности.

* * *

Глава 29

Двери лифта разъехались по сторонам, и из-за них вывалился какой-то дикий клубок из рук, ног и туловищ.

Первым из кабины задом наперед вылетел какой-то тип в зеленой куртке – как будто им выстрелили из пушки. Он даже стукнулся спиной о двери лифта напротив, крепко приложив о них свой явно дорогущий фотоаппарат.

Вслед за ним единственным плавным движением из лифта выкатилась команда облаченных во все черное охранников. В центре этого комка мощной плоти я углядел макушку головы Бобби Соломона, а рядом, чуть повыше, – голову Руди. И прямо в этот момент рядом со мной с треском распахнулись двери лестничной площадки, и из-за них выступила шеренга фоторепортеров – словно взвод солдат, идущих в атаку на врага. На этаже остановился еще один лифт, из которого тоже вывалила целая толпа журналистов и телеоператоров. По вестибюлю заполыхали яркие сполохи фотовспышек. Градом посыпались вопросы, в кружок охранников уткнулись микрофоны, выискивая в нем слабое место.

Я бросился к дверям судебного зала и быстро распахнул их. Команда охранников прибавила ходу и стала решительно проталкиваться сквозь напирающих журналистов.

Господи, ну и цирк!

Вцепившись в опекаемых ими людей, охранники устремились к дверям. Отступил я вбок как раз вовремя. Если б остался стоять на месте, меня бы попросту снесли. Здоровенный охранник в куртке-бомбере крутнулся на месте и быстро захлопнул двери перед наступающими на него объективами.

Я огляделся. Некоторые охранники держали в руках чемоданчики вроде того, в котором Холтен носил лэптоп. Эти сразу направились в глубину зала, к столу защиты. Я увидел, как Бобби согнулся пополам в проходе между скамьями для публики, тяжело отдуваясь. Руди похлопывал его по спине – видать, пытался успокоить.

Я не спеша подошел к Руди, сказал, что надо переговорить. Он помог Бобби выпрямиться, поправил ему галстук, разгладил пиджак, потрепал по руке и попросил сесть за стол защиты. Потом мы с Руди отошли ко входу в зал, и я изложил ему версию Долларового Билла.

Поначалу он время от времени кивал, чисто из вежливости. Но чем больше я говорил, тем меньший интерес испытывал к моему рассказу. Я хорошо видел, насколько напряжен Руди – хотя бы потому, как он жевал верхнюю губу. Руки его находились в постоянном движении. Он нервничал. Дергался. Когда предстоит выступить первым номером со стороны защиты на подобном процессе, тут всякий занервничает.

– Эта ваша тетка из ФБР, Дилейни, – она готова засвидетельствовать все это на суде? – наконец спросил Руди.

– Сомневаюсь. Но можно найти какой-то другой способ. Мы сейчас как раз этим занимаемся.

Он вздернул подбородок, подмигнул мне. Кивнул и сказал:

– Хорошо. А теперь, если не возражаешь, мне нужно подготовиться к вступительному слову. И да, вот еще что…

Руди поманил меня ближе, понизил голос до шепота.

– Мы наняли тебя, чтобы ты задал перцу копам на этом слушании. И мы оба прекрасно понимаем почему, так ведь? В данный момент ты – солдат, Эдди. И если ты сумеешь уличить их во вранье, я лично вынесу тебя отсюда на собственных плечах. А если нет – ну что ж, полагаю, ты сам бросишься грудью на амбразуру, чтобы защитить нашего клиента. Если такое случится, ты исчезнешь из этого дела, как будто тебя тут и не было. Это понятно? Вообще-то я не хочу, чтобы ты тратил время и ресурсы на зацепки, которые мы вряд ли сможем использовать. Просто занимайся тем, ради чего тебя наняли. Хорошо? Звучит разумно?

– Меня это вполне устраивает, – ответил я тоном, который ясно говорил Руди, что это меня далеко не устраивает.

– Вот и замечательно. Кстати, заказанные тобой покупки уже привезли. Мой помощник сложил их в комнате для улик дальше по коридору. Их принесут, когда они понадобятся.

С этими словами Руди отошел от меня, уселся за стол защиты рядом с Бобби и стал о чем-то с ним негромко переговариваться, по-прежнему пытаясь успокоить. Я стоял как минимум в пятидесяти футах от них, но все равно видел, как у того трясутся спина и плечи. Арнольд Новоселич тоже присел на углу стола и принялся перебирать какие-то документы.

Наконец присоединившись к ним, я и сам уже немного успокоился. Не было смысла цапаться с Руди. Только не сейчас. С этим можно было подождать. Стоило сесть, как опять сильно заболел бок. Я закинулся таблетками, запил их водой. В принципе, вполне можно было бы и постоять. Насиделся уже. Но, по крайней мере, боль от сломанного ребра немного отвлекала от боли в голове.

Под звуки уже знакомых мне воплей и окриков из коридора пристав открыл двери, и в зал вошел мужчина, в котором я опознал Арта Прайора. Его сопровождала кучка помощников с увесистыми картонными коробками в руках. Выглядел Прайор вполне ожидаемо. Безукоризненный синий костюм в тонкую полоску – шитый на заказ, разумеется. Накрахмаленная, белоснежная, чуть ли не светящаяся рубашка с розовым галстуком. Прайор просто-таки обожал розовые галстуки – по крайней мере, как я слышал. Уголок такого же розового платочка в нагрудном кармашке. Ну и походочка вразвалочку. Не совсем уж выпендрежная, но близко.

Подойдя к столу защиты, он едва ли не по-дружески поприветствовал Руди. Зубы у него при этом выглядели так, словно были подключены к той же электрической розетке, что и рубашка.

– Ну что, готов потягаться с нами, Арт? – произнес Руди. – Кстати, это мой второй номер – Эдди Флинн.

Я встал, радуясь возможности дать отдых ребрам, и протянул руку, сопроводив этот жест наиприятнейшей из своих улыбок.

Прайор пожал ее, ничего не ответив. Затем чуть отступил и одним взмахом выхватил свой розовый платочек. Встряхнул его – словно салфетку, которую кладут на колени в мишленовском ресторане – и, продолжая улыбаться, тщательно вытер им руки.

– Ну что ж, дорогой мой… дорогой мой мистер Флинн. Вот мы наконец и познакомились. Наслышан, наслышан о том, как вы провели последние сутки, – произнес он с южным выговором, словно прямо из экранизации «Трамвая “Желание”»²¹.

Глаза его угрожающе поблескивали. Я чуть ли не кожей ощущал ненависть, исходящую от его загорелой физиономии. Мне уже приходилось иметь дело с такими типами. Гладиаторами из судебного зала. И неважно, в чем была суть рассматриваемого дела. Неважно, избили кого-то или зарезали. Такие типы рассматривали судебный процесс как спорт. И хотели любой ценой победить. Причем больше того – желали полностью растоптать противника. Просто-таки кончали от этого. Меня от таких буквально тошнило. Я сразу понял, что общий язык мы с ним не найдем.

– Что бы хорошего вы про меня ни слышали, все это, скорее всего, неправда. А то, что вы слышали про меня плохого, – это наверняка лишь верхушка айсберга, – любезно ответил я.

Прайор резко втянул воздух через нос. Словно вдыхая враждебность, так и витающую в воздухе.

– Искренне надеюсь, что вы выложитесь по полной, джентльмены. Это вам явно понадобится, – произнес он, после чего направился к столу обвинения, на ходу не спуская глаз с Бобби.

Но прежде чем обвинитель успел усесться, к нему подошел какой-то малый в светлых брюках, синей спортивной куртке и белой рубашке с красным галстуком. Ослабленный галстук болтался у него на шее, поскольку воротничок рубашки был расстегнут. Короткие светлые волосы, внимательные глаза и плохая кожа. Реально плохая. Из-под воротничка рубашки выглядывали воспаленные красные пятнышки, скопища черных угрей усеивали щеки и нос в окружении белой шелушащейся кожи. И все это еще больше выделялось на фоне его мертвенно-бледного лица. К карману куртки и к висящей на плече сумке у него были прицеплены бейджи с надписью «Пресса».

– Что это за репортер общается там с Прайором? – спросил я.

Мельком глянув в ту сторону, Руди ответил:

– Пол Бенеттио. Пишет колонку про всяких знаменитостей в «Нью-Йорк стар». Та еще штучка. Нанимает частных детективов, чтобы разнюхивать всякие пикантные подробности. Он свидетель по этому делу. Читал его показания?

– Читал – просто не знал, как он выглядит. По сути он особо ничего и не сказал. В основном его собственные умозаключения на тему, что Бобби с Ариэллой не слишком-то ладили.

– Вот именно, и свои источники он так и не назвал. Глянь-ка сюда, – сказал Руди.

Открыв на своем лэптопе показания Бенеттио, он ткнул пальцем в последний абзац.

«Сохранять источники информации в тайне – профессиональное право журналиста, закрепленное на законодательном уровне. Я не могу их назвать, а также раскрыть иную имеющуюся у меня на данный момент информацию».

– И никак его не прижать? – спросил я.

– Нет. Да ладно, этот малый – обычный писака. Нет смысла тратить ресурсы на шелупонь вроде него, – ответил Руди.

Я заметил, что Прайор и Бенеттио не стали обмениваться рукопожатием. Сразу вступили в разговор – ни улыбок, ни каких-либо других приветствий, просто с ходу перешли к делу. Мне не было слышно, о чем они беседуют. Хотя было ясно, что оба хорошо знают друг друга и что речь идет о чем-то, что уже совсем недавно обсуждалось. В какой-то момент оба примолкли и глянули в мою сторону.

Только вот смотрели они мимо меня – прямо на нашего клиента. Проследив направление из взглядов, я сразу понял, что именно привлекло их внимание.

Бобби был на грани срыва. Запрокинув голову назад, он дробно барабанил пальцами по столу. Ноги его так и плясали под столом. Стул его уже заваливался назад. Я потянулся было, чтобы перехватить его, но из-за резкой боли в боку не успел. Стул окончательно опрокинулся, и передо мной промелькнули закатившиеся глаза Бобби, прежде чем тот стукнулся затылком об пол.

Он резко согнулся в поясе, подтянув ноги к животу, в уголках рта выступила пена. Руки и ноги забились и затряслись. Арнольд первым подскочил к нему. Попытался повернуть его на бок, произнося какие-то успокаивающие слова – обращаясь к нему по имени.

– Врача!

Не знаю, кто это выкрикнул. Может, и Руди. Вокруг нас быстро собралась целая толпа. Я встал рядом с Бобби на колени, едва не задохнувшись от боли в груди. Приподнял ему голову, вытащил свой бумажник и втиснул его ему между зубов, чтобы он не подавился собственным языком.

– Да давайте же сюда этого чертова врача!

На сей раз я понял, что это кричит Руди. Люди столпились вокруг нас. По плиточному полу заметались яркие отражения целого множества фотовспышек. Долбаные папарацци! Бенеттио тоже был здесь, явно не без удовольствия наблюдая за происходящим. Какая-то женщина в белой блузке с красными погончиками на плечах протолкалась сквозь толпу, решительно отпихнув его в сторону. В руке у нее был чемоданчик с красным крестом.

– Он эпилептик? – выкрикнула она, падая на колени рядом с Бобби.

Я поднял взгляд, увидел Руди. Тот застыл.

– Он эпилептик? Принимает какие-то лекарства? Есть у него на что-то аллергия? Ну давайте же, мне нужно знать!

Руди все медлил.

– Да скажите же ей! – выкрикнул Арнольд.

– Да, он эпилептик. Принимает клоназепам, – наконец ответил Руди.

– Все назад! Дайте нам пространство, – приказал я остальным.

Толпа немного поредела, и я увидел на другом конце зала Прайора, который прислонился к барьеру трибуны для присяжных, сложив руки на груди.

Этот гондон все еще улыбался. Обернулся проверить, нет ли кого у него за спиной, и принялся набирать какое-то сообщение на своем мобильнике.

Глава 30

Кейн давно уже понял, чего теперь ждать.

Остальным членам жюри судья растолковал это по буквам. Большинство из них все так и не могли уложить сказанное в голове.

– Комиссар полиции поставил меня в известность, что не может исключить вероятности того, что Бренда Ковальски была сбита машиной намеренно, поскольку была выбрана в состав данной коллегии присяжных. Вообще-то имеются прямые указания на то, что это было не банальное ДТП. Как вы уже наверняка знаете из новостей, автомобиль вначале сбил Бренду, а затем сдал назад и проехал ей по голове. Таким образом, мы вынуждены предпринять определенные шаги, чтобы обеспечить вашу безопасность, – объявил судья.

Спенсер заговорил первым.

– Я так и знал… Я… Гос-споди… В смысле, какие шаги, чувак? То есть сэр?

Кейн заметил, что судья Форд не стал как-то реагировать на подобные вольности. Чего-то подобного тот явно ожидал и был настроен сочувственно.

– Когда наступит обеденный перерыв, всем вам разрешается съездить домой и собрать необходимые вещи. Каждого из вас будет сопровождать вооруженный пристав. А по окончании сегодняшних слушаний вас отвезут в отель, где вы будете оставаться под вооруженной охраной на протяжении всего судебного процесса, – ответил судья.

Стоны. Протесты. Шок. Слезы.

Кейн позволил всему этому развернуться перед ним.

Судья держался твердо.

– На подобных слушаниях, привлекающих повышенное внимание средств массовой информации, секвестирование, а иными словами, изоляция присяжных – вполне обычная практика. Подобное решение далось мне нелегко, уж поверьте. Однако я все-таки считаю, что подобную меру предосторожности обязательно следует предпринять. И я говорю вам все это именно сейчас – на случай если вам потребуется позвонить друзьям или родственникам. Кому-то из вас наверняка придется организовать присмотр за детьми и так далее. Даю вам на это тридцать минут до начала суда.

На судью тут же обрушилась лавина протестующих криков и вопросов – в основном со стороны мужской части жюри, пока он пятился к выходу. Один из вопросов Кейн расслышал достаточно отчетливо. Поступил он от мужчины в бледно-голубой рубашке с галстуком, Мануэля.

– Сэр! Сэр! А где нас поселят? – выкрикнул тот.

Кейн подался вперед на своем стуле, постаравшись максимально абстрагироваться от остальных выкриков.

– Вскоре суд все это организует, – отозвался судья прямо перед тем, как скрыться за дверью.

Кивнув, Кейн почувствовал, как где-то внутри него прокатилась волна приятного возбуждения. Вообще-то на нечто подобное он и рассчитывал. Суд мог сколько угодно все организовывать, но он и без того прекрасно знал, куда именно направятся присяжные в пять часов вечера.

Кейн уже сам все организовал.

* * *

Глава 31

Мы с Руди наблюдали, как Бобби понемногу приходит в себя в медпункте. Поначалу он мало что соображал. Не понимал, где он и что вообще случилось. Врачиха дала ему водички. Велела опять прилечь. Руди стоял в углу, рявкая в свой мобильник:

– Он еще не в порядке. Пока что нет. Дайте мне еще немного времени!

Мне было слышно лишь одну сторону этого обмена репликами. Ладно, неважно. И так было ясно, что все пошло наперекосяк.

– А что, если журналисты увидят? Он все еще кинозвезда. Дайте мне две недели, и я обеспечу…

Тот, с кем он общался, похоже, бросил трубку. Руди замахнулся, явно готовый швырнуть свой мобильник в стенку. Выругался, неохотно опустил руку с телефоном.

Медпункт представлял собой довольно тесную комнатку с единственной клеенчатой кушеткой, парой шкафчиков со всякими обезболивающими таблетками и бинтами и дефибриллятором в футляре, висящем на стене. Руди мягко попросил врачиху ненадолго оставить нас наедине. Прежде чем выйти, она потребовала от нас не трогать Бобби как минимум пятнадцать минут, чтобы дать ему окончательно прийти в себя.

– В зале я видел двоих репортеров. До начала процесса никого из прессы там быть не должно, но эти тем не менее как-то туда просочились. И все видели. Да еще и засняли. Вечером все это будет на первых полосах, – сказал Руди.

– Да плевать мне уже на это… Я по-прежнему способен сыграть любую роль, – отозвался Бобби.

– Погодите-ка, что-то я не догоняю… При чем тут вообще тот факт, что Бобби – эпилептик? – вмешался я.

Руди вздохнул, уставился в пол и произнес:

– До сегодняшнего дня никто не знал, что у Бобби эпилепсия. Понятно? Ты не можешь сниматься в фильме с бюджетом в триста миллионов долларов, если тебя вдруг прихватит и ты свалишься в корчах прямо на съемочной площадке. Один только Бобби застрахован на пятьдесят миллионов. Студия раскручивала его, как нового Брюса Уиллиса. Теперь всему этому конец.

– По-моему, у нас сейчас есть более серьезные поводы для беспокойства, чем его карьера в кино, – заметил я. – Вроде перспективы угодить за решетку за убийство, согласны?

– Знаю, но тут мы ничего не можем поделать. Бобби, мне очень жаль, но студия выпускает фильм в прокат уже в эту пятницу, и они отстраняют фирму от этого дела, – сказал Руди.

Бобби потерял дар речи. Закрыл глаза, откинул голову на подушку. Словно тот, кто вот-вот свалится с высокого обрыва.

– Они не имеют права так поступать, – заметил я.

– Я пытался, Эдди. Все эти рекламные щиты поставили как раз из-за предстоящего суда. Можно было не заморачиваться с длинной пиар-кампанией и вообще особо тратиться на рекламу. Студия и так получает всю бесплатную рекламу, какую только может пожелать, причем по всему миру. Если эпилепсия Бобби станет достоянием общественности, его договором со студией можно будет разве что жопу подтереть. Он это знает. Он его сам подписывал. Я пытался убедить их подождать, дать нам закончить суд и добиться оправдательного приговора. Но они больше не видят в этом смысла, и им надоело рисковать. Они выпустят картину в свет, пока Бобби все еще формально невиновен.

– Ну не можем же мы просто бросить его! – возмутился я.

– Дело сделано. Это у меня как кость в горле, но клиент в данном случае – студия. Я поговорю с судьей, Бобби. Вам предоставят отсрочку в рассмотрении дела.

Бобби все слышал. Кинозвезда он там или нет, но в тот момент он казался мне испуганным ребенком – обхватил голову руками, сотрясаясь всем телом от слез.

Выходя за дверь медпункта, Руди бросил мне через плечо:

– Давай-ка, Эдди, немного пройдемся.

Я не тронулся с места.

Он остановился, вернулся и выложил все начистоту:

– Эдди, студии больше не нужен этот судебный процесс. Напомню, что именно она – клиент фирмы. Идем сейчас со мной, и можешь приступить к работе у меня хоть завтра. Достойная зарплата, работа – не бей лежачего… Давай, ты это заслужил. У нас нет выбора.

– Выходит, все, что вы мне вкручивали насчет веры в Бобби, – это была просто игра, чтобы заманить меня в свои ряды? Так, что ли? Вы собираетесь бросить этого парня в первый же день процесса по делу об убийстве?

– Судебный процесс еще не начался. Я поговорю с судьей, и он отложит слушания до тех пор, пока Бобби не найдет себе нового адвоката. Послушай, Эдди, я ведь все-таки не последняя сволочь. Я не бросаю Бобби. Просто не хочу потерять семнадцать миллионов долларов, которые мне платят за оказание юридических услуг, ежегодно. Я следую указаниям своего клиента, и ты тоже. Ну давай уже, пошли, – сказал он.

Я понимал, что если сейчас откажусь, мне никогда уже не выпадет другой такой возможности. Предложение работы в фирме было единственным шансом вернуть Кристину, который у меня еще оставался. Солидная должность. Спокойная жизнь. Никакого стресса. Никакого риска. Никакой опасности для семьи. Я знал, что если поступлю на работу в «Адвокатское бюро Карпа», то у меня по-прежнему останется надежда вернуть свою жену. Без этого она никогда не поверит, что я вообще получал подобное предложение. Я был бы для нее Эдди Флинном, лжецом. Опять.

Я выдохнул. Спокойно, не спеша. Кивнул сам себе.

После чего вышел в коридор и последовал за Руди к лифтам. Он поправил галстук, нажал кнопку вызова. Увидев, что я приближаюсь, произнес:

– Вот и умница.

Я стоял молча, опустив голову. Когда двери лифта открылись и Руди вошел в кабину, я даже не пошевелился.

Двери начали уже закрываться, и Руди быстро вытянул руку, чтобы остановить их.

– Ну давай же, Эдди. Пора идти. Дело закрыто, – поторопил он.

– Нет, – ответил я. – Дело только начинается. Спасибо за предложение работы.

И лишь уже свернув за угол и направляясь обратно в медпункт, услышал, как двери лифта захлопнулись у меня за спиной. Врачиха успела вернуться и теперь пыталась утешить Бобби. Он увидел, что я стою в дверях. Лицо его было мокрым от слез. Рубашка потемнела от пота, и тетка в белом халате все пыталась уложить его, но он сопротивлялся.

– Можно войти? – спросил я.

Бобби кивнул. Врачиха отступила назад. Натянув рукава рубашки на ладони, он вытер лицо и шмыгнул носом. Вид у него был бледный. Я видел, что он весь дрожит. Голос у него звучал, как треск сухих веток в бурю.

– Плевать мне на студию. Я просто хочу поскорей со всем этим покончить. Я не убивал Ари и Карла. Мне нужно, чтобы люди этому поверили.

Нет таких обвиняемых, которые реагировали бы на предстоящий уголовный процесс совершенно одинаково. Некоторые в первый же день суда буквально разваливаются на части. Другим так или иначе на все насрать – им уже приходилось побывать за решеткой, и перспектива опять получить серьезный срок их особо не колышет. Третьи проходят сразу несколько противоположных стадий. Поначалу они излишне самоуверенны. Полны энтузиазма. И чем ближе суд, тем оптимистичней их настрой. Но в то же время понемногу нарастает тревога, так что вскоре вся эта уверенность уже изъедена парализующим страхом. И когда в первый день судебного процесса громоздкая машина правосудия наконец начинает проворачивать свои шестеренки, такие люди – уже полные развалины.

Бобби относился к этой последней категории. По полной программе. Первый день судебного разбирательства по делу об убийстве – это «тони или плыви». Бобби явно тонул.

– Похоже, вам опять нужен адвокат, – заметил я.

На секунду его веки слегка опустились. Скованные напряжением плечи немного расслабились. Но это облегчение длилось недолго.

– Я не смогу заплатить столько же, сколько студия, – проговорил Бобби, и я увидел, как его плечи опять напряглись. На лицо вернулась паника.

– Успокойтесь. Руди уже достаточно мне заплатил. Я все еще в его платежной ведомости. Но теперь вы мой клиент. И я сделаю все, что в моих силах, чтобы вас вытащить. Если вы, конечно, не против, – сказал я.

Он протянул мне руку. Я пожал ее.

– Спасибо…

– Благодарить пока что рано. Мы все еще в полном дерьме, Бобби.

Запрокинув голову, тот испустил нервный смешок, который тут же резко оборвался, когда реальность происходящего вновь всем весом обрушилась на него.

– Знаю – но, по крайней мере, теперь я в нем не один, – сказал он.

Глава 32

Присяжным приходится привыкать к долгим ожиданиям. Большинству из них это не очень-то удается. Они не могут усидеть на месте, начинают злиться и раздражаться, когда считают, что лишь зря тратят время. У Кейна же в этом имелся большой опыт. Он был терпеливым человеком. В помещении для присяжных защелкали старые батареи, загудели трубы. На улице подморозило, и отопительная система с трудом справлялась с подступающим холодом.

Кейн все так же неподвижно сидел за столом. Остальные присяжные либо постоянно ерзали, либо согревались кофейком, болтая обо всякой ерунде. Женщины все еще обсуждали Бренду. Мужчины предпочли спортивные темы. За исключением Спенсера, которого спорт ничуть не интересовал. Тот просто таращился в окно, за которым опять посыпал легкий снежок.

Потом он вытащил бумажник, пересчитал тощую пачку банкнот и повернулся к Кейну.

– Сорок баксов в день! Я не собираюсь отправить парня за решетку до конца его жизни за сорок сраных баксов в день!

После чего цыкнул зубом.

Кейн уже видел его фото на пробковой доске в фирме во время отбора. Некоторые присяжные отождествляют себя с правоохранителями – лицами, облеченными властью, карающей дланью. Другие видят себя в роли судей. Спенсер явно подпадал под последнюю категорию. Было нетрудно понять, почему защите так хотелось видеть его в жюри.

– Как по-вашему, когда нам заплатят? – спросил Спенсер.

Кейн покачал головой, ничего не ответив.

Деньги. Они всегда порождают в людях самое худшее, подумалось ему. Припомнился тот летний день, давным-давно… Наверное, где-то с неделю после того, как ему стукнуло десять. Его мать стояла у кухонной раковины, и солнце играло у нее в волосах. Мыла посуду, слушала музыку. Платье на ней было такое старое, что стало почти прозрачным. Она уже успела опрокинуть пару стаканчиков, как и всегда в это время. Когда мать отступила от раковины и крутнулась на месте, солнце насквозь просветило ее платье. Волосы разметались по сторонам, а с мокрой губки в руке слетели хлопья мыльной пены, и один белый комок шлепнулся прямо на нос Кейну. Старые половицы сельского дома стонали и скрипели в такт заводной музыке.

Кейн помнил, что засмеялся. Подумалось, что тогда он в последний раз был по-настоящему счастлив.

Тот мужчина появился в тот же день, чуть позже. Кейн сидел на качелях под тем старым деревом, с которого свалился пару лет назад. Солнце уже низко повисло над горизонтом. Сук над ним размеренно поскрипывал, когда он покачивал ногами взад и вперед. И тут Кейн услышал звон бьющегося стекла. Вскрик. Поначалу показалось, что это просто ветер или какой-то странный звук, издаваемый веревками, на которых висели качели, но вскоре он осознал, что это не то и не другое. Бросился к дому, зовя маму.

Нашел он ее на полу кухни. С разбитым в кровь лицом. А прямо над ней – что-то огромное, черное.

Это был мужчина с темно-каштановыми волосами. В грязных джинсах, в измазанной чем-то рубахе. Пахло от него в точности как от пастора в субботу вечером. Кейн учуял такой же странный, густой сладковатый запах. Мама называла это бурбон. Мужчина повернул голову и нацелил свои красноватые глазки на Кейна.

– Выходит, это и есть тот малец, – пробурчал он.

– Нет, нет, нет, я же говорила тебе, что не хочу, чтоб ты больше здесь появлялся!..

Мужчина прихлопнул ей рот рукой.

– Иди-ка пока на двор, с тобой я после разберусь, – сказал он Кейну. А потом опять повернулся к матери. – Да нисколько он на меня не похож! Отлично. Значит, наш прежний уговор в силе. Давненько же это было…

Мать вскрикнула, и Кейн рванулся вперед, вдруг неожиданно для себя оказавшись на другом конце кухни. Мужчина обернулся, ухватил его за рубашку, резко подтянул к себе и отвесил ему такую оглушительную оплеуху, что матери показалось, что Кейн никогда уже больше не встанет. Кейн ударился затылком о дальнюю стену и сполз по ней на пол.

Она вскрикнула даже еще громче.

По щеке Кейна расплылось тепло. Он поднялся с пола, поднес руки к лицу и впервые в жизни увидел собственную кровь. Оплеуха сильно рассекла ему лицо. Большинство мальчишек на его месте потеряли бы сознание, или кричали от боли, или забились от страха в угол, но Кейн всего лишь разозлился. Этот человек ударил его! Он ударил его мать!

Кейн быстро метнулся к раковине, заметив черную рукоятку большого маминого ножа, торчащую из нее. Мама постоянно повторяла ему, что не разрешает ему даже просто прикасаться к этому ножу. Ухватив его, Кейн понадеялся, что мама простит его за то, что он все-таки прикоснулся к нему.

Мужчина успел лишь изумленно поднять взгляд. Он едва не оторвал этому мальцу башку – и вот этот малец стоит прямо перед ним. Изумленное выражение так и застыло у него на лице. И тут левая щека у него отвисла. Левый глаз тоже. Правый вдруг резко побелел. Как будто щелкнули выключателем. Но Кейн понял, что просто провернулось глазное яблоко, очень быстро.

Выбравшись из-под навалившегося на нее мужчины, мать обняла Кейна, подхватила на руки, стала укачивать и что-то напевать. И все это время он не сводил взгляд с кончика большого ножа, торчащего из затылка мужчины.

Потом Кейн подтащил к крыльцу ржавую садовую тачку, и мать кое-как покатила тело на поле за домом. Он понял, что она задумала, и изо всех сил попытался помешать ей, но вскоре понял, что это бесполезно. Мать направлялась к огромной мусорной куче, густо поросшей мхом. Прямо за той была впадина, и если зарыть в ней человека, то никто ничего и не заметит, пока не встанет прямо на могилу.

На самой вершине кучи тачка выскользнула у матери из рук, и тело вывалилось из нее, упав на самое дно впадины. Земля там была темной, рыхлой и легко поддавалась под лопатой, которую Кейн принес на плече.

Очень скоро мать Кейна наткнулась на первый набор костей. Маленьких. И чем глубже копала, тем больше находила. Кости каких-то животных. Закопанные в рыхлой сырой земле. Кейну она ничего не сказала, и они вместе зарыли тело.

А когда закончили, мать Кейна, вся в земле и в крови, опустилась рядом с ним на колени. Взяла его за мягкие, перемазанные в крови щеки и произнесла: «Я никому ничего не скажу про этих животных. Я знала, что это ты, с самого начала знала. Мы сохраним все это в секрете. Все это останется только между нами. Я тебе это обещаю. А ты обещаешь?»

Кейн кивнул, и никто из них и словом не обмолвился об этом еще несколько лет. А в пятнадцать лет он узнал правду. Мать призналась Кейну, что это был ее кузен. Когда умер дед Кейна, оставив ей старый фермерский дом, этот кузен предложил ей помочь деньгами. Он работал разнорабочим по всему их округу, и у него всегда водились наличные для не особо разборчивых женщин. Мать Кейна оказалась в отчаянном положении. У нее не было даже еды – лишь не оплаченные счета и земля, которую она не могла обрабатывать. Эти деньги помогли ей встать на ноги. И она сказала Кейну, что ненавидит каждую минуту, проведенную с этим мужчиной. И что отец Кейна на самом деле не был морским пехотинцем, погибшим в каких-то далеких краях. Им был тот, кого они вместе похоронили.

Она сказала Кейну, что очень об этом сожалеет. Просто ей очень нужны были деньги.

Кейн сказал ей, что все понял. И так оно и было на самом деле.

А вот о другом предпочел умолчать. О чем, как он понимал, вообще никому нельзя рассказывать. Что когда он всадил этот большой нож в лицо мужчине, то испытал удовольствие.

Очень сильное удовольствие.

С годами это чувство было все трудней воспроизвести.

…Кейн моргнул, прогоняя это воспоминание, и опять посмотрел на Спенсера. Он понимал, что придется что-то предпринять в отношении присяжных вроде него. Некоторых людей просто невозможно переубедить. Что бы ни происходило в зале суда, что бы ни доказывал он в совещательной комнате, Спенсер обязательно проголосует по-своему. В пользу обвиняемого. Равно как и этот музыкант, Мануэль. Еще один любимчик защиты…

Слишком уж многое было поставлено на карту. Кейн не мог рисковать тем, что в совещательной комнате все это может вдруг развалиться. Надо было разобраться с этой проблемой, пока все не зашло слишком уж далеко.

А как поступить со Спенсером и Мануэлем, он уже знал.

* * *

Глава 33

Оставив Бобби в медпункте, я направился обратно в зал судебных заседаний. Секретарь суда передала мне через врачиху по телефону, что Гарри хочет срочно видеть меня и обвинителя в своих судейских палатах.

Войдя в зал, я обнаружил на столе защиты единственный лэптоп – свой собственный. С уже выведенным на экран архивным файлом, который оставалось только распаковать. Ну что ж, у меня по-прежнему имелись материалы по делу.

– Не против, если я присяду? – послышался знакомый голос.

Опустившись на стул, Арнольд Новоселич шлепнул рядом с моим компьютером толстенную картонную папку.

– Я-то думал, что ты смылся вместе с Карпом, – заметил я.

Отъехав назад на стуле, Арнольд посмотрел мне прямо в глаза и ответил:

– Мне заплатили вперед. Уйти-то я могу в любой момент, но о квалификации консультанта по присяжным обычно судят по его последнему делу. Сам же знаешь. И это дело мне нужно довести до конца. Может, чем и смогу помочь, не знаю… Я никогда раньше так дела не бросал. А с этим меня так и подмывает продолжить.

– А меня так и подмывает уволить тебя, но не похоже, чтобы от желающих вступить в команду защиты просто не было отбоя. Вдобавок ты первым бросился на помощь Бобби, когда его тут прихватило, – сказал я.

– И у меня бывают маленькие слабости, – отозвался Арнольд, открывая свою папку и вручая мне какой-то документ. – Это наш окончательный список присяжных. На каждого – подробная биография. Я тут уже подправил его после недавних известий.

– Каких еще известий? – не понял я.

– Ну, мне пришлось вписать сюда одного из запасных. Понимаешь, одного человека из первоначального списка вчера вечером сбила машина. Бренду Ковальски. Насмерть. У копов это явно вызвало какие-то подозрения. Я видел, как утром сюда приходил их лейтенант, чтобы пообщаться с судьей.

– Вот блин…

– И не говори, – согласился Арнольд. – Секретарь уже вовсю тебя ищет. Прайор тоже здесь, ждет. Постарайся убедить судью не изолировать присяжных.

– Хочешь объяснить, как мне делать мою работу?

– Нет, но я тебе не доверяю. И ты меня недолюбливаешь. Давай уж по-честному, и из этого и будем исходить, – сказал он.

Я кивнул и позволил Арнольду разложить на столе свои бумаги и папки. Мы и вправду с ним не особо-то ладили. Консультанты по присяжным – необходимое зло, особенно на громких процессах. Услуги их обходятся в целое состояние, хотя все равно неясно, насколько они могут повлиять на результат.

Однако насчет одного Арнольд был прав. Изоляция присяжных – это худшее, что может произойти на суде, и ни одна из сторон этого не приветствует. Вы можете потратить недели, даже месяцы, чтобы отобрать идеальных с вашей точки зрения присяжных. Защита обычно предпочитает людей творческих, с хорошо развитым воображением. Обвинение же склоняется к «рабочим пчелкам». Тем людям, что зарабатывают себе на жизнь, делая то, что велят им другие, и на это не жалуются. И каждая сторона стремится заполнить трибуну для присяжных людьми своего типа.

Защита хочет мыслителей.

Обвинение – солдат.

Но что на самом деле требуется каждой из сторон, так это чтобы каждый из присяжных принимал решение исключительно на основе того, что услышал от адвокатов и свидетелей. В идеале жюри должно представлять собой набор свободных умов, разнообразных и наиболее полно представляющих тот или иной регион.

Но стоит запереть присяжных в каком-то одном месте, отрезать их от внешнего мира, как все это разнообразие идет коту под хвост. Они проводят так много времени вместе, причем в обстановке, далекой от их нормальной жизни, что становятся единым целым. Сбиваются в стаю. По принципу «мы против них». А «они» в данном случае – это система правосудия, которая запрещает им смотреть телевизор, или читать газеты, или съездить домой до окончания суда. Из отдельных личностей жюри превращается в коллективный разум.

А это не устраивает ни защиту, ни обвинение, поскольку никто не знает, куда этих секвестированных присяжных в итоге занесет. Хотя куда бы их ни занесло, с большой долей вероятности это произойдет довольно быстро. Обычно они настолько уже устали и сыты по горло процессом и изоляцией от внешнего мира, что стоит только закончиться их мучениям, как присяжные моментально выносят единогласный вердикт. Виновен или невиновен – неважно, лишь бы побыстрей собрать манатки и разъехаться по домам.

Секретарь суда дала мне знак от двери в глубине зала. Пройдя мимо загородки для свидетелей и кресла судьи, я проследовал за ней по холодному коридору к судейским палатам. Напротив кабинета Гарри уже стоял Прайор, прислонившись спиной к стене. Разок стукнув в дверь, секретарь впустила нас обоих внутрь.

Прайор заговорил, лишь когда дверь за нами закрылась.

– Ну и как там ваш клиент? – спросил он.

– Все с ним будет нормально, – заверил я.

– Входите, садитесь, – произнес Гарри, прежде чем Прайор успел еще что-то сказать.

Судейские палаты обычно отражают личность их обладателя, но при этом это еще и официальное место для всяких кулуарных разбирательств, что накладывает на них определенные ограничения. За исключением пары фотографий Гарри в военной форме по Вьетнаме и еще одной, в рамке и с автографом, на которой он запечатлен в обнимку с Миком Джаггером, никаких прочих личных штучек тут не наблюдалось.

Секретарь присела за небольшой письменный стол в углу. Мы с Прайором устроились в кожаных креслах перед столом Гарри. Дождались, пока судья разольет всем кофе, включая секретаря. Потом он опять уселся за стол, сдвинув бумаги по сторонам и расчистив на нем место для локтей. Подался вперед, держа чашку обеими руками.

– Карп бежал с корабля – это наша первая проблема. Эдди, насколько я понимаю, вам требуется отсрочка, – сказал он.

– Может, и нет, – отозвался я. – Я уже подготовился к допросу большинства свидетелей из полиции и кое-каких экспертов. С такими свидетелями у меня вообще никогда не бывает проблем. Если только мистер Прайор не преподнесет мне никаких сюрпризов, то все пройдет гладко. Если у нас выйдет разделаться с полицейскими и экспертами к пятнице, то на выходных у меня будет время подготовиться к допросу свидетелей из гражданских.

– Кстати о свидетелях: я изучил оба ваших списка. Арт, в вашем тридцать пять свидетелей. У Эдди двадцать семь. Насколько я понимаю, вы просто морочите друг другу голову. Я уже прочитал пакет судебных документов и могу сказать, что вы, Арт, вполне можете обойтись пятью, максимум шестью свидетелями, чтобы обосновать свою позицию. А что касается половины людей в вашем списке, Эдди, то я просто не представляю, откуда они вообще взялись. Понимаю, что этот список составлял Руди, но все-таки, если серьезно: кто такой, черт возьми, этот Гэри Чизмен?

Списки свидетелей – это вообще-то по большей части игра. Вы включаете в свой список всех, кто только может прийти в голову, – просто на случай, если эти люди вдруг вам когда-то понадобятся. И добавляете в него еще и просто каких-то практически случайных людей, чтобы запутать противника и заставить его убить время на бесплодные попытки выяснить, каким боком они во все это вписаны.

– Послушайте, мне сейчас не хотелось бы опять просматривать свой список и обсуждать достоинства каждого из свидетелей. Если Арт готов сократить свой список – просто замечательно. Тогда я тоже так поступлю. Я понимаю, что вы имеете в виду: мы и вправду пускаем друг другу пыль в глаза этими списками. Если их как следует почистить от всякой шелухи, то с этим разбирательством можно будет управиться за полторы недели.

– Нет. Давайте сократим списки и будем ориентироваться на то, чтобы закончить этот процесс к пятнице, – сказал Гарри.

– К пятнице? Серьезная заявка, – отозвался Прайор.

На этом месте мы ненадолго прервались. Спокойно допили кофе. Отставив пустую чашку, Гарри оперся локтями о стол, переплел пальцы, опустил на них подбородок и произнес:

– Я принял решение секвестировать присяжных. Такое решение отводится на усмотрение суда, и я не хочу никаких обсуждений по этому вопросу, поскольку все равно не передумаю. Я всерьез обеспокоен.

– Из-за миз Ковальски? – уточнил Прайор. – Наверняка это было не более чем трагическое стечение обстоятельств.

– У меня здесь с утра побывали представители нью-йоркского управления полиции, и они практически не сомневаются в том, что ее сбили машиной целенаправленно. Это библиотекаря-то, хорошо известного и уважаемого в своем районе человека… Какие тут могут быть мотивы? Кроме того, что ее включили в состав жюри на данном процессе.

– По-моему, это малость притянуто за уши, господин судья, – заметил Прайор.

– Здесь – просто Гарри. Может, и притянуто. Но если я не изолирую присяжных, а с кем-то из них вдруг опять что-нибудь случится…

– Поступайте, как считаете нужным, Гарри. А эти люди из полиции вам не сказали, почему именно она могла оказаться целью преступника?

– Нет, но они работают над этим. Итак, джентльмены, а теперь идите и еще раз просмотрите свои списки свидетелей. Сократите их. Если вы вызовете свидетеля, которого я сочту несущественным, получите от меня по шее. Чем дольше протянется этот судебный процесс, тем больше риск того, что присяжные окажутся в центре чьего-то нездорового внимания. Кого вы планируете вызвать первым, Арт? – спросил Гарри.

– Детектива, ведущего дело. Даже учитывая вступительные речи, завтра мы вполне успеем разделаться с его показаниями.

Гарри кивнул и обратился ко мне:

– Я слышал, что у вашего клиента было нечто вроде эпилептического припадка. Как он, в порядке?

– Думаю, что да. Хотя чем скорей закончится этот процесс, тем лучше.

* * *

Из судейских палат мы с Прайором вышли вместе. Секретарь осталась, чтобы подготовить для Гарри какие-то бумаги. Обратную дорогу мы знали и в провожатом не нуждались.

– Чисто из любопытства: кто такой этот Гэри Чизмен? – поинтересовался Прайор. – Мои помощники покопались в интернете, но так и не нашли эксперта с таким именем или вообще кого-нибудь, кто имел бы хоть отдаленное отношение к этому преступлению. Как это ни удивительно, но Гэри Чизменов в Штатах не так уж и много. Хотелось бы знать, с какого перепугу он нарисовался в списке только вчера.

– Может, мне и не придется его вызывать. Вот и все, что я могу сказать на данный момент.

– Ну что ж, я знал, что Руди заготовит мне какой-нибудь сюрприз… Какая жалость, что он слился. Надеюсь, ты меня тоже не разочаруешь.

Видать, после неформального общения в кабинете у Гарри Прайор решил и тут отбросить официоз.

Я помотал головой. Публика вроде Прайора вызывала у меня отвращение. Он вписался в этот процесс исключительно ради куража и ради денег. Конечно, любой со временем становится нечувствительным к трупам, трагедиям и всяким страшным вещам, которые люди творят друг с другом. Но это был другой случай. Это был цинизм, или же что-то близкое. Что-то явно нездоровое. Давным-давно, прямо перед тем, как податься в адвокаты, я поклялся себе, что если вдруг когда-нибудь привыкну смотреть на место преступления, не испытывая никаких чувств к жертвам, – то все, надо завязывать с этой профессией.

– Послушайте, я все понимаю. Вы хотите выиграть. Ладно, флаг вам в руки. Но мы тут не пиписьками меряемся, Прайор, – два человека мертвы.

– И когда этот процесс завершится, они все равно будут мертвы, – без запинки парировал он.

Открыв дверь в конце коридора, я шагнул в зал. Тот был полон. Набит битком репортерами, ведущими новостных телеканалов, фанатами Ариэллы Блум и даже отчасти фанатами Бобби. Натуральный цирк.

Прайор, который вышел туда вслед за мной, оглядел занятые публикой скамьи и сказал:

– Касательно одного ты ошибаешься. Именно пиписьками мы и меряемся. В конечном счете все сводится к тому, кто из адвокатов круче. Штанишки у тебя уже достаточно длинные, чтоб это понимать, сынок. И в пятницу именно я буду стоять тут перед камерами, провозглашая торжество правосудия, свершившегося во имя несчастных жертв. Я за двадцать лет не проиграл ни одного процесса. Не собираюсь проигрывать и сейчас.

Сверкнув своими жемчужно-белыми зубами, он встал перед барьером для публики, одарил собравшихся в зале широченной улыбкой, поднял руки над головой и принялся ритмично хлопать. Толпа подхватила, тоже разразившись овацией. Со стороны фанатов Бобби возмущенно засвистели и зашикали, но довольно жиденько. Арнольд уже привел Бобби обратно в зал, и теперь они оба терпеливо сидели за столом защиты. Вид у Бобби был бледный, на лбу поблескивал пот. Я опустился на стул рядом с ним.

– Похоже, что все тут против меня, – произнес он.

– На этот счет не переживайте, – ответил ему я. – К тому времени, как мы тут на сегодня закончим, все может развернуться в обратную сторону. Забудьте про всю эту публику. Единственные люди, которые имеют значение на суде, – это присяжные. Пока они справедливы и непредвзяты, мы в полном порядке.

– Кстати о присяжных: ты уже посмотрел мой обновленный список? – вмешался Арнольд.

Вытащив из папки перечень, которым он меня снабдил, я начал читать. Настала пора познакомиться и с присяжными. Двенадцать человек. Двенадцать умов. М-да, не лучший состав жюри, на который я мог надеяться… Но явно и не худший. У меня три дня, чтобы они стали моими.

Тут коротко гуднул мой мобильник. Эсэмэска от Харпер.

«На перерыве подойди к нам с Дилейни. Мы нашли и других жертв».

Глава 34

Занимая место на трибуне для присяжных, Кейн держался поближе к Рите. Она продвинулась дальше между рядами, освободив ему место. Он оказался крайним во втором ряду, у самого выхода. Перед ним, чуть правей и чуть ниже, сидел Спенсер. Свидетельская трибуна просматривалась над его плечом просто-таки идеально.

То, что надо.

Каждому из присяжных вручили увесистый красный скоросшиватель с материалами дела и блокнот. Судья Форд проинструктировал их, что эти скоросшиватели пока что лучше положить под ноги – при необходимости либо он, либо кто-то из адвокатов сторон назовут им страницу, которую нужно будет открыть. Добавил, что делать заметки в ходе слушаний не возбраняется.

Большинство женщин, за исключением Кассандры, немедленно открыли свои блокноты и приготовили ручки. Спенсер тоже. Мануэль просто положил блокнот на коленку и зажал новехонькую ручку в зубах. Остальные мужчины свалили все это добро на пол, откинулись на спинки кресел, раздвинули ноги, насколько позволяли приличия, и сложили руки на груди.

Шум в зале все усиливался. Публика явно пребывала в нетерпении. Записные завсегдатаи судебных залов, писатели-документалисты, пишущие о реальных преступлениях, журналисты, телерепортеры возбужденно переговаривались друг с другом. Подробности двойного убийства пока еще не стали достоянием широкой общественности. Только самое основное, в общем и целом. Но и этого оказалось достаточно, чтобы вызвать натуральную газетную бурю. Даже такой мизерной информации хватило, чтобы ежедневно обсасывать этот сюжет с незначительными вариациями. Кейн уже знал, что «Вашингтон пост» успела окрестить предстоящий суд «процессом века». Большинство были с этим согласны. То есть до тех пор, пока под суд за убийство не угодит еще какая-нибудь крупная знаменитость. Но до той поры, что касается Нью-Йорка и его окрестностей, это была новость номер один.

Судья призвал к тишине, и шум в зале понемногу стих. Кейн внимательно оглядел толпу – на суд явилось множество родственников Ариэллы. Потом перевел взгляд на стол защиты. Руди Карпа за ним не было. Только Эдди Флинн в качестве основного защитника и Арнольд Новоселич, консультант по присяжным.

Что-то явно успело произойти. Наверное, Соломон уволил остальных своих адвокатов и оставил одного Флинна. «Ошибка, которая может дорого ему обойтись», – подумал Кейн.

Открыла процесс сторона обвинения. Кейн любил эту часть больше всего.

Поднявшись со своего места, Прайор вышел на центр зала и встал лицом к жюри. Со своего места Кейн мог даже учуять его лосьон после бритья, несмотря на солидное расстояние. Аромат был густой, но и не такой уж неприятный. Прежде чем прозвучали какие-то слова, Кейн заметил, что обвинитель просто-таки наслаждается воцарившейся тишиной. Все глаза в зале были направлены на него.

Сделав еще шажок к трибуне для присяжных – словно танцор свое первое па при первых тактах музыки, – Прайор начал вступительную речь:

– Дамы и господа присяжные, я уже имел удовольствие пообщаться кое с кем из вас вчера, во время отбора, но, думаю, мне все же стоит представиться еще разок. Моя мамочка всегда говорила, что именно так поступают воспитанные люди. Итак, дамы и господа, зовут меня Арт Прайор. Я хочу, чтобы вы хорошенько запомнили мое имя, поскольку собираюсь дать вам три обещания.

Кейн выпрямился на стуле, заметив, что остальные присяжные тоже зашевелились. Опять перевел взгляд на Прайора, который поднял указательный палец.

– Первое: обещаю предоставить вам факты, которые убедительно докажут, что Роберт Соломон умышленно и хладнокровно убил Ариэллу Блум и Карла Тозера. Я не собираюсь строить домыслы, я не собираюсь теоретизировать, я собираюсь показать вам правду.

В воздух взлетел второй палец.

– Второе: обещаю показать вам, что Роберт Соломон солгал полиции о своих передвижениях в вечер убийства. Он сообщил полиции, что вернулся домой около полуночи. Мы же докажем, что он солгал в этом ключевом моменте своих показаний, чтобы скрыть свою причастность к данным убийствам.

Три пальца.

– Третье: обещаю продемонстрировать вам железные, подкрепленные криминалистической экспертизой доказательства того, что именно Роберт Соломон и совершил данное преступление. Продемонстрирую вам отпечаток его пальца со следами его ДНК на предмете, помещенном в рот Карла Тозера уже после того, как тот был убит.

По спине у Кейна пробежала приятная дрожь. Речь Прайора производила буквально гипнотический эффект. Такого он еще никогда не видывал. А когда наконец Прайор позволил своей руке повиснуть вдоль бока, Кейн едва удержался от того, чтобы не наградить его аплодисментами. Голос Прайора переполняли жалость и сочувствие к жертвам, а также праведный гнев, когда он упоминал Роберта Соломона.

– Дамы и господа, я сдержу свои обещания. Моя старая добрая мамочка перевернулась бы в гробу, если б я не выполнил этот свой долг. Это дело о сексе, деньгах и мести. Роберт Соломон застал свою жену в постели с начальником своей охраны, Карлом Тозером. Он знал, что у них роман и что его браку пришел конец. Он разбил Карлу Тозеру голову бейсбольной битой, а потом достал нож и стал вонзать его в тело своей жены – раз за разом, раз за разом, раз за разом. Сложил долларовую купюру и засунул ее Тозеру в глотку. Может, он считал, что Тозеру были нужны деньги Ариэллы? Этого ему никак нельзя было допустить. В случае ее смерти подсудимый наследовал все ее денежные средства. Все тридцать два миллиона.

Я покажу вам, как он лгал полиции. Продемонстрирую подкрепленные криминалистической экспертизой доказательства того, что именно он – убийца. В вашей, и только вашей власти дать жертвам то правосудие, которого они несомненно заслуживают. Их уже не вернуть, но в ваших силах подарить им покой. Признав Роберта Соломона виновным. Виновным в совершении этого страшного преступления. Виновным в убийстве ни в чем не повинных людей.

Прайор двинулся к столу обвинения, а Кейн по-прежнему не сводил с него глаз. Смотрел, как тот вытаскивает платок и промакивает губы, словно стирая с них свой гнев. Большинство собравшихся в зале аплодировали. Судья вновь призвал к тишине.

Даже совсем слегка подавшись вперед, Кейн мог прочесть заметки, нацарапанные Спенсером в блокноте. Он долго смотрел на них, подмечая стиль, размер и отличительные признаки определенных букв. Вновь выпрямившись, оглядел своих соседей по трибуне. Накатившая на них волна эмоций явно никого не оставила равнодушным. Некоторые кивали, наверняка даже сами того не замечая.

«Черт, а этот Прайор и вправду хорош в своем деле», – подумал Кейн.

Глава 35

Гарри был прав. Прайор и в самом деле оказался реальным профи. Слушая его вступительное слово, я внимательно наблюдал за присяжными.

Когда он закончил, я посмотрел на Бобби. Того буквально трясло. Наклонившись ко мне, он произнес:

– Все это вранье. Если Карл и Ари и спали вместе, то я про это не знал. Богом клянусь, Эдди! Все это чушь собачья.

Я кивнул, посоветовал ему успокоиться. Арнольд шепнул мне:

– Прайор молодец, присяжные явно прониклись. Надо тебе это из них вытряхнуть.

Он был прав. Прайор использовал старый обвинительский прием под названием «математическая правда». Все дело в тройке. Каждое слово, которое он использовал, было тщательно взвешено, проверено и отрепетировано. И все крутилось вокруг цифры три.

Три – и в самом деле магическое число. Оно занимает некое важное место у нас в голове, и мы постоянно встречаем ее в нашей культуре и в повседневной жизни. Если вам разок позвонили и ошиблись номером – ну что ж, бывает. Если тот же человек звонит вам во второй раз – это совпадение. Третий такой звонок – и вы понимаете, что что-то неладно. Число три ассоциируется у нас в голове с некой формой правды или факта. Оно в некотором роде священно. Иисус воскрес на третий день. Святая Троица. На третий раз повезет. Три страйка – и аут²³.

Прайор дал три обещания. Трижды произнес слово «виновен». Да и само слово «три» произнес. Поднял вверх три пальца. Ритм и модуляция его речи вращались вокруг цифры три.

«Я не собираюсь строить домыслы, я не собираюсь теоретизировать, я собираюсь показать вам правду…»

«Это дело о сексе, деньгах и мести…»

«Он достал нож и стал вонзать его в тело своей жены – раз за разом, раз за разом, раз за разом…»

Даже по своей структуре речь Прайора была построена вокруг этого числа.

Во-первых, он сказал присяжным, что собирается посвятить их в три вещи. Во-вторых, рассказал им об этих трех вещах. И, в-третьих, объяснил то, что только что сказал.

Он был в полном праве быть довольным собой. Все это было хорошо отрепетировано, как следует продумано, психологически манипулятивно и чертовски убедительно.

Прежде чем встать и тоже обратиться к присяжным со вступительным словом, я поймал встревоженный взгляд Бобби. Я понимал, о чем он думает: правильно ли он сделал выбор адвоката. Жизнь его висела на тоненькой нитке. Уголовный процесс обычно не дает второго шанса.

Я не стал воспринимать это близко к сердцу. На месте Бобби я наверняка чувствовал бы себя точно так же. Встал, застегнул пиджак и подошел к присяжным, остановившись всего в паре футов от барьера. Достаточно близко, чтобы создать некое подобие интимности.

В то время как Прайор распинался со всей мощью и напором завзятого актера, я предпочел обратиться к присяжным вполголоса – так, чтобы мои слова были слышны только им, а не публике. Сколь бы сокрушительный эффект ни произвела речь Прайора, он все-таки выказал одну свою слабость – излишнее самодовольство и склонность к театральным эффектам.

– Меня зовут Эдди Флинн, и в данный момент я представляю обвиняемого, Роберта Соломона. В отличие от мистера Прайора, я не стану требовать от вас обязательно запомнить мое имя. Я не столь важен. Во что я верю, не имеет никакого значения. И я не собираюсь давать вам никаких обещаний. Хочу попросить вас лишь об одном. Я хочу, чтобы это вы сдержали то обещание, которое каждый из вас дал вчера, положив руку на Библию и поклявшись вынести честный и справедливый вердикт по этому делу.

Я сделал еще шажок вперед. Две женщины и кто-то из мужчин на трибуне подались в мою сторону. Положив руку на барьер, я перегнулся через него.

– На данный момент закон нашего округа говорит, что Роберт Соломон невиновен. Обвинению придется убедить вас в обратном. Убедить вас, что именно он совершил эти убийства, убедить за пределами любых разумных сомнений. Держите это у себя в голове. Уверены ли вы, что все услышанное вами от стороны обвинения соответствует действительности? Правда ли это? Так ли все было на самом деле? Или же все могло происходить совсем по-другому? Не мог ли кто-то еще убить Ариэллу Блум и Карла Тозера?

Защита намеревается показать вам, что все-таки есть кое-кто, кого сторона обвинения проглядела. Тот, кто оставил свои знаки на месте преступления. Кого ФБР безуспешно ищет уже несколько лет. Тот, кому уже приходилось убивать, и не раз. Уж не этот ли человек и есть настоящий убийца? По завершении слушаний вы будете обязаны задать себе этот вопрос. Если ответ будет «да», то Роберт Соломон вернется домой.

Держась за перила барьера, я еще раз обвел взглядом всех присяжных до единого, после чего направился обратно к столу защиты. По пути просто не удержался – глянул на Прайора. Взгляд его говорил четко и ясно: «Ну, теперь держись!»

Впервые за сегодняшний день я углядел некий просвет в глазах у Бобби. Что-то едва заметное, но очень важное.

Надежду.

Арнольд наклонился ко мне и поманил к себе.

– Мастерская работа. Присяжные все схавали. Правда, есть там один… – начал было он, но тут Прайор поднялся на ноги, и Арнольд это заметил. – Ладно, неважно, – закончил он.

– Сторона обвинения вызывает детектива Джозефа Андерсона, – объявил Прайор.

Он явно не хотел, чтобы моя речь так и продолжала звучать в ушах у присяжных. Ему требовалось сохранять заданный темп – опять отвоевать их и удержать при себе. Показания Андерсона я уже читал. Он был ведущим детективом по делу.

Здоровенный детина в серых штанах и белой рубашке выступил вперед. Шесть футов пять дюймов. Короткие темные волосы. Зайдя за ограждение свидетельской трибуны, он повернулся лицом к залу. Маленькие темные глазки. Густые усы и полное отсутствие шеи. Правая рука у него была в гипсе до самого локтя, так что ему пришлось закатать рукав рубашки.

Тогда я этого не знал, но с детективом Андерсоном мы уже познакомились. Не далее как вчера вечером. Он был из той своры, которую приволок с собой детектив Майк Грейнджер. Тот самый бычара, который пытался пробить дыру у меня в груди и которому я влепил в ласту встречным ударом.

Он уже узнал меня. Я понял это по его маленьким острым глазкам.

Впервые за три дня я немного расслабился. Если Андерсон настолько же нечист на руку, как и Грейнджер, отнюдь не исключалось, что дело он закрыл самым простым и легким манером – с поисками каких-то других подозреваемых заморачиваться не стал и попросту подтасовал улики, дабы подкрепить свою версию.

Все это обещало быть интересным.

* * *

Глава 36

– Детектив Андерсон, если вы просто поднимете левую руку, этого будет вполне достаточно. Я вижу, что вы не сможете удержать в ней Библию. Секретарь сейчас зачитает вам текст присяги, – сказал судья Форд.

Он проследил, как детектив повторяет слова присяги и занимает место за свидетельской трибуной. Все это время Кейн размышлял над вступительным словом адвоката защиты. Тот упомянул какого-то другого возможного преступника. Серийного убийцу. Которого выслеживает ФБР.

Кейн вернулся мыслями на много лет назад. Его мать уже потеряла ферму. Они переехали подальше оттуда и сменили фамилии. Новая жизнь, все с нуля. Какое-то время мать была счастлива. Покров новой личности оказался опьяняющим. Мать безуспешно перепробовала несколько занятий – официантка, уборщица, барменша, продавщица… А стопка неоплаченных счетов продолжала расти. Маленькие коричневые конверты были разбросаны по всей их сыроватой квартирке. Пока их не накопилось столько, что домохозяин выбросил Кейна с матерью на улицу.

Потом они еще не раз переезжали, пока она наконец не сумела удержаться на работе на местной фабрике, в основном по той причине, что желающих на ее место больше не находилось. Она мыла бочки – после того, как их бог знает для чего использовали. Для каких-то химикатов, объяснила она Кейну, хоть и не знала, каких именно. С каждым днем мать возвращалась домой чуть более бледной, чуть более худой, чуть более нездоровой. Пока в один прекрасный день просто не смогла выйти на работу. Медицинской страховки у нее не было, равно как и денег на врача. Кейн как раз окончил школу с высшими оценками, каких там давно уже не видывали. И пусть даже учился он эпизодически, его высокие интеллектуальные способности не подлежали сомнению. Его ждала стипендия в Брауновском университете²⁴.

Его мать умерла через неделю после его выпуска из школы. Скончалась в своей собственной постели в их крошечной дрянной квартирке. В тот день она получила письмо от управляющего фабрикой с уведомлением об увольнении. Под конец мать едва могла дышать, и каждое небольшое движение доставляло ей мучения. Вот тогда-то Кейн и решил, что надо положить им конец. Она не была достаточно сильна, но он уже научился быть сильным. Существовало сразу несколько способов со всем этим покончить: накрепко закрыть ей рот и нос рукой, прижать ей к лицу подушку или же дать слишком большую дозу дешевого уличного морфия. Поначалу Кейн остановился на морфии, но не знал, сколько его понадобится, чтобы добиться нужного результата. И любой из этих способов мог вызвать у нее страдания. Ему требовалось что-то более эффективное. Более быстрое.

Под конец Кейн остановился на методе, который, как он знал, будет и быстрым, и безотказным.

Сходил за топором.

И когда занес его у нее над головой, готовый оборвать ее страдания, мать поняла, во что превратился ее сын.

У нее в сумочке Кейн нашел двадцать долларов и сорок три цента. Порывшись в остальных ее вещах, обнаружил нечто вроде альбома. Со старыми фото своей матери, когда она была еще молодой. И несколькими газетными вырезками. Все с одним и тем же сюжетом, примерно шестилетней давности. На задворках фермы было обнаружено закопанное тело неизвестного мужчины. Сообщалось, что полиция разыскивает бывшую владелицу фермы и ее сына. При виде своего имени на бумаге, своего настоящего имени, Кейн ощутил кайф, какого никогда еще не испытывал. Вот оно, прямо перед ним. Черным по белому.

Джошуа Кейн.

Он сохранил этот альбом. Затолкал его в сумку вместе с кое-какой одежонкой.

В Брауновский он так и не поступил. Понимал, что какое-то время нельзя. Болезнь матери оказалась для него в некотором роде благословением. Она была слишком плоха, чтобы почувствовать, какой запах исходит из его комнаты. Школьный аттестат он получил 31 мая. А выпускной бал состоялся 20 мая – в тот день, когда бесследно исчезли составившая ему пару Дженни Маски и еще один выпускник, Рик Томпсон. Копы объявили машину Рика в розыск, но безуспешно. На следующий день после их исчезновения полиция обыскала квартиру Кейна, извинившись перед его матерью и ничего не обнаружив. После этого они трижды беседовали с Кейном, и каждый раз он выдавал копам одну и ту же историю – что приехал на выпускной бал вместе с Дженни, или же Хаски-Маски, как ее прозвали в школе, а вскоре после этого она уехала с Риком. С тех пор он их не видел.

Больше их вообще никто не видел.

Кейн закинул на плечи рюкзак, вернулся в свою комнату. Взял канистру с бензином, скачанным из соседских машин, и как следует облил им свою кровать, полы, комнату матери и кухню. Но бо́льшую часть бензина он вылил на пол своей собственной спальни. Не хотел, чтобы полиция узнала, что он вытворял с телом Дженни. Тело они наверняка должны были найти, когда прогорят половицы.

Окинув квартиру последним взглядом, Кейн зажег сразу целый пучок спичек, бросил их на пол и был таков.

Потом он угнал машину и не сумел удержаться, чтобы разок не проехать мимо водохранилища. Если в нем спустят воду, то наверняка найдут на дне машину Рика. С его телом в багажнике и отрезанной головой, втиснутой между приборной панелью и педалью акселератора.

Это было только начало. Тот толчок, в котором он нуждался, чтобы самому выйти в большой мир. Уже имея цель. Его мать умерла, безуспешно преследуя мечту о лучшей жизни. Такую же мечту, как и у всех бедных американцев, убежденных, что если трудиться не покладая рук, то можно ее достичь. И ради чего она часами трудилась во всех этих жутких местах? Ради двадцати долларов сорока трех центов… Его мать была всем, что он знал, и вот теперь ее не стало.

Кейн знал, что мечта, за которой гналась его мать, была ложью. Ложью, увековеченной в газетах и на телевидении. Те, кто за счет усердного труда или простого везения все-таки добился своего, превозносились как иконы. Кейн мог проследить за тем, чтобы люди, давшие жизнь этой мечте, подпитывавшие в ней огонь, тоже страдали. О, какие страдания он мог им принести!

И вот теперь, заседая в суде, Кейн вдруг припомнил то чувство, с которым смотрел на свое имя на старой газетной вырезке, найденной в материнском альбоме. Он даже опять ощутил его во время вступительной речи Флинна. По всему телу пробежала дрожь жутковатого удовольствия. Словно чья-то холодная, но ласковая рука протянулась ниоткуда и тронула его за плечо.

«Я знаю, как тебя зовут. Я знаю, что ты сделал».

И тут Кейн вдруг осознал, что на какую-то секунду маска соскользнула у него с лица. Безучастное выражение на нем, открытый и нейтральный «язык тела» сразу сменились другими, как только все эти мысли наполнили голову. Он кашлянул, огляделся по сторонам. Никто из присяжных ничего не заметил. Потом Кейн глянул на адвоката защиты. Флинн тоже вроде ничего не просек.

Что-то тут все равно не так, понял Кейн. Он просто чувствовал это. На сей раз это был не тот восхитительный трепет, который обычно приходил при воспоминаниях о его прошлых деяниях, и даже не легкое дуновение приятной ностальгии. Это было что-то совсем другое.

Страх.

Он вдруг почувствовал себя голым. И сколь отчаянно ни хотелось ему оглядеть зал, Кейн просто не осмеливался это сделать. Вместо этого он сосредоточился на Флинне, позволив боковому зрению делать свое дело.

И оно не подвело.

Кейн убедился в этом, чуть переведя взгляд. Теперь уже не было никаких сомнений.

Консультант по присяжным, Арнольд, пристально смотрел прямо на него. И явно что-то увидел. Увидел его истинное лицо.

Глава 37

Андерсон быстро оттарабанил положенное о своем четырнадцатилетнем опыте работы в качестве детектива из отдела убийств и наконец перешел к сути дела.

– На такой работе много чего навидаешься… Через какое-то время уже начинаешь чувствовать место убийства, видеть, что там произошло. Опыт сразу подсказал мне, что имели место какие-то личные счеты.

Лично мой опыт подсказывал мне, что Андерсон несет сраную пургу. Он загреб парня, которого счел виновным в убийстве, и был готов на что угодно, только чтобы все остальное укладывалось в эту версию. Если улики не указывали на Роберта Соломона как на преступника, то такие улики терялись или считались несущественными.

– Детектив Андерсон, в каком это смысле «личные»? – уточнил Прайор.

– Когда молодую женщину и ее любовника убивают в постели, то какие тут еще могут быть счеты, как не личные? Не надо иметь значок детектива, чтобы понять, что это, скорее всего, дело рук мужа. Он тут, кстати, присутствует, вон там сидит… Это обвиняемый, Роберт Соломон.

Прайор сделал небольшую паузу, повернулся, чтобы глянуть на Бобби, убедился, что присяжные проследили направление его взгляда, а затем вернулся к прямому допросу:

– Детектив, сейчас я выведу на экран одну фотографию. Это верхний план спальни с лежащими на кровати Ариэллой Блум и Карлом Тозером, сделанный профессиональным фотографом-криминалистом, и, насколько я понимаю, не последует возражений, чтобы мы приобщили это фото к делу в качестве вещественного доказательства номер один. Я просто хотел бы предупредить присяжных и присутствующих на процессе граждан, что изображение довольно натуралистичное, – сказал Прайор.

Я уже согласился с тем, что без вызова фотографа вполне можно и обойтись. Фото не лгут, так что не было смысла зря тратить время, вызывая его в качестве свидетеля, чтобы просто подтвердить подлинность снимков.

Пока Прайор искал изображение в компьютере, я не смотрел на большой экран у него над головой. Все мое внимание было приковано к Бобби. Закрыв глаза, он чуть ли не уткнулся головой в стол. О том, что фото открылось, подсказали мне сдавленные ахи и охи из публики. Я услышал, как Гарри призывает к тишине.

Мобильники с камерами в суде под запретом, так что я был уверен, что в новости этот снимок не попадет. Да он и вправду оказался чересчур уж натуралистичным.

Бобби бросил взгляд на экран, всего лишь раз, и тут же закрыл лицо руками.

Арнольд повел плечами, мотнул головой на Бобби, а потом на присяжных. Я понял, что он пытается мне сказать. Мне пришла в голову та же мысль. Бобби придется нелегко, но это в его интересах.

– Бобби, мне нужно, чтобы вы посмотрели на экран, – шепнул я.

– Не могу! Да мне и не нужно. У меня эта картина и без того в голове, и я никак не могу ее оттуда выбросить, – отозвался он.

– Я понимаю, что это тяжело. Вот потому-то вам и надо это сделать. Понимаю, что вам не хочется смотреть на то, что кто-то сотворил с вашей женой. Мне нужно, чтобы присяжные увидели это в ваших глазах, – сказал я.

Он помотал головой.

– Бобби, Эдди дает вам выбор, – вмешался Арнольд. – Либо следующие тридцать пять лет каждую ночь смотреть в потолок тюремной камеры, либо глянуть на это фото. Ну давайте же!

Никогда бы не подумал, что такая мысль вообще придет мне в голову, но я был рад, что Арнольд сейчас со мной.

Бобби шмыгнул носом, сделал глубокий вдох и сделал, что велено.

Не знаю, увидели ли это присяжные, но лично я – да. По лицу его заструились слезы, а в глазах было горе, а не вина.

Я благодарно кивнул Арнольду. Он искоса встретился со мной взглядом и кивнул в ответ.

– Детектив Андерсон, по этой фотографии, а также по нанесенным жертвам ранениям смогли бы вы сказать присяжным, что, по вашему мнению, произошло в этой спальне? – будничным тоном спросил Прайор. Как если бы поинтересовался у Андерсона, холодно ли сейчас на улице.

Мне тоже не хотелось смотреть на фото, но, как и у Бобби, у меня не было выбора. Нужно было следить за показаниями Андерсона.

Господи, ну и зверство!

Андерсон с Прайором уставились на экран. На двух человеческих существ, сметенных бурным потоком насилия. И почти небрежно, чисто по-деловому стали обсуждать, как именно могли погибнуть эти два молодых человека.

– Для начала обратите внимание, что голова мистера Тозера направлена вниз, а ноги поджаты под себя. Согласно отчету патологоанатома, мистер Тозер погиб от обширной черепно-мозговой травмы. Череп его был расколот, а мозгу нанесены катастрофические повреждения. Если он и не умер моментально, удар полностью его обездвижил. Мое толкование этого в том, что мистер Тозер не воспринимал убийцу как угрозу. Тозер был хорошо подготовленным специалистом по безопасности, и с ним имело смысл разделаться первым. Единственный сильный удар по затылку, когда он спал, вполне может вызвать такие повреждения и объяснить отсутствие защитных ран, – сказал Андерсон.

– А вы сумели определить орудие, которое было использовано против мистера Тозера? – спросил Прайор.

– Да. В углу комнаты я нашел бейсбольную биту. На ней имелась кровь, соотносящаяся с предположением, что ею кого-то ударили. Позже в лаборатории подтвердили, что кровь на бите принадлежит мистеру Тозеру. Так что велика вероятность того, что это и есть орудие убийства. И прежде чем вы успели спросить – да, на бите имелись отпечатки пальцев подсудимого.

Меня чуть не стошнило, когда Прайор отреагировал на этот ответ, сверкнув своей голливудской улыбкой. Присяжные этого не видели, их внимание было сосредоточено на Андерсоне.

Прайор взял биту, обернутую в прозрачный пакет для улик, и поднял ее над головой.

– Вот эта бита? – уточнил он.

– Та самая, – подтвердил Андерсон. Биту приобщили к вещественным доказательствам, и Прайор передал ее секретарю.

– Итак, если, как явствует из ваших слов, мистера Тозера убили этой битой, что произошло дальше?

– Ариэллу Блум пять раз ударили ножом в область груди и живота. Один из ударов попал в сердце. Она должна была умереть очень быстро.

По крайней мере, у Прайора было хорошее чувство паузы, и он позволил присяжным как следует рассмотреть фото Ариэллы на экране. Дал всем возможность в красках представить, как она умирала. Он прекрасно знал, что разгневанные и негодующие присяжные выносят вердикты не в пользу подсудимого в девяти случаях из десяти.

– Тела жертв были осмотрены Шерон Морган, судмедэкспертом – и непосредственно на месте преступления, и в морге. Вас поставили в известность о результатах этих осмотров?

– Да, медэксперт вызвала меня в морг, когда обнаружила кое-что в самой глубине ротовой полости Карла Тозера.

– И что это было?

– Банкнота достоинством в один доллар. Ее сложили в виде бабочки, а потом еще вдвое и поместили в рот Карлу Тозеру.

Помощник Прайора с пультом от проектора уже подсуетился, вызвал на экран фото купюры. По толпе пробежали шепотки. Все это было для них внове. Ничего из этого не было ни в газетах, ни по телику. На стальном столе лежало странное оригами в виде крылатого насекомого. С тенями под крылышками. Я заметил, что на уголках банкноты проглядывают несколько каких-то пятен – может, слюна, а может, и кровь.

Знание о том, что эта штуковина была найдена во рту у мертвеца, порождало какое-то потустороннее чувство – жутковатое насекомое, красивое и зловещее, словно вылупившееся у него внутри.

– Эта бабочка тоже была исследована экспертами, детектив?

– Да, я попросил криминалистов подвергнуть ее полному анализу. На этой купюре мы нашли два разных образца ДНК. Первый ДНК-профиль принадлежал какому-то другому лицу и представлялся не имеющим никакого отношения к данному преступлению. Аномалией. Не обладающей особой важностью. А вот что важно, это что эксперты обнаружили на этом долларе отпечатки пальцев подсудимого. Большого пальца – на лицевой стороне банкноты, частичный отпечаток указательного пальца – на обратной. На том же участке купюры, где находился отпечаток большого пальца, криминалисты обнаружили генетический материал, по-видимому, оказавшийся там в результате прикосновения этого самого пальца, – пот и кожные клетки. Этот образец ДНК полностью соответствовал профилю подсудимого.

Эта последняя фраза произвела в зале эффект ударной волны. Не последовало ни возбужденных переговоров, ни громких восклицаний. Воцарилась мертвая тишина. Никто не шаркал ногами, не шуршал бумагами, не кашлял и вообще не издавал никаких звуков, которые ожидаешь услышать от большой, сгорающей от любопытства толпы.

Потом тишину нарушил женский плач – какая-то дама зарыдала, прикрыв лицо руками. Явно кто-то из родственников. Наверное, мать Ариэллы. Я не стал оборачиваться. В такие моменты лучше оставить человека наедине с самим собой.

И Прайор идеально все разыграл. Стоял совершенно неподвижно, позволяя отзвукам материнского горя проникнуть в голову каждого из присутствующих в зале. Все в нем были явно потрясены. За исключением лишь одного человека – того репортера из «Нью-Йорк стар», Пола Бенеттио. Тот сидел, сложив руки на груди, в ряду кресел прямо за столом обвинения, и на показания Андерсона никак не реагировал. Наверное, все и без того знал.

Когда тишина стала уже неловкой, Прайор решил, что выждал достаточно, и вновь заговорил:

– Ваша честь, мы обязательно вызовем и эксперта, проводившего все эти исследования, естественно.

Гарри кивнул, и Прайор опять перешел к делу.

– Детектив, вы ведь разговаривали с обвиняемым на месте преступления, верно?

– Да. У обвиняемого была кровь на свитере, тренировочных штанах и на руках. Он сказал мне, что вернулся домой около полуночи, поднялся наверх и обнаружил свою жену и начальника охраны мертвыми у себя в спальне. А потом добавил, что пытался реанимировать Ариэллу, после чего позвонил в «девять-один-один».

Прайор крутнулся на месте и ткнул пальцем в одного из своих помощников, который тут же подхватил пульт и нажал на кнопку.

– Сейчас мы проиграем этот звонок в экстренную службу. Я очень хочу, чтобы все внимательно послушали.

Эту запись я уже тоже слышал, а вот присяжным предстояло ознакомиться с ней впервые. Тогда я решил, что этот звонок должен укрепить позиции защиты. Голос и речь Бобби звучали как у человека, который только что обнаружил свою жену мертвой, и это стало для него огромным потрясением. Паника, недоверие, страх, горе – абсолютно все это было в этом голосе на записи. Найдя на своем лэптопе расшифровку, я стал параллельно читать с экрана.

Диспетчер: Экстренная служба «девять-один-один». Вам нужна помощь пожарных, полиции или медиков?

Соломон: Я… я… не знаю.

Диспетчер: Вы сейчас находитесь в доме?

Соломон: Да, я… я только что нашел их. Они в спальне. Они мертвы!

(звуки плача)

(звон бьющегося стекла, кто-то спотыкается)

Соломон: Я здесь. Ох, я еще не проверял… Вот черт… Пожалуйста, немедленно пришлите «скорую»! Она не дышит…

(Соломон роняет телефон)

Диспетчер: Сэр? Пожалуйста, возьмите трубку. Сэр? Сэр?

– Разговор длится считаные секунды. Детектив, перед тем как впервые появиться на месте преступления, прослушивали ли вы запись этого звонка? – спросил Прайор.

Мне не понравилось то, к чему он мог подводить.

– Нет, не прослушивал, – ответил Андерсон.

Я тронул Бобби за руку.

– Бобби, разговаривая с диспетчером, вы вроде как споткнулись, и что-то опрокинулось и разбилось. Что это было? – прошептал я.

– Гм, попробую вспомнить… Точно не могу сказать. Наверное, я сбил что-то с прикроватного столика. Я не обратил внимания, – ответил он затухающим голосом, когда вновь окунулся в тот момент, оказавшись в комнате с двумя мертвыми телами.

Открыв на экране лэптопа фото с места преступления, я принялся их быстро просматривать, выискивая прикроватный столик. На одном из снимков его можно было разглядеть более-менее целиком. На полу рядом с ним лежала картинка в рамке с разбитым стеклом. Наверное, Бобби смахнул ее, даже не заметив этого, – неудивительно при подобных обстоятельствах. У меня было нехорошее чувство, что Прайор может предложить альтернативную версию источника этого звука.

– Детектив Андерсон, прокомментируйте присяжным фотографию под номером семнадцать, – попросил Прайор, пока помощник вызывал ее на экран.

Это был снимок коридора второго этажа, с перевернутым антикварным столиком и разбитой вазой под задним окном. Я понятия не имел, куда заведет это направление допроса, но, похоже, Прайор, сделав пару обманных движений, уже вплотную подобрался к тому, чтобы нанести нокаутирующий удар.

– Конечно. Когда я поднялся наверх, то сразу заметил перевернутый столик на лестничной площадке. Ваза уже была разбита, – сказал Андерсон.

– И где сейчас этот столик? – спросил Прайор.

– В криминалистической лаборатории. Его, наверное, каким-то образом задели либо до, либо после убийства. Когда я допрашивал подсудимого у себя в отделе, то спросил его, не он ли опрокинул этот столик. Он сказал, что не помнит. Утверждал, что обнаружил тела и что кто-то другой убил его жену и начальника охраны. На тот момент расследования подсудимый уже был подозреваемым, но мы не исключали вероятность того, что он говорит правду. Если не он перевернул столик, то, наверное, это сделал кто-то еще. Мы забрали его для исследования вместе с осколками вазы.

– И что обнаружили? – продолжал Прайор.

Я пробежался по списку изъятого из дома в материалах дела. Там не было никакого отчета о криминалистическом исследовании старинного столика. Собрался уже вылезти с возражением, когда Андерсон ответил:

– Ничего. Поначалу.

– Так, дальше, – изобразил заинтересованность Прайор.

– Вчера я был в лаборатории, и мы осмотрели этот столик. Понимаете, у нас до сих не хватало одной важной улики – а именно ножа, которым убили Ариэллу Блум. Весь дом перерыли, да и участок тоже. Столик старый, антикварный. Вот я и подумал, нет ли в нем какого тайника.

– И он там был? – спросил Прайор.

– Нет. Но я еще раз просмотрел результаты экспертизы и обнаружил кое-что любопытное. В лаборатории искали «пальчики», и ничего тут из ряда вон выходящего не нашлось, но еще они нашли какие-то странные отметины на столешнице. Я попросил еще раз эти отметины исследовать, и сегодня прямо с утра мы получили отчет.

Прайоровский помощник подгреб к столу защиты со скоросшивателем. Я взял его. Открыл отчет. Пробежался по тексту.

Могло быть и хуже. Но ненамного. Я передал отчет Бобби. В последнюю секунду новая улика! Можно было бы повозмущаться и поорать, подготовить ходатайство об исключении ее из списка. Но я понимал, что все это будет без толку. Гарри все равно ее примет.

Ситуация Бобби значительно усложнилась.

Экран переменился, и теперь мы смотрели на нечто вроде двух наборов из трех параллельных линий, пересекающих столешницу. Типа как кто-то просто взял в руки три кисти и дважды провел ими по столу.

Хотел бы я, чтоб это были кисти…

– Что это, детектив?

– Следы от подошв, – объяснил Андерсон. – Рисунок на них соответствует паре адидасовских кроссовок, которые были на подсудимом в тот вечер. Выглядит это так, как будто подсудимый встал на этот столик, а когда тот опрокинулся, подошвы кроссовок скользнули по нему.

– Чушь! – сказал Бобби. – Я никогда не залезал с ногами на этот столик!

Произнес он это достаточно громко, чтобы быть услышанным остальными, и Гарри стрельнул в него взглядом, велящим ему заткнуться ко всем чертям.

Андерсон тем временем продолжал:

– Так что сегодня я еще раз побывал на месте преступления. Совсем неподалеку от того места, где стоял этот столик, в коридоре висит люстра. На потолке, с разноцветным стеклянным абажуром в виде чаши. Я залез туда по стремянке и нашел нож, который кто-то положил в этот абажур.

У Бобби задрожали руки.

– Вот этот нож? – уточнил Прайор, давая знак добавить еще одно фото на экран.

Подняв взгляд, я увидел тот же самый снимок, что и в отчете. Выкидное лезвие, черная рукоятка со светлыми поясками, вроде как под слоновую кость… На ноже виднелись следы крови. И, похоже, обычной пыли.

Единственная радость – никаких отпечатков.

– Это тот самый нож, которым убили Ариэллу Блум? – спросил Прайор.

Все до одного в зале уже знали ответ. Голова Бобби упала на грудь. Этот нож только что перерезал последние ниточки, позволявшие защите не развалиться на куски.

Глава 38

Андерсон подтвердил, что обнаруженная на ноже кровь соответствует по типу крови жертвы, и сообщил, что в данный момент проводится анализ ДНК, дабы окончательно определить ее принадлежность. Я шепнул Бобби, чтоб поднял голову. Я не хотел, чтобы он выглядел побежденным. Рано еще.

Прайор выстрелил в копа еще одним вопросом:

– Детектив Андерсон, это ведь необычно для преступника, который воспользовался ножом, чтобы зарезать кого-то до смерти, – спрятать орудие убийства в доме жертвы?

Я быстро встал. Слишком уж быстро. В боку стрельнула резкая боль, и я едва смог отдышаться, чтобы заговорить.

– Возражаю, ваша честь; мистер Прайор выступает с утверждениями, а не задает вопросы.

– Принимается, – сказал Гарри.

Я осторожно опустился на место. Возражать в данном случае не было особого смысла. Прайор мог легко переформулировать вопрос – хотя Андерсон и без того был готов дать ответ, о котором они наверняка заранее договорились.

– Детектив, за все годы работы в полиции приходилось ли вам сталкиваться с ситуацией, в которой проникший в чей-то дом преступник прятал бы орудие нападения на месте преступления?

– Нет, никогда с таким не встречался. За всю свою карьеру. Обычно нож забирают с собой. А потом либо оставляют при себе, либо избавляются от него. Нет смысла прятать его в доме. Единственная причина так поступить – это чтобы создать у оперативников впечатление, будто убийца покинул дом и унес орудие убийства с собой. Если еще раз прослушать запись того звонка в «девять-один-один», то очень похоже на то, что подсудимый разговаривал с диспетчером, стоя на том столике. Там слышен частый дробный топот, как будто кто-то запнулся и стал быстро перебирать ногами, а потом что-то разбилось. По мне, так это очень похоже на то, как если бы столик со стоящим на нем подсудимым опрокинулся, а ваза при этом упала на пол и разбилась.

– Благодарю вас, детектив Андерсон. На данный момент у меня к вам все. А теперь, насколько я понимаю, мой коллега готов пожаловаться на ненадлежащее исполнение вами служебных обязанностей и потребовать, чтобы присяжные не принимали все это во внимание. Вообще-то я удивлен, что он еще не выступил с возражением касательно ножа.

Я шепотом отдал распоряжения Арнольду, и тот сразу же вышел из зала. А потом я встал и направился к Прайору. Если не спешить, боль в ребрах была вполне терпимой. Тот присел на краешек своего стола, небрежно упершись левой рукой в бедро и явно жутко довольный собой.

– У нас нет возражений, ваша честь, – сказал я. – Вообще-то данная улика лишь на руку защите.

Гарри посмотрел на меня, как на сумасшедшего. Выражение на лице у Прайора – как у кота, добравшегося до сметаны – слетело с него быстрей стукача, сброшенного мафиозными братками в лифтовую шахту.

По залу пробежали шепотки. Но я уже абстрагировался от всего остального. Только я и Андерсон. Больше ничего не имело значения, словно больше никто за нами не наблюдал. Я полностью отключился от толпы, обвинителя, судьи и присяжных. Только я и он. Я дал ему немного помариноваться. Отпив воды, Андерсон ждал.

Я тоже. Не хотел приступать к встречному допросу, пока не вернется Арнольд. Тот мог появиться в любую секунду, принести из хранилища для улик заготовленные нами принадлежности – дело недолгое.

– Детектив, я хотел бы спросить вас, при каких обстоятельствах вы сломали руку, – наконец начал я.

Челюсть у него была что твои тиски, подвешенные к верстаку. Я видел, как по обеим сторонам его физиономии заходили массивные желваки – напряглись, когда он изо всех сил стиснул зубы.

– Упал, – ответил он.

– Упали? – переспросил я.

Колебания. Кадык дернулся вверх-вниз у него на горле.

– Да, поскользнулся на льду. Когда мы тут закончим, я расскажу вам все во всех подробностях, – процедил он сквозь пересохшие губы и еще раз приложился к стакану. Я много раз видел, как начинают нервничать люди, оказавшись на свидетельском месте. Одни дрожат, другие отвечают слишком быстро, третьи отделываются односложными ответами, и почти у всех пересыхает во рту.

Я и не ждал, что он скажет мне правду. И не стал уточнять, как все было на самом деле, – хотел лишь, чтобы он думал, что я могу это сделать. Просто чтобы заставить его задергаться. И, в свою очередь, угрожать мне.

Двери позади нас распахнулись. Арнольд наконец вернулся и привел за собой судебных охранников – человек пять. Идя гуськом друг за другом, они образовывали совершенно невиданную процессию, нагруженную пакетами и коробками, а двое тащили тяжеленный матрас. Я прервал допрос и молча ждал, пока вереница охранников направлялась по центральному проходу между скамьями для публики ко мне. Ее появление вызвало у присутствующих недоуменные взгляды.

Я услышал, как Прайор пытается набрать очки у толпы.

– А почему позади этой колонны не марширует оркестр? – поинтересовался он.

Перегнувшись через стол обвинения, я ответил:

– Ну как же, есть оркестр. И он уже играет для вас похоронный марш.

Прежде чем этот обмен остроумными репликами продолжился, я обратился к Гарри – сказал, что хочу внести на рассмотрение суда официальное ходатайство с просьбой разрешить мне провести в ходе своего встречного допроса Андерсона небольшую реконструкцию. Гарри удалил присяжных из зала, и мы с Прайором подошли к нему.

– Насколько научно обоснована эта реконструкция? – спросил он.

– Я не ученый, господин судья, хотя среди наших свидетелей все-таки имеется эксперт по данному вопросу; ну а все остальное – это чистая физика, – ответил я.

– Ваша честь, обвинение ни в коем виде не уведомили ни о чем подобном! Мы понятия не имеем, что именно затевает мистер Флинн, и выступаем с требованием отклонить его ходатайство. Это удар исподтишка! – встрял Прайор.

– Ходатайство защиты принимается, – ответил ему Гарри. – И прежде чем у вас возникнут какие-то мысли приостановить данное слушание, чтобы обжаловать мое решение, настоятельно советую подумать об одной вещи. Я все-таки обратил внимание на ваш маленький фокус с орудием убийства, мистер Прайор. Если б мистер Флинн обратился ко мне с просьбой об отсрочке, чтобы разобраться с этими вновь вскрывшимися обстоятельствами, я бы удовлетворил ее. Могу предположить, что вы давно уже придерживали эту улику в рукаве. Вы лишь затягиваете данный процесс, и для экономии времени я могу воспользоваться этой задержкой, допросив под присягой эксперта из полицейской криминалистической лаборатории касательно того, когда именно он обнаружил эти отметины на столике.

Прайор попятился, подняв руки.

– Как будет угодно вашей чести. У меня нет намерения затягивать это разбирательство.

Гарри кивнул, повернулся ко мне и сказал:

– Предоставляю вам некоторую свободу действий. Но с данного момента имейте в виду: если у любого из вас имеются улики, которые вы желаете приобщить к делу, – заранее ставьте друг друга в известность.

– Вообще-то есть еще несколько фотографий, которые мне потребуется использовать. Они были сделаны вчера на месте преступления, – сказал я.

– Предъявите их прямо сейчас, – потребовал Гарри.

Я вытащил свой телефон, отыскал снимки, которые Харпер вчера сделала в спальне, и переслал их по «мылу» в офис окружного прокурора. Потом отвел Прайора в сторонку и показал ему эти фото на экране мобильника. Возражений по поводу их использования у него не возникло. Наверняка потому, что он не понял, к чему все это подводит. Если б Прайор имел хотя бы малейшее представление о том, что именно я затеваю, то наверняка поднял бы шум. Я молился, чтобы вскоре он горько пожалел об этом своем решении.

* * *

Глава 39

Прямой допрос Прайором детектива Андерсона явно увлек соседей Кейна по трибуне. Детектив дал им почувствовать доказательства на вкус. Как говорят музыканты, сработал на разогреве. И теперь все присяжные вроде как сосредоточились на этом свидетеле.

Это, конечно, Кейну было только на руку, поскольку оказалось отличным отвлекающим фактором. Пока Андерсон давал показания, Кейн без помех изучал заметки Спенсера в блокноте, лежащем у того на колене. Никто из присяжных во втором ряду не обладал достаточным ростом, чтобы заглядывать через плечо соседям в первом ряду. Кроме Кейна. Он уже и сам исписал половину страницы, конспективно фиксируя ключевые моменты допроса. Потом открыл чистый листок и написал единственное слово.

«Виновен».

Опять глянув на заметки Спенсера, перевел взгляд на свой блокнот. Жирно замарал слово «виновен» и еще раз написал это слово на чистом листе. На сей раз буква «в» вышла чуть попрямее, а перекладинка у «н» – чуть пониже. Занимаясь этим делом, Кейн старательно склонялся над своим блокнотом, чтобы никто не подсмотрел, что именно он пишет. Ручку при этом старался держать практически на весу, не касаясь страницы голыми руками.

Бо́льшую часть своей жизни Кейн только и делал, что учился становиться кем-то другим. Порой достаточно надолго, особенно когда занимал место реального человека. Иногда фальшивые личности быстро использовались и сразу же отбрасывались, послужив намеченной цели. Из тех же, какими он пользовался дольше всего, у Кейна была парочка особо излюбленных. И, как он вскоре выяснил, чтобы успешно оставаться в одной из них, требовалось умение подписывать всякие документы – новые водительские права, чеки, денежные переводы и так далее. Когда выдавалась свободная минутка, Кейн раз за разом пробовал воспроизвести подпись человека, которого замещал, пока не получалось идеально ее подделать. За годы он стал в этом деле настоящим мастером. Развил в себе уровень владения пишущими предметами и зрительно-моторную координацию, которым позавидовал бы и маститый художник.

Наконец удовлетворенный результатом своих попыток воспроизвести почерк Спенсера, Кейн откинулся на спинку кресла, устроившись на нем чуть пониже, отлистал страницы в блокноте обратно до своих заметок и сложил руки на груди.

Прайор уже закончил прямой допрос, и Кейн с удивлением узрел, как из дверей в зал вливается целая вереница людей, нагруженных какими-то пакетами, коробками и даже матрасом. Увидел, как Прайор о чем-то спорит с Флинном.

– Ваша честь, я хотел бы внести ходатайство о разрешении провести в ходе моего допроса данного свидетеля небольшую наглядную демонстрацию, – объявил Флинн.

– Давайте заслушаем ее, но прежде нам нужно удалить присяжных, – ответил судья.

Соседи Кейна по трибуне встали и потянулись к выходу. Он последовал за ними, засунув блокнот в карман. На суде присяжных частенько гоняют туда-сюда по двадцать раз на дню, отправляя в совещательную комнату, пока адвокаты сторон обсуждают юридические тонкости. Кейн уже привык к этому.

На выходе из зала стояла женщина-пристав, придерживая дверь. Подойдя к ней, Кейн спросил:

– Простите, а ничего, если я загляну в туалет?

– Конечно. Чуть дальше по коридору, вторая дверь слева, – отозвалась она.

Кейн поблагодарил ее и направился по коридору к указанной двери. Туалет был маленький, темный, и пахло в нем, как и в большинстве мужских туалетов. Одна из лампочек не горела. На белых плитках – два писсуара. Кейн же сразу направился к единственной кабинке, закрыл и запер за собой дверь.

Действовал он быстро.

Первым делом вытащил из кармана упаковку жевательной резинки – той, что продается в виде кубиков. Она была уже открыта, и одного из кубиков в ней не хватало. Кейн вытряхнул ее содержимое на ладонь – вместе с маленьким пакетиком примерно того же размера, что кубики жевательной резинки. Удалил с него целлофановую обертку, скрывающую пару невероятно тонких латексных перчаток. Быстро натянул их. Вынул из кармана блокнот и вырвал из него страничку с надписью «Виновен». Скомкал ее в плотный шарик, но постарался сделать это так, чтобы на виду оставались как минимум три-четыре буквы этого слова. Убрал бумажный комок в карман куртки, стащил перчатки, засунул в них несколько монеток для тяжести, завернул в туалетную бумагу, бросил в унитаз и спустил воду.

* * *

Ожидать присяжным пришлось недолго – минут десять. Но и этого хватило, чтобы Спенсер не сумел удержать свои соображения при себе, наплевав на все, что им говорилось на инструктаже.

– Послушайте, я понимаю, что для подсудимого все это выглядит не слишком-то хорошо, но дело-то еще не закрыто! И как хотите: не верю я этому копу, – во всеуслышание объявил он.

– Я тоже. И у этого хитрюги-обвинителя нож был с самого начала. Просто он решил придержать эту улику от защиты, – подхватил Мануэль.

– Откуда нам это знать? Все, что я могу сказать, – для Соломона это и вправду выглядит не лучшим образом, – вступила в разговор Кассандра.

Кейн заметил, что она то и дело украдкой поглядывает на молодого симпатичного Спенсера. Кассандра пока не набралась духу заговорить с ним, но то, что она на него запала, было очевидно даже Кейну.

– Давайте не будем делать скоропалительные выводы. И нам нельзя обсуждать доказательства до окончания суда, – рассудительно произнес Кейн.

Кое-кто из присяжных согласно кивнул, а Бетси сказала:

– Он прав. Нам нельзя это обсуждать.

– Дык вот и я про то же! – воскликнул Спенсер. – Не стоит безоговорочно верить всему сказанному только потому, что он коп. Имейте свои головы на плечах, народ!

* * *

Присяжные вновь устроились на трибуне, а Кейн немного замешкался, снимая с себя пиджак, после чего занял свое место во втором ряду, сразу за Спенсером. Сложенный пиджак он перекинул через правое колено. Судья возобновил слушания.

– Благодарю вас, дамы и господа. Я только что разрешил мистеру Флинну провести запрошенную им наглядную демонстрацию. Вам следует помнить, что обвинение вправе повторно допросить данного свидетеля по любому вопросу, могущему возникнуть в ходе данной реконструкции. Прошу вас, мистер Флинн, – сказал он.

Кейн позволил пиджаку соскользнуть на пол – так, чтобы тот упал левым рукавом к нему. Наклонился, чтобы подобрать его, убедившись, что внимание остальных присяжных сосредоточено на Эдди Флинне, который как раз задавал свидетелю свой первый вопрос. И Терри, и Рита не сводили глаз с адвоката. Ухватившись за пиджак, Кейн нащупал через прокладку лежащий в кармане скомканный листок и незаметно вытолкнул его. В итоге тот оказался на полу, прикрытый пиджаком. Поднимая пиджак, Кейн махнул им, как метлой, и в этот короткий миг заметил, как бумажный комок укатывается под скамью перед ним.

Потом коротко глянул по сторонам – на лица присяжных в первом ряду и на Риту справа. Вроде как никто ничего не заметил.

Едва только Флинн приступил к встречному допросу Андерсона, как от внимания Кейна не ускользнуло повисшее между ними напряжение. Особенно когда коп начал объяснять, почему у него сломана рука. Детектив сказал, что просто поскользнулся и упал.

Интересно, подумал Кейн, и вправду ли Андерсон просто упал, а не пытался врезать адвокату защиты да промахнулся.

Флинн явно испытывал боль. Двигался он заметно медленней и осторожней, чем вчера. И Кейн заметил, как адвокат каждый раз невольно кривится, поднимаясь из-за стола.

Кейн практически не сомневался, что накануне у Андерсона с Флинном произошла какого-то рода стычка. Больно уже тяжелым взглядом смотрел этот коп на Флинна. Ненависть, которая исходила от Андерсона словно пар, явно объяснялась чем-то бо́льшим, чем обычное отвращение детектива к адвокату защиты.

Нет, за всем этим явно крылась какая-то история. Причем совсем недавняя.

Сам же Кейн ничего не имел против копов. У него не было к ним ненависти.

Вот потому-то он и решил работать с одним из них. Тот ему уже не раз пригодился. Он сделал себе мысленную пометку позже позвонить своему контакту в полиции. Еще много чего предстояло сделать.

Глава 40

Любой хороший мошеннический развод состоит из трех основных элементов. И неважно, откуда вы родом и где собираетесь его провернуть – в Гаване, Лондоне или Пекине. Вам все равно придется пройти все эти три основополагающих этапа. Называют их по-разному, и они могут преследовать разные цели, но суть от этого не меняется – в итоге все равно все сводится к этим трем стадиям, приводящим к успеху задуманного мошенничества.

Опять это магическое число…

У хорошего встречного допроса – те же три стадии. И частенько случается так, что они точно такие же, что использует и мелкое уличное жулье, и международные аферисты высокого класса. Искусство перекрестного допроса и искусство мошенничества – это фактически одно и то же. И я достаточно хорошо владел обоими.

Стадия первая: готовим почву. Объект пока и не подозревает, что сейчас его начнут потрошить, – полностью уверен в себе, решительно отметая все ваши доводы и не видя под ними абсолютно никаких оснований.

– Детектив, исходя из фотографий, которые мы только что видели, а также отчетов о вскрытии жертв и результатов вашего собственного расследования, эти убийства вполне могли быть совершены и кем-то помимо моего подзащитного, верно?

Подобная мысль явно не приходила ему в голову. Я знал, что не приходила. Стоит только детективу из отдела убийств вбить себе что-то в башку, как это уже никакими силами оттуда не вытряхнешь.

– Нет, неверно. Все улики указывают на подсудимого как на убийцу.

– Защита с этим категорически не согласна, но все-таки предположим на минуточку, что вы правы. Что все улики действительно указывают на моего подзащитного. Однако не могло ли быть так, что настоящий преступник попросту хотел, чтобы и вы, и ваши коллеги, и сторона обвинения сочли, что именно мой подзащитный виновен в совершении данного преступления?

– Вы хотите сказать, что кто-то ухитрился пробраться в дом незамеченным и подбросить улики, указывающие на Роберта Соломона? Нет уж, – ответил Андерсон, едва подавив ухмылку. – Простите, конечно, но это просто смехотворно.

– Могли ли эти убийства быть совершены каким-то иным способом, нежели тот, что вы описали присяжным, – что Карла Тозера ударили бейсбольной битой, а Ариэллу Блум закололи ножом, когда они лежали на кровати?

– Это единственный сценарий, который соответствует уликам, – сказал детектив.

Я вернулся к своему лэптопу, зашел по своему паролю в видеосистему суда и загрузил на большой экран два снимка, сделанные Харпер вчерашним вечером. Посмотрел на экран и увидел, что Прайор оставил на нем полицейское фото места преступления. Это было только в жилу. Я шепотом объяснил Арнольду, как прокручивать картинки и выводить их на экран. Он молча показал мне большой палец, а потом встал и передвинул принадлежности для наглядной демонстрации в переднюю часть зала, на покрытое керамической плиткой пространство перед трибунами судьи, свидетеля и присяжных.

Я тоже встал перед ними, поморщившись от боли в боку, и сказал себе, что скоро придется еще разок закинуться болеутоляющими таблетками. Просто надо еще чуть-чуть продержаться. Коротко глянул на коробки и матрас, а еще на магазинный полиэтиленовый пакет, лежащий на матрасе.

Стадия вторая. Приступаем к потрошению.

– Детектив, это вот фото жертв на экране – оно точно соответствует тому, в каком виде вы их обнаружили, прибыв на место преступления?

Он опять бросил взгляд на фото. Карл – на боку, затылок у него в крови. Ариэлла на спине, кровь у нее на животе, груди и больше нигде.

– Да, мы нашли их именно в таком виде.

Я уже читал отчет медэксперта, которая осматривала тела непосредственно на месте преступления. Там подробнейшим образом расписывалось, и в каких позах они лежали, и какие у них были раны. Приехала она около часа ночи. И, по ее прикидкам, смерть наступила в промежуток от трех до четырех часов до ее появления.

Я показал Арнольду два пальца, и он сменил фото на экране в зале. Теперь там появился фабричный ярлык в нижней части матраса с места преступления, снятый крупным планом.

– Детектив, лежащий сейчас перед вами на полу матрас – марки «Немо-слип», артикул пять-пять-шесть-один-два-эл. Можете ли вы подтвердить, что точно такой же артикульный номер виден и на матрасе со следами крови жертв на нем?

Он посмотрел на фото и ответил:

– Да вроде.

– Медэксперт указывает в своем отчете, что верхняя часть туловища Ариэллы располагалась в двенадцати дюймах от левого края кровати, а голова – в девяти дюймах от изголовья, верно?

– Думаю, что да, хотя точно сказать не могу, не перечитав отчет, – сказал он.

Я прервался, пока помощник Прайора искал отчет, который передал Андерсону. Я по памяти назвал ему нужную страницу. Это мое свойство уже не раз сослужило мне добрую службу в адвокатской деятельности. Никогда ничего не забываю.

– Да, я бы сказал, что верно, – согласился он наконец.

Также детектив подтвердил, что голова Тозера располагалась в двадцати четырех дюймах от изголовья кровати и в восемнадцати дюймах от ее правого края, как и было указано в отчете.

Взяв с матраса полиэтиленовый пакет, я разложил его содержимое на полу.

Рулетка. Толстый канцелярский маркер. Водочная стопка. Кукурузная патока. Бутылка воды. Простыня.

Встряхнув новехонькую простыню, я застелил ею матрас. Отмерил рулеткой расстояния, указанные в отчете, и обвел соответствующие места маркером. Потом показал Арнольду один палец – мне требовалось вывести на экран фото номер один.

Изображение на экране переменилось. Теперь там появилось фото матраса, сделанное вчера, – с большим бесформенным кровавым пятном со стороны Ариэллы и лишь совсем крошечным пятнышком со стороны Тозера, оставленным его головой, размером примерно с донышко кофейной чашки.

– Детектив, вы согласны с тем, что эти обозначенные мною контуры соответствуют кровавым пятнам на фотографии?

Какое-то время он не торопясь переводил взгляд между экраном и матрасом, после чего произнес:

– Более или менее.

– Отчет медэксперта – прямо перед вами. Там указано, что вес Ариэллы Блум – сто десять фунтов, а Карла Тозера – двести тридцать три фунта, я прав?

Андерсон перелистнул несколько страниц, после чего согласился и с этим.

– Детектив, это не экзамен по математике, но Карл Тозер был более чем вдвое тяжелей Ариэллы, вы согласны?

Он кивнул. Поерзал на стуле.

– Вам нужно ответить вслух для протокола, – напомнил я.

– Да, – произнес он, подавшись чуть ближе к микрофону.

Открыв одну из коробок, я вынул из нее две гири. Показал их Андерсону. Он согласился с тем, что одна из них весит двадцать пять фунтов, а другая пятьдесят. Одну я поставил на круг, обозначающий местоположение головы Ариэллы, а другую – прямо рядом с отметиной, обозначающей затылок Тозера. И еще до того, как продолжить, мог сказать, что демонстрация удастся. Я знал это еще в спальне Бобби, когда мы с Харпер лежали на кровати. Пятидесятифунтовая гиря продавила матрас по меньшей мере на пару дюймов глубже более легкой.

– Детектив, опять-таки согласно отчету медэксперта, Ариэлла Блум потеряла значительное количество крови. Почти тысячу миллилитров, насколько я помню?

Он покопался в отчете.

– Да.

Я откупорил бутылку с водой, немного плеснул в свой стакан на столе защиты, а потом добавил в бутылку кукурузной патоки и две капли пищевого красителя. Опять закупорил и встряхнул ее. Отвинтил крышечку и получившейся смесью наполнил до краев заготовленную водочную стопку.

– Детектив, эта стопка, которую вы можете в любой момент изучить, содержит ровно пятьдесят миллилитров жидкости. Не желаете ее осмотреть? – сказал я.

– Поверю вам на слово, – сказал он.

– Криминалистическая лаборатория нью-йоркского управления полиции использует смесь из одной части кукурузной патоки и четырех частей воды, чтобы воспроизвести консистенцию человеческой крови. Это из руководства по реконструкции преступлений для их экспертов по кровавым следам. Вы в курсе насчет этого?

– Нет, не в курсе, но опять-таки не буду это оспаривать, – сказал Андерсон. Детектив явно осторожничал, старался не потерять очки, когда знал, что у меня есть что-то в рукаве. Если б он стал без нужды возражать, это ослабило бы его показания. У всех нью-йоркских копов одна и та же подготовка на случай выступлений на суде в качестве свидетеля. Я допросил их достаточно, чтобы знать, как он себя поведет.

Я медленно вылил содержимое стопки на гирю на стороне Ариэллы. Поначалу под гирей скопилась лужица, а потом темное пятно стало расползаться по сторонам. Часть жидкости струйкой потекла по кровати и эдакой змеей залезла под гирю на стороне Тозера. Желваки на подбородке Андерсона заходили, как работающий насос. Я просто-таки мог слышать, как в десяти футах от меня скрипнули его зубы.

– Детектив, вы можете встать и осмотреть этот матрас, если желаете, прежде чем ответить на мой следующий вопрос. Я хочу, чтобы вы посмотрели на фотографию матраса на экране и сказали мне, что, по-вашему, на ней не так.

Андерсон посмотрел на экран, посмотрел на матрас. Актер из него был никудышный. Потер виски, а потом покачал головой, безуспешно пытаясь скрыть замешательство.

– Не пойму, что вы имеете в виду, – буркнул он.

Я понял, что детектив пытается усложнить мне задачу, но он уже дал мне неверный ответ и тем самым открыл мне дверь для того, чтобы объяснить все это ему самому – и, что более важно, присяжным.

Экран переменился – Арнольд вывел на него фото жертв, снятое на месте преступления. По крайней мере, с Арнольдом мы были на одной волне. Прежде чем открыть рот, я заметил, что Гарри делает какие-то пометки в своем блокноте. Он уже явно просек, куда ветер дует.

– Детектив, на теле Карла Тозера нет и следа крови Ариэллы Блум, так?

– Думаю, что нет, – отозвался он.

Прайор уже услышал достаточно. Подскочил со своего места и встал рядом со мной.

– Ваша честь, сторона обвинения просто не может не высказать решительный протест против этой… этой комедии! Если даже кровь, или что еще там сейчас на этом матрасе, стекает вниз в другую его область, то это ровным счетом ничего не значит. Матрас в доме подсудимого не был исследован экспертами. Он другой. Нет никаких резонных оснований утверждать, что то, что происходит на данном матрасе, обязательно произошло бы и на матрасе с места преступления.

Брови Гарри взлетели ко лбу, и он постучал ручкой по своей трибуне.

– До сих пор я позволял вам продолжать, мистер Флинн, но мистер Прайор поднимает вполне обоснованный вопрос, – сказал он.

Стадия третья. Тот момент, когда объект наконец осознает, какой же он лопух.

Я оглядел толпу, нетерпеливо ожидающую моего ответа. И многое увидел на лицах, обращенных ко мне. На одних было написано сомнение, на других – недоумение, но большинство присутствующих были явно заинтригованы. Они уже несколько месяцев слышали лишь одну и ту же историю – что Бобби Соломон убил свою жену и начальника собственной охраны. А теперь, похоже, им предстояло услышать совсем другую.

Покажите мне человека, который в такой ситуации остался бы равнодушным.

Я отыскал в толпе лицо, которое мне требовалось.

– Мистер Чизмен, вас не затруднит встать?

Во втором ряду из публики поднялся мужчина лет пятидесяти – с густыми, тщательно причесанными черными волосами и с усами, которые выглядели так, как будто их холили и лелеяли, как самого любимого домашнего питомца. Крупный по всем статьям дядечка, в темно-синем костюме, белой рубашке и изумрудно-зеленом галстуке.

Я опять повернулся к Гарри.

– Ваша честь, разрешите представить вам мистера Чизмена. В две тысячи третьем году он разработал и запатентовал матрас, известный ныне под маркой «Немо-слип». Изготавливаются такие матрасы из специальной ткани с латексным и кевларовым покрытием, которая стопроцентно, гарантированно водонепроницаема. Впитывающая способность у такого матраса – как у легированной стали. То есть вообще никакая. А еще он гипоаллергенный, антибактериальный, антигрибковый и используется в отельной индустрии по всему миру. Если потребуется, мистер Чизмен может дать показания, хоть это и не предусмотрено сегодняшним расписанием, – вдруг мистер Прайор пожелает допросить его.

Гарри едва сумел скрыть удовольствие на лице, глядя на мистера Чизмена. Но куда больше порадовало меня выражение на физиономии Прайора. Изумление – это еще слабо сказано. Он только что уткнулся в кирпичную стену с крупной надписью «невиновен» на ней.

– Гм, ваша честь, боюсь, что я вынужден воздержаться от допроса мистера Чизмена на данный момент.

– Тогда разрешаю продолжить данную линию допроса, – объявил Гарри.

Не успел еще Прайор вернуться к своему столу, как я вновь наступил на горло Андерсону.

– Детектив, как мы уже установили, на теле мистера Тозера не обнаружено крови Ариэллы Блум. Ни единой капли. Если жертвы во время убийства были расположены так, в каком виде вы их обнаружили, тогда на мистере Тозере была бы ее кровь. Вы с этим согласны?

– Нет, я считаю, что жертвы были убиты там, где лежали, – упорно гнул свое Андерсон.

– Вы согласны с тем, что любая жидкость стекает с уклона вниз? – спросил я.

– Я… Ну конечно, – ответил он.

– Это простая физика, детектив. Карл Тозер был вдвое тяжелее Ариэллы Блум. Под его весом матрас значительно просел. Любая кровь, вытекшая из тела миз Блум, должна была согласно закону всемирного тяготения стечь вниз под уклон и быть обнаружена на мистере Тозере, верно?

Андерсон замешкался. Губы у него двигались, но из горла не вырвалось ни звука.

– Возможно, – наконец выдавил он.

Я приготовился к решающему удару. На экране появилось фото пятен на матрасе, сделанное Харпер.

– Если в момент убийства миз Блум Тозер находился на кровати, на него обязательно должна была попасть ее кровь. Детектив, после данной демонстрации разве не очевидно, что мистер Тозер находился не на кровати, когда убивали вторую жертву? Что ее кровь уже успела остановиться и высохнуть, когда Карла Тозера поместили на эту кровать?

– Наверное, – буркнул Андерсон.

– Вы хотели сказать, наверняка?

– Наверное, – повторил он сквозь стиснутые зубы.

– В самом начале данного допроса вы сказали присяжным, что убийства могли произойти, лишь когда обе жертвы лежали рядом друг с другом на кровати. А теперь данное свидетельство позволяет в этом усомниться, не так ли? – сказал я.

– Наверное. Но это не меняет того факта, что ваш клиент и был тем, кто их убил, – сказал Андерсон.

Я совсем уже собрался окончательно добить детектива. У меня было множество вопросов к его расследованию. Только вот судья поднял руку, останавливая меня. Один из приставов что-то шептал ему на ухо. Гарри поднялся и объявил:

– Перерыв двадцать минут. Представителям сторон сию же секунду ко мне в кабинет.

Голос у него был раздраженный. Я увидел, как дама-пристав, ответственная за присяжных, собирает у них блокноты. Блин. Нового состава жюри мне сейчас только не хватало… Я только-только начал завоевывать этих людей.

Что бы там ни случилось, Гарри был буквально в бешенстве.

И тут мое внимание привлек какой-то шум. Разговоры на повышенных тонах. Определив источник переполоха, я даже отступил на шаг. За все годы работы адвокатом я еще не видывал ничего подобного.

На трибуне для присяжных разгоралась горячая перепалка.

* * *

Глава 41

Он уже долго ждал подходящего момента.

Хотя было трудно судить. Слишком много народу вокруг. В такой обстановке Кейн всегда испытывал серьезный дискомфорт. Он потратил годы на то, чтобы научиться улавливать мельчайшие особенности людей, на которых нацеливался: тембр их голоса, манеру речи, излюбленные позы, привычки, непроизвольные движения, ритм их дыхания, их запах и даже то, как они складывали руки, присев отдохнуть.

И, оказавшись посреди большой толпы, никак не мог отключить его – это острое чувство других людей. Временами это было невыносимо. Временами он был рад этому.

Вот как сейчас.

Он ощутил это, даже ни на кого не глядя. Флинн как раз загнал обвинителя в угол. Во втором ряду зала из публики поднялся высокий толстяк – Чизмен. Даже вся мебель в зале, казалось, повернулась к нему. Все уставились на него словно загипнотизированные.

Кейн выставил вперед правую ногу, затем плавно занес ее над левым коленом. Сел, скрестив перед собой ноги, сложил руки на груди и немного выждал. Он помнил, что скомканный листок улетел вперед, под кресла переднего ряда. Наконец нащупал его ногой, услышав легкое шуршание бумаги, и чуть подтолкнул вперед.

Сидящий перед ним Спенсер глянул влево, пытаясь определить источник звука. Затем вправо. Ничего не увидел. Ему пришлось бы наклониться, чтобы заметить бумажный комок.

Кейн тоже его больше не видел, но знал, где тот находится, чисто по наитию.

Присяжная справа от Спенсера, Бетси, оперлась ладонями о сиденье и поменяла позу, вытянув ноги, а затем упрятала их под скамью, скрестив лодыжки. И тут вдруг что-то услышала. Кейн тоже это услышал. На сей раз звук был громче. Отчетливый хруст бумаги. Бетси наклонилась, чтобы посмотреть, в чем дело, и выпрямилась уже с бумажным комком в руке. Некоторое время неподвижно сидела, держа его перед собой и уставившись на него, как на магический хрустальный шар.

На одной из бумажных складок отчетливо читалось слово «Виновен». Сидящая рядом с Кейном Рита заметила, как Бетси что-то подобрала с пола. Подалась вперед и осторожно тронула ту рукой за плечо.

– О боже, тут же написано «виновен», – пролепетала она.

– Точно, – отозвалась Бетси.

Обе женщины вытянули шеи в сторону Спенсера.

– Что за дела, Спенсер? – вопросила Бетси.

Тот недоуменно посмотрел на нее.

– В смысле? – отозвался он.

Стоящая у двери женщина-пристав услышала их голоса и, пройдя мимо Кейна, наклонилась к ним, готовая сказать им, чтобы они замолчали. Вот тогда-то и увидела этот бумажный комок. Бетси повернула его так, чтобы ей было видно, что там на нем написано. Пристав резко выпрямилась. Велела им сохранять тишину. Забрала у них скомканную бумажку и направилась к судье.

Кейн, который по-прежнему ни во что не вмешивался, изобразил растерянность. Воспользовавшись отсутствием пристава, Бетси не стала сдерживаться.

– Ах ты мелкий интриган! – выпалила она.

И все остальные присяжные это услышали.

1.Трайбека (Tribeca, сокр. от англ. Triangle Below Canal – «Треугольник южнее Кэнэл-стрит) – престижный район нью-йоркского Манхэттена. (Прим. пер.)

2.Сэндвич «Рубен» – американский гриль-сэндвич из солонины, швейцарского сыра, квашеной капусты и майонеза с кетчупом на ржаном хлебе. (Прим. пер.)

3.«Нью-Йорк Янкиз» (англ. New York Yankees) – профессиональный клуб из Главной бейсбольной лиги, базирующийся в Бронксе, одном из пяти районов Нью-Йорка. (Прим. пер.)

4.Миз – госпожа…; нейтральное обращение к женщине в англоязычных странах. Ставится перед фамилией женщины – как замужней, так и незамужней. (Прим. пер.)

5.С марта 2022 г. к числу штатов, легализовавших употребление марихуаны как в медицинских, так и в рекреационных целях, присоединился и Нью-Йорк. Так что теперь Джин Мари может спать спокойно. (Прим. пер.)

6.УАТ (англ. DMV – Department of Motor Vehicles) – Управление автомобильного транспорта, нечто вроде российского ГИБДД. (Прим. пер.)

7.Панграмма – фраза, содержащая все буквы латинского алфавита. (Прим. пер.)

8.Один из самых резонансных судебных процессов в современной истории. Бывшего профессионального футболиста, а позже киноактера О. Джей Симпсона в 1994 г. обвиняли в убийстве собственной жены и ее приятеля, но благодаря мастерству адвокатов Р. Кардашьяна и Дж. Кокрана ему удалось выкрутиться. Впрочем, так называемый «гражданский суд» все-таки признал его виновным и обязал выплатить родственникам погибших 33,5 млн долларов. Известного певца и композитора Майкла Джексона неоднократно обвиняли в развращении малолетних, но все судебные процессы он выиграл. Единственные проигранные певцом суды касались невыполнения им финансовых обязательств. (Прим. пер.)

9.ФДР (англ. FDR Drive) – автострада имени Франклина Делано Рузвельта, одна из главных транспортных артерий Нью-Йорка. (Прим. пер.)

10.Чарльз Мэнсон (1934–2017) – американский преступник, создатель и руководитель деструктивной секты «Семья», члены которой в 1969 г., подчиняясь его приказам, совершили ряд жестоких убийств, в том числе беременной жены кинорежиссера Р. Полански – актрисы Шэрон Тейт. Был приговорен к смертной казни, впоследствии замененной на девять пожизненных сроков. (Прим. пер.)

11.«Никс» («Нью-Йорк Никербокерс») – профессиональный клуб из Национальной баскетбольной лиги, базирующийся в Нью-Йорке. (Прим. пер.)

12.«Голливудский репортер» (англ. The Hollywood Reporter) – ведущий американский журнал, освещающий события в киноиндустрии США. Основан в 1930 г., выходит раз в неделю. (Прим. пер.)

13.«Модус операнди» (лат. modus operandi) – образ действий, в данном случае – преступный почерк. (Прим. пер.)

14.Теодор (Тед) Банди (1946–1989) – американский серийный убийца, насильник, похититель людей и некрофил, действовавший в 1970-е гг. Его жертвами становились молодые девушки и девочки. Точное число его жертв неизвестно. Незадолго до своей казни он признался в 36 убийствах, однако настоящее количество его жертв может быть гораздо больше. Чтобы втереться в доверие к женщинам, нередко держал руку на перевязи, изображая беспомощность. (Прим. пер.)

15.По-английски это прозвище (Dollar Bill) звучит и как «долларовая банкнота». (Прим. пер.)

16.98,6 градуса по Фаренгейту – 37 °C. (Прим. пер.)

17.Дим-сум – легкие закуски, которые в китайской традиции чаепития подают к столу вместе с чашкой китайского чая сорта пуэр – как правило, до основного обеда. (Прим. пер.)

18.Джонни Карсон (1925–2005) – известный американский комик и телеведущий, шоу которого выходило с 1962 по 1995 г. (Прим. пер.)

19.Husky – хриплый, сиплый (англ.). (Прим. пер.)

20.BLM (Black Lives Matter – «Жизни черных важны») – общественное движение (с 2013), выступающее против расизма и насилия в отношении чернокожих, в особенности против полицейского насилия; Бернард Сандерс – американский независимый политик и общественный деятель левого толка, сенатор от штата Вермонт с 2007 года, рекордсмен по длительности пребывания в Конгрессе США из всех независимых депутатов; Билл Мейер – американский комик, политический комментатор и телеведущий, известен своей политической сатирой и острыми социально-политическими комментариями, поддерживает легализацию марихуаны и гомосексуальные союзы, разоблачает коррумпированных политиков, известен своей критикой религии.

21.«Трамвай “Желание”» – черно-белый фильм 1951 г., снятый по одноименной пьесе Т. Уильямса, действие которой происходит на американском Юге, в Нью-Орлеане. (Прим. пер.)

22.Здесь и далее: 21 марта 2022 г. деятельность социальных сетей Instagram и Facebook, принадлежащих компании Meta Platforms Inc., была признана Тверским судом г. Москвы экстремистской и запрещена на территории России. (Прим. изд.)

23.Речь идет о бейсболе. (Прим. пер.)

24.Брауновский университет, или Университет Брауна – один из наиболее престижных частных университетов США, расположенный в г. Провиденс, шт. Род-Айленд. Обучение там стоит сумасшедших денег, но одаренные выходцы из бедных семей принимаются туда бесплатно и даже получают стипендию. (Прим. пер.)

Pulsuz fraqment bitdi.