Kitabı oxu: «Когда лес назовет меня»

ГЛАВА 1. Крик белой оленихи

Когда я убила белую олениху, лес впервые закричал человеческим голосом.

Крик поднялся не из её горла. Я стояла достаточно близко, чтобы видеть: разрез на шее разошёлся, из него толчками выходила кровь, а губы оставались неподвижными. Звук шёл отовсюду — из мокрой коры, из пустого дупла над моей головой, из земли под коленями.

Так кричала женщина.

Я выронила нож и прижала ладони к ушам. Не помогло. Казалось, мне вдавили в зубы железную скобу; дрожали челюсти, перед глазами плавали тёмные пятна. На миг я перестала чувствовать собственное тело. Остался только этот вопль, такой долгий, что ни у кого живого не хватило бы на него дыхания.

Потом всё оборвалось.

Я услышала, как капает кровь с кончика оленьего уха на сухой лист.

Ещё раз.

И ещё.

Надо было встать. Проверить кусты за спиной. Подобрать оружие. Вместо этого я смотрела на свои ладони: на левой багровела полоса, на правой между пальцами застрял короткий белый волос.

Мне был двадцать один год. Я охотилась с тринадцати, умела освежевать тушу до наступления темноты, не повредив шкуру, могла зашить рваную рану при свете лучины. Дважды мне приходилось убивать людей.

Ничего подобного я прежде не слышала.

Олениха лежала на боку, подогнув переднюю ногу. Теперь, когда она умерла, эта неловко вывернутая нога беспокоила меня сильнее, чем кровь. Я протянула руку и распрямила её.

— Элиана.

Я обернулась так резко, что в шее хрустнуло.

Гарт стоял между елью и ольхой. На плече висел лук, у пояса — короткий топор. Он не торопился ко мне, хотя прежде за промедление возле свежей добычи мог ударить по затылку.

— Отойди от туши.

Я попыталась подняться, но колени не удержали. Пришлось опереться о землю.

— Ты слышал?

Наставник посмотрел поверх моей головы.

— Нож забери.

Лезвие ушло в мох почти до рукояти. Я выдернула его и машинально вытерла о траву. Та была мокрой, холодной, обыкновенной. Мне почему-то хотелось убедиться в этом пальцами.

Гарт подошёл, только когда я убрала оружие.

— Ты слышал? — повторила я.

Он взял меня за подбородок, повернул лицом к свету. Большой палец пах кожей и прогорклым жиром, которым он смазывал тетиву.

— В глаза мне смотри.

— Там кричала женщина.

— Здесь никого нет.

— Не здесь. Везде.

Он осмотрел мои зрачки, затем отпустил подбородок.

— Последние чары. Я предупреждал, что она будет защищаться.

Я посмотрела на олениху.

Перед выстрелом она тоже не пыталась убежать.

Мы нашли её след на рассвете, у ручья, где вода подмывала рыжую глину. Маленькие раздвоенные отпечатки тянулись вдоль берега, потом уходили под корни вывороченной сосны. Я присела, тронула край одного пальцем.

— Самка. Прошла недавно.

— Это я и без тебя знаю.

Гарт поправил ремень на плече.

Он всегда заставлял меня говорить больше, чем хотелось. Назвать глубину следа, направление ветра, расстояние между отпечатками. В детстве мне казалось, что он ничего не видит сам и пользуется моими глазами. Позже я поняла: он приучал меня замечать ошибку раньше, чем она убьёт.

— Идёт медленно, — добавила я. — Не хромает. К ручью спускалась пить, обратно поднялась здесь же.

— Дальше.

Под кустом орешника белела шерстинка. Я сняла её с ветки и показала ему.

Наставник кивнул.

Заказ он принёс накануне. В охотничьем доме топили печь сырыми поленьями, у меня от дыма слезились глаза. Я чинила рукав, прожжённый у костра, когда на стол легла узкая дощечка с рисунком: белая олениха, на шее изогнутый след старой раны.

— Не перепутаешь, — сказал Гарт.

— Белых здесь раньше не было.

— Теперь есть.

— Чем она провинилась?

Он налил себе остывшего отвара.

— Уводит людей с дороги. Трое пропали за неделю возле северного брода. Одного нашли в болоте. Других пока нет.

Я провела иглой сквозь ткань, вытянула нить.

— Кто её видел?

— Мальчишка угольщика. Побежал следом, отец успел перехватить.

Этого хватило. В северной топи я сама однажды провалилась по пояс; Гарт вытащил меня за волосы, потому что протянутая рука уже ушла под жидкий мох. Иногда во сне мне до сих пор набивалась в рот холодная болотная вода.

— Сколько?

Он назвал цену, и я положила рубаху на колени.

За обычную олениху столько не платили. Даже за зимнюю шкуру без единого пореза.

— Живой она им не нужна?

— Тебе не хватит верёвок.

Я усмехнулась. На этом разговор закончился.

Теперь мы шли по её следу всё дальше к западу. Земля становилась суше, но деревья стояли теснее, и приходилось протискиваться боком. Один раз ветка зацепила мне запястье, стянув рукавицу. Я поправила её, закрыла родимое пятно у основания ладони и пошла дальше.

После полудня Гарт остановился.

— Обойду справа. Держись низины.

— Ветер оттуда. Она тебя учует.

— Пусть.

Я поняла: он собирался поднять зверя и направить ко мне.

Уходя, наставник задержал руку на моём плече.

— Если услышишь что-нибудь странное, не слушай.

— Как это?

— Не пытайся разобрать. Особенно слова.

Я хотела спросить, почему он не сказал об этом вчера, но Гарт уже шагнул за ствол. Его серая куртка исчезла среди лишайников.

Я осталась одна.

В низине лежала прошлогодняя листва. Под ней местами хрустел тонкий лёд, хотя наверху, на открытых склонах, земля давно оттаяла. Я двигалась медленно, ставя ногу сперва на внешний край подошвы.

Олениху увидела в низине, у старого солонца, между двумя камнями.

Она стояла в выемке, где обычно собиралась талая вода, но сейчас было сухо. Шерсть оказалась не совсем белой: под горлом и на животе проступал бледный тёплый оттенок, как у сливок. Никакого сияния. Ничего сказочного. Копыта облепила грязь, к боку пристал репей.

На шее темнел узкий шрам.

Я подняла лук.

До неё было шагов тридцать. Между нами торчала одна тонкая ветка; достаточно податься вправо, и она не помешает стреле.

Олениха повернула голову.

Я замерла с натянутой тетивой. Она смотрела прямо на меня, не шевеля ушами. Я ждала, что сейчас белое тело сорвётся с места, мелькнёт над камнем — придётся брать упреждение, выпускать стрелу на выдохе.

Но зверь стоял.

Ветер донёс запах влажной шерсти и что-то ещё, смутно знакомое. Так пахла одежда, которую принесли с мороза и повесили у огня. Я вдруг вспомнила шерстяной воротник у своей щеки. Чьи-то руки под бёдрами: меня несли.

Воспоминание исчезло прежде, чем я успела понять, откуда оно взялось.

Рука начала уставать.

Я выстрелила.

Олениха пошатнулась, сделала два коротких шага ко мне и опустилась на передние колени. Стрела вошла за лопатку, чуть выше, чем я целилась. Добротный выстрел, но не мгновенная смерть.

Я подождала, наложив вторую стрелу.

Она больше не поднялась.

Приближаться к раненой твари следовало со спины. Я знала это, однако обошла камень и оказалась перед её мордой. Большой тёмный глаз оставался открытым. В нём отражались ветви и моё собственное лицо — крошечное, искажённое выпуклой поверхностью.

— Тихо, — сказала я.

Так я говорила всякой добыче, если приходилось заканчивать ножом. Не знаю зачем: вряд ли мой голос облегчал ей смерть.

Олениха вытянула шею.

Старый шрам пересекал её сбоку, под ухом. Я разглядела светлые стянутые края, редкую шерсть поверх них. Когда-то рана была глубокой. И всё-таки зажила.

Я опустилась на колено, ухватила голову, чтобы не дёрнулась, и сделала то, чему меня учили.

— Элиана. Хватит смотреть.

Гарт положил мне на плечи свой плащ.

Только тогда я поняла, что дрожу. Я никак не могла застегнуть плащ; металлический крючок стучал о пряжку на груди. Наставник убрал мои руки и застегнул сам.

— Дыши медленнее.

— Она не защищалась.

— А ты чего ждала? Рогов у самки нет.

— Я говорю не об этом.

Он достал флягу, выдернул пробку зубами. Я сделала глоток. Крепкий настой обжёг горло; от кашля выступили слёзы.

Гарт всегда говорил, что перед охотой плачут только те, кто не намерен вернуться. Магические твари чуют слабость. Я научилась сдерживаться ещё девочкой, прикусывая щёку изнутри, и теперь торопливо вытерла лицо рукавом.

Наставник сделал вид, что не заметил.

— Послушай меня. Ты перерезала ей горло. Воздух уходил через рану. То, что жило в ней, вышло вместе с последним дыханием.

— Из земли?

— А где, по-твоему, берётся лесная скверна?

Я посмотрела под ноги.

Между корнями тянулась свежая трещина. Узкая, с ладонь длиной. Из её глубины поднимался сырой запах, хотя верхний слой почвы здесь был сухим.

Гарт тоже увидел её. Сдвинул носком сапога листья.

— Весна.

— Ты даже не посмотрел.

Он выпрямился.

Я знала это движение. После него лучше было замолчать. Не потому, что он обязательно ударит: за последние годы такое случалось редко. Просто лицо его становилось терпеливым, и любое моё слово начинало звучать глупо ещё прежде, чем я успевала его произнести.

— Хочешь знать, что я слышал? — спросил он.

Я кивнула.

— Младшего брата.

О брате Гарта мне было известно только то, что он умер задолго до моего рождения.

— Но ведь…

— Вот именно. Ты услышала женщину, я — мальчика. Она не может больше тронуть тебя копытом, зато может заставить бросить оружие. Остальное сделают холод, темнота и волки.

Мне стало стыдно за нож, который я выронила.

Наставник присел возле туши и осторожно коснулся открытого глаза. Олениха не моргнула. Под его пальцем глаз казался уже не живым, а стеклянным.

— Мёртвая, — произнёс он. — Всё закончилось.

Я хотела поверить. Он забирал у случившегося непонятность, раскладывал её на вещи, с которыми можно справиться: наваждение, испуг, усталость. С этим я умела обходиться.

Гарт вытащил мою стрелу. Осмотрел наконечник, вытер о клочок мха.

— Хорошо положила.

Я приняла древко.

Похвала у него всегда была короткой. Обычно её хватало мне надолго.

— Шкуру снимаем здесь? — спросила я.

Голос получился почти обычным.

— Нет. Заберём целиком.

— До тропы далеко.

— Потому и нечего стоять.

Он развязал моток верёвки. Я выбрала молодую ольху, срубила её его топором, обтесала сучья. Работа помогала: было понятно, куда ударить, что придержать, от чего отвести руку. Пока мы привязывали ноги к жерди, я старалась не касаться белой шерсти голой кожей.

Туша оказалась неожиданно лёгкой.

Мы несли её вдвоём: Гарт впереди, я сзади. Кровь уже не капала. Голова покачивалась возле его бедра, изредка задевала сапог носом.

На середине подъёма я услышала хруст и остановилась.

— Что там? — не оборачиваясь, спросил наставник.

— Ничего.

За нами, внизу, между двумя камнями осыпалась земля. Совсем немного: комок, ещё один. Можно было решить, что вылезает мышь.

Я поправила жердь на плече.

До тропы мы дошли к сумеркам. Там были привязаны лошади, а под рогожей лежали оставленные утром сумки. Гарт погрузил олениху поперёк седла своей кобылы. Пришлось прикрыть кобыле глаза и держать её за недоуздок, пока она не перестала пятиться.

Обычно его лошадь спокойно возила дичь.

— Крови много, — сказал он, хотя я ни о чём не спрашивала.

Я помогла затянуть ремни.

Потом наставник порылся в седельной сумке и протянул мне кошель. Серебро звякнуло глухо, через кожу.

— В счёт твоей доли. Остальное получишь у казначея.

— Уже?

— Я же видел, как ты её взяла.

Я не стала пересчитывать. Даже здесь по весу было больше, чем я зарабатывала за месяц мелкими заказами. Можно купить хорошие сапоги, вернуть лекарю долг за зимнюю горячку. Заменить наконец одеяло, сквозь которое тянуло даже у стены возле печи.

Гарт всё ещё держал кошель за тесёмки.

— Ты сделала нужное дело, — сказал он. — Сегодня ночью кто-то вернётся домой. Понимаешь?

Я подумала о мальчишке угольщика. О его отце, успевшем схватить сына за ворот.

— Да.

Он разжал пальцы.

На обратном пути наставник шёл впереди и вёл свою кобылу на поводу. Я ехала следом. Белую тушу закрывала рогожа. Из-под неё виднелось только ухо, сероватое в вечернем свете.

Я старалась смотреть на дорогу.

Крик не повторился. По кустам шуршали дрозды, вдалеке дробно стучал дятел. Ветви цеплялись друг за друга с привычным деревянным скрипом. Мир снова издавал звуки, для которых находилось объяснение.

У поворота я незаметно вынула из кошеля серебряную монету.

Потёрла большим пальцем выбитую корону, нащупала зубцы по краю. Настоящая плата за настоящую работу. Не женщина в деревьях. Не чужие руки, державшие меня когда-то у груди.

Последние чары добычи.

Я повторяла это про себя до самых ворот.

Во дворе охотничьего дома я сняла с оленихи шкуру. Сердце Гарт вырезал сам, велев мне отвернуться, и убрал в закрытый сосуд.

А ночью, отмывая нож, обнаружила в щели между рукоятью и лезвием белый волос. Долго подцепляла его иглой. Вытащила, положила на край стола и уже занесла руку, чтобы смахнуть в огонь.

Потом завернула в чистую тряпицу.

Не знаю зачем.

ГЛАВА 2. Цена чужого сердца

Серебро я пересчитала дважды: сначала у стола, куда наставник высыпал мою долю, потом у себя на койке. Во второй раз монет оказалось столько же, но я всё равно провела ногтем по каждой насечке.

За стеной храпели. Кто-то кашлял в рукав, стараясь не разбудить остальных. Под потолком сохли охотничьи плащи; с одного ещё капало в подставленный таз. Я знала этот звук лучше любой песни. Зимой капли падали реже: ткань сперва оттаивала, тяжело оседая на жерди.

Моя койка стояла у наружной стены. В щель между брёвнами я ещё осенью натолкала пакли, но ветер нашёл себе другую дорогу и теперь шевелил волосы у виска.

Одиннадцать лет на этом месте. С десяти лет, когда Гарт перевёл меня из своего жилья в общий дом. До того я спала у него за печью и просыпалась от скрипа его сапог. Он говорил, что взял меня трёхлетней. Я этого не помнила: в самых ранних моих воспоминаниях он уже был рядом.

Я сложила серебро в мешочек и убрала под рубаху. От монет пахло металлом и чуть-чуть — кровью: я плохо вычистила ногти после разделки.

Стоило закрыть глаза, как снова начинался крик.

Не олений. Такой голос мог быть у женщины, которую я не видела за деревьями и которой не помогла.

Я села.

— Элиана.

В дверях стоял мальчишка из конюшни. Босой, в чужой куртке до колен.

— Наставник велел прийти.

— Сейчас?

Он покосился на тёмное окно.

Я натянула сапоги. Прежде чем выйти, спрятала мешочек под доску у стены. Здесь не крали у своих, но однажды у меня исчезла костяная игла, оставшаяся от матери. Нашлась через месяц в чужой сумке. Хозяин сказал, что перепутал.

С тех пор я берегла даже то, что можно было купить.

У наставника горела лампа под зелёным стеклом. На столе лежали карта, хлебная корка и нож с потемневшей рукоятью. Тем самым ножом он когда-то разрезал мой первый охотничий сапог, чтобы снять его с распухшей ноги. Я угодила в собственную ловушку и ждала, что меня прогонят.

Он тогда только сказал: «Другой раз ставь так, чтобы зверю тоже досталось».

— Закрой дверь.

Я закрыла её и осталась возле порога.

Наставник не предложил сесть. Он вообще редко предлагал то, что считал лишним. Для остальных он был начальником охотников, для меня — прежде всего человеком, чьего короткого слова хватало, чтобы я перестала сомневаться.

— Деньги убрала?

— Да.

— Не потеряй.

Я кивнула.

Он разгладил край карты. Большой палец у него плохо сгибался после старого перелома; прежде чем прижать бумагу, он всегда поворачивал кисть. Я смотрела на это движение и думала, что знаю его руки лучше собственного лица.

— Ты снова слышишь тот крик?

Я подняла голову.

— Кто сказал?

— Никто. Спрашиваю.

Пламя дёрнулось под стеклом. По карте поползла тень от его руки.

— Когда олениха упала, закричали.

— Где?

— Везде.

Он помолчал.

— Проклятая чаща повторяет человеческие голоса. Иногда просит о помощи. Иногда зовёт знакомым именем. Ты не пошла на звук?

— Нет.

— Правильно.

Наставник произнёс это буднично, и я почти поверила, что говорить больше не о чем. Почти. У той оленихи дрожало ухо, когда я подошла. Редкая белая шерсть над старым шрамом разошлась тонким пробором.

— Она не пыталась уйти, — сказала я.

— Значит, не считала тебя опасной.

— И смотрела.

— У неё были глаза, Элиана.

Я опустила взгляд.

Он отодвинул хлебную корку, освобождая место на столе.

— Есть работа.

— До конца весны я хотела остаться здесь. Починить снаряжение.

— Починишь.

— И выспаться.

— Потом.

Я ждала обычного описания: следы у мельницы, разорённый загон, пропавший угольщик. Наставник достал из ящика сложенный лист и положил передо мной.

На плотной бумаге было нарисовано мужское лицо, а ниже описаны его приметы и обещана награда. Молодое, узкое; прямой нос, волосы до воротника. Художник тщательно выписал застёжку плаща, а глаза обозначил почти чёрными пятнами. Рот был сжат в жёсткую линию.

— Каэль, — сказал наставник. — Сын тёмного короля. Бывший наследник.

Я подошла к столу.

— Изгнанный?

— За неповиновение отцу.

В трактирах об этом рассказывали уже третий месяц. Одни уверяли, что принц отравил братьев. Другие — что братьев у него никогда не было, а отравить он пытался короля. В каждой новой истории прибавлялись покойники.

— Что он сделал на самом деле?

— Теперь это неважно.

— Если мне идти за ним, важно.

Наставник посмотрел на меня. Я убрала руки за спину, чтобы не было видно, как пальцы сжались в кулаки.

Он медленно кивнул.

— Сядь.

Я придвинула табурет.

— Он собирает силу у старых святилищ, — продолжил наставник. — Ищет способ разбудить то, что лежит под лесом.

Я знала, что он назовёт, ещё до того, как услышала:

— Пожирателя.

В детстве этим именем пугали не меня, а детей торговцев, когда те заглядывали во двор охотничьего дома. Я была уже слишком большой для сказок, зато ещё достаточно маленькой, чтобы слушать из-за поленницы.

Не ходи за ограду. Не отвечай из темноты. Пожиратель услышит.

— Он существует?

Наставник наклонился и вытащил из-под стола деревянную коробку.

Внутри, на серой ткани, лежал обломок корня. Толщиной с моё запястье, чёрный, с полоской содранной коры. Там, где должна была белеть древесина, виднелась рыхлая масса, похожая на остывшую кашу.

— Из колодца в Нижних Ольхах, — сказал он. — Три недели назад вода сделалась тёплой. Потом пропали двое, которые спустились чистить сруб. Верёвку вытащили. Их — нет.

Я потянулась к обломку.

— Не трогай.

Я отдёрнула руку, и крышка тут же захлопнулась.

— Село опустело, — продолжил наставник. — Людей перевели к переправе. Скот пришлось забить: он не шёл из стойл, даже когда подожгли сено.

— Почему я ничего об этом не слышала?

— Потому что тебя отправляли охотиться, а не слушать донесения.

Это казалось справедливым. Оттого было неприятнее.

Он развернул карту и поставил лампу ближе. Наше королевство занимало левую половину листа; справа, на востоке, чернели условные горы и чужие крепости. Между ними тянулась широкая полоса леса, перечёркнутая несколькими старыми дорогами.

На одной из них погибла мать.

Так говорил наставник. Самой дороги я не помнила и всё равно старалась не смотреть на неё.

— Здесь Каэля видели в последний раз.

Его ноготь остановился у западного края чащи, рядом с маленьким кружком.

— Развалины?

— Святилище. Отсюда четыре дня, если пройти старой угольной тропой.

— Пять. У ручья обвалился склон.

— Значит, пять.

Я наклонилась над бумагой.

— Сколько с ним людей?

— По последним сведениям, никого.

— Принц без охраны?

— Изгнаннику не положено войско.

— А слуги?

— Те, кто хочет дожить до старости, ему не служат.

Я снова посмотрела на рисунок. Мужчина был немногим старше меня. Такого можно встретить у лотка с яблоками: выбирает, ищет мелочь, сердится на продавца. Даже тёмные глаза и сурово сжатый рот не делали его страшным.

— Почему не послать отряд?

— Чтобы тёмный король получил повод ввести свой? Мы не воюем, Элиана. Пока.

— Но убить его сына можем.

— От которого он отрёкся.

Наставник сел напротив. Теперь между нами лежало чужое лицо.

— Послушай меня внимательно. Каэль вырос среди тех, кто умеет подчинять тени. Он может заговорить с тобой, показаться раненым, попросить воды. Ты не должна слушать. Не должна подходить к нему с пустыми руками.

— Я умею охотиться.

— На зверя. Этот будет знать, что сказать.

Я провела ладонью по колену. На штанине засохла белёсая полоса соли.

— Что принести?

Он ответил без заминки:

— Сердце.

Я уже убивала людей. Один душил меня ремнём; другой держал девочку перед собой, но я успела пустить стрелу, прежде чем он прикрылся ею. Их лица иногда вспоминались, но никогда — заранее.

Сейчас мне дали время разглядеть лицо будущего мертвеца.

— Целиком, — добавил наставник. — И не повреди, когда будешь вынимать.

— Для доказательства?

— Чтобы он не поднялся снова.

Я посмотрела на закрытую коробку с корнем.

— Сколько?

Вопрос прозвучал хрипло. Я кашлянула, словно это могло что-то исправить.

Наставник достал второй лист.

— Дом.

Я решила, что ослышалась.

Он подвинул бумагу ко мне.

Внизу краснела печать. Над ней — мелкий ровный почерк, который я разбирала медленно, ведя глазами вдоль строк. Земля у южной заставы. Жилой дом. Колодец. Право владения без ежегодной подати охотничьему дому.

Моё имя.

Я прочла его ещё раз.

— Чей он?

— Был переписчика. Вдова уехала к дочери. Казна выкупила участок прошлой осенью.

— Жилой?

— Печь цела. Крыша новая с северной стороны.

— А с южной?

Уголок его рта чуть приподнялся.

— Посмотришь сама.

Я ненавидела себя за следующий вопрос ещё до того, как задала:

— Там есть яблони?

— Две. Старые.

Я знала этот дом. Проходила мимо, когда вела раненого пса к повитухе. У крыльца рос крыжовник, а на окне стояла синяя миска с пророщенным луком.

Вдова тогда вышла вытряхнуть половик.

Я помнила, как подумала: у неё есть что вытряхивать. Свой половик, своя пыль. Можно постоять на пороге и решать, вернуться ли внутрь или ещё погреться.

— Бумагу получишь после, — сказал наставник. — Но место оставлено за тобой.

Я убрала руку от края листа. Только теперь заметила, что касалась его пальцами.

— Кто обещает?

— Я.

Сколько я себя помнила, он говорил мне, когда есть, куда идти, кого опасаться. Сначала у себя дома, потом здесь. Даже на могилу матери я впервые попала потому, что он дал полдня и велел вернуться засветло.

Теперь он предлагал дверь, которую я могла бы закрыть перед ним.

Наверное, поэтому я не сразу поверила.

— Навсегда?

Наставник выпрямился.

— Ты заслужила больше койки в общем доме.

От этих слов стало больнее, чем от любого его окрика.

Я встала.

— Мне нужны две новые тетивы. Сухой трут. И соль.

— Получишь.

— Сердце я понесу в соли?

— В сосуде. Его приготовят к утру.

Я свернула рисунок, но наставник придержал край.

— Элиана. Не пытайся взять его живым.

— Ты уже сказал.

— Повтори.

Я посмотрела ему в лицо.

— Я принесу сердце.

Тогда он отпустил бумагу.

До рассвета я не заснула.

Проверила швы на сапогах, смазала ножны, заменила ремешок на колчане. Из общего запаса мне выдали крупу, сушёное мясо и кусок твёрдого сыра. Всё это я уложила в заплечный мешок, оставив сверху место для сосуда.

Он оказался глиняным, обожжённым почти до черноты, с широким горлом и плотно пригнанной крышкой. Внутри лежала соль. Я обернула его запасной рубахой.

Потом достала часть накоплений из-под доски.

На дом я копила четыре года. Хватало на дверь, немного железа и, возможно, на несколько хороших брёвен, если самой тащить из леса. Каждую зиму накопленное съедали сапоги, лекарства, новые стрелы.

Я высыпала монеты на одеяло.

Сначала надо отдать долг лекарю. Потом можно купить медный таз. Стол. Два стула, хотя второй пока ни к чему. На окна понадобятся занавески — не для красоты, а чтобы вечером никто не видел меня с дороги.

Я собирала серебро по одной монете, злясь на себя за то, как быстро научилась жить в ещё не полученном доме.

На дне вещевого сундука лежала материнская игла. Я завернула её в тряпицу и положила во внутренний карман, рядом с белым волосом оленихи, который так и не сумела выбросить.

Остальные накопления оставила под доской.

У южной заставы уже подняли шлагбаум. Телега с пустыми бочками грохотала на выезде; возчик ругался с караульным из-за пошлины.

Я свернула с дороги.

Дом стоял за покосившейся оградой. На крыше действительно различалась свежая дранка, светлее старой. Одно окно закрыли ставней, в другом отражалось бледное утро. Крыжовник разросся и цеплялся за нижнюю ступень крыльца.

Я толкнула калитку. Та поддалась с коротким скрипом.

Две яблони росли у колодца. Под одной чернели сморщенные плоды, не убранные с осени. Я подняла яблоко, повертела и бросила к ограде. Если открыть дом сейчас, из него, наверное, потянуло бы сыростью. Пришлось бы сперва протопить печь, вымыть пол, проверить, не завелись ли мыши.

За дверью ничего не двигалось.

Я положила ладонь на доски.

Ключа у меня не было.

Наставник ждал у северных ворот охотничьего двора. Пока я ходила к заставе, он успел оседлать мне гнедую кобылу.

— До смолокуров доедешь верхом. Там оставишь.

Я подтянула подпругу.

Он не спросил, где я была.

— На западном берегу ручья держись выше, — сказал он. — Низину затянуло.

— Знаю.

— Если увидишь огни, не сворачивай к ним.

Я закрепила мешок позади седла. Сосуд тихо стукнул о пряжку, и я переложила рубаху плотнее.

Наставник подошёл и поправил ворот моего плаща. Так он делал, когда я была маленькой: коротко, почти сердито, будто я нарочно оставляла шею открытой холоду.

— Возвращайся, — сказал он.

Я хотела спросить, вернулся бы кто-нибудь за мной, если бы я не смогла сама. Но утро уже началось, во дворе точили топор, из кухни несли хлеб, и такой вопрос показался детским.

Я села в седло.

К полудню город исчез за холмами. Потом кончились вспаханные полосы, редкие изгороди и дым над человеческим жильём. Ветер приносил запах мокрой хвои.

На последнем подъёме кобыла остановилась сама.

Лес стоял впереди, от края до края. Над ним светлело небо, но между стволами ещё держалась ночная темнота. Я знала тропу до смолокуров, знала брод и сухой овраг, где можно переждать ливень. Дальше начинались места, откуда охотники приносили чужие рассказы вместо добычи.

Я коснулась пятками боков кобылы.

Под плащом шевельнулся сложенный портрет. При каждом шаге лошади край бумаги тёрся о рёбра.

Я ехала к человеку, чьего голоса ещё не слышала, а в уме уже переставляла стол под окно.

ГЛАВА 3. Человек у святилища

След обрывался у ручья.

Я присела на корточки и провела пальцем по вмятине в сыром мху. Каблук отпечатался глубоко, носок почти не тронул землю: человек спускался боком, придерживаясь за ствол. На коре остался мазок грязи.

Он устал.

Мне хотелось, чтобы это оказалось хитростью. Измученного человека убить легче, но потом труднее забыть, как он выглядел перед смертью.

Ручей тёк справа налево. По крайней мере, листья на поверхности двигались именно так. Под ними, в прозрачной воде, длинные пряди травы гнулись в обратную сторону. Я не стала наполнять флягу.

За спиной хрустнула ветка.

Я обернулась, уже держа нож, и увидела только два ствола, между которыми недавно прошла. Серая кора, космы лишайника, провисшая паутина. Ничего, что могло бы сломать сухой сук на высоте моего плеча.

— Знаю, — сказала я тихо.

В лесу нельзя было показывать, что испугалась. Наставник вбил это в меня прежде, чем научил правильно ставить силки. Иногда я разговаривала с тем, чего не видела. Обычно после этого становилось тише.

Сейчас за деревьями что-то выдохнуло.

Я убрала нож и пересекла ручей по камням.

След нашёлся выше по склону: примятый папоротник, сбитая шляпка гриба, на колючке — тёмная шерстяная нитка. Каэль шёл без проводника и не слишком старался скрыться. Либо не ждал погони, либо больше не мог тратить на неё силы.

В кожаном мешочке у меня под курткой лежала соль. Рядом — сложенный вчетверо кусок вощёного полотна. Сердце следовало завернуть сразу, пока не остыло, не касаясь голыми руками, а затем уложить в сосуд с солью, который я несла в сумке.

Эту часть наставлений я помнила особенно хорошо.

За сердце мне обещали дом.

Не комнату над псарней, где зимой вода в кувшине покрывалась льдом. Собственный дом, с печью, крепкой крышей и дверью, которую можно запереть изнутри. Я не позволяла себе представлять его слишком подробно. От таких мыслей охотник становится неосторожным.

Наверху пахло погасшим костром.

Я легла за поваленным деревом и медленно приподняла голову.

Святилище стояло в неглубокой котловине. От крыши остались две каменные балки; одна лежала поперёк ступеней, другая висела над входом, зажатая корнями. Задняя стена осела. Через пролом внутрь вросла сосна, и её ствол раздвинул кладку, словно камень был мягкой глиной.

Человек сидел у порога.

Без короны, без доспехов, без чёрных знамён, которые так любили рисовать на листках с объявлениями. Рукава тёмной рубахи были закатаны до локтей. На колене лежал башмак, и человек протягивал сквозь подошву дратву.

Я долго смотрела на его руки.

Убийцу нетрудно представить с мечом. Гораздо хуже — с сапожной иглой, которую он никак не может продеть в старое отверстие.

На вид ему было лет двадцать пять. Может, чуть больше, если судить по складке между бровями. Тёмные волосы, впалые щёки, светлая полоса старого шрама возле подбородка. Сходство с рисунком было достаточным, чтобы узнать его, хотя лицо там казалось жёстче, а глаза художник едва наметил.

Отсюда их цвет я различить не могла.

Зато видела меч. Он лежал справа, вплотную к бедру.

Я отвела взгляд и занялась местностью.

К порогу вели три подхода. Открытые ступени отпадали сразу. Слева землю покрывал сплошной ковёр сухих веток. Справа тянулась низкая стена, наполовину ушедшая в землю. Если обогнуть котловину и спуститься за неё, до Каэля останется не больше десяти шагов.

Ветер дул мне в лицо.

Я поползла назад.

На обход ушло больше времени, чем хотелось. Пришлось снимать с плеча лук, проталкивать его под корнями, потом ползти самой, прижимаясь щекой к мокрой земле. За низкой стеной лежала поваленная колонна. Я добралась до неё и осторожно сняла колчан и сумку. Ничто не должно было звякнуть.

Лук я положила рядом, в тень между камнем и кладкой.

Стрелять в грудь было нельзя. Стрела могла повредить то, за чем меня послали. Горло было слишком узкой целью для выстрела по человеку, склонившемуся над работой. Я решила подойти сзади, зажать ему рот и ударить ножом сбоку в шею. Сердце останется целым. Нужно только не дать ему повернуться.

Я умела подходить близко. Делала это десятки раз.

Правда, обычно моя добыча не чинила обувь.

Когда я подползла к краю стены, Каэль уже обулся. Он стоял спиной ко мне, склонившись над плоским камнем внутри святилища. В левой руке держал железную чашу. Пальцами правой что-то растирал по её краю.

Меч висел у него на поясе.

Я вытянула нож из ножен.

Клинок был узким, без зубцов, с чуть загнутым остриём. Наставник сам выбрал его для этой охоты. Острый, лёгкий, послушный малейшему повороту кисти.

Каэль вдруг поднял голову.

Я замерла по другую сторону кладки. Между нами оставалось шесть шагов.

— Если ты ещё там, — произнёс он, — не подходи к порогу.

Голос оказался негромким, слегка охрипшим. Не приказ. Предупреждение.

Он меня заметил.

Я могла уйти. Отступить за стену, вернуться за луком, дождаться ночи. Но его правая рука уже опускалась к поясу, и я увидела всё, чему меня учили: поворот плеча, перенос веса, движение пальцев к оружию.

Я перескочила кладку.

Первый шаг он услышал. На втором развернулся. На третьем я ударила.

Он успел вскинуть руку, закрывая горло. Я отвела нож вниз, под его локоть, уже не думая о том, как собиралась убить. Каэль подался в сторону. Остриё скользнуло по нижнему ребру и вошло наискось, вдоль бока, вместо того чтобы уйти в глубину. Он резко втянул воздух. Чаша ударилась о камень и покатилась к ступеням.

Я попыталась повернуть клинок.

Он перехватил моё запястье.

Боль прошла от пальцев до локтя. Я толкнула его плечом, стараясь вырваться, но он шагнул вместе со мной и прижал меня к уцелевшему косяку. Камень ударил в затылок. Перед глазами мелькнуло белое.

Я даже не увидела, как он достал меч.

Почувствовала только холод у горла.

— Отпусти, — сказал он.

Я стиснула рукоять.

Он усилил хватку, и пальцы разжались сами.

Мы стояли почти вплотную. Нож торчал у него под левыми рёбрами, из тёмной ткани выступала кровь. Лицо Каэля стало серым, но рука с мечом не дрожала.

Ему достаточно было податься вперёд.

Я старалась не сглатывать.

Вблизи глаза у него оказались серыми, с узким тёмным ободком вокруг радужки. Он смотрел не зло. Сосредоточенно, как минуту назад на разошедшийся шов подошвы.

Я не знала, что делать с этим спокойным взглядом.

— Элиана, кто тебя послал?

— Пошёл ты.

Он выдохнул через нос и на миг прикрыл веки.

Я ударила коленом.

Каэль развернул бедро, принимая удар вскользь, и сильнее прижал моё запястье к камню. Острие оцарапало кожу под челюстью. Тёплая капля поползла к вороту.

— Ещё раз, — произнёс он, — и я могу не удержать руку.

Он не угрожал. Ему было больно.

Это я тоже знала: такой короткий вдох, напряжённый живот, пот над верхней губой. Я сотни раз смотрела, как боль меняет живое тело.

Внизу, у наших ног, звякнула чаша.

Она давно перестала катиться.

Мы оба опустили глаза.

Чаша подрагивала на ступени. Из трещины под ней сыпался песок.

Каэль выругался.

— Ты перешла черту?

Я молчала.

— У стены. Белый порошок. Ты наступила на него?

Я вспомнила бледную полосу в земле. Решила, что это истлевшая известка.

Под подошвами глухо толкнуло.

Каэль убрал меч от моего горла.

Я не сразу поняла, что свободна. Его пальцы разжались, и рука упала вдоль тела, чужая от боли. Можно было броситься к стене. До колонны с моими вещами оставалось всего шесть шагов.

За ней, прямо у дороги назад, шевельнулась земля.

Сначала показалось, что под ней ползёт крупный зверь. Дёрн вспучился длинной складкой, разорвался. Наружу вылезла человеческая кисть.

Я видела мертвецов. На дороге после разбойничьего набега, в овраге за сгоревшей деревней, весной в реке. Утонувшие иногда двигались, когда вода переворачивала их возле коряг.

Здесь воды не было.

Пальцы вцепились в траву.

Каэль толкнул меня за спину так сильно, что я ударилась бедром о камень.

Из земли поднялась голова с провалившимся ртом. За ней — плечо, обтянутое остатками сукна. Мертвец высвобождался рывками, помогая себе одной рукой; второй не было до самого локтя.

Я дёрнулась к ножу, прежде чем вспомнила, где он.

Каэль заметил движение.

— Не трогай.

Он стоял между мной и склоном. Левую руку прижимал к боку, обходя рукоять. Меч держал низко.

Мертвец вырвал ноги из почвы.

Следом за ним на склоне лопнули ещё две земляные складки.

— Назад, — сказал Каэль. — Внутрь.

— Это ты их…

Первый бросился на нас.

Не поплёлся, не захромал. Побежал, нелепо высоко поднимая колени. Из распоротого живота сыпалась земля.

Каэль встретил его на ступенях. Удар пришёлся в шею; сухо треснуло, голова откинулась, но тело продолжило двигаться. Принцу пришлось отступить, уходя от единственной руки, и рубить снова.

На этот раз мертвец упал.

Его пальцы ещё несколько раз скребнули по камню.

Я подняла железную чашу.

Глупое оружие. Запасной нож сидел глубоко за голенищем; нагнуться за ним я уже не успевала.

Второй лез справа, цепляясь за кладку. Женщина — я поняла это по остаткам истлевшего платья с медной застёжкой. Лица почти не сохранилось, но в ухе покачивалось маленькое кольцо.

Я ударила чашей по её пальцам.

Кости хрустнули. Она не отдёрнула руку.

— Внутрь! — крикнул Каэль.

Женщина перевалилась через стену. Я попятилась, споткнулась о корень и села на землю. Чаша выпала.

Мёртвая упала на четвереньки.

Я выставила сапог ей в лицо, но она вцепилась мне в голень обеими руками и потянула к себе. Под подошвой смялось что-то мягкое. Рот открылся так широко, что нижняя челюсть повисла на полосе кожи.

Я закричала — не от страха даже, от ярости, потому что никак не могла высвободить ногу.

Каэль перехватил меч обеими руками и опустил клинок на её затылок.

Хватка ослабла.

Я отползла, сбрасывая с сапога переломанные пальцы.

Принц покачнулся. На рубахе вокруг ножа расползалось мокрое пятно.

За стеной поднимались новые головы.

— Там нет выхода, — сказала я, глядя в тёмный проём святилища.

— Здесь тоже.

Он отступил к порогу, не поворачиваясь к склону спиной. Я встала, ухватившись за край кладки, и протиснулась мимо него.

Внутри пахло старой золой. Свет проникал через разбитую крышу и пролом, занятый сосной. Между её корнями белела ещё одна полоса порошка. У дальней стены лежал свёрнутый плащ, рядом — мешок и длинный холщовый футляр. Ни пленных, ни костей принесённых в жертву младенцев. Только скудные вещи человека, который ночевал на камнях.

— Мешок, — выговорил Каэль. — Боковой карман.

Я бросилась к нему.

Снаружи скрежетнуло железо. Потом послышался тяжёлый выдох.

— Быстрее.

В кармане оказался полотняный свёрток. Я развернула его: крупный белый порошок, смешанный с золой.

— Поперёк входа. Без разрывов.

Я упала на колени у порога и начала сыпать. Руки тряслись. Полоса выходила то густой, то почти незаметной.

Каэль отступил на шаг.

За его плечом качалось лицо с целым глазом. Мутным, желтоватым, повёрнутым прямо ко мне.

Я высыпала остаток в просвет между камнями.

— Готово.

Принц переступил через полосу и подхватил меня под локоть.

Мертвец дошёл до порога.

Его босая ступня коснулась порошка. Послышался тихий треск, как если бы в угли бросили сырую ветку. Существо дёрнулось и отступило. Стоявшие за ним теснили его вперёд, но ни одна рука не протянулась внутрь.

Каэль отпустил меня.

Несколько мгновений он оставался на ногах, внимательно разглядывая белую черту. Потом медленно опустился у стены.

Я присела рядом.

Кровь уже стекала с края рубахи на пояс.

— Не вытаскивай нож, — сказала я.

Он повернул голову и посмотрел на меня.

Я услышала собственное дыхание. Слишком частое. Захотелось объяснить, что я умею останавливать кровь, что не раз перевязывала охотников. Но под рубахой я не видела раны. Помнила лишь, под каким углом вошло остриё. Возможно, клинок прошёл только через мышцы бока. Надеяться на это было рано.

— Нужна чистая ткань.

— В мешке.

Я нашла рубаху и разорвала её по шву. Каэль следил за мной, не выпуская меча. Это было правильно. Я бы тоже не выпустила.

За порогом собирались мёртвые. Они больше не пытались войти. Просто стояли, заслоняя вечерний свет.

Я сложила ткань и осторожно прижала к ране возле клинка.

Принц резко втянул воздух.

— Знаю, — прошептала я.

— Что именно?

Я не нашла ответа.

На моей шее подсыхала тонкая царапина. На полотне под пальцами проступило тёмное пятно. Я положила сверху ещё один сложенный кусок, стараясь не задеть рукоять. Кровь перестала капать на пояс, но ткань оставалась тёплой и влажной.

— Зачем ты это сделал? — спросила я.

Он посмотрел на мою руку, потом на вход.

— Они держали тебя за ногу.

— Ты мог уйти.

Каэль устроил затылок на камне. Несколько ударов сердца я думала, что он не ответит.

— Прижми крепче, охотница.

Я послушалась.

Между нами торчала рукоять моего ножа. До неё было совсем близко: сжать пальцы, повернуть, закончить работу.

Я поправила ткань, чтобы железо не смещалось, и осталась держать.

ГЛАВА 4. До первого света

Под порогом снова толкнуло. Камни разошлись, разорвав белую полосу, и Каэль рывком поднялся.

Я ударилась плечом о камень, когда он толкнул меня себе за спину. Ткань выскользнула из-под моей ладони. Нож, всё ещё торчавший у него под рёбрами, качнулся.

На месте, где я только что стояла, сомкнулись чужие руки.

Мертвец без нижней челюсти тянулся к нам через порог. Сырая глина набилась ему в рот и висела под языком тяжёлым комом. На запястье болтался обрывок верёвки. Он ухватил принца за полу, дёрнул с такой силой, что ткань затрещала.

Каэль отсёк ему кисть.

Пальцы не разжались.

— От порога, — сказал он.

Серая полоса порошка почернела там, где её коснулась отсечённая рука. Ещё недавно мёртвые не могли через неё переступить. Теперь человек без челюсти поставил ногу на край и замер, покачиваясь.

Я видела кровь на рубахе Каэля. Моей работы. Чёрное пятно расползалось под рёбрами, и почему-то именно оно, а не мертвец, привело меня в движение.

Я подхватила обломок камня и шагнула к пролому. У самого порога лежало древнее изваяние: голова, стёртая дождями до гладкого овала. За ней из земли показался ноготь, потом палец, сломанный поперёк.

Принц отступил от входа, удерживая клинок перед собой. Снаружи поднимались ещё трое.

Человек без челюсти волочил обрубок. Женщина в остатках длинного платья шла на четвереньках, не сгибая коленей. Третий не мог выбраться: корень держал его за шею, а он тянулся вперёд, оставляя на коре кожу.

Мои лук, колчан и сумка остались у поваленной колонны за низкой стеной. Всего шесть шагов через эту землю.

Теперь до них было не добраться.

— Пригнись!

Каэль послушался без вопросов. Я швырнула камень над его плечом.

Он попал женщине в лоб. Голова дёрнулась, но движение не замедлилось. Она пересекла почерневшую полосу, вцепилась в сапог принца и поползла вверх по ноге.

Он наступил ей на предплечье, высвободился и ударил в шею.

Отделённая голова покатилась ко мне. Я отшвырнула её носком прежде, чем успела подумать. Зубы щёлкнули о камень.

— По суставам, — выдохнул Каэль. — Не трать время на голову.

Я подхватила прислонённую к стене доску и ткнула ею в лицо следующему мертвецу. Дерево было трухлявым, край рассыпался. Но тварь отшатнулась, дав нам мгновение.

Изнутри у проёма стояла каменная плита. Когда-то она, должно быть, закрывала гробницу. Теперь её подпирали два обломка кирпича.

Я выбила один, упёрлась плечом в край. Каэль выбил второй подпорный кирпич здоровой рукой.

Он издал короткий звук, будто подавился воздухом. Камень качнулся. Я упёрлась обеими ногами в пол, толкнула ещё раз, и плита рухнула поперёк пролома.

Снаружи хрустнуло.

В щели под камнем осталась рука. Пальцы скребли пыль, ощупывали пол, тянулись к нам. На одном блестело медное кольцо.

Я отступила.

— Надолго?

— Нет.

Он придерживал ткань возле рукояти моего ножа.

В развалинах было темно, но над уцелевшей частью свода ещё держалась крыша. Через круглое отверстие в ней виднелся клочок неба. Лунный свет ложился на низкий каменный стол, две расколотые чаши и сухие стебли, нанесённые ветром.

Запах земли смешивался с другим, густым и сладковатым. Так пахнет мясо, забытое в закрытом мешке.

Я вытащила из-за голенища короткий запасной нож.

— Есть другой выход?

Каэль кивнул в сторону арки за столом.

Я сделала три шага и остановилась. Узкий проход заканчивался завалом. Между камнями торчали древесные корни толщиной с мою ногу. В одном из просветов что-то белело.

Кончики пальцев.

Они медленно раздвигали щебень.

— Не этот, — сказала я.

Принц ничего не ответил.

Он стоял, опираясь спиной о стену. Клинок был опущен, кровь стекала по другой руке и капала с мизинца. Я услышала, как одна капля ударилась о камень.

Потом другая.

— Надо заняться раной.

— Следи за проломом.

— Сначала рана.

Он посмотрел на нож в моей руке. Свой меч держал поперёк тела, не подпуская меня ближе.

— Сейчас?

— Если бы я хотела закончить начатое, мне достаточно было бы подождать.

Мне следовало именно это и сделать.

Сесть подальше от щелей, сохранить силы. Дождаться, пока у него не останется сил даже на вдох. Потом вырезать сердце и искать дорогу наружу. Мертвецы пришли за ним. За кем же ещё? Гарт предупреждал, что возле изгнанника будет нечисть.

Но лежащая на полу отсечённая кисть всё ещё держала кусок его одежды.

Я убрала запасной нож и взяла Каэля за запястье.

— Садись, пока можешь.

Он сполз вдоль стены. Только теперь я заметила, как дрожат у него ноги.

Снаружи по плите ударили. Не кулаком: звук получился глухой, тяжёлый. Будто в неё били лбом.

— Перевязки есть?

Он указал на свою дорожную сумку у стены.

Я подтащила её к себе, расстегнула, достала свёрнутый холст, флягу и маленький мешочек сушёного тысячелистника. Такие травы могли разве что утешить дурака. Мешочек я отложила.

Рубаха прилипла к телу. Пришлось надрезать её коротким ножом и отлеплять понемногу, не задевая рукояти.

Он не шевелился.

Мой удар пришёлся слева, ниже рёбер. Я помнила сопротивление кожи, жар на ладони, помнила, как он повернулся в последний миг. Именно это движение, которое тогда разозлило меня, теперь давало ему шанс.

Лезвие вошло наискось, почти вдоль бока. Снаружи осталась большая его часть. Похоже, я рассекла мышцу, а не ударила вглубь, как намеревалась. Но в полумраке нельзя было знать наверняка.

— Дышать больно?

— Да.

— Где?

Он провёл пальцем вдоль нижнего ребра.

Рукоять цеплялась за рубаху при каждом движении. Оставлять нож так было нельзя: ещё один рывок, и он сам разорвёт рану шире.

— Не двигайся.

Я сложила холст в несколько раз и приготовила его у самого лезвия. Вытащила нож тем же движением, каким вогнала, и сразу прижала ткань.

Каэль запрокинул голову. Затылок стукнулся о стену.

Кровь выступила быстро, но не била толчками. Я положила нож рядом и надавила обеими руками.

— Сильно болит?

Он повернул ко мне лицо.

— Тебе нужна оценка удара?

— Мне нужно знать, не становится ли хуже. Если я задела что-то внутри, одной повязкой не обойтись.

— А ты сможешь это исправить?

— Нет.

Несколько мгновений мы молчали.

Под моей ладонью намокала ткань. Было странно чувствовать, сколько в нём тепла. Я представляла эту встречу иначе: быстрый выпад, мёртвое тело, мешок, зашитый промасленной ниткой. В моих мыслях у него не было дыхания, которое приходилось считать.

Постепенно кровь стала проступать медленнее.

— Держи здесь.

Я положила его руку поверх холста и принялась рвать оставшуюся ткань на полосы.

— Зачем? — спросил он.

— Сам не видишь?

— Я вижу, что ты делаешь.

Снаружи заскреблись. Рука под плитой скрючилась и пролезла чуть дальше.

— Ты пока полезен, — сказала я. — Не придавай этому значения.

Он прикрыл глаза.

Я обвела полосу вокруг его туловища. Чтобы протянуть её за спиной, пришлось наклониться совсем близко. Щекой я чувствовала его неровное дыхание. На коже возле плеча был старый белёсый рубец. Ещё один, круглый, виднелся под ключицей.

Ни золота, ни шёлка. Костяная пуговица у горла, обломанный ноготь. На ладони мозоли от рукояти.

Я закрепила холст тугой повязкой.

— Скажи, если голова закружится сильнее.

— Уже.

— Раньше нельзя было сказать?

— Ты спрашивала о дыхании.

Из арки посыпался щебень.

Я вскочила, выхватив короткий нож.

В завале открылась щель. Из неё показалось лицо, сплющенное между двумя камнями: один глаз закрылся кожной складкой, другой смотрел прямо на меня. Рот шевелился.

Я ждала рыка.

— Пусти, — произнёс мертвец.

Голос был тихим, с деревенским выговором.

У меня пересохло во рту.

— Пусти домой.

— Не слушай, — сказал Каэль.

Тварь протиснула плечо. Рубаха на ней казалась почти целой. Под воротом торчал клок пакли, которым кто-то заткнул глубокий разрез на шее покойника перед погребением.

— Там дети.

Я схватила обломок доски и ударила по лицу. Оно смялось, затылок стукнулся о камень. Мертвец снова полез вперёд.

Принц поднялся рядом. Я даже не услышала, как.

— Я велела сидеть.

Он перехватил доску, прижал ею чужое предплечье к краю щели.

— Режь локоть.

Мне не нравились приказы. Ещё меньше нравилось, что сейчас он был прав.

Я всадила короткое лезвие в сгиб сустава и повернула. Сухожилие оказалось упругим, будто у живого. Тварь заскребла второй рукой, потянулась к моему лицу.

Каэль ударил сверху.

Отсечённая рука упала между нами. Я оттолкнула её сапогом, ухватила валявшийся камень и забила им щель. Потом заложила просвет ещё несколькими обломками, пока принц удерживал доску.

За ними продолжали говорить.

Уже о чём-то другом. О хлебе, оставленном в печи.

Я отступила к столу.

— Они помнят?

— Не знаю.

Я подняла голову.

— Как это — не знаешь?

— Я не знаю, кто говорит. Они или то, что ими двигает.

В его голосе не было ни торжественности, ни удовольствия от моего страха. Только усталость. Значит, он не пугал меня нарочно. Хлеб и дети могли быть настоящими.

Каэль согнулся, придерживая повязку.

— Садись, — повторила я.

Он опустился у завала, положив меч поперёк колен.

Я собрала сухие стебли и щепки возле стены. Огниво из его сумки выскальзывало из окровавленных пальцев. Первая искра погасла, вторая тоже. Наконец трут занялся.

Огонь низко осветил помещение, выхватив колени принца, лезвие на полу, раскрытую сумку. По стенам тянулись резные линии, забитые копотью. Разглядывать их было некогда.

Я подбросила остатки доски.

— Боятся пламени?

— Оно портит мышцы. Пока горят, двигаются хуже.

— Значит, всё-таки мясо.

Он посмотрел на кисть у пролома.

— В каком-то смысле.

Мы соорудили два факела из щепок и лоскутов, оторванных от подкладки его плаща. На один я вылила немного масла из дорожного пузырька. Второй оставила про запас.

Когда между плитой и косяком протиснулись пальцы, я сунула туда огонь.

Запахло палёной кожей. Рука не отдёрнулась сразу. Кожа почернела, ногти зацепились за камень. Я держала факел, пока хватка не ослабла, а потом прижала обуглившиеся пальцы обломком чаши.

С той стороны ударили снова.

Плита дрогнула.

— До рассвета сколько? — спросила я.

Каэль взглянул в отверстие над нами.

— Часа четыре.

Мне показалось, он сказал: четыре дня.

Я стала переносить к пролому всё, что могла сдвинуть: каменные обломки, кусок колонны, разбитую чашу. Последнюю Каэль попытался подтащить одной рукой. Я выругалась, отняла у него тяжесть и велела следить за аркой.

Он послушно взял клинок.

Эта покорность начинала меня злить.

— Всегда делаешь, что говорят?

— Не всегда.

— Мог бы и сейчас не делать.

— Сейчас ты стараешься, чтобы я не умер.

Я поставила чашу на бок, заклинив ею основание плиты.

— Не привыкай.

Час или два прошли в работе, которой не было конца.

Камни расшатывались. Я заталкивала их обратно. Мёртвые лезли в щели, и я жгла их, резала сухожилия, ломала пальцы. Каэль сидел у завала, экономно опуская меч всякий раз, когда между корнями появлялась рука.

Ни одного лишнего движения. Иногда он надолго замирал, и тогда я окликала его.

Он отвечал не сразу.

Мой охотничий нож всё ещё лежал у стены. Я подняла его, вытерла о клочок рубахи и убрала в ножны. Для щелей короткое лезвие подходило лучше.

Когда масло кончилось, я перебрала вещи принца и нашла на дне сумки свечной огарок. Воск капал на ткань факела и шипел. Над огнём дрожали мои руки.

Я хотела пить, но дала флягу принцу.

Он сделал два глотка и вернул.

— Пей.

— Не командуй.

— Тогда не пей.

Я приложилась к горлышку. Вода пахла кожей и железом.

Снаружи вдруг стало тихо.

Не сразу: ещё шуршала земля, покатывались мелкие камни. Потом и это прекратилось.

Тишина оказалась такой полной, что я услышала собственный вдох.

— Ушли?

Каэль медленно поднял меч.

Над нами заскребло.

Я посмотрела вверх.

В круглое отверстие свода свешивалось лицо. Волосы закрывали его почти целиком. Между ними блестели зубы.

Пальцы перебирали края каменной кладки.

— Отойди, — сказал принц.

Поздно.

Тело рухнуло на стол, сбило обломок чаши и скатилось прямо на меня. Я успела подставить предплечье под чужую шею. Мы ударились о пол.

Воздух вышибло из груди.

Мертвец пах мокрой золой. Он был тяжёлым, сохранившим всё мясо. Рот раскрывался возле моего уха. Я упиралась локтем ему в горло, а свободной рукой шарила по полу в поисках выпавшего ножа.

Пальцы нашли только пыль.

Зубы сомкнулись на воротнике.

Я подтянула колено, попыталась сбросить его. Не смогла.

Перед глазами мелькнул клинок. Каэль ударил в плечо, затем ещё раз. Отделённая рука осталась у меня на груди, продолжая мять ткань.

Вес сместился.

Я вывернулась, нашла нож и перерезала сухожилия под коленями. Принц придавил голову ногой.

Я подтянула тело к огню за остатки одежды, а Каэль удерживал клинком уцелевшую руку, не давая ей ухватиться за меня.

Оно шевелилось, пока мы жгли его.

Каэль опустился рядом на колено. Я подхватила его под здоровую руку прежде, чем он упал лицом в угли.

— Смотри на меня.

Он смотрел куда-то мимо.

Я помогла ему добраться до стены и уложила на плащ. На повязке расплывалось свежее пятно. Пришлось прижать сверху ещё один сложенный лоскут холста.

— Зачем ты встал?

Он сглотнул.

— Ты была внизу.

Я открыла рот и закрыла.

Он едва держал голову, а я спрашивала так, будто у него был выбор.

Остаток ночи я провела рядом с ним, одной рукой удерживая ткань на ране, другой сжимая нож. Несколько раз приходилось подниматься к пролому. Возвращаясь, я каждый раз сперва смотрела, движется ли его грудь.

Мне это не нравилось.

Я злилась на него за кровь, на мертвецов, на собственные руки, давно выбравшие дело без моего согласия. Под ладонью ткань оставалась тёплой, и я не могла понять, остановилось кровотечение или кровь по-прежнему просачивается понемногу.

Когда Каэль закрыл глаза, я тронула его плечо.

— Не спи.

— Я слышу.

— Что?

— Как ты скрипишь зубами.

Я заставила себя разжать челюсти.

За плитой скреблись всё реже. В завале тоже притихли. Я дождалась, пока Каэль сам сможет прижать повязку, и поставила у огня его жестяную кружку с водой. В боковом кармане сумки нашлись игла и тонкая льняная нить. Я положила их в воду и дала ей прокипеть.

Без света я не решилась бы шить. Но через отверстие в своде уже можно было различить края облаков.

Я осторожно смочила и сняла верхнюю повязку. Кровь больше не текла. При тусклом свете углей стало видно, как косо прошёл нож: длинный разрез уходил вдоль бока, и при каждом движении его края расходились. Я промыла кожу вокруг остывшей кипячёной водой. Каэль не кашлял кровью, боль в животе не нарастала. Это обнадёживало, но большего я себе обещать не позволяла.

— Кожу стяну, — сказала я. — Иначе при первом шаге опять откроется.

Он кивнул.

Я наложила несколько редких стежков, не затягивая их слишком сильно. Он лежал неподвижно, только пальцы сжимали край плаща. Игла упрямо поворачивалась в моих усталых руках. Однажды я уколола себя и едва не выругалась вслух.

Последний узел дался хуже остальных.

Свет пришёл незаметно. Сначала проступил край разбитой чаши, потом я увидела засохшую кровь у себя под ногтями. Клочок неба над сводом посерел.

За плитой больше не двигались.

Я прикрыла швы сложенным холстом и подождала, считая удары пульса на его запястье. Ткань оставалась чистой.

Каэль открыл глаза.

— Дожили, — сказала я.

Он чуть повернул голову к свету.

Короткий нож лежал рядом, рукоятью к ладони. Я вытерла его, убрала за голенище и взяла одну из отложенных узких полос. Нужно было закрепить повязку, прежде чем пытаться выйти наружу.

ГЛАВА 5. Последняя хранительница

На рассвете мёртвые перестали скрестись под камнями.

Я заметила это не сразу. Сидела у пролома, прижимая к колену окровавленную тряпицу, и всё прислушивалась к короткому сухому стуку. Так стучат костяшками в дверь, когда боятся разбудить кого-нибудь, кроме того, к кому пришли.

Последний раз звук донёсся из-под расколотой плиты у моих сапог. Потом в лесу свистнула птица.

Обычная птица. Я чуть не рассмеялась.

Каэль стоял возле стены, опираясь на неё ладонью. Свежая повязка оставалась чистой; ниже неё на рубахе темнела засохшая за ночь кровь. Именно туда я ударила его вчера. Теперь мне хотелось сказать, чтобы он сел, и от этого желания становилось стыдно.

— Подойди, — произнёс он.

— Тебе нельзя стоять.

Он оглянулся. Я ждала насмешки, но он только перевёл дыхание и снова посмотрел на камень.

Над обвалившимся сводом светлело небо. В этой части святилища ещё держалась крыша, и по краю её торчали корни — вымытые дождями, гладкие, похожие на старые верёвки. Между ними висели капли. Одна сорвалась Каэлю за ворот, но он не шевельнулся.

Я поднялась, оставив тряпицу на полу.

Камень был выше меня на ладонь. Ночью я приняла его за остаток стены: плоский, серый, покрытый лишайником. Теперь на нём проступали высеченные знаки. Они шли кругами, один внутри другого, а посередине белела ладонь, вырезанная так тонко, что различались складки у основания пальцев.

Через запястье проходила трещина.

Свежая. Без грязи, без мха. На нижнем краю ещё держалась каменная крошка.

— Не касайся, — сказал Каэль.

Моя рука уже тянулась к расколу.

— Я не собиралась.

Он ничего не ответил.

Выше кругов кто-то высек зверей. Справа — волка с вытянутой мордой, слева — птицу, чьи крылья обнимали верхний край печати. Несколько изображений стёрлись; от одного остались только раздвоенные копыта. Но олениха сохранилась целиком.

Она стояла, чуть повернув голову, будто услышала за спиной осторожный шаг.

Я знала этот поворот.

Помнила мокрый нос, травинку, прилипшую к нижней губе. Она жевала, когда я натянула тетиву. Не вскинула головы, не принюхалась, не попыталась скрыться между стволами.

— Белая, — сказала я.

Каэль провёл большим пальцем по краю изображения, не касаясь знаков внизу.

Под серым налётом показался белый камень. Не краска: олениха была вырезана отдельно и вставлена в плиту. Вдоль её шеи тянулась тонкая выпуклая полоса.

Мне стало холодно под ногтями.

Я приблизилась настолько, что почувствовала лицом сырость стены.

Полоса начиналась за левым ухом, шла наискось и обрывалась у горла. На живой оленихе там росла редкая шерсть. Старый шрам стягивал кожу, и, когда я снимала шкуру, нож пришлось повернуть, чтобы не прорезать её насквозь.

Я помнила, как досадовала на порчу.

— Откуда это здесь?

Мой голос прозвучал слишком громко. Птица снаружи умолкла.

— Она приходила сюда до того, как возвели стену, — ответил Каэль. — И продолжала приходить после.

— Сколько лет этой стене?

— Несколько сотен.

— Олени столько не живут.

— Обычные — нет.

Я отступила.

Серебро за шкуру было тяжёлым. Гарт отдал мне мою долю сразу после охоты. Я помнила монеты и его голос.

Хорошая работа.

Он сказал это без улыбки. Именно так хвалил меня с детства, и я всякий раз выпрямлялась, будто за тесной дверью наконец нашлось место для моей головы.

— Здесь могли изобразить любую олениху, — сказала я.

Каэль убрал руку от стены.

— Могли.

— Белых зверей много.

— Ты сама узнала её.

Я стиснула зубы. На языке всё ещё держался привкус крови. Кажется, я прокусила щёку, когда один из мёртвых схватил меня за волосы.

— Шрам можно повторить. Если знать, как он выглядел.

— Можно.

Его согласие злило больше, чем спор.

— Хочешь, чтобы я поверила камню?

— Нет. Хочу, чтобы ты посмотрела.

Я уже смотрела. На шею. На поднятую переднюю ногу. На маленькую впадину над глазом, которую резчик оставил вместо живой влажной складки.

Когда стрела вошла за лопатку, олениха сделала два шага ко мне.

Не от меня.

В ту минуту я решила, что она не поняла, откуда прилетела смерть.

— Что она охраняла?

Каэль осторожно сел на обломок колонны. Прежде чем ответить, несколько раз неглубоко вдохнул.

— Один из узлов печати. Через это святилище она связывала корни с остальными хранителями.

— А волк? Птица?

— Каждый держал свой участок. Когда погибает один, другим приходится принимать его тяжесть. Пока есть кому.

Я взглянула на раскол.

— Она была последней?

— Здесь — да. В других частях леса ещё остались хранители, но этот узел они удержать не могут.

Снаружи зашуршали листья. Я резко повернулась, но в проломе никого не было.

Вчера я пришла за человеческим сердцем. До этого приносила шкуры, головы, железы под языком, кости, которые светились в темноте. Всё имело цену. За особенно опасную добычу платили вперёд.

Мне ни разу не заплатили за то, чтобы оставить кого-нибудь в живых.

— Мёртвые вышли из-за неё?

— После её смерти этот узел начал разрушаться. Ночью ты видела, что проходит через трещины.

Я посмотрела на свои руки. Под обломанным ногтем застряла чёрная земля.

— Ты говорил, печать удерживает Пожирателя.

— Пока удерживает его самого. Но уже не всё, что он посылает наружу.

— Рассвет их остановил?

— Не свет. Натиск стих, и остатки защиты снова удержали трещину. На солнце рассчитывать нельзя.

Я не позволила себе представить, что будет, когда трещина расширится.

— Мой наставник сказал, что ты собираешься его разбудить.

Каэль поднял голову. В рассветном свете он выглядел моложе, чем ночью, и гораздо хуже: посеревшие губы, тени у носа, слипшиеся от пота волосы.

— Поэтому ты пришла меня убить?

Я молчала.

Он кивнул, словно я ответила, и потянулся к лежавшей возле колонны сумке.

— Подай. Сам не достану.

Сумка была не его. Я заметила это ещё ночью: слишком короткий ремень для его плеча, медная застёжка с зелёным налётом, засохшая грязь на одной стороне. Я подняла её и услышала внутри стук.

Каэль расстегнул клапан. Вынул сломанный костяной гребень, свёрток с кремнем, маленькую жестяную коробку. Последним появился продолговатый кожаный футляр.

— Кто это принёс?

— Посланник советника моего отца.

— Где он?

Каэль посмотрел в дальний угол.

Там, за упавшей балкой, лежал человек, накрытый плащом. Ночью мне было не до него. Я помнила лишь сапог с разошедшимся швом и неподвижную ладонь на камнях. Пока остальные мертвецы вставали, этот оставался лежать.

— Ты его убил?

— Нет. Нашёл на дороге, к западу отсюда. Ему вскрыли живот. Я донёс его до святилища, но он умер раньше, чем смог назвать тех, кто напал.

Я посмотрела на плащ.

— Почему он не встал?

— Я успел замкнуть вокруг тела погребальный круг. Узел тогда ещё давал достаточно силы для защиты. Она не пускает к нему то, что поднимает мёртвых снаружи.

Каэль вынул из футляра несколько сложенных листов.

— Он возвращался к своему господину. Вёз донесение и прежнюю переписку.

На верхнем письме темнел надломленный воск. Печати я не знала: птица с распахнутым клювом, заключённая в зубчатое кольцо.

Зато узнала, как было выведено слово «советнику».

Наставник всегда писал букву «т» с длинной верхней чертой, накрывавшей следующую гласную. Он учил меня грамоте за кухонным столом. Если я ставила кляксу, разворачивал лист и заставлял продолжать с другой стороны: бумага стоила денег.

— Нет, — сказала я.

Каэль ещё не успел протянуть письмо.

Я выхватила его.

«Господину советнику, лично».

Ниже стояла дата. За двенадцать дней до моей охоты.

Я пробежала первую строку, вернулась, прочла снова.

«Белая самка держится у восточных вод. Прежняя рана на шее позволит отличить её от прочих. Люди, посланные мною осенью, приблизиться не сумели. На этот раз пойдёт моя воспитанница».

Край бумаги затрещал между пальцами.

— Откуда у тебя его почерк?

Каэль не двинулся.

— Читай дальше.

— Я спросила…

— Дальше, Элиана.

Я впервые услышала, как моё имя звучит в его устах без боли и без предупреждения. Теперь он требовал от меня того, чего я не могла сделать.

Но глаза уже нашли следующую строку.

«Она не знает назначения зверя. Убеждена, что охота ослабляет порождения леса. Не следует посылать ей помощь или пытаться вступить с нею в разговор. Девушка привыкла действовать одна».

Я разжала пальцы, чтобы не порвать лист.

Он говорил мне почти то же самое перед дорогой: чужой человек спугнёт добычу, а толпа только наследит. Ты справишься лучше.

Я тогда спрятала улыбку, занявшись ремнями колчана.

Каэль положил остальные письма на колено.

— Есть более ранние.

В следующем перечислялись тропы, сроки и звери. Некоторые названия были мне незнакомы. Другие я узнавала прежде, чем дочитывала.

Серый волк с двойными клыками.

Я принесла его голову прошлой зимой. Тащила двое суток, привязав к мешку, и по дороге клыки протёрли ткань.

Болотная птица с медными перьями на груди.

Она кричала даже после того, как я свернула ей шею. Наставник велел заткнуть уши воском и не вынимать его, пока тушку не унесут.

Напротив каждой добычи стояла отметка о плате.

Я нашла сумму за белую олениху. Мне досталась четверть. Гарт говорил, что половину забирает себе, как всегда: на снаряжение, припасы и плату тем, кто сообщал о добыче.

Почему-то именно это заставило меня сесть.

— Ты мог их подделать, — произнесла я.

Каэль медленно убрал письма с колена и положил между нами.

— Мог. Посмотри на даты, на подробности. Подумай, откуда я мог бы их знать.

— Ты следил за мной.

— До вчерашнего вечера я тебя не видел.

Я развернула ещё один лист.

Внизу наставник приписал: «Руку она повредила при разделке болотного зверя. Выход придётся отложить на шесть дней».

Я помнила эту рану. Шило сорвалось, когда я прокалывала толстую кожу, и вошло в мякоть у большого пальца. Наставник сам промыл ранку. Держал мою кисть крепко, почти бережно. На шестой день снял повязку, велел согнуть пальцы и разрешил выходить.

Никто, кроме него, не знал, почему я задержалась.

Я перечитала письмо с самого начала.

Потом взяла последнее.

Там не было ни добычи, ни расчётов. Почерк стал мельче, слова теснились у правого края.

«После падения восточного узла проход откроется достаточно для первого выхода. Ваши приготовления должны быть завершены к этому сроку. До моего сигнала к сердцу леса не приближаться».

Ниже другой рукой, угловатой и торопливой, было написано: «Сроки принять. До вскрытия узла ждём вашего сигнала. После вскрытия управление обрядом принимаю на себя. Обещания вашему союзнику остаются в силе».

— Это советник? — спросила я.

— Его помета. Я знаю эту руку.

— Почему его ответ лежит здесь, если посланник возвращался к нему?

Каэль указал на проколы у края листов.

— Переписку возили одной связкой. Советник отсылал прежние письма вместе с ответом, твой наставник добавлял новое донесение и возвращал всё обратно. Самое новое лежало сверху. Его печать сломал уже я. Советник требовал подлинники с собственными пометами перед каждой новой выплатой: копиям Гарта не верил. Посланник ездил под охраной, но на этот раз она его не уберегла.

Я подняла взгляд.

— Они собирались выпустить это на ваши земли?

— Твой наставник — да. Советник рассчитывал повернуть его к вашей границе. Оба уверены, что знают, как управлять тем, что находится под печатью.

— Почему?

— Здесь упоминаются остатки силы в телах хранителей. Они хотят использовать её для подчинения того, что выпустят. Видимо, считают: если эта сила удерживает Пожирателя, ею можно и повелевать им. Но самого обряда в письмах нет. Я не знаю, что им удалось найти и правильно ли они это поняли.

Каэль прижал ладонь к повязке.

— Пока они нужны друг другу: Гарт добывает останки, советник знает обряд. Гарт рассчитывает первым занять узлы, советник — получить власть через останки. О том, кто уступит после открытия, они предпочитают не договариваться.

В одном из ответов советник благодарил Гарта: «Благодарю за подтверждение: наследная линия оборвалась. Помехи с этой стороны больше не будет». Чья линия — не пояснялось.

Я прочла всё ещё раз. Потом в третий — медленно, водя пальцем под строчками, как в детстве.

Бумага пахла кожей, сыростью и слабо — знакомым горьким дымом. Наставник сушил у очага травы от суставной боли. Осенью этот запах пропитывал дом насквозь.

Я поднялась слишком быстро.

До пролома успела дойти, но на ступени колени подогнулись. Меня вырвало в прошлогодние листья. Почти нечем: кислой водой, желчью. Я держалась за камень, а перед глазами стоял стол, на котором остывала похлёбка, и знакомые пальцы, отодвигающие миску от края.

Чтобы не смахнула локтем.

Сзади послышались шаги. Я напряглась, ожидая прикосновения.

Его не было.

Каэль поставил рядом флягу и отошёл к краю пролома. Прислонился плечом к камню, глядя в лес.

Я долго полоскала рот. Вода попадала на подбородок, текла за ворот. Вытереться я не могла: рукав был в чужой крови.

— Тебе не собирались говорить, — сказал он наконец. — Им было нужно, чтобы ты продолжала верить.

Я зажала флягу между коленями.

— Не говори так.

Он замолчал.

Мне хотелось, чтобы наставник оказался здесь. Чтобы объяснил почерк, даты, серебро. Чтобы рассердился на меня, назвал дурой и нашёл в каждом письме какую-нибудь очевидную ошибку.

Потом я представила, что он действительно стоит в проломе.

И поняла, что боюсь услышать его объяснение.

Солнце поднималось, но внутрь святилища свет ещё не попадал. Я вернулась к камню и собрала листы. Разгладила угол, смятый моей рукой. Последнее письмо сложила по прежним сгибам.

— Я их не отдам.

— Хорошо.

— Ни тебе. Никому, пока сама не решу.

Каэль кивнул и подвинул ко мне пустой футляр.

Я убрала в него бумаги и спрятала за пазухой. Кожа футляра холодила грудь сквозь рубаху.

Над трещиной белела олениха. Я больше не могла смотреть на её шею и всё-таки смотрела.

— Она знала, зачем я пришла?

Каэль ответил не сразу:

— Этого я не знаю.

Лучше бы он солгал.

Сказал бы, что она ничего не чувствовала, что хранители не понимают смерти или возвращаются в другом теле. Дал бы хоть что-нибудь, с чем можно пережить это утро.

Он молчал.

Я опустилась на корточки перед печатью. Внизу, под каменной ладонью, лежал осколок величиной с ноготь. На его поверхности сохранилась часть знака. Я не стала его поднимать.

— Это можно исправить?

За спиной тихо скрипнула кожа: Каэль снова сел, щадя рану.

— Печать можно восстановить.

— А её?

Вместо ответа я услышала его дыхание.

Я сидела, пока не затекли ноги. Потом поднялась и выбралась к поваленной колонне. Мёртвые больше не двигались. Я принесла лук, колчан и сумку, взяла оставленную у пролома тряпицу и нашла в мешке остаток чистого полотна. Его хватало на одну повязку. Старые придётся выстирать и прокипятить, если мы добудем воды и разведём огонь.

— Сними ремень, — сказала я. — Нужно перевязать.

Каэль посмотрел на ткань, затем на меня.

— Ты мне веришь?

— Письмам верю.

Он начал расстёгивать пряжку. Пальцы слушались плохо; я дождалась, не предлагая помощи.

Когда ремень лёг на камень, я встала перед ним на колени, смочила присохшую ткань и осторожно отделила её от кожи. У нижнего края раны выступила кровь.

Нити держались, дыхание не стало тяжелее. Кровь сочилась лишь у нижнего края разреза. Я прижала к нему чистое полотно.

— Больше не вставай без меня, — сказала я.

Он хотел что-то ответить, но посмотрел на свои дрожащие пальцы и промолчал.

Я прижала к ране сложенное полотно и стала ждать, пока перестанет проступать красное.

Ещё вчера я хотела, чтобы он умер.

Теперь пришлось учиться удерживать его здесь.

ГЛАВА 6. Почерк отца

После перевязки я снова достала письма: теперь нужно было проверить сроки и имена. На первом листе не было ни подписи, ни печати. Ещё при первом чтении мне хватило трёх слов.

«Во избежание потерь».

Теперь я перечитывала их, надеясь заметить ошибку.

Гарт, начальник охотников и мой наставник, всегда вытягивал нижний хвост у буквы «з», словно пробовал прочность бумаги остриём пера. Когда я училась писать, он бил меня по пальцам за такие же росчерки.

— Тебе ещё нечего украшать. Сперва научись говорить по делу.

Я провела большим пальцем по строчке. Чернила не размазались. Бумага была настоящей: плотной, чуть шероховатой, с жёлтым разводом вдоль сгиба.

Каэль сидел на нижней ступени у расколотого камня. Под расстёгнутой рубахой виднелась повязка, которую я только что сменила. На боку проступило небольшое свежее пятно. Он следил не за письмом — за моей рукой, сжавшей край листа.

— У посланника были только эти письма?

— Из бумаг — только они.

Рядом лежал продолговатый кожаный футляр. Я сама видела, как Каэль достал из него свёрток, но теперь мне требовалось проверить каждое его слово.

— Ты успел с ним поговорить?

— Немного. Он уже умирал.

— И больше спросить не у кого.

— Нет.

Я посмотрела на нож у себя на поясе. Ещё ночью я готова была поверить, что всякая смерть здесь — дело Каэля.

Сквозь провал в крыше святилища просачивался рассвет. Света едва хватало, чтобы различать буквы, хотя снаружи уже должны были порозоветь облака. Здесь утро только сделало темноту неглубокой. У входа лежала отрубленная мёртвая кисть. Ночью она ползла ко мне по камням, перебирая пальцами; теперь казалась старым корнем, случайно обронённым на пороге.

Я снова подняла письмо.

«Во избежание потерь среди жителей приграничья предлагаю перенести окончательное снятие затворов на срок после осеннего сбора податей. До этого времени лесные дороги останутся под надзором моих людей».

Ниже шёл перечень святилищ. Три названия я знала. Возле одного мы нашли болотную рысь, у которой вместо зрачков были белые щели. Другого я достигла зимой, когда охотилась на зверя с костяным гребнем вдоль спины. Третье стояло у ручья, где перед моим последним возвращением в охотничий дом пила белая олениха.

Напротив него наставник поставил косую черту.

Так он отмечал намеченные поручения. Исполненные перечёркивал второй чертой.

Я перевернула лист. Оборот был пуст.

— Одного почерка для суда мало.

Каэль промолчал.

— Святилища отмечают на картах. О них знают торговцы. Он наверняка скажет, что любой мог…

Я не договорила. В левом углу, под последней строкой, стояла маленькая клякса, растёртая подушечкой пальца. Наставник делал так, когда спешил сложить исписанный лист. Серый след оставался у него возле ногтя, и за ужином он иногда тёр его хлебным мякишем.

Я знала эту руку лучше, чем лицо собственной матери.

Остальные листы лежали на ступени. Я опустилась перед ними на колени и разложила по датам, как когда-то раскладывала отчёты об охоте. Чтобы не сбиться. Чтобы у вещей оставался порядок.

Два письма были написаны другим почерком: тесным, наклонным, с почти сомкнутыми словами. На одном уцелели остатки чёрного воска.

— Ты сказал, это письма советника твоего отца?

— Да.

— Ты уверен?

— Я получал его распоряжения. И печать знаю.

Каэль назвал его имя. Незнакомое, оно ничего мне не объясняло. Я ждала, что услышу что-то такое, от чего всё встанет на место: имя колдуна, мятежника, давно умершего человека. Оказался советник. Человек, который, наверное, велел подогревать себе воду для умывания и сердился, когда подавали остывшее мясо.

— Почему посланник нёс письма обоих?

— В одном ответе упомянуты приложенные письма. Советник возвращал их вместе со своими указаниями.

Я нашла эту строку. Несколько деловых слов у самого края.

— А ты откуда знал о посланнике?

— Шёл за ним. Узнал человека советника и надеялся выяснить, кому он возит распоряжения.

— И не успел до тех, кто его ранил?

— Не успел. Двое его охранников лежали на дороге, лошадей увели. Его самого я нашёл в стороне, в кустах, вместе с сумкой. Кто напал и искали ли бумаги, я не знаю.

Я хотела спросить ещё. О дороге, о следах, о человеке с письмами. О чём угодно, только не о словах под моими пальцами.

Второе послание наставника начиналось без обращения.

«Ваши опасения понятны, но промедление грозит нам большим ущербом, нежели пробуждение. Северные деревни не выдержат ещё одной зимы без леса и промысла. За прошлый год я потерял семнадцать охотников. Четверо оставили малолетних детей. Корона требует очистить дороги, не выделяя достаточно людей».

Я помнила этих четверых.

Вдове одного Гарт сам отвёз жалованье. Вернулся поздно, мокрый от дождя, сел возле печи и долго не снимал сапог. Я принесла ему похлёбку. Он сказал:

— Ешь сама. У меня не лезет.

Теперь та женщина с двумя мальчиками стояла между строками письма, будто он привёл их сюда поручиться за него.

«Нельзя бесконечно жертвовать нашими семьями ради покоя чужого королевства. Если силу под корнями удастся направить за границу, мы получим не только безопасные рубежи, но и возможность закончить давнюю войну прежде, чем она начнётся вновь».

Я перечитала последнюю фразу.

Потом ещё раз, медленно, водя ногтем под словами.

За границу. В Тёмное королевство.

Земли, о которых нам рассказывали зимой в охотничьем доме. Там будто бы бросали младенцев в колодцы, чтобы вода не замерзала, а пленным вырезали языки перед продажей. Одни и те же истории повторяли столько лет, что я перестала спрашивать, кто вернулся оттуда и всё это видел.

Каэль сидел в нескольких шагах от меня. У него обветрились губы. Он осторожно менял положение, стараясь не тревожить рану, которую я ему нанесла.

— Направить, — сказала я.

Он поднял голову.

— Здесь написано: направить. Значит, можно управлять им?

— Они в это верят.

— А ты?

— Нет.

— Ты не знаешь, что они нашли.

— Знаю, чего они не нашли. Способа заставить его насытиться.

— Это не ответ.

Каэль опёрся ладонью о ступень. Я заметила, как побелели костяшки.

— Там, откуда он поднялся в прошлый раз, не осталось даже имён. Ни одного человека, который помнил бы своих мёртвых. Ты видела ночью, что выходит из земли возле одной трещины. Представь, что будет, если расколоть весь камень.

Я взглянула на стену.

Высеченная олениха стояла под ветвями, чуть повернув голову. На её шее мастер оставил короткую неровную борозду. Точно такой шрам, прикрытый редкой шерстью, я видела, когда осматривала убитую олениху.

Мне заплатили семь серебряных монет.

Одну я уже истратила: купила новые ремни для ножен и мешочек соли.

Я взяла следующее письмо.

«Не следует принимать мои предложения за проявление враждебности к вашему народу. При смене власти неизбежны потери, однако они будут несопоставимы с бедствиями затяжного вторжения. Вы сами писали, что нынешний король ведёт страну к разорению. Быстрое поражение позволит сохранить города и земледельцев. После этого можно будет договориться о прочном мире».

Я читала и слышала голос наставника.

Не тот, которым он приказывал добить раненую тварь. Другой — негромкий, терпеливый. Так он объяснял мне, почему нельзя подбирать в лесу чужие силки, зачем обваривать иглу перед тем, как зашить рану, отчего зимой сначала кормят лошадь и лишь потом едят сами.

Он умел говорить так, что возражение казалось ребячеством.

Если бы в письме была ненависть, мне стало бы легче. Если бы он написал, что хочет сжечь их города, отомстить за погибших, увидеть чужого короля на коленях. У ярости есть лицо. На него можно смотреть, от него можно отвернуться.

Здесь были земледельцы. Мир. Сбережённые жизни.

Под каждой будущей могилой он заранее оставил объяснение.

— Он считает, что спасает нас, — сказала я.

Каэль молчал, и я вдруг рассердилась так сильно, что у меня задрожали зубы.

— Ты этого ждал? Чтобы я прочитала и попросила прощения?

— Нет.

— Чтобы поверила тебе?

— Чтобы перестала ему помогать.

Я швырнула лист на ступень.

Бумага почти ничего не весила. Она скользнула по камню и легла у его сапога. Каэль не поднял её.

Некоторое время я смотрела на собственную пустую ладонь.

Мне было девять, когда я впервые назвала наставника отцом. Я жила у него уже шестой год: вначале мы перебирались из одного временного жилья в другое, а потом обосновались в охотничьем доме. Я лежала в узкой кровати у него в комнате. Сказала случайно, спросонья, после лихорадки. Он сидел рядом и чинил пряжку моего башмака. На мгновение замер, потом продел ремешок в скобу и велел больше так не говорить.

Я решила, что не заслужила.

Потом долго старалась заслужить.

Первый добытый зверь. Первая ночь в лесу без огня. Первая рана, которую я зашила сама и не пискнула, пока он держал края кожи. Каждый раз я поглядывала на него, будто он мог наконец разрешить мне то случайное слово.

Он никогда не разрешил. Но когда меня спрашивали о родных, я думала о нём. Одиннадцать лет в охотничьем доме, а до них — комнаты, где менялись печи, окна, запахи. Он оставался.

Я подняла брошенный лист и разгладила на колене.

В конце стояла приписка:

«Охотница готова. Она не знает назначения хранителей и полагает, что избавляет селения от угрозы. Сообщать ей больше необходимого не советую. Сомнения ухудшают работу даже у самых преданных людей».

Ни имени. Ни возраста.

Я оказалась между сообщением о дорогах и просьбой прислать точные сведения о последнем затворе.

Ниже другим нажимом пера было добавлено:

«После белой самки останется устранить посвящённого».

Я медленно повернулась к Каэлю.

Он уже смотрел на меня.

За его сердце мне обещали дом. Небольшой, с печью, колодцем и клочком земли за оградой. Наставник сам положил передо мной документ о праве владения. Я ещё спросила, есть ли там яблони.

— Две. Старые.

Я помнила, как старалась не улыбнуться слишком рано. Как смотрела на бумагу, не протягивая руки, чтобы он не заметил, до чего мне хочется её взять.

Я стиснула рот ладонью и встала слишком быстро. Колено ударилось о край ступени. На этот раз боль пришла сразу, острая и простая. Я ухватилась за кладку и стояла, пока не перестало темнеть в глазах.

Желудок всё ещё болел после недавней рвоты. Нового спазма не было, только горечь поднялась к языку. Я сглотнула и прижалась лбом к холодному камню.

Позади зашуршала ткань.

— Не надо. Сиди.

Каэль не встал.

Мне хотелось сорвать куртку, выскоблить из-под ногтей грязь, которой там почти не было. Лишь бы что-нибудь сделать. Вместо этого я поправила ремень на плече, подтянула ослабшую пряжку, проверила застёжку ножен. Пальцам были нужны знакомые движения.

Фляга оставалась там, где я её поставила. Я взяла её, сделала маленький глоток. Вода пахла кожей.

Каэль не спрашивал, лучше ли мне. Не говорил, что я не виновата.

Я не знала, что ответила бы ему на такие слова.

Когда я вернулась к ступеням, письма лежали так, как я их оставила. На одном темнело мокрое пятнышко. Я не помнила, когда оно появилось.

Я прочитала всё с начала ещё раз.

Теперь проверяла даты. Сроки поручений. Названия урочищ. В одном письме наставник просил не трогать переправу до новолуния — на следующий день после новолуния там прошёл наш обоз. В другом сообщал о гибели хранителя возле старой каменоломни. Я вернулась из той охоты с вывихнутым плечом. Он вправил его, дав мне зажать зубами свёрнутый ремень.

Ничего не расходилось.

Советник отвечал осторожнее. Обещал Гарту власть над приграничными землями после победы, но требовал передать ему сведения о путях через лес. Несколько раз упоминал собственные приготовления. Писал, что древняя сила должна встретить «достойную руку».

Ниже были слова, которые я прежде пропустила:

«Останки хранителей сохраняют связь с затворами. Испытание на малой трещине подтвердило действие приманки. Когда последние затворы падут, мы сможем задать путь освобождённой силе».

— Приманка, — повторила я. — Они уже пробовали?

Каэль протянул руку. Я подала ему лист, не выпуская края.

Он прочёл и вернул.

— Может быть. Здесь нет ни места, ни описания того, что произошло.

— Но если получилось?

— Подманить голодного зверя можно. Это ещё не значит, что он не съест тебя, когда приманка кончится.

Я посмотрела на строчку о достойной руке.

Оба, должно быть, считали себя этой рукой. Каждый рассчитывал завладеть силой раньше, чем союзник успеет ему помешать.

— Твой отец знает? — спросила я.

— О переписке — не знаю.

— А о приготовлениях?

Каэль помедлил.

— Он приказывал открывать святилища. Это я знаю. Но видел ли он эти письма, что ему обещал советник, сказать не могу.

— Ты его защищаешь?

— Я не хочу подменять то, что знаю, тем, чего боюсь.

Я посмотрела на чёрную печать. Хотелось ненавидеть целое королевство: так было привычнее. Гораздо труднее было держать в руках несколько листов и не знать, сколько людей за ними стоит.

— Почему не отнёс их на суд?

— Я получил их незадолго до твоего прихода.

На этот раз я не отвела взгляда.

Рубаха у него сбилась, открывая край повязки. Пятно на ткани чуть увеличилось. Пока я читала, он то опирался на руку, то выпрямлялся, пытаясь найти положение, в котором бок болел бы меньше. Ни разу не попросил помочь.

— Ложись, — сказала я.

Каэль посмотрел на мои руки.

— Нужно проверить рану.

Он помедлил, затем лёг на широкую ступень, подложив свёрнутый плащ под голову. Я присела рядом и развязала повязку. Пальцы слушались плохо; узел пришлось поддеть ногтем.

Кровь сочилась возле одного из ночных стежков: нить прорезала край кожи. Остальные держались. Дыхание оставалось ровным, боль в животе не нарастала, но исключить внутреннее повреждение я не могла.

Я сложила повязку, оставив чистый участок снаружи, и прижала его к ране.

— Надо заменить надорванный стежок. Иначе при ходьбе опять начнётся.

— У тебя есть чем?

Я достала игольник. Материнская игла лежала отдельно, завёрнутая в узкий лоскут. Для кожи она была слишком хрупкой. Я выбрала стальную изогнутую иглу и потянулась к котелку.

Угли ещё тлели. Пока вода грелась, я сидела возле Каэля, не снимая ладони с повязки. Он смотрел в пролом крыши. Я следила за тем, как поднимается его грудь, и считала вдохи, хотя давно сбилась со счёта.

Когда вода закипела, я опустила в неё иглу с нитью и оставшуюся полоску выстиранного полотна. Потом дала им остыть.

Я убрала прорезавшую кожу нить и наложила один новый стежок, чуть дальше от края. Каэль один раз вздрогнул, но не отстранился. На виске у него выступил пот.

— Осталось закрепить нить, — сказала я.

Он кивнул.

Я всё ещё не верила ему до конца. Не знала, кем он был до святилища, чего хотел от моего королевства и почему оставил меня в живых. Письма ничего этого не объясняли.

Зато я больше не могла сказать, что пришла сюда защищать людей.

Я закрепила нить, закрыла рану прокипячённым полотном и наложила повязку. Старую ткань отложила: её предстояло отмыть, если мы хотели иметь хоть что-нибудь для следующей перевязки.

Потом собрала листы, аккуратно совместила сгибы и завернула в вощёную кожу.

— Я их сохраню, — сказала я. — Все.

Каэль кивнул.

Свёрток поместился во внутренний карман, туда, где прежде лежало охотничье поручение. Я вынула сложенный вдвое лист с описанием его примет и обещанной наградой.

Внизу стояла знакомая подпись.

Я не разорвала бумагу. Убрала к остальным.

ГЛАВА 7. Договор без доверия

Вода пахла кожей фляги и немного железом. Я прополоскала рот, выплюнула под стену и долго смотрела, как мокнет камень. Каэль стоял у пролома спиной ко мне. На его рубахе, чуть выше пояса, темнело старое пятно крови.

Моя работа.

Перед сборами я снова вынула письма и положила возле потухшего костра, придавив обломком плитки. На верхнем белел знакомый росчерк: наставник всегда слишком сильно нажимал на перо, заканчивая подпись. Когда-то этой же рукой он придерживал мою, учил выводить буквы. Сердился, если я пачкала рукав.

Я вытерла губы тыльной стороной ладони.

— Давно ты знаешь?

Каэль обернулся.

— О письмах?

— О том, зачем убивают хранителей.

Он помолчал. Я стиснула флягу, пока он подбирал слова. Перед глазами стояла олениха с перерезанным горлом.

— Почти год. О том, кто убивает, — со вчерашнего вечера.

Я протянула ему флягу. Он подошёл, но, прежде чем взять, опёрся ладонью о стену.

— Сядь, — сказала я.

— Нам нужно уходить.

— Тогда тем более сядь.

Каэль посмотрел на меня, потом медленно опустился на каменную ступень. Дыхание у него было неглубоким, с короткой задержкой после каждого вдоха. Я знала, сколько сил отнимает попытка не показать боль.

На земле возле его сапога лежал меч. Я положила свой нож рядом, освободив руки.

— Рубаху подними.

Он подчинился.

Свежая повязка не промокла. Я проверила узел: для дороги стоило закрепить его надёжнее.

Я намочила чистый конец тряпицы, которую ночью выстирала и высушила у огня.

— Будет больно.

— У тебя удивительная привычка предупреждать об этом после удара.

Рука у меня замерла.

Он отвёл глаза.

— Прости.

— Не за что.

Я стёрла засохшую кровь возле повязки и подложила под ослабший виток сложенную ткань.

— Почему изгнали? — спросила я. — Не то, что в письмах. Твоими словами.

Снаружи шуршали листья. В щели между камнями копошился жук, тщетно пытаясь перевернуться со спины. Свободной рукой я пододвинула к нему щепку и сразу разозлилась на себя.

— Отец приказал открыть три святилища на восточной границе, — сказал Каэль. — Ненадолго. Так ему объяснили: достаточно ослабить печать, направить силу за пределы наших земель, а потом восстановить всё, как было.

— Направить Пожирателя на нас.

— Да.

Он произнёс это без оговорок.

Я проверила, не сбилась ли подложенная ткань.

— Значит, твой отец тоже знал.

— Он знал, что под лесом заключена сила, которую можно выпустить. Не уверен, что советник рассказал ему всё остальное.

— Очень удобно.

— Для отца — да. Приказ всё равно отдал он.

Я подняла голову. Каэль смотрел на треснувший камень с изображением оленихи.

— Я сказал ему, что открыть святилище — не то же самое, что поднять решётку в зверинце. Там некому щёлкать кнутом. Пожиратель не станет различать наших и ваших. Он будет брать всё, до чего доберётся.

— И король тебе не поверил?

— Поверил советнику. Тот обещал оружие. Утверждал, что, владея узлами печати, можно выбирать, где дать силе выход, а где удержать её. Я предлагал отказаться от войны, которую отец уже считал выигранной.

— А удержать её можно?

— Через повреждённую печать она уже просачивается сама. Это не послушание.

Каэль потянулся к фляге, но остановился, пережидая боль. Я подала ему воду.

— Меня привели в нижний зал, — продолжил он после нескольких глотков. — Там стояли только отец, советник и четверо стражников. Никакого суда. Отец ещё раз спросил, исполню ли я приказ. Я отказался.

Я перебинтовывала его, пропуская полосу ткани за спиной. Чтобы не наклоняться слишком близко, пришлось попросить его податься вперёд. Он послушался и на мгновение закрыл глаза.

— Что было потом?

— С меня сняли знаки наследника. Сломали печать. Отобрали право говорить от имени рода и носить его имя. До рассвета я должен был покинуть королевские земли. Всем, кто помог бы мне вернуться, обещали виселицу.

— А меч оставили?

— Это не дворцовый меч. Я купил его у пограничного кузнеца.

Потёртая рукоять была обмотана двумя разными полосками кожи. Ночью я не заметила.

— Чем расплатился?

— Сапогами.

Я невольно посмотрела на его обувь.

— Эти достались в придачу. Кузнец счёл, что я всё-таки переплатил.

На миг я увидела не принца, не человека с назначенной за голову наградой, а чужака, который стоит босиком в кузнице и ждёт, пока ему найдут старую обувь. Это ничего не меняло. И всё же отмахнуться от этой подробности уже не получалось.

Я закрепила повязку.

— Тебя могли убить.

— Отец не хотел моей смерти.

— Пока.

— Возможно.

Он не стал защищать его. От этого разговор сделался труднее: спорить было не с чем, а злость требовала выхода.

Я отодвинулась и вытерла пальцы о грязную ткань.

— Почему именно ты должен был открыть святилища? У короля мало колдунов?

— Колдуны могут разбить камень. Разрушить узел. Но пройти сквозь защиту, не повредив её, они не умеют. Для этого нужно знать обряд.

— А советник?

— Он знает достаточно, чтобы искать обходные пути. Твоего наставника, например.

Я посмотрела на письма.

Наставник тоже нашёл себе обходной путь. Этот путь умел свежевать тушу, держать след под дождём и есть холодную кашу, не разводя огня. За хорошую работу его хвалили. За особенно хорошую — платили серебром.

— Кто научил тебя?

— Хранитель обряда при дворе. Он прожил у нас сорок лет. Обучал моего дядю, потом меня. Дядя умер, когда я был ребёнком. Учитель — прошлой зимой.

— Своей смертью?

— Я не знаю.

Впервые голос Каэля изменился. Он взялся за край рубахи и слишком долго расправлял слипшуюся ткань.

— Он уже плохо ходил, — сказал наконец. — Иногда путал дни. Отец велел перенести его комнаты ближе к лекарям. Так мне сказали. Меня перестали пускать: говорили, что старик должен отдыхать. Через неделю мне сообщили, что его сожгли. Что было до этого, я не знаю.

— Ты пытался узнать?

— Пытался. Те, кто ещё соглашался говорить со мной, знали не больше моего. Или боялись.

Я вспомнила, как наставник запрещал мне навещать раненых охотников. От них, говорил он, одна зараза и дурные мысли. Я слушалась.

— Ты остался один?

— Из посвящённых — да. Во всяком случае, других я не нашёл.

— И можешь запечатать лес заново?

Каэль опустил рубаху.

— Я знаю, как начать обряд. Знаю порядок, знаки, слова, которыми связывают узлы. Но провести его здесь нельзя. Это одно из внешних святилищ. Нужен первый камень, у сердца леса. И нужно понять, что ещё можно восстановить после гибели хранителей.

— Ты уже пробовал добраться?

— С севера. Дорога кончилась болотом, которого не было на карте. Потом я пошёл вдоль русла. Через два дня оказался у собственных следов.

— Там железистая вода?

Он кивнул.

— И ольха с раздвоенным стволом над обрывом?

— Ты знаешь это место?

Я знала. За тем обрывом мы с наставником выставляли капканы на зверя, похожего на большую выдру. У него были прозрачные веки и шерсть, которая оставалась сухой в воде. Перед смертью он обхватил лапами цепь. Я тогда решила, что хочет перегрызть железо.

— Ты шёл по старой петле, — сказала я. — Русло раздваивается под осыпью. Сверху не видно. Нужно спускаться в воду.

Каэль следил за моим лицом, и я не выдержала:

— Не смотри так. Я не спасала там заблудившихся.

Он перевёл взгляд на флягу и завернул пробку.

Я встала. После бессонной ночи и рвоты ноги дрожали, но стоять было легче, чем сидеть рядом с ним. На камне над трещиной белая олениха стояла, чуть повернув голову. Резчик обозначил старый шрам короткой бороздой.

Я провела по ней пальцем.

— Если обряд получится, они вернутся?

За спиной не шелохнулись.

— Хранители? — переспросил Каэль.

Я кивнула.

— Нет.

Слово прозвучало негромко. Я всё равно отняла руку, будто меня застали за чем-то постыдным.

— Тогда что изменится?

— Если удастся восстановить печать, мёртвые перестанут подниматься. Разрывы закроются. Те, кто ещё жив, получат передышку.

— И смогут уйти от святилищ?

— Не знаю. Для этого мало залатать разрывы. Нужно, чтобы печать больше не держалась на них.

— Ты знаешь, как это сделать?

— Полного порядка я не знаю. В старых записях есть указание, но без надписей у первого камня его не проверить.

Он не обещал мне прощения. Даже уверенности не предлагал. Я ненавидела его за это немного меньше, чем могла бы ненавидеть за утешение.

В проломе виднелась узкая полоса земли. Ночью оттуда тянулись руки; теперь лежали мокрые листья, вывернутые комья глины и обломок кости. По нему ползла муха.

Я обошла остатки костра и подняла письма.

— Их надо отнести судье.

— Надо.

— Там есть подписи. Суммы. Названия застав, через которые передавали серебро.

— Я читал.

— Тогда надо идти к людям.

Каэль медленно поднялся.

— До ближайшего вашего города мне три дня пути, если меня не убьют на первой дороге. Потом придётся доказать, кто я, и объяснить, почему изгнаннику вражеского королевства следует верить. Письма проверят. Пошлют за твоим наставником. Он скажет, что это подделка.

Я сжала листы.

— Значит, оставить всё так?

— Нет. Но сегодня ночью земля раскрылась уже у внешнего камня. Неделю назад здесь было тихо. Я не знаю, сколько у нас осталось времени.

Я хотела сказать, что он вынуждает меня выбирать. Потом поняла: он вообще ничего у меня не просил.

У стены лежал мой мешок. Я вывернула его на камни. Кремень, запасная тетива, иглы, соль, два куска вяленого мяса. На дне звякнули монеты. Следом я вынула чёрный сосуд для сердца и оставила у стены. Соль пересыпала в мешочек: сосуд больше не понадобился бы.

Серебро за олениху.

Одну я подобрала. На ней был вычеканен профиль королевы — спокойное лицо женщины, которая никогда меня не видела. Мне вдруг захотелось разбить монету рукоятью ножа, стереть изображение, превратить кружок в бесформенный комок.

Вместо этого я завернула деньги в тряпицу. Мёртвой оленихе не было бы пользы от моего голода.

— До сердца леса можно пройти через старые углежогные ямы, — сказала я. — Потом вдоль каменной гряды. За ней начинается низина. Я бывала только у её края.

Каэль ждал продолжения.

— Там тропа, по которой звери идут к воде. Обычные звери. Они чувствуют пустоты под землёй лучше нас. Будем проверять дорогу.

— Ты готова показать её?

— Я пойду с тобой.

Произнести это оказалось легче, чем посмотреть ему в лицо.

Он не поблагодарил сразу, и я успела добавить:

— Не потому, что верю тебе.

— Понимаю.

— Не уверена. Поэтому слушай. Мой нож остаётся у меня. Письма мы не разделяем и не теряем. Ночью дежурим по очереди. Если узнаешь что-то об обряде, что может нас убить, говоришь сразу, а не у самого камня.

— Хорошо.

Он посмотрел на мои ножны.

— Ты дважды могла закончить удар, пока я лежал без сил, и вместо этого остановила кровь. Этого мне пока достаточно, чтобы не отнимать нож.

— И никаких приказов.

На это он ответил не сразу.

— На дороге я буду слушать тебя. В святилище тебе придётся слушать меня. Иначе идти незачем.

Я провела большим пальцем по сгибу письма.

— Объясняй, что делаешь.

— Буду, когда смогу. Иногда придётся сначала отойти, а потом спрашивать почему.

Я знала такие случаи. В лесу длинные объяснения часто доставались уже мёртвым.

— Тогда и ты отходишь, когда я велю.

— Согласен.

Он поднял свой меч. Я подобрала нож и убрала его в ножны.

— Есть ещё одно, — сказал Каэль.

Я напряглась.

— В следующий раз, когда решишь меня убить, не заходи справа. Теперь я буду ждать.

Шутка вышла скверной. Наверное, потому, что шуткой была только наполовину.

— Не давай повода.

— Постараюсь.

Мы собрали вещи. Письма я обернула промасленным лоскутом и протянула Каэлю.

— Подлинники будут у тебя, — сказала я. — Но читать и показывать их будем вместе.

Он спрятал свёрток под одежду и кивнул.

Вымытую повязку я привязала снаружи к мешку: пусть сохнет на ходу. Каэль разворошил носком сапога золу, проверяя, не осталось ли под ней живого угля. Привычное движение: убедиться, что за тобой ничего не загорится.

У пролома он остановился. Я подумала, что из-за раны, но он смотрел на изображение оленихи.

— Здесь полагалось оставлять дар, — сказал он.

— Что?

— Воду. Зерно. Что мог отдать путник.

У меня оставалась горсть соли. Я достала щепоть, потом высыпала в углубление под камнем немного больше. Белые крупинки легли рядом с моей засохшей кровью.

Никакого ответа не было.

Я поправила ремень мешка и вышла наружу.

Из разрытой ночью земли сочилась вода. Она стояла в наших следах, мутная, с плёнкой глины по краям. Дальше, под деревьями, начиналась тропа, по которой я пришла сюда за чужим сердцем. Она вела назад, к заставе, к дороге, к людям, знавшим меня хорошей охотницей.

Я свернула с неё.

Каэль пошёл следом, сперва ровно, потом всё заметнее укорачивая шаг. Через несколько десятков шагов я остановилась, срезала молодой орешник и очистила ствол от веток. Протянула ему палку.

— Попробуй опираться. На спусках не торопись.

Он взял её без спора, примерился, переставил в правую руку.

Я проверила, хорошо ли закреплены ножны, и стала выбирать дорогу там, где земля была твёрже. Мы шли медленно. Слишком медленно для того, что поднималось под корнями.

Но другого шага у нас пока не было.

Глава

ГЛАВА 8

. Дороги убийцы

На развилке я свернула к старой сосне, и Каэль остановил меня за локоть.

— Ты говорила, пойдём вдоль воды.

— Там осыпь. После дождя не пройти.

Он посмотрел на хвою под ногами, ещё тёмную от ночной влаги.

— Ручей почти не поднялся.

— Наверху могло обвалиться.

Я высвободила руку и пошла дальше. Ложь вышла ненужная, детская. Каэль мог не знать этих мест, но узнавать человека, который не хочет отвечать, ему, видно, приходилось часто.

За сосной начиналась тропа, по которой я ходила в прошлом месяце. Тогда со мной были трое охотников и вьючная лошадь. Обратно нас вернулось столько же, только лошадь хромала под тяжестью мешков.

Я помнила каждый поворот. Здесь на корнях оступился Ярек и выругался; там мы ели хлеб с салом, пока наставник чинил ремень. За валуном он велел мне натянуть тетиву.

На коре ещё оставалась зарубка — две косые черты.

Каэль заметил, как я провела по ним большим пальцем.

— Ваш знак?

Я кивнула.

— Что он означает?

— Добыча рядом.

Он остановился возле метки. Я пошла дальше, глядя под ноги.

Мы двигались медленно. К полудню Каэль начал беречь левый бок сильнее обычного, и я заставила его сесть на упавший ствол. Повязка отсырела от пота; у края проступило небольшое кровяное пятно. Кожа вокруг раны припухла, но швы держались. Я обмыла её остатками настоя и заменила прилегавшую к ране ткань полосой полотна, выстиранного и высушенного перед выходом.

Когда я затягивала узел, Каэль задержал дыхание.

— Слишком туго?

— Терпимо.

Прежде я принимала такие ответы за мужество. Теперь слышала в них ещё и просьбу поскорее закончить.

Я убрала склянку. В мешке оставалось два сухаря, немного соли и серебро, полученное за олениху. Монеты тихо звякнули о горлышко.

Каэль поднял голову.

— Гарью пахнет.

Я тоже почувствовала: не свежим дымом от костра, а старой мокрой гарью. Так пахла одежда после пожара, когда её пытались выстирать и всё равно выбрасывали.

За кустами лещины вспорхнули вороны.

Я уже знала, что увижу.

И всё-таки пошла быстрее.

Поселение лежало в неглубокой ложбине. С тропы его скрывали орешник и низкие еловые ветви; если не знать, куда смотреть, можно было пройти в двадцати шагах от крайних жилищ.

В прошлый раз наставник назвал это место гнездовьем.

Теперь я увидела ступени.

Три плоских камня вели к двери, врезанной между толстыми корнями. Над ней висел обугленный навес. У порога стояли два глиняных горшка: один лопнул от жара, второй уцелел, и в нём торчали сухие стебли. Кто-то выращивал здесь зелень.

Ниже, под склонённой ивой, темнели ещё пять входов. Один был завален землёй. Перед другим лежала опрокинутая скамья с гладко вытертым сиденьем.

Я остановилась возле неё.

В нашем доме наставник каждый год скоблил такую же скамью ножом, убирая заусенцы, чтобы я не рвала чулки.

— Не подходи к телам, — сказал Каэль. — Сначала проверим…

— Здесь никого не осталось.

— Откуда ты знаешь?

Я смотрела на чёрный дверной проём.

— Нам приказали проверить.

Ворона перепрыгнула с ветки на ветку. С обгорелой коры посыпалась зола.

Каэль стоял чуть позади. Я ждала вопроса: что именно я проверяла, сколько их было, кто поджигал. Но он лишь вытащил меч и медленно обошёл скамью.

У ивы лежала женщина.

Узкие плечи, длинные руки, серовато-коричневая кожа. Там, где у человека росли волосы, у неё сплетались тонкие жёсткие пряди, похожие на молодые корешки. Наставник говорил, что этими отростками они проникают в голову спящего и выпивают разум.

На запястье у неё была нитка с тремя деревянными бусинами.

Я помнила эту нитку.

Женщина выбежала из дыма, прикрывая лицо локтем. Я выстрелила прежде, чем она успела опустить руку. Потом наставник похвалил меня за то, что я не стала ждать.

Стрела до сих пор торчала под ключицей. По серому оперению тянулась узкая синяя полоска — я красила свои, чтобы не путать с чужими.

Каэль присел рядом с погибшей. Осторожно раздвинул её скрюченные пальцы.

В ладони лежал железный ключ.

— Они запирали двери, — сказала я.

Он посмотрел на меня снизу вверх.

— Да.

— Нам говорили, они не пользуются железом.

Слова звучали до глупости жалко. Будто вся беда заключалась в том, что наставник ошибся насчёт замков.

Я опустилась на корточки, взялась за древко и остановилась.

Если вытащить стрелу, она не перестанет быть моей.

Из заваленного жилища донёсся стук.

Каэль поднялся первым. Я схватила его за рукав.

— Подожди.

Меня учили не идти на плач. Лесные твари подражают детям; услышишь всхлип — ищи пасть. Но из-под земли снова стукнули: три раза, потом ещё один, слабее.

Я бросилась к обрушенному входу.

Дверную раму перекосило. Между камнями тянуло прохладой и чем-то кислым, испорченным. На осыпавшейся земле ещё не успела осесть хвоя. Я оттащила ветку, попробовала сдвинуть верхнюю плиту. Та подалась едва заметно.

— Нужен рычаг, — сказал Каэль.

У стены лежал обломок балки. Я подтащила его к плите. Каэль помог подсунуть конец под край и указал, куда подложить камень. Я навалилась на свободный конец всем весом. Плита приподнялась, и Каэль загнал под неё ещё один камень.

Из щели высыпалась земля.

— Кто там? — спросила я.

Ответа не было.

Я легла на живот. В темноте что-то шевельнулось, блеснули широко открытые глаза.

Ребёнок.

Я не смогла бы сказать, мальчик или девочка. Худое лицо, неровно остриженные корневые пряди, ухо, рассечённое старым шрамом. На вид — лет шесть, если у них считали годы так же.

— Мы вытащим тебя.

Ребёнок отпрянул и тут же застыл, закусив губу.

Тогда я поняла: он смотрит не на моё лицо. На лук за плечом.

Я сняла его и отодвинула вместе с колчаном.

— Вот. Я больше не держу.

Каэль что-то произнёс на незнакомом языке. Голос у него стал низким, ровным. Из щели ответили одним словом, потом ещё несколькими.

— Его зовут Тир, — сказал он. — Нога зажата.

Я принялась разгребать землю руками.

Под ногтями жгло. Осколок горшка разрезал палец; кровь смешалась с чёрной грязью. Каэль следил за подпорками и оттаскивал мелкие обломки, которые я подавала ему из пролома.

Мы добрались до мальчика, когда солнце скрылось за верхушками елей на краю ложбины.

Его ступню придавила доска. Мы приподняли её рычагом, и я осторожно высвободила ногу. Лодыжка распухла, кожа была содрана до мяса. Я разрезала ткань, ощупала голень. Кость на ощупь казалась целой, но это ещё ничего не значило. Наступать на ногу я бы ему не позволила. Тир молчал, только мелко дрожал всякий раз, когда мои пальцы приближались к ссадине.

В глубине ямы стоял кувшин. На дне ещё плескалась вода. Рядом лежали скорлупа и высохшие корешки, а дальше, под низким сводом, виднелись горшки с деревянными крышками.

— Он всё это время был здесь?

Каэль перевёл мой вопрос.

Мальчик заговорил, показывая то на горшки, то на узкую щель позади себя. Несколько раз замолкал, и Каэль терпеливо ждал.

— Мать спрятала его в погребе. Здесь были орехи и сушёные коренья. Через задний лаз он выбирался к ручью по ночам. Боялся, что мы ещё здесь.

— Мы?

Каэль не поправил его слова.

Тир показал на придавившую ногу доску.

— Вход рухнул ночью, во время дождя, — перевёл Каэль. — Тогда ему и зажало ногу. Он услышал нас и стал стучать.

Я посмотрела на горшки. К одному была привязана маленькая деревянная ложка. Мы обошли жилища, заглянули в дымящиеся двери и решили, что сделали всё, что нам приказали.

Я вынесла Тира из пролома и отнесла под иву. Каэль сел рядом с ним. Я вернулась за вещами и положила лук с колчаном в траву у скамьи. Тир вцепился Каэлю в ворот и начал что-то быстро говорить.

Тот замер.

Я проследила за взглядом ребёнка.

Женщина с ключом.

Тир рванулся так резко, что Каэль едва удержал его.

— Пусти, — сказала я.

Он осторожно разжал руки. Мальчик подполз к матери, тронул её щёку, потом взял за руку и стал тянуть к себе.

Не плакал.

Я отвернулась и увидела людей на верхней тропе.

Трое. Короткие охотничьи плащи, луки в чехлах за спиной. У переднего на поясе висел медный рожок.

Ярек.

Он заметил меня почти сразу и поднял ладонь.

— Элиана? Вот уж кого не ждали.

Я шагнула в сторону, закрывая Каэля, хотя было поздно: тот уже поднялся.

Охотники спустились в ложбину. Ярек улыбался, но двое других разошлись по краям. Седого звали Брен. Имени младшего я не знала; на щеке у него краснели прыщи, а новый ремень ещё не успел потемнеть от пота.

— Нашла своего? — Ярек кивнул на Каэля. — Живьём ведёшь?

— Зачем вы здесь?

— Велено пройти старые места. Добрать, что осталось.

Он посмотрел мимо меня.

Тир прижался к мёртвой матери и спрятал лицо у неё под локтем.

— Вон, оказывается, не зря пришли.

Брен потянул лук из чехла.

Я выхватила свой из травы и наложила стрелу.

Тетивы мы натянули почти одновременно. Только он целился в ребёнка, а я — ему в грудь.

Седой замер.

Ярек перестал улыбаться.

— Ты чего?

— Убери оружие.

— Эля, это же отродье.

— Убери.

Я видела, как у него дёрнулась щека. Он называл меня так с четырнадцати лет. Однажды принёс мне зимние рукавицы и сказал, что выиграл их в кости, хотя они были сшиты на мою руку.

— Ты с ним сколько пробыла? — спросил Ярек, уже глядя на Каэля. — День? Два? Он тебе голову заморочил.

— Положите луки и уходите.

Младший переводил взгляд с меня на Брена. У него дрожал подбородок.

— Она же наша, — сказал он негромко.

— Пока да, — ответил Ярек.

За спиной Каэль обнажил меч.

Я не обернулась. Если бы посмотрела на него, Брен успел бы выпустить стрелу. Он умел стрелять быстро; когда-то именно у него я этому училась.

— Мы уйдём, — сказала я. — Вы подождёте здесь.

— А тварёнка оставишь.

— Нет.

Ярек положил ладонь на рожок.

— Наставник тебя вырастил. Неужели выберешь этого…

Он не договорил.

Тир шевельнулся возле матери, и Брен повернул лук чуть левее, вслед за ним.

Я выпустила стрелу.

Она ударила под его поднятую руку. Он согнулся, и его выстрел ушёл в землю. Я уже тянулась за следующей, когда Ярек прыгнул на меня.

Мы упали рядом со скамьёй.

Он прижал моё запястье коленом. В его бороде застряла хлебная крошка; я смотрела на неё, пока он пытался вывернуть мне руку.

— Дура, — выдохнул он. — Дура ты, Эля.

Я ударила лбом ему в переносицу.

Хватка ослабла. Я выдернула нож и прижала остриё к мягкому месту под подбородком.

Ярек застыл.

У меня над ухом звякнул металл. Каэль выбил меч из руки младшего, толкнул его к обгорелой двери и сам пошатнулся. Прижал локоть к раненому боку, но клинка не опустил.

— Не двигаться, — сказал он.

Брен стоял на коленях, упираясь лбом в землю.

Я хотела позвать его, сказать, чтобы не трогал стрелу. Он дёрнул плечом, повалился набок и больше не шевельнулся.

Ярек смотрел мне в лицо. Кровь из носа стекала ему на губы.

— Он тебя знал с малолетства.

Моя рука дрожала. Кончик ножа проколол кожу у него под челюстью.

— Отползай.

— Эля…

— Назад.

Он подчинился. Я поднялась следом, не отводя клинка.

Мы забрали у них оружие и рожок. Каэль перерезал тетивы, а меч младшего забросил в провал сгоревшего жилища вместе с ножами охотников. Ярек всё пытался поймать мой взгляд.

— Тебя повесят, — сказал он наконец. — Сама знаешь.

Я знала, где именно. Во дворе охотничьего дома рос дуб с низкой боковой ветвью. Под ним мы чистили сапоги.

— Несите Брена.

Они подняли тело. Младший взялся под плечи и сразу побледнел: древко задело его рукав.

На склоне Ярек обернулся.

Я натянула лук.

Больше он не останавливался.

Когда шаги стихли, я ещё некоторое время держала стрелу на тетиве. Потом медленно ослабила её и опустила лук.

— Они вернутся, — сказал Каэль.

— Не раньше, чем доберутся до заставы. С телом им идти до ночи. У нас есть немного времени.

Он посмотрел на Тира и убрал меч.

Земля под ивой была мягче. Я копала плоским камнем и руками. Каэль нашёл в одном из жилищ обломок лопаты и принёс мне; потом сел рядом с мальчиком. Для всех могил нам не хватило бы дня. Мы прикрыли остальных погибших тем, что нашли: обгоревшим полотном, циновками, дверными досками.

Мать Тира похоронили возле скамьи.

Свою стрелу я вытащила и переломила. Не смогла оставить её в теле, не смогла положить обратно в колчан.

Мальчик сидел рядом, завернувшись в плащ Каэля. Перед тем как мы засыпали могилу, он попросил ключ. Долго держал его обеими руками, потом спрятал под рубаху.

Я подала ему воду.

Тир отшатнулся.

— Пусть возьмёт у тебя, — сказала я Каэлю.

Тот принял кружку без спора.

До сумерек оставалось немного. Я промыла ссадину на ноге ребёнка, обложила припухшую лодыжку мягкой тканью и закрепила двумя дощечками. На это ушёл остаток выстиранного полотна. Он терпел мои прикосновения, отвернувшись к могиле.

— Есть мельница у Чёрного ручья, — сказала я. — Часа два отсюда. Хозяин никого не выдаёт охотникам. Даже за деньги.

— Ты ему доверяешь?

— Мы трижды обыскивали его дом. Ни разу ничего не нашли. А однажды после обыска я видела, как он относил еду в пустую сушильню.

— Ты не сказала остальным?

— Решила, что себе.

Тогда я и вправду не стала думать дольше. Каэль посмотрел на мальчика.

— Другого места поблизости я не знаю, — добавила я.

Он кивнул.

Я присела перед Тиром спиной. Он не хотел обхватывать меня за шею, и пришлось попросить Каэля помочь ему перебраться мне на спину. Детские руки легли на ворот, почти не касаясь кожи.

Мы выбрались из ложбины другой тропой.