Kitabı oxu: «Хирурги, святые и психопаты. Остросюжетная история медицины»

Surgeons, Saints and Psychopaths:

The Epic History of Heart Surger

by Stephen Westaby

Copyright © Stephen Westaby 2023

© Ляшенко О. А., перевод на русский язык, 2023

© ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Предисловие

Это неопасная операция.

Ни один хирург не умер, проводя ее!

Марк Равич¹

В 1896 году доктор Стивен Пэджет² в своем великолепном учебнике «Surgery of the Chest» писал: «Операции на сердце уже достигли пределов, установленных природой. Ни один новый метод и ни одно открытие не смогут преодолеть естественные трудности, сопровождающие повреждение сердца».

К тому моменту, когда я полвека спустя увидел этот мир – а точнее, закоулки северного сталелитейного городка, – почти ничего не изменилось. Кардиохирургии для практических целей все еще не существовало.

Тем солнечным июльским утром в родовой палате моя дорогая мама взяла меня на руки – розового, теплого, ревущего во всю мощь только что раскрывшихся легких. Я родился крепким четырехкилограммовым младенцем, генетически запрограммированным на выживание и процветание. Однако несчастной малышке в соседней кроватке была уготована иная судьба.

Единственный плюс, у ее матери не случилось разрыва промежности в процессе родов – девочка была крошечной.

Она появилась на свет с хныканьем, а не ревом. Все новорожденные синие, но, когда они плачут и сопротивляются давлению родовых путей, их легкие впервые втягивают воздух и раскрываются. Вдыхаемый кислород окрашивает эритроциты в ярко-красный цвет, и тельце ребенка розовеет. Только не в этот раз.

Опытная акушерка сразу поняла, в чем проблема.

– У вас прекрасная малышка, – пробормотала она, – но мне нужно позвать врача.

Минуты ожидания тянулись мучительно долго. Врач наконец пришел, правда, не с радостной вестью.

– Мне жаль, у вас «синий» ребенок, – констатировал он, осторожно передав младенца матери. Термин «синий младенец» ничего не говорил бедной женщине. Да и откуда ей было знать?

– Что это значит? – спросила она, подняв на врача испуганные глаза. В это время моя счастливая мать всеми силами старалась отгородиться от их диалога.

– Это значит, что-то мешает крови поступать в легкие и, вероятно, в сердце у ребенка есть отверстие, – сухо пояснил он, пока акушерка с отрешенным видом сверлила взглядом потолок.

Женщина видела, как я сосу материнскую грудь, и из ее сосков тоже выделялось молозиво. Естественно, она попыталась покормить свою синюшно-фиолетовую малютку, но безрезультатно. Девочка захныкала, срыгнула, подавилась молоком, а ее кожа приобрела зловещий сероватый оттенок. Через несколько часов, когда солнце опустилось за доменные печи, малышка обмякла в руках матери и затихла. Акушерка унесла ее в коробке для обуви. Женщина разрыдалась. Моя мать тоже. Мужчина не успел поприветствовать своего первенца. Он работал в вечернюю смену на сталелитейном заводе. Тогда отгул в день рождения ребенка не предоставляли. На дворе был 1948 год, год создания Национальной службы здравоохранения Великобритании.

Как я узнал об этом? Каждый год, в день моего рождения, выпадавший на школьные каникулы, мы с мамой покупали цветы и ехали на автобусе через весь город, чтобы возложить их на порог дома той несчастной женщины.

Она наблюдала, как я расту, а своих детей так и не родила. Первая попытка оказалась для нее слишком травматичной.

Когда я был ребенком, мы жили в муниципальном доме прямо через дорогу от бабушки и дедушки по материнской линии. Я проводил с ними немало времени, потому что мама работала кассиром в сберегательном банке на главной улице города.

Дедушка, увидев, что я амбидекстр, научил меня рисовать карандашами и красками. Во время Второй мировой войны дед был уполномоченным по гражданской обороне и, подобно остальным мужчинам того времени, много курил и трудился в удушающей дымке литейных цехов. В восемь лет я впервые стал свидетелем его боли в груди. Мы выгуливали собаку в парке. Он придумал оправдание, чтобы остановиться и стереть пот со лба. Когда он наклонялся, ему становилось хуже – сейчас я понимаю, что это были типичные симптомы ишемической болезни, недостаточного кровоснабжения сердечной мышцы.

Однажды все изменилось. Дед вдруг схватился за грудь, ослабел и упал на колени. В возрасте 59 лет у него произошел сердечный приступ. Оторвавшаяся атеросклеротическая бляшка закупорила жизненно важную коронарную артерию, и, пока я с трудом пытался довести деда до дома, миллиарды мышечных клеток его сердца гибли.

Семейный врач, приехавший к нам на черном автомобиле «Остин-Хили», прописал деду строгий постельный режим. В течение последующих нескольких недель большой участок мертвого миокарда заместила рубцовая фиброзная ткань, которая не сокращалась, а только растягивалась. Левый желудочек плохо расслаблялся и сокращался, поэтому деда мучили одышка и отеки ног и накопление жидкости в животе. Таблетки не помогали. В те годы в продаже был лишь дигоксин³, полученный из наперстянки, а эффективных диуретиков еще не существовало. Вскоре дедушкину кровать перенесли на первый этаж и поставили перед камином, но из-за одышки дед не мог лежать на спине. Ему было комфортнее проводить ночи сидя в кресле.

Чем еще мы могли ему помочь? Нам говорили, что ничем. Жизнь с сердечной недостаточностью стала для дедушки невыносимой, а нам оставалось лишь наблюдать, как он угасает у нас на глазах, что было мучительно больно. Вскоре, как это всегда бывает в терминальной стадии сердечной недостаточности, у него развилась почечная недостаточность.

Возвращаясь из школы холодным декабрьским днем, я снова увидел «Остин-Хили» у нашего дома. Сквозь неплотно задернутые шторы я смог заглянуть внутрь. По обеим сторонам кровати сидели убитые горем мама и бабушка, сжимавшие ледяные, влажные руки дедушки. Его посеревшее лицо исказила гримаса боли, а из его рта и ноздрей шла пена с примесью крови. Врач вводил деду большую дозу морфия с твердым намерением положить конец страданиям больного. Ему это удалось. Добрый поступок неравнодушного врача для умирающего пациента в эпоху, когда больше ничего нельзя было сделать.

Мне нелегко было забыть эту сцену, произошедшую за несколько дней до Рождества. Честно говоря, я хранил ее в своей памяти на протяжении всей моей карьеры. Если бы вы могли помочь человеку в подобной ситуации, неужели бы вы отказались?

В те времена сердечную недостаточность вызывали не только ишемическая болезнь и врожденные пороки сердца. Жизнь многих здоровых молодых людей разрушила банальная стрептококковая ангина, за которой последовала острая ревматическая лихорадка⁴. В результате иммунной реакции здоровые клапаны сердца сужались или начинали протекать. Сифилис, широко распространившийся во Вторую мировую войну, тоже приводил к заболеванию сердечных клапанов и аневризмам аорты⁵. Ни одно из этих заболеваний не реагировало на препараты – в итоге чтобы найти решение, отчаявшиеся и скептически настроенные врачи обратились к хирургам.

Чтобы отвлечь меня от трагичной смерти дедушки, родители купили в дом первый телевизор. У него был черно-белый экран шириной чуть более 20 см, но всего один документальный фильм, который я на нем посмотрел, навсегда изменил мою жизнь. В феврале 1958 года в передаче «Ваша жизнь в их руках»⁶ показали одну из первых операций на сердце, проведенную в Хаммерсмитской больнице. Хирурги вперили взгляды в распахнутую грудную клетку, а камера на мгновение запечатлела больное сердце, сокращающееся в фиброзном мешке. Хирурги собирались взять под контроль кровообращение пациента с помощью аппарата искусственного кровообращения (АИК), и, помню, я подумал: «Ну почему это нельзя было сделать много лет назад?» Для того времени это были весьма шокирующие кадры: кардиохирургия по большей части оставалась недоступной для широкой публики. Разумеется, цель заключалась в повышении медицинской грамотности, но в определенных кругах такие методы народного просвещения, мягко говоря, не одобряли. Настолько, что на следующий день в парламенте разгорелись бурные дебаты.

Хансард⁷, 28 февраля 1958 года. Сэр Йен Кларк Хатчинсон выступил против генерал-почтмейстера мистера Марплса с заявлением: «Многие врачи сочли, что отвратительная программа “Ваша жизнь в их руках” негативно влияет на зрителей. Не могли бы вы любезно попросить ВВС воздержаться от показа подобных передач?»

В ответ генерал-почтмейстер проинформировал палату, что администрация канала ВВС заранее консультировалась с Королевским колледжем хирургов, Королевским колледжем врачей и Колледжем врачей общей практики и получила их одобрение.

Член парламента Генри Моррисон поддержал столь красочную презентацию: «Знает ли уважаемый господин, что я смотрел эту программу вчера вечером? В ней показывали операцию на сердце, и я подумал, что все было сделано очень осторожно и уважительно. Это была образовательная передача, отснятая в сотрудничестве с администрацией больницы. Могу ли я попросить генерал-почтмейстера выйти из-под чрезмерного влияния своего уважаемого друга?»

Между тем под влияние попал я. Именно тогда, в возрасте девяти лет, я принял решение стать кардиохирургом.

Спустя двадцать лет я проводил операции на сердце с той же бригадой в Хаммерсмитской больнице, а еще через двадцать – сам стал героем программы «Ваша жизнь в их руках». В Королевской больнице Бромптона я имплантировал совершенно новый тип искусственного сердца пациенту с сердечной недостаточностью, имевшему много общего с моим несчастным дедом.

Как говорится, что посеешь, то и пожнешь. Думаю, дед гордился бы мной.

Почему же именно операции на сердце были такими сложными и противоречивыми?

Давайте начнем с некоторых фактов о великолепной машине, с которой я работал на протяжении всей своей карьеры. Сердце выполняет поразительно простую функцию: оно перекачивает кровь. Но стоит насосу выйти из строя, жизнь человека превращается в настоящий кошмар. Давящая боль в груди, сильная одышка, задержка жидкости и хроническая усталость – последствия болезней сердца, поражающих все возрастные группы. Здоровое сердце взрослого человека весит около 300 граммов. В школе, на уроках биологии, нам рассказывали, что оно состоит из четырех частей: двух тонкостенных собирающих камер (правого и левого предсердий), а также двух толстостенных насосных камер (правого и левого желудочков).

Вот и все, что я знал о сердце.

Это не совсем верно, потому что предсердия тоже перекачивают кровь. Люди с фибрилляцией предсердий – распространенным нарушением сердечного ритма – не только имеют повышенный риск инсульта из-за турбулентности и тромбов, но и ощущают упадок сил, поскольку предсердия утрачивают способность сокращаться синхронно. На иллюстрациях в учебниках камеры обычно изображают так, будто они находятся бок о бок, что тоже не соответствует действительности. Я предлагаю другую аналогию – представить сердце как дом с двумя спальнями сверху и кухней и гостиной внизу. Почему? Потому что желудочки очень отличаются друг от друга. Они скорее не левое и правое, а переднее и заднее.

Предисловие. Рисунок 1. Строение сердца.

Более толстый и мощный левый желудочек имеет конусообразную форму и состоит из круговых пучков мышечных волокон, которые энергично сокращают и вращают камеру. В нем около пяти миллиардов клеток, и более половины из них составляют кардиомиоциты – сократительные клетки. Кардиомиоциты тесно связаны друг с другом межклеточными контактами, благодаря чему сердце словно опутано тончайшей электрической сетью. Внутри кардиомиоцита находятся тщательно организованные молекулы белка, которые скользят друг по другу, вызывая укорочение и сокращение мышц.

Оба желудочка должны генерировать мощную силу, чтобы быстро проталкивать кровь по циркуляторной системе артерий, вен и капилляров. Сократившись, они расслабляются, и после каждого сокращения камеры вновь заполняются кровью. В состоянии покоя сердце совершает около 70 ударов в минуту, но при интенсивных физических нагрузках этот показатель может повыситься до 180. В ответ на нервную и гормональную стимуляцию к 75 триллионам клеток нашего тела ежеминутно поступает от 5 до 20 литров крови. Если вдуматься, цифры поражают. Ежедневно 100 тысяч ударов распределяют 7600 литров крови. За год сердце совершает 35 миллионов ударов, а за жизнь средней продолжительности – 2,5 миллиарда. В сутки эритроцит преодолевает по сосудистой системе около 20 000 км, что в четыре раза превышает расстояние от западной до восточной границы США.

Несмотря на миллиарды ударов, совершенных за жизнь человека, половина кардиомиоцитов, присутствовавших при его рождении, сохранятся и к моменту его смерти. Они успеют израсходовать достаточно энергии, чтобы на грузовике доехать до Луны и обратно.

Только 1 % кардиомиоцитов ежегодно обновляется в младших возрастных группах. Сравните эти трудолюбивые «вечные» клетки с теми, что выстилают кишечник и живут меньше недели.

Мускульное сокращение и расслабление не так просты, как кажется на первый взгляд. Когда левый желудочек сокращается во время систолы, полость одновременно сужается и укорачивается, чтобы вытолкнуть кровь. Через выпускной клапан она попадает в аорту и проходит по всему телу. Поразительно, но за жизнь средней продолжительности по организму человека проходит около 158 987 295 литров крови. Этого достаточно, чтобы заполнить более трех супертанкеров. Во время расслабления, или диастолы, камера одновременно расширяется и удлиняется. Создаваемое отрицательное давление втягивает кровь из левого предсердия через митральный клапан, получивший свое название из-за сходства с митрой священнослужителя. Хотя это, на мой взгляд, вполне уместная метафора, некоторые предпочитают сравнивать его с женским поясом с подвязками.

Правый желудочек работает совсем по-другому. При меньшем давлении и сопротивлении он перекачивает в легкие тот же объем крови через пульмональный клапан. Правый желудочек более тонкостенный. Он имеет серповидную форму и обернут вокруг передней части левого желудочка. Стенка левого желудочка – межжелудочковая перегородка – разделяет сердца на левый и правый желудочек, поэтому она является стенкой и того, и того желудочка. Правый желудочек похож на полумесяц и как бы обнимает левый сбоку. Таким образом, функция двух этих полостей во многом зависит друг от друга и целостности их электропроводящей системы.

Сердечный цикл – это настоящее аргентинское танго, с одним отличием: каждый тщательно синхронизированный удар занимает меньше секунды, и танец продолжается всю жизнь.

Искусно скоординированный ритм оркестрируется скоплениями пейсмейкерных клеток, или водителями ритма, которые условно делятся на 4 порядка: водитель первого порядка – синоатриальный узел в стенке правого предсердия, водитель второго порядка – атриовентрикулярный узел, расположенный между предсердиями и желудочками, а также водители тертьего и четвертого порядка – ножки пучка Гиса и волокна Пуркинье соотвественно. Сигналы передаются с помощью непрерывного электрического тока, который проходит через внешние оболочки пейсмейкерных клеток. Этим последние отличаются от обычных кардиомиоцитов – они «бьются» только при наличии стимула. Электрические токи лежат в основе электрокардиографии (ЭКГ), с помощью которой можно оценить многие аспекты здоровья сердца, включая толщину стенок, историю сердечных приступов и заболевания сердечной мышцы.

Больные сердца́ не любят, когда их трогают, отсюда и трудности с проведением кардиохирургических операций. Сердце возмущается, нарушает свои синхронизированные движения, совершает дополнительные, или эктопические удары, переходит на ускоренный ритм или даже начинает бесконтрольно извиваться (это называется фибрилляцией желудочков). Без экстренного электрического шока фибрилляция приводит к смерти человека, а дефибрилляторы стали применяться только в 1950-х годах. В случае остановки сердца кровь перестает циркулировать по 96 500 км кровеносных сосудов, мгновенно лишая ткани кислорода и жизненно важных питательных веществ. Быстро накапливаются токсичные метаболиты, такие как углекислый газ и молочная кислота, и со временем клетки разрушаются. Игра окончена.

Сердечная мышца поразительно хорошо адаптируется. Когда мы интенсивно тренируем руки и ноги, скелетные мышцы устают и деревенеют из-за скопления молочной кислоты. О кардиомиоцитах нельзя сказать то же самое. Эти клетки обладают невероятной способностью сокращаться по 70–150 раз в минуту на протяжении всей жизни, беспрестанно. Лишь нарушение кровоснабжения или сердечное заболевание могут изменить установленный сценарий. Само сердце, благодаря двум крошечным коронарным артериям, получает лишь 5 % от всей протекающей по телу крови. Сравните это с 20 %, получаемыми головным мозгом, – комком нервных клеток, неподвижно лежащем в черепной коробке. С возрастом коронарные артерии могут закупориваться холестериновыми бляшками, которые накапливают кальций. Неправильное питание и курение повышают риск развития атеросклероза. Если коронарные артерии закупориваются, во время физических нагрузок усиления кровотока не происходит, в результате чего возникает ишемия, и из-за недостатка кислорода образуется молочная кислота. Это ведет к давящей боли в груди, известной как стенокардия. В состоянии покая боль стихает. По крайней мере, мы на это надеемся.

Даже здоровый орган может кардинально измениться.

В результате регулярных интенсивных тренировок сердце спортсмена становится на 20–30 % толще, но не за счет роста числа кардиомиоцитов, а за счет увеличения их в размере.

Полость левого желудочка может увеличиться в объеме в два раза при циркуляторной перегрузке во время беременности, а в течение десяти дней после родов сократиться на целых 40 %. Все это происходит в ответ на механический стресс и адаптацию формы и размера кардиомиоцитов, а не на рост числа клеток.

Напротив, сердечный приступ обернется катастрофой, если в течение часа пациент не пройдет лечение в катетеризационной лаборатории. Когда трудолюбивые мышечные клетки резко лишаются крови и кислорода из-за перекрытой коронарной артерии, приходит беда. Отдельные кардиомиоциты накапливают токсичные вещества, из-за которых многие разрушаются, а их содержимое вытекает из разорванных оболочек. Это приводит к сильной боли и смерти целых двух миллиардов клеток. Небольшая часть выживших кардиомиоцитов, возможно, начнет делиться, но этого все равно слишком мало для устранения повреждений. Одновременно фибробласты, составляющие структурный каркас нашего сердца, тоже начнут стремительно делиться, образуя рубцовую ткань. Это позволяет предотвратить разрыв сердца, но далеко не всегда – в таких случаях пациент неожиданно умирает через несколько дней. Внезапная фибрилляция желудочков, вызванная потерей стабильности проводящей системы сердца, – наиболее распространенная причина смерти после сердечного приступа.

Можно ли предотвратить фатальную последовательность событий? Да, но только с помощью умелых интервенционных кардиологов. Через аорту они введут катетер в закупоренную артерию, чтобы установить стент и расширить просвет сосуда. Умирающая сердечная мышца снова начинает получать кровь и оказывается спасена, но все зависит от быстрого доступа к кардиологической клинике и наличия свободного специалиста. Не у всех есть такая возможность, особенно в рамках Национальной службы здравоохранения. Соотношение миокарда и рубцовой ткани после сердечного приступа напрямую указывает на качество оказанной медицинской помощи.

Во второй половине ХХ века для этих проблем было найдено постоянно совершенствующееся хирургическое решение.

К сожалению, фиброзная ткань нестабильна. Находясь под постоянным давлением в полости левого желудочка, она растягивается. Поврежденная камера расширяется, и, согласно законам физики, с увеличением камеры растет и давление на ее стенку. Затем митральный клапан начинает протекать, и давление в левом предсердии и легочных венах возрастает. Появляется одышка. По мере развития сердечной недостаточности страдают и другие органы. Ухудшается работа почек, развивается асцит (водянка). Ноги и живот со временем наполняются жидкостью, а печень растягивается из-за повышения давления в венах, отводящих кровь от нижней части тела. Бесконечные страдания, свидетелем которых довелось стать и мне.

Сколько живут другие органы после остановки сердца? Важнейший вопрос, краеугольный камень трансплантологии. Смерть наступает постепенно из-за метаболического хаоса, вызыванного прекращением поступления кислорода и глюкозы к тканям. Известно, что органы грудной клетки – сердце и легкие – остаются жизнеспособными вне тела в течение 4–6 часов. Печень живет до 12 часов, а почки – до 36. Естественно, ткани с более низкой скоростью обмена веществ, например кожа, сухожилия, сердечные клапаны и роговица, сохраняют жизнеспособность гораздо дольше. А что насчет мозга?

Хотя на мозг приходится всего лишь 2 % от общей массы тела, он потребляет около 20 % кислорода из крови. Нервным клеткам также требуется большой запас глюкозы для удовлетворения их энергетических потребностей. В условиях кислородного голодания, или гипоксии, организм человека быстро утрачивает способность метаболизировать глюкозу, а в результате чего – и нервную функцию. Поэтому через 10–15 секунд после остановки кровообращения человек теряет сознание.

Через 4 минуты, или всего 240 пропущенных ударов сердца спустя, начинается повреждение головного мозга, которые через 10 минут после остановки кровообращения становятся необратимыми. Дыхание прекращается через полторы минуты после остановки кровообращения.

Для возникновения гипоксии не нужна полная остановка сердца. К кислородному голоданию способны привести серьезные нарушения сердечного ритма и очень низкое артериальное давление.

Не менее любопытно то, что происходит в сознании человека во время остановки сердца. Электроэнцефалография (ЭЭГ) – мозговой эквивалент электрокардиографии (ЭКГ). Американские врачи проводили ЭЭГ 87-летнему пациенту, которому после травмы головы требовалась операция на мозге, чтобы устранить сгусток крови. К несчастью, у мужчины случился сердечный приступ, и он скончался прямо во время исследования, но специалисты продолжали наблюдать за мозгом пациента в течение пятнадцати минут после его смерти. Результаты изучения электрической активности его мозга оказались впечатляющими. Сосредоточившись на тридцати секундах до и после остановки сердца, врачи заметили те же изменения в электрических волнах, что наблюдаются у людей, когда они спят, видят флешбэки или обрабатывают воспоминания. Мозговые волны, записанные во время сердечного приступа и сразу после него, позволяют предположить, что у пациента в голове пронеслись воспоминания о жизни, аналогичные тем, что сопровождают околосмертные переживания.

Описывая свои наблюдения в журнале Frontiers in Aging Neuroscience, один из авторов статьи пришел к следующему выводу: «Человеческий мозг, скорее всего, обладает способностью генерировать координированную активность в процессе умирания. И действительно, это предположение подтверждают аналогичные наблюдения, сделанные в ходе контролируемых экспериментов на крысах».

Его слова резонируют со множеством историй, услышанных мной от пациентов на более поздних этапах моей карьеры.

Мозг и сердце – неразлучные товарищи, но смерть может наступать не так быстро, как мы раньше думали.

Согласно прежним представлениям, клетки мозга умирают в течение 5–10 минут, однако современные данные свидетельствуют об обратном: оставленные в покое нейроны умирают на протяжении многих часов или даже нескольких дней после остановки сердца и смерти человека. Парадоксально, но именно восстановление притока кислорода к тканям во время реанимационных мероприятий приводит к гораздо более быстрой гибели клеток. Врачи называют это реперфузионным повреждением. Чем дольше у человека длится остановка сердца, тем сильнее будут повреждены клетки. Человек, в мозг которого кровь не поступала менее пяти минут, имеет гораздо больше шансов на спасение и восстановление, чем человек, испытавший более долгую гипоксию. Вообще, это вполне логично и связано со свободными радикалами⁸.

Будучи младшим врачом в крупной клинической больнице Лондона, я всегда добровольно дежурил в бригаде, работавшей с пациентами с остановкой сердца. Днем и ночью дежурило по три человека, и большинство членов нашей бригады были ветеранами регби. Два терапевта, потому что в дневное время хирурги обычно заняты в операционных, и стажер-анестезиолог, задача которого состояла в том, чтобы вводить пациентам в дыхательные пути эндотрахеальную трубку и нагнетать кислород в легкие. Спортивная подготовка играла ключевую роль в нашей работе. Когда поступал экстренный вызов, мы мчались по коридорам, взлетали по лестницам и со всех ног бежали по отделению. Время решало все. С каждой секундой лишенный крови мозг умирал, и тогда мы еще ничего не знали о свободных радикалах.

Представьте себе медсестру, которая сидит на животе лежащего на койке пациента и, скрестив ладони на груди, совершает ритмичные, но робкие компрессии.

Когда Мрачный Жнец ждет у изголовья кровати, робость неуместна. Итак, регбийная команда жестко приступает к делу. Хрусть-хрусть-хрусть-хрусть.

При неистовых компрессиях грудина приближается к грудному отделу позвоночника, зажимая недвижимое сердце. Даже энергичный непрямой массаж сердца позволяет достичь лишь 20 % эффективности нормальной его работы. Одновременно с этим принудительное движение грудной клетки приводит сначала к втягиванию, а затем к выпусканию воздуха, поэтому в искусственном дыхании изо рта в рот нет необходимости.

Реанимационная медсестра принесла мне шприц с адреналином и длинную иглу для люмбальной пункции. Приостановив компрессии, я ввел иглу через грудную стенку, целясь в полость левого желудочка. Введя мощный стимулятор, я продолжил вжимать грудную клетку, чтобы доставить препарат в сосуды организма для подъема артериального давления и увеличения потока крови в мозг и сердце. Это вызывало сердечный ритм даже у тех, у кого линия ЭКГ была абсолютно ровной. Когда этого не происходило, асистолия сменялась на фибрилляцию желудочков – бурный электрический хаос, который более восприимчив к разряду дефибриллятора. Разряд! Мышцы пациента резко сократились, из-за чего спина выгнулась, а тело приподнялось. К тому моменту анестезиолог успевал установить катетер и ввести дозу бикарбоната натрия для нейтрализации кислоты в крови.

Вообще, нам редко встречались сердца, которые не удавалось перезапустить. Часто сердце снова начинало фибриллировать из отвращения к столь жестокому обращению, но мы пускали еще один разряд. Обычно к тому моменту, как пациент опять оказывался на матрасе, его сердечный ритм более-менее приходил в норму. Тут уставший орган нужно было оставить в покое, чтобы дать ему собраться с силами.

Мы гордились восстановлением кровообращения и воскрешением мертвых, но сами пациенты платили за второй шанс высокую цену. Многочисленными сломанными и смещенными ребрами. Были ли наши усилия своевременными, и удалось ли нам предотвратить катастрофическое повреждение головного мозга в условиях гипоксии? Такой результат приговорил бы живое тело к стойкому вегетативному состоянию. Статистика красноречива: только один из четырех пациентов выживал, а у большинства имелись повреждения мозга. Однако некоторые восстанавливались, что все-таки оправдывало наши усилия. Воспринимала ли наша спортивная реанимационная бригада лежащее перед нами тело как живого человека? Это не входило в план. Кто-то нажимал на сигнал тревоги, и мы на него отвечали. Мы проводили все мероприятия, но после, как правило, больше не видели пациента. Его отвозили в отделение интенсивной терапии, а мы расходились по своим углам. У нас не было посттравматического стресса, о котором пишут в современных статьях. Мы просто спасали следующего пациента.

Возможно, по своей природе хирурги другие. Конечно, терапевты считали нас неполноценным видом.

Я остался работать с больными сердцами, и многие мои товарищи-регбисты из нашей реанимационной бригады тоже стали хирургами. Тут возникает резонный вопрос: если мозг серьезно повреждается в течение всего нескольких минут после остановки кровообращения, как можно проводить сложные операции на больном и раздраженном сердце, которое заполнено кровью под давлением и находится в непрерывном движении? Решение было найдено, но оно потребовало времени… и блестящих умов.

Большим толчком к развитию кардиохирургии послужила Вторая мировая война с ее проникающими ранениями грудной клетки и совместной работой британских и американских хирургов в Европе, которые извлекали пули и осколки. Обмен идеями между союзниками вдохновил решительно настроенных молодых мужчин вернуться домой и заняться поиском более эффективных методов хирургического лечения тяжелых пороков сердца. Дальнейшие эпохальные события шокировали и профессионалов, и обывателей. Мрачный Жнец сидел на плече каждого хирурга, а главных героев этой истории окрестили безрассудными психопатами. Хотя статистику скрывали от СМИ, все знали, что под скальпелем умирало больше, чем выживало.

Парадоксальным образом я и случайно, и намеренно стал сначала учеником, а затем и коллегой многих пионеров кардиохирургии по обе стороны Атлантики. Поскольку их воспоминания показались мне крайне захватывающими, я решил написать учебник на эту тему. Книга «Вехи кардиохирургии» была издана в 1997 году, ровно через 100 лет после первого успешного хирургического лечения ножевого ранения сердца в Германии. Однако ножевые ранения оказались пределом возможностей кардиохирургии на следующие полвека, да и медицинское лечение оставалось таким же примитивным. Сердечные заболевания становились смертным приговором. В учебнике по медицине 1913 года знаменитый оксфордский профессор Уильям Ослер резюмировал информацию о врожденных пороках сердца всего на четырех страницах. Он дал лишь одну рекомендацию по лечению: «Ребенка нужно тепло одевать и оберегать от любых обстоятельств, способных привести к бронхиту. При приступе ургентного⁹ диспноэ (одышки) с синюшностью (посинение лица) следует пустить кровь. Солевые слабительные тоже полезны. Наперстянку следует использовать с осторожностью: иногда она действенна на более поздних стадиях».

За свою 50-летнюю карьеру я прооперировал бесчисленное множество больных сердец – в одном только Оксфорде более десяти тысяч. Одни были крошечными и деформированными, другие огромными после месяцев тяжелой сердечной недостаточности. Сердца были быстрыми и медленными, жирными и тощими.

Каждое сердце уникально, но его непрерывное биение поистине впечатляет. Кишечник просто извивается, легкие наполняются и сдуваются, но сердце – танцует. Для меня это как «Лебединое озеро» в груди, только в гораздо более быстром темпе.

Мне выпала честь ремонтировать сердца и улучшать жизнь пациентов с помощью техник, разработанных при моей жизни.

Мне кажется, рассказ о том, как хирурги учились оперировать сердце, – одна из величайших историй в мире. Я считаю, что в наше мрачное время, когда «проснувшийся» самоанализ подвергает сомнению все, а медицина вынуждена занимать оборонительную позицию и доказывать свою правоту, эта история вызовет интерес у широкой публики. Моя книга о кардиохирургии похожа на триллер, но с гораздо, гораздо бо́льшим числом трупов.

Несбыточная мечта

Нет ничего невозможного. В самом этом слове заключена возможность!

Одри Хепберн

Когда посетители, не являющиеся медицинскими работниками, входят в операционную и осторожно заглядывают за хирургические простыни, их реакция всегда одинаковая. Они не могут оторвать взгляд от сердца, бьющегося в своей блестящей фиброзной оболочке между металлическими зеркалами торакального расширителя. Большинство замирают, загипнотизированные его красотой и ритмичным движением. Цвет сокращающейся мышцы и маслянистого жира на фоне испачканной кровью голубой простыни. Некоторые интересуются, где какая камера, и любуются крошечными коронарными артериями, змеящимися по поверхности органа. Другие так далеко не заходят. Они падают в обморок прямо у ног анестезиолога или, почувствовав головокружение, извиняются и спешно покидают операционную, испугавшись видов и звуков незнакомой обстановки. Конечно, многие из тех, кто все же решается посмотреть, отворачиваются, как только начинается кровотечение.

Через подобный опыт прошло большинство наших стажеров.

Сколько бы они ни занимались общей хирургией, перспектива наложить первый стежок на стенку напряженной, пульсирующей аорты или дрожащее ушко правого предсердия оказывается достаточной, чтобы обмочиться.

А мысль о том, чтобы рассечь их и контролировать кровотечение, и вовсе наводит настоящий ужас. Это чистая правда. Кардиохирургия всегда была такой. Чтобы заниматься ей, нужно обладать определенным складом характера, а те, кто делал первые робкие шаги в этой сфере, мало взаимодействовали с сердцем. В основном это были хирурги общего профиля, но неизменно альфа-самцы. Смелые люди, работавшие в тяжелых условиях, когда операция была единственным шансом на спасение. Наверное, их можно назвать безрассудными в какой-то степени, поскольку с хирургической точки зрения сердце тогда считалось неприкасаемым, и многочисленные неудачи лишь подкрепляли это убеждение.

Сердце – труднодоступный орган, так как он находится между жесткой грудиной и позвоночником, в капсуле из легких и ребер. Целостность грудной стенки имеет большое значение. При вдохе в грудной полости создается отрицательное давление, и воздух засасывается в легкие. Затем ребра сжимаются, выталкивая втянутый в легкие воздух с его побочным продуктом – углекислым газом. Если грудную стенку повредить ножом, пулей или скальпелем, на вдохе воздух попадет в новообразованное отверстие, и произойдет коллапс легкого. Это называется травматическим пневмотораксом: в результате его пациент начинает задыхаться, испытывает респираторный дистресс-синдром¹⁰ и утрачивает способность сотрудничать с врачом. Кроме того, на заре торакальной хирургии анестетиков не существовало. Чтобы отключиться, пациенту нужно было либо потерять много крови, либо влить в себя внушительную дозу алкоголя (я с теплом вспоминаю подобные ситуации со времен учебы в медицинской школе).

Добраться к сердцу хирургу проще всего через грудину: нужно сдвинуть остатки вилочковой железы и напрямую вскрыть перикард внизу. Так можно избежать проникновения в плевральную полость и контакта с легкими. В 1897 году Герберт Мильтон из больницы Каср-эль-Айни в Каире отправил в журнал Lancet статью с описанием разреза грудины.

Мильтон отметил: «Хирургия сердца находится еще в зачаточном состоянии, но не нужно обладать бурной фантазией, чтобы представить себе пластические операции на пораженных клапанах».

В идеале для стернотомии (рассечения грудины) требовалась высокоскоростная осциллирующая пила, но в те годы ее не существовало, поэтому работу приходилось выполнять острым долотом и молотком. Несомненно, более простым вариантом был разрез грудной стенки с левой стороны с последующим широким разведением ребер. Несмотря на изобретение анестезии в 1846 году, подобные операции все еще было сложно себе представить из-за отсуствия системы искуственной вентиляции легких. При рассечении грудины происходил коллапс легкого и пациенты задыхались.

Легендарный военный хирург Наполеона, барон Доминик Ларрей, привык причинять пациентам боль.

За один день Бородинского сражения в 1812 году он провел двести ампутаций конечностей пьяным, но бодрствующим раненым солдатам и не испугался попробовать вскрыть грудную клетку без анестезии.

Один из его пациентов, тридцатилетний пехотинец по имени Бернар Сент-Онь, попытался ударить себя ножом в сердце, когда его обвинили в преступлении, которое он не совершал. Нож разорвал левое легкое и перикард, но солдат выжил, поскольку лезвие не задело камеру сердца. Однако у мужчины произошел коллапс легкого, и из-за инфекции грудная полость оказалась заполнена гноем.

Из-за усиливающихся лихорадки и боли Ларрей провел сначала растирание камфорным маслом, а затем вскрыл грудную стенку и пустил кровь. Эти действия не возымели большого эффекта, поскольку гной к тому времени уже заполнил перикард и начал сдавливать сердце. Состояние Сент-Оня ухудшалось: его ноги и живот сильно отекли, поскольку давление на правое предсердие затруднило ток венозной крови. Другими словами, у него произошла тампонада сердца¹¹. Пациенты могут выжить при проникающих ранениях правого предсердия или желудочка, если давление вокруг сердца совпадает с давлением внутри камер и кровотечение прекращается. Поэтому мы настаиваем на том, чтобы не переливать кровь таким пациентам до операции – гемотрансфузия только усилит кровотечение.

Диагностировав сдавление сердца, Ларрей смело вскрыл грудную клетку пациента слева, между пятым и шестым ребрами. К счастью, из-за гноя, скопившегося в грудной полости, легкое прилипло к грудной стенке, поэтому резкого коллапса с его ужасающим воздействием на бодрствующего пациента не произошло. При разрезе перикарда сердце выбрызнуло значительное количество зеленовато-желтого гноя. Успех! В течение нескольких дней после операции Сент-Онь, казалось, шел на поправку, но затем в рану на груди попала инфекция, и стали очевидны признаки повторного сдавления сердца. Бесстрашный Ларрей провел вторую операцию, однако в силу того, что тогда не было ни антисептиков, ни антибиотиков, инфекция одержала победу. Несчастный Сент-Онь умер более чем через два месяца после самонанесенного ранения, пожалев, что вообще это сделал.

Чтобы повысить качество и безопасность операций на органах грудной клетки, требовалось изобрести три вещи: анестетики, антисептики и антибиотики. У Ларрея из этого не было ничего.

Но он заметил, что в суровые зимы конечности пациентов, нуждавшихся в ампутации, немели от холода. Тем не менее обезболивание не имело большого значения для хирургов-цирюльников того времени. В 1839 году Альфред Вельпо писал: «Избежание боли во время операций – это фантазия, которой не следует потворствовать. Скальпель и боль неразрывно связаны в сознании пациентов».

И так было еще долгие годы.

В книге «Мемуары о военной хирургии и военных кампаниях», изданной в 1812 году, Ларрей описал шестерых выживших после ран перикарда, одним из которых был 24-летний солдат. Готовясь к попытке дренировать кровь из области вокруг сердца, Ларрей протестировал свой подход на трупах. Убедившись в правильности выбранной стратегии, он вырезал мертвую инфицированную ткань в месте проникновения пули, а затем, визуализировав растянутый перикард, ввел через оболочку эластичную резиновую трубку, чтобы удалить жидкость. Несмотря на отсутствие анестезии и антисептика, процедура прошла успешно, и мужчина выздоровел.

Разумеется, в Великобритании были свои выдающиеся хирурги. Известный как «Быстрейший скальпель Вест-Энда», доктор Роберт Листон якобы ампутировал гангренозную ногу пациента менее чем за две минуты.

К сожалению, скорость далась ценой точности, и вместе с конечностью пациента отрезали два пальца ассистента. Через несколько дней и пациент, и ассистент скончались от тяжелой стрептококковой инфекции. Но были ситуации и похуже: войдя в раж, Листон порезал окровавленным ножом пальто одного из зрителей – тот рухнул в обморок и скончался от сердечного приступа. Смертность в результате одной операции достигла 300 %, что до сих пор остается рекордом. Листон, с бравадой оперировавший на глазах изумленной публики, с готовностью размахивал своим острым скальпелем, восклицая: «Засеките время, джентльмены! Засеките время!»

Однажды, ампутируя без анестезии ноги выше колена, он случайно отрезал бедолаге яички. В другой раз рассек аневризму на шее мальчика, спутав ее с кистой, за чем последовало эффектное кровотечение. Несмотря на все это, Листон был решительным джентльменом и самым выдающимся хирургом своего времени. Его стремительный темп работы снижал смертность от кровопотери на операционном столе – именно этот фактор в итоге приобрел ключевое значение в кардиохирургии.

Термин «тампонада сердца» ввел лишь пятьдесят лет спустя немецкий хирург с типично английским именем Эдмунд Розе. Розе опубликовал статью, где перечислил характерные признаки сдавления сердца сгустками крови, обнаруженные у 23-х раненых пациентов, часть из которых выжила без хирургического вмешательства. Он пришел к выводу, что проникающие ранения сердца не всегда смертельны, как полагали ранее. В октябре 1872 года в больнице Святого Варфоломея в лондонском Ист-Энде хирург впервые целенаправленно оперировал травмированное сердце. После драки в трактире 31-летний портной ощутил острую боль в левой половине грудной клетки и не смог найти поразительно длинную иглу, которую обычно носил в кармане пальто. Первое посещение больницы ничего не дало, поскольку рентгенографии в то время еще не существовало. Девять дней спустя сильная боль сохранялась, когда он двигал левой рукой, – на этот раз мужчину госпитализировали, и врачи обнаружили у него скрытую колотую рану.

Хирург общей практики Джордж Каллендер сделал надрез между ребрами и нашел пропавшую иглу: она пронзила перикард вблизи верхушки левого желудочка. Иглу удалили без кровотечения. В наложении швов не было необходимости, и здоровье портного быстро восстановилось. Скромный Каллендер не рассказывал об прецеденте, и представление о неприкосновенности сердца сохранялось. Сам этот миф возник во многом благодаря Теодору Бильроту, бесспорному мастеру хирургии органов брюшной полости, который на заседании Венского медицинского общества в 1880 году заявил: «Любой хирург, желающий сохранить уважение своих коллег, никогда не попытается наложить швы на сердце».

Несомненно, главным достижением, способствовавшим развитию хирургии как профессии, стала анестезия. Почему? Потому что перспектива проведения длительной и мучительно болезненной операции на извивающемся пациенте никогда не была привлекательной.

Ларрей знал, что можно ампутировать конечность за несколько минут, но чтобы удержать пациента требовалась недюжинная сила нескольких крепких ассистентов.

С доисторических времен алкоголь, изготовленный из сброженного фруктового сока или зерна, применялся для облегчения боли. В студенческие годы я часто использовал его при зубной боли и регбийных травмах. Для приготовления обезболивающих снадобий использовались и травы: белена, белладонна, болиголов, мак и мандрагора, а китайский хирург Хуа То для облегчения агонии бодрствующих пациентов во время операций на органах брюшной полости применял седативное вещество скополамин¹². В рукописи VIII века из Монтекассино¹³ описана смесь из опия, мандрагоры, свежих маковых листьев и сока белены, которая вводила пациентов в бессознательное состояние. В XII веке к ингридиентам добавили сок плюща, шелковицу, салат и семена щавеля. При дистилляции этой смеси образовывалась очень крепкая алкогольная жидкость. Нужно было смочить ей губку, высушить, а затем прикладывать к носу и рту больного, чтобы тот лишился чувств. Для пробуждения в ноздри пациента закапывали уксус. Не пытайтесь повторить это дома, какой бы недоступной ни казалась вам медицинская помощь.

В 1776 году фермер и химик Джозеф Пристли открыл два газа: углекислый газ и закись азота.¹⁴ В то время корнуоллский аптекарь Гемфри Дэви имел привычку испытывать на себе новые препараты и обнаружил, что закись азота вызывает чувство эйфории и благополучия, которое сменяется мигренью. Тем не менее он был заинтригован тем, что сильная боль от сломанного зуба исчезла вскоре после вдыхания газа. Практического применения это замечательное открытие не имело вплоть до 1844 года, когда в Хартфорде, штат Коннектикут, в число ярмарочных развлечений вошли «мужчины, которые не могут перестать смеяться» из-за вдыхания закиси азота. Бостонский дантист Хорас Уэллс наблюдал за увеселительным зрелищем с долей презрения, как вдруг один из идиотов упал со сцены и сломал себе руку. Уэллса удивил тот факт, что мужчина не кричал от боли, а истерически хихикал, не обращая внимания на страшную травму. Врач решил проверить гипотезу – и действительно, веселящий газ облегчал боль при удалении зубов.

Находясь под большим впечатлением от своей находки, Уэллс организовал демонстрацию для местных дантистов и хирургов. К сожалению, в тот раз оксид азота был подготовлен плохо, и разочарованный пациент взревел от боли. Дальнейшие эксперименты с веселящим газом имели смешанные и зачастую забавные результаты, и другой бостонский стоматолог, по имени Уильям Мортон, в качестве ингаляционного анестетика предложил использовать эфир. Для этого он разработал маску для лица: в нее наливали жидкий эфир, и пациент вдыхал его пары.

Известно, что 14 октября 1846 года Мортон применил эфирный анестетик на пациенте Гилберте Эбботе, у которого была большая опухоль на шее.

Эббот оставался без сознания на протяжении всего процесса, и хирург Джон Уоррен успешно его прооперировал. На следующий день эту технику повторили во время ортопедической процедуры, проведенной Генри Бигелоу в Массачусетской больнице общего профиля. Оригинальный дагеротип, запечатлевший саму операцию, до сих пор висит в Бостонской медицинской библиотеке. Общая анестезия с помощью эфира, в корне изменившая хирургическую практику, вскоре стала свободно использоваться в США, а всего через пару месяцев пришла и в Европу.

В ноябре 1847 года Джеймс Янг Симпсон, эдинбургский хирург и профессор акушерства, впервые использовал пары хлороформа для облегчения родовой боли.

Через месяц он сообщил о пятидесяти случаях применения хлороформа во многих гинекологических процедурах, что вызвало большой интерес. Принц Альберт узнал о пользе хлороформа от шотландского врача Джона Сноу, когда его супруга, королева Виктория, готовилась произвести на свет восьмого ребенка. Всего через два дня в замке Балморал у нее начались схватки, и Сноу срочно вызвали к королеве. Дыша хлороформом, которым был пропитан прижатый к ее лицу носовой платок, Виктория в полубессознательном состоянии, не чувствуя боли, родила принца Леопольда. Это стало для нее истинным откровением после семи предыдущих мучительных родов.

Рисунок 1.1: А. Джеймс Янг Симпсон. Б. Ингалятор с хлороформом.

Новость о хлороформе разлетелась мгновенно, и уже через пару недель французские и английские бригады скорой помощи использовали его на раненых солдатах во время боев за Севастополь.

Именно тогда американский врач Уэнделл Холмс-старший ввел термин «анестезия», образованное от греческого «без чувства».

Однако все было не так просто. В январе 1848 года в Ньюкасле во время удаления воспаленного ногтя на ноге внезапно скончалась 15-летняя Ханна Гринер, после чего опасность «хлороформного обморока» стала популярной для обсуждения темой в медицинских журналах. Мнения разделились. Сноу полагал, что смерть пациентки наступила из-за сердечной недостаточности, вызванной высокой концентрацией токсичных паров, но Симпсон и Джозеф Листер подозревали, что девушка погибла из-за угнетения дыхания.

Иногда несчастья приводят к положительным результатам. Так, 3 июля 1849 года хирург Чарльз Блик удалил грудь, пораженную раковой опухолью, 42-летней женщине, находившейся под действием хлороформа. Мастэктомия заняла всего четыре минуты, но при последнем движении скальпеля пациентка замертво упала на пол. Блик не смог нащупать пульс, женщина не дышала. Она не реагировала на холодную воду и аммиак, поднесенный к носу, поэтому Блик инстинктивно приступил к искусственному дыханию. После четвертого мощного вдувания женщина резко вдохнула воздух и вернулась к жизни. Бесстрашный хирург сразу приступил к удалению увеличенного лимфоузла в подмышечной впадине, во время чего пациентка ревела от боли и жаловалась на его резкий запах изо рта. Возможно, во всем был виноват аммиак, и, хотя это первый зафиксированный случай реанимации во время анестезии, Французская академия наук еще с 1740 года рекомендовала искусственное дыхание для приведения в чувства. Правда, распространялась эта рекомендация лишь на жертв утопления.

Вскоре после этого американский хирург Джеймс Меткалф рассказал о таком же достижении Нью-Йоркской медицинской академии: «Я сразу прижался губами к губам пациента, правой рукой придерживая его рот открытым, а левой закрывая нос. Я нагонял воздух в легкие медленно и осторожно, чтобы имитировать естественное дыхание. После 15–20 вдуваний пациент сделал слабый вдох, и из артерии в хирургическом разрезе брызнула кровь».

Меткалф порекомендовал искусственное дыхание для всех пациентов в хлороформном обмороке, и, хотя эфир оставался предпочтительным вариантом с точки зрения безопасности, хлороформ действовал быстрее, был доступнее для пациента и оказывал меньшее снотворное действие на хирурга.

Со временем стало очевидно, что смерть во время анестезии эфиром наступала из-за угнетения дыхания и что пациент реагировал на вентиляцию с положительным давлением. Смерть от хлороформа, напротив, была результатом сердечной недостаточности и требовала более масштабных реанимационных мероприятий. В 1870 году Мориц Шифф, профессор физиологии из Флоренции, предложил вскрывать между ребрами левую половину грудной клетки, чтобы делать прямой массаж сердца. Он практиковал это на собаках. «Необходимо совершать ритмичные движения рукой, держа сердце целиком», – писал он. Проявив удивительную проницательность, Шифф предположил, что возвращение к жизни происходило благодаря восстановлению тока крови по коронарным артериям, а не только механической стимуляции. Он даже предложил пережимать во время прямого массажа главную артерию тела, брюшную аорту, чтобы кровь направлялась преимущественно к мозгу и сердцу.

Прошло еще тридцать лет, прежде чем в 1901 году появилось сообщение об успешном массаже сердца. В тот раз хлороформ использовали на 43-летней женщине с раком матки, у которой в конце гистерэктомии¹⁵ произошла остановка сердца. После неудачного искусственного дыхания норвежский хирург Кристиан Игельсруд быстро провел левую торакотомию¹⁶ и сделал массаж желудочков большим, средним и указательным пальцами. Через минуту кровоснабжение сердечной мышцы восстановилось. Орган напрягся и начал сокращаться. Более того, женщина смогла пережить этот мучительный опыт и полностью восстановилась.

Через два года в Лондоне сэр Уильям Арбетнот Лейн повторил успех своего коллеги во время проведения операции на кишечнике у 65-летнего пациента. Когда сердце мужчины остановилось из-за анестезии эфиром, Лейн просунул руку в разрез в животе и стал через диафрагму прижимать сердце к грудине. Вместе с искусственным дыханием этого оказалось достаточно для восстановления циркуляции крови, и пациент пришел в себя.

В 1903 году доктор Джордж Крайл сообщил о первом успешном применении наружных компрессий грудной клетки для реанимации пациента в США.

На протяжении большей части XIX века операции проводились только при острой необходимости, и на то была веская причина. О связи между бактериями и инфекциями еще не подозревали. Инфицирование раны и нагноение считались нормальными этапами заживления, однако они приводили к высокой смертности после хирургических вмешательств. Ходили даже разговоры о том, чтобы вовсе запретить операции во многих больницах из-за последствий сепсиса. Сэр Джон Эриксен, президент Королевского колледжа хирургов, настаивал: «Для мудрого и гуманного хирурга живот, грудь и мозг навсегда останутся закрытыми для вторжения». Это была эпоха, когда больничное белье и лабораторные халаты не стирали, а хирургические инструменты мыли только перед тем, как убрать их на хранение. Один и тот же металлический зонд использовался во время больничного обхода для исследования очагов нагноения у множества пациентов. Эриксен считал, что воспаление и гной возникали из-за зловещих миазмов, которые исходили из самой раны и концентрировались в воздухе. По его убеждению, в палате, где лежало 10 пациентов, инфицированные раны у половины из них насыщали атмосферу опасными газами, вызывавшими гангрену. Гангренозные конечности приходилось ампутировать.

Увлеченный хирург-стажер по имени Джозеф Листер работал ассистентом у сэра Джеймса Сайма. В возрасте всего 33 лет Листер, сын выдающегося члена Королевского общества, стал профессором хирургии в Университете Глазго благодаря своему раннему интересу к воспалению и экспериментам в этой области.

Интеллектуальный прорыв произошел, когда, по совету профессора химии, он прочел статью Луи Пастера «Исследования о брожениях». Эта работа на тему бактериального механизма ферментации побудила Листера задуматься, могут ли микроорганизмы участвовать в нагноении хирургических ран и развитии гангрены после открытых переломов конечностей.

Рисунок 1.2: А. Джозеф Листер. Б. Диффузор карболовой кислоты.

Он пришел к выводу, что инфекция развивалась, когда кости и подкожные ткани становились уязвимы к заражению при нарушении целостности кожного покрова. Огромная разница в выживаемости пациентов зависела от того, какой была травма – открытой или закрытой.

Узнав, что креозот¹⁷ применяется для дезинфекции сточных вод, Листер впервые использовал карболовую кислоту в качестве кожного антисептика. Он прилагал усилия, чтобы уменьшить число бактерий в хирургической палате: обрабатывал руки и инструменты дезинфицирующим средством, распылял его над операционным столом. Листер продемонстрировал, что раны могут заживать без инфицирования, которое раньше считалось неотъемлемым звеном периода восстановления.

«Было бы неправильно и дальше скрывать этот факт от профессионального сообщества», – писал хирург.

Результаты он изначально представил в двух публикациях в журнале Lancet в 1867 году, а затем в том же году их вынесла на обсуждение Британская медицинская ассоциация в Дублине. Листер объяснял зачарованной аудитории: «До ее введения [техники дезинфекции] две большие палаты, где находится большинство моих ортопедических и травматологических случаев, были одними из самых больных во всем хирургическом отделении Королевского госпиталя Глазго. Однако с тех пор, как в полную силу стала проводиться антисептическая обработка, состояние этих палат полностью изменилось. За последние девять месяцев в них не было ни единого случая пиемии¹⁸, гангрены или рожи». Прекрасные результаты, учитывая, что до открытия антибиотиков оставалось 60 лет.

Если ранее хирурги оперировали загрязненными инструментами, на которых порой даже оставалсь запекшаяся кровь, принципы дезинфекции Листера быстро повысили шансы на выживание всех хирургических пациентов. Лидировала Германия, за ней следовали США и Франция – только Великобритания скептически отнеслась ко все этой затее. Собственно, как всегда! Возможно, такая реакция объяснялась тем, что Листер славился своим тяжелым характером. Он отказался делиться открытием с коллегами, был против женщин в хирургии и резко критиковал обучение медицине во Франции. Он был типичным хирургом из привилегированной семьи, которого в итоге удостоили титула пэра.

Хорошо известной чертой хирургов (и врачей в целом) является способность трубить об успехах и забывать о неудачах.

Так было и с доблестными усилиями по спасению пациентов с ранениями сердца. Мы знаем лишь о некоторых из них, но о многих – нет. Более того, предположения о том, что операции на сердце были невозможны из-за романтической фантазии о сердце как вместилище души, полнейшая чепуха. Проблема была в том, что хирургам не хватало уверенности оперировать движущуюся цель. Американец Чарльз Эльсберг сказал: «Нельзя забывать, что нам приходится иметь дело с постоянно движущимся органом, который считается очень чувствительным к любым механическим повреждениям или травмам. Все боялись, что при малейшей манипуляции сердце может внезапно остановиться и что простого прохождения иглы достаточно, чтобы привести к ужасающим последствиям». Даже добраться до сердца было крайне трудно. При вскрытии грудной клетки у пациентов неизбежно случался коллапс легкого с последующими трудностями с дыханием. Требовалось настолько большое количество анестетика, что хирург тоже вдыхал немалую дозу.

В 1876 году гамбургский врач Готхард Бюлау стал вводить трубки между ребрами для удаления скопившейся крови, воздуха или гноя. Важным дополнением к этой процедуре стал сифонный подводный дренаж, предотвращающий попадание воздуха в грудную полость через дренажную трубку. Стоящая у постели бутылка с водой позволяла удалять внутриплевральные скопления вокруг легкого, не вызывая коллапса, и стала стандартным дополнением к любым видам торакальной хирургии.

В 1895 году молодой норвежский хирург Аксель Каппелен должен был оказать помощь 24-летнему пациенту с ножевым ранением левой половины грудной клетки. Из-за болевого шока пациент был без сознания, и Каппелен решил, что ничего не потеряет, если исследует рану. Он обнаружил, что нож прошел через грудную стенку рядом с грудиной, и, когда хирург удалил четвертое ребро, кровь хлынула через отверстие в перикарде. Под ним был разрыв левого желудочка длиной более 2 см: сердце продолжало истекать кровью при каждом ударе, несмотря на падение артериального давления. Более того, лезвие рассекло дистальный¹⁹ конец крупной коронарной артерии, и он кровоточил отдельно. Бесстрашный Каппелен, внутри которого зашкаливал адреналин, стал зашивать рану кетгутовой нитью, осторожно накладывая швы на трепещущий под рукой орган. По факту это не очень сложная задача, но в медицинской литературе того времени не было описано ни единого случая успешного наложения швов на сердце, поэтому Каппелен действовал инстинктивно.

Кетгут годился для человеческого кишечника, но не сердца. Вдобавок натяжение, примененное к каждому узлу, было критическим. Очень легко перетянуть нить и разрезать ей травмированную мышцу так, что кровь брызнет вам в лицо. Сердечный ритм нарушается из-за манипуляций и протыкания иглой. К сожалению, Каппелену пришлось лигировать²⁰ поврежденную артерию, оставив значительную область сердечной мышцы без кровоснабжения. В те времена переливание крови не проводилось, поэтому пациенту ввели солевой раствор, чтобы поднять артериальное давление. К радости врачей, мужчина пришел в сознание, но спустя два дня после операции умер от сердечной недостаточности. Вскрытие подтвердило, что ножевое ранение было зашито надежно, но длительная ишемия привела к отмиранию миокарда в левом желудочке.

Слава ускользнула от Каппелена просто потому, что была повреждена коронарная артерия. Правый желудочек с низким давлением находится непосредственно за грудиной и чаще становится жертвой ножевых ранений, так что чествование кардиохирурга-первопроходца было лишь вопросом времени. В итоге удача улыбнулась немецкому хирургу Людвигу Рену. Рен к тому моменту и так внес важный вклад в медицину, заметив, что работники красильной промышленности, подверженные длительному воздействию анилина, имеют повышенный риск развития рака мочевого пузыря. В сентябре 1896 года он прооперировал 22-летнего солдата, которого уволили из армии из-за ревматической болезни клапанов сердца. Во время пьяной драки мужчину ударили ножом: лезвие прошло через переднюю грудную клетку и пронзило правый желудочек. Естественно, травма привела к сильному кровотечению, но, когда кровь скопилась в перикарде, оно замедлилось и давление в камере упало.

Хрупкий баланс, который часто останавливает сильное кровотечение при резаных ранах, оставил Рена в ситуации «побеждает отважный».

Когда Рен вскрыл грудную клетку слева между ребрами и удалил сгусток крови из перикарда, возобновившееся кровотечение подсказало ему, куда накладывать швы. Всего трех оказалось достаточно. Следуя антисептическим принципам Листера, Рен обложил грудную клетку марлей, пропитанной йодом, прежде чем зашить разрез, благодаря чему пациент выжил. У солдата все же скопился гной вокруг левого легкого, но известно, что через десять лет после операции он все еще был жив. Ознаменовал ли успех Рена начало кардиохирургии, как заявляют многие историки? Вовсе нет. На протяжении веков больше пациентов с ранениями сердца выживали без хирургического вмешательства, а не с ним. В книге Anatomical Observations, изданной в 1604 году, французский хирург Бартелеми Каброл описал множество сердец со шрамами от старых проникающих ранений, которые были изучены во время посмертного патологоанатомического исследования. В The Surgery of the Chest Пэджета, опубликованной в 1923 году, автор рекомендовал больным с ранениями сердца «полный покой тела и разума, легкую диету и в некоторых случаях морфин». Если это оказывалось безуспешным, «можно было постучать по перикарду или сделать в нем небольшой разрез, чтобы облегчить тампонаду сердца». Естественно, большинство пациентов не доживали до этого момента.

В США первая операция на открытом сердце состоялась 14 сентября 1902 года. На первый взгляд, удивительно поздно, учитывая, что гражданская война в Америке 1860-х годов привела к 750 тысячам смертей, большинство из которых наступили в результате инфицирования ран или дизентерии. Так получилось, что хирург, о котором идет речь, прошел обучение в Великобритании с Джозефом Листером и, подобно Рену, следовал антисептическим принципам своего начальника. Лютер Хилл из Монтгомери, штат Алабама, был приглашен домой к тринадцатилетнему мальчику, получившему пять ножевых ранений в грудь. Хилл увидел его «задыхающимся, возбужденным, в шоковом состоянии, с едва прощупываемым пульсом и непрослушиваемыми звуками сердца». Диагностировав тампонаду сердца и помня об успехе Рена, он вскрыл грудную клетку под светом масляной лампы. Он описал тот случай в статье, опубликованной в медицинском журнале:

«Рана на груди была около трех восьмых дюйма в длину²¹, при каждой систоле из нее вытекала струя крови. В час ночи, спустя восемь часов после получения ножевых ранений, я переложил мальчика с постели на стол и приступил к дезинфекции операционного поля и создал вокруг пациента настолько благоприятные условия, насколько позволяла негритянская хижина. Начав разрез приблизительно в половине дюйма от левой границы грудины, я вел его вдоль третьего ребра, и в итоге его длина составила четыре дюйма. Второй разрез был начат на том же расстоянии от грудины, прошел вдоль шестого ребра и также составил в длину четыре дюйма. Затем я сделал вертикальный разрез вдоль передней подмышечной линии, соединив первые два разреза. Я поднял костно-мышечный лоскут, и реберные хрящи (рядом с грудиной) выполнили функцию шарниров. Крови в плевральной полости не оказалось, но перикард был чрезвычайно растянут. Я расширил рану перикарда до двух дюймов и извлек оттуда около восьми унций²² крови. Пульс сразу улучшился (когда тампонада была устранена), как сказал доктор Л. Д. Робинсон, успешно и умело применивший хлороформ. Я попросил доктора Р. С. Хилла, моего брата, просунуть руку в полость перикарда, приподнять сердце и стабилизировать его настолько, чтобы я мог зашить кетгутовой нитью центральную часть раны и взять под контроль кровотечение. Я очистил перикард солевым раствором и наложил на рану семь прерывистых стежков. Плевральную полость я также промыл солевым раствором и дренировал марлей с йодоформом. Операция продлилась 45 минут. На момент перекладывания в постель пульс пациента составлял 145, частота дыхания – 56. Я ввел стрихнин²³ подкожно и провел аутотрансфузию²⁴. 17 сентября состояние пациента стало улучшаться, выздоровление проходило без осложнений».

Рисунок 1.3: А. Людвиг Рен. Б. Лютер Хилл.

В статье, опубликованной в журнале Medical Record 29 ноября 1902 года, представлена таблица из 37 других случаев экстренных операций на раненых сердцах, проведенных по всему миру с 1896 по 1902 год. Одиннадцать пациентов выжили. Хилл пришел к выводу, что «любая операция, сокращающая смертность почти на 30 %, заслуживает своего места в хирургии» и что «любая рана сердца должна быть незамедлительно прооперирована». Это был оптимистичный шаг вперед после Бильрота и Пэджета, но до Второй мировой войны ситуация почти не менялась. Кардиохирургия была отложена до дальнейших достижений в области анестезии, диагностики и борьбы с инфекциями.

8 ноября 1895 года Вильгельм Рентген, профессор физики из Вюрцбургского университета, совершенно случайно открыл рентгеновские лучи. Неведомое излучение из катодной трубки могло проходить через ткани и оставлять изображение на фотопластинке. Первым рентгеновским снимком стал снимок кисти супруги физика с обручальным кольцом, сделанный 22 декабря 1895 года. Это открытие оказало большое влияние на мир медицины, и Рентген получил Нобелевскую премию.

Рисунок 1.4: А. Вильгельм Рентген. Б. Первый рентгеновский снимок с изображением руки жены Рентгена.

Впервые рентгеновские лучи использовали в целях диагностики через год, когда в лондонскую больницу доставили пьяного моряка с ножом в спине. Он был парализован, и рентгеновский снимок позвоночника показал, что кончик лезвия вошел между двумя позвонками и проник в позвоночный канал. После операции по удалению инородного предмета паралич разрешился.

В 1903 году французский хирург Теодор Тюффье с помощью рентгеновских лучей обнаружил пулю в груди раненого солдата. Тюффье, сторонник торакотомии для проведения прямого массажа сердца, идентифицировал пулю внутри границ тканей сердца и во время хирургического вмешательства нашел ее среди фибринозных спаек в перикарде. Само сердце не было повреждено, и он смог извлечь пулю пальцами. Мужчина выздоровел.

Электрокардиография появилась на рубеже веков, когда Виллем Эйнтховен из Лейдена модифицировал струнный гальванометр и разместил электроды на грудной стенке, чтобы считать электрические импульсы сердца. В 1903 году он определил характерные зубцы P, Q, R и S, соответствующие циклам сердечных сокращений, и обнаружил изменения в электрокардиограмме пациентов с заболеваниями сердца. Так к гальванометру присоединили чернильный полиграф для изучения механизма нарушений сердечного ритма, однако лишь в 1919 году врач Джеймс Херрик описал электрокардиографические изменения, наблюдаемые при тромбозе коронарных артерий и инфаркте миокарда. Результаты вскрытия подтвердили его предположения.

Вскоре провели первую визуализацию сердца и кровеносных сосудов, причем по инициативе уролога. Вернер Форсман хотел попробовать вводить трубки в кровеносные сосуды, чтобы во время чрезвычайных ситуаций на операционном столе доставлять в сердце пациентам стимулирующие препараты. Ему был доступен только мочевой катетер. С легкостью добравшись до правого предсердия через вену на руке трупа, Форсман попросил ассистента помочь ему провести катетеризацию собственной вены.

У ассистента сдали нервы, и Форсман сам надрезал себе вену на сгибе левой руки и через иглу с большим отверстием протолкнул в кровоток тонкую трубку.

Наблюдая в зеркало за рентгеновским экраном, он по вене протолкнул катетер к правой половине сердца, а затем поднялся в рентгенологическое отделение больницы, чтобы подтвердить свое достижение.

Через два года Форсман успешно использовал йодосодержащий контрастный препарат для визуализации кровеносных сосудов у собак. К сожалению, когда он решил повторить эксперимент на себе, все прошло не так хорошо: у него началась аллергическая реакция, которая чуть не привела к летальному исходу. Только в 1938 году нью-йоркские рентгенологи применили йодосодержащий контрастный препарат для визуализации правых камер сердца и кровеносных сосудов легких. Вскоре была проведена ангиография левых камер сердца и крупных артерий, послужившая мощным толчком в развитии исследовательской кардиологии и плановой хирургии.

Одним из важнейших достижений в области анестезии стала концепция обратимого двигательного паралича, осуществимая с помощью кураре²⁵. Она позволила контролировать дыхание посредством ритмичного раздувания легких, и в 1910 году эту технику дополнили введением эндотрахеальной трубки. Инструмент под названием ларингоскоп был разработан для визуализации голосовых связок, особую популярность он обрел во время Первой мировой войны, когда британские анестезиологи Магилл и Роуботам применили интубацию трахеи и вентиляцию легких с положительным давлением на пациентах, которым сэр Гарольд Гиллис проводил пластические операции. В случаях, когда лицо, голова и шея пациента были сильно обожжены или изранены, пластические операции могли длиться много часов, и анестезия с помощью маски была неподходящей.

Следующей деталью мозаики стало появление антибиотиков – это событие кардинально изменило всю медицинскую практику.

В 1928 году в больнице Святой Марии в Лондоне бактериолог Александр Флеминг случайно открыл пенициллин, когда выращивал бактерии стафилококка.

Сотрудники лаборатории находились в отпуске, и чашки Петри простояли на столе три недели. В них разрослась таинственная плесень, споры которой, видимо, залетели через окно. По возвращении Флеминг увидел, что колонии стафилококков, контактировавшие с плесенью, погибли. Какой бы ни была природа этого чужеземца, он обладал способностью уничтожать опасный источник инфекции. Флеминг назвал плесень пеницилином и из любопытства решил вырастить ее отдельно. Затем он добавил ее к другим бактериям, включая стрептококки, пневмококки, гонококки, менингококки и дифтерийную палочку, каждая из которых ежегодно убивала огромное число людей. Во всех случаях при контакте с пенициллином бактериальные колонии гибли, но здоровым животным пенициллин не наносил никакого вреда.

Рисунок 1.5: А. Александр Флеминг. Б. Оригинальная чашка Петри.

Флеминга злило, что он не в состоянии изолировать активный компонент плесени, а когда он смешивал ее в пробирке с кровью, бактерицидный эффект, похоже, исчезал. Написав короткую статью на эту тему в 1929 году, он оставил исследования – в итоге тысячи пациентов продолжили умирать от простых хирургических инфекций.

Вернемся в Оксфорд. В 1937 году Говард Флори, талантливый молодой выпускник одного из австралийских университетов, был назначен руководителем Школы патологии сэра Уильяма Данна. Во время войны Флори заинтересовался борьбой с сепсисом и принял на работу еврейского биохимика Эрнеста Чейна, бежавшего из нацистской Германии. Изучая медицинскую литературу, они обнаружили статью Флеминга, а затем получили образец пенициллина и возобновили исследования механизма его действия. Однако это было непросто. Они столкнулись с теми же трудностями по выделению активного вещества из плесени, поскольку чистый пенициллин составлял менее одной двухмиллионной части. Тем не менее Норману Хитли, биохимику из их команды, все же это удалось, и в мае 1940 года пенициллин впервые протестировали в лаборатории.

Восемь мышей получили смертельную дозу стрептококка, и четырем из них сделали инъекцию пенициллина. На следующий день мыши, получившие антибиотик, хорошо себя чувствовали, в то время как остальные были уже мертвы. Результат оказался черно-белым. Оксфордским ученым стала очевидна значимость проведенного эксперимента, и 24 августа 1940 года в журнале Lancet появилась статья «Пенициллин как химиотерапевтический агент». Флори, Чейн и Хитли видели огромный потенциал использования пенициллина для лечения боевых ран и старались вырастить как можно больше плесени в медицинских суднах.

Первым пациентом, получившим пенициллин, стала умиравшая от рака Эльва Акерс, которая благородно вызвалась принять экспериментальную дозу. У нее появилось лишь незначительное раздражение кожи, но других побочных эффектов не было.

Вскоре после этого 43-летнему полицейскому Альберту Александру, умиравшему от инфекционного целлюлита²⁶ и сепсиса, развившихся от простого повреждения кожи шипом розы, ввели сначала 200 мг пенициллина, а затем еще 100 путем инъекций раз в три часа. В течение суток температура его тела значительно снизилась, а состояние в целом улучшилось. К несчастью, у пациента случился рецидив, и через несколько дней он скончался, поскольку запас антибиотика иссяк, несмотря на то что исследователи изолировали пенициллин из его мочи и использовали повторно. Второй инфицированный реципиент, 15-летний мальчик с септицемией²⁷, быстро отреагировал на лечение и выжил.

Команда, воодушевленная первым успехом, неустанно работала над производством препарата, но, как ни странно, ни британская фармацевтическая промышленность, ни правительство не желало спонсировать их работу. В отчаянии Флори и Хитли пересекли Атлантику и обратились за помощью к американскому правительству. Вскоре производство пенициллина стало финансироваться наряду с разработкой атомной бомбы. Хитли остался в Америке, где пенициллин производился в достаточных количествах, чтобы лечить раненых на войне. Любопытно, что Флеминг, не интересовавшийся работой в Оксфорде, попросил у Флори немного пенициллина для умирающего друга. Когда мужчина выздоровел, газета The Times написала о первоначальном открытии Флеминга и представила все так, будто он единолично разработал чудодейственное лекарство. В итоге Флеминг, Флори и Чейн разделили Нобелевскую премию за свою работу, в то время как Хитли остался без внимания. Вскоре появилось больше антибиотиков, которые изменили взгляд на бактериальные инфекции.

Следующим шагом на пути к успешным операциям на сердце стало переливание крови. Ранения сердца и обильная кровопотеря идут рука об руку, как клубника и сливки. По этой причине выживание многих пациентов зависело от восполнения объема кровообращения.

Переливание крови в современном представлении зародилось в 1818 году, когда британский акушер Джеймс Бланделл перелил истекающей кровью роженице кровь ее мужа.

Забрав шприцем приблизительно «четыре унции» крови из руки мужчины, Бланделл ввел ее женщине, и та в итоге выжила. Воодушевленный, он сделал то же самое еще десять или более раз, при этом пять случаев счел успешными. О группах крови в то время не было известно, а соответственно, и о совместимости крови тоже.

За новаторской работой Бланделла последовал перерыв, пока врач Сэмюэль Армстронг Лейн из больницы Святого Георгия не стал переливать цельную кровь для лечения гемофилии. Его попытки также увенчались успехом, но за этим открытием снова ничего не последовало. Так, известно, что после этого американские врачи стали переливать истекающим кровью пациентам молоко вместо крови, игнорируя опыт Лейна. Скорее всего, их решение было обусловлено дефицитом крови, но использование при переливании коровьего, козьего и даже грудного молока привело к настоящей катастрофе. Эта процедура неизбежно влекла за собой тяжелые и зачастую смертельные побочные эффекты, и в 1884 году молоко заменили солевым раствором.

В 1900 году австрийский врач Карл Ландштайнер выделил три группы крови, которые он назвал А, В и С. Это было очень ценное, хотя и не окончательное открытие, и вскоре он изменил группу С на 0. Затем была охарактеризована группа АВ, и в 1930 году за свою работу Ландштейнер получил Нобелевскую премию. Гематолог Рубен Оттенберг из Нью-Йорка доказал наследование группы крови внутри семьи, определил универсальность доноров с группой крови 0 и провел первую гемотрансфузию на основании перекрестного сопоставления. Перекрестное сопоставление стало огромным достижением, которое сделало возможным переливание большого количества крови и значительно повысило безопасность реанимации после травм и сложных операций, особенно на сердце.

Преждевременное свертывание донорской крови до того, как она успевала попасть в кровоток реципиента, оставалось серьезной проблемой, пока американский хирург Ричард Льюисон не применил первый антикоагулянт – раствор цитрата натрия. После этого кровь можно было хранить в холодильнике, а не сразу переливать от донора к реципиенту. Хотя это был серьезный шаг, прошло еще десять лет, прежде чем использование цитрата натрия стало общепринятой практикой. Затем в раствор цитрата натрия добавили глюкозу, что продлило безопасное хранение крови до нескольких дней после ее забора. В результате были созданы банки крови, которые использовались британской армией во время Первой мировой войны. Первый больничный банк крови появился в больнице округа Кук в Чикаго в 1937 году, после чего они стали возникать по всей территории США. Затем Ландштейнер открыл резус-фактор и признал его причиной большинства проблем с переливанием крови.

В 1940 году Эдвин Кон, профессор биохимии в Гарварде, разработал процесс расщепления плазмы крови на отдельные компоненты. Процедура, названная фракционированием холодным этанолом, позволила изолировать и сделать доступными для пациентов альбумин, гамма-глобулин и фибриноген. Она имела решающее значение во время Второй мировой войны, когда правительство США обратилось к гражданам с призывом стать донорами крови. В ответ американский торакальный хирург Чарльз Дрю, служивший в больнице Святого Георгия, организовал инициативу «Plasma for Britain», чтобы переправлять кровь и плазму через Атлантический океан к театру военных действий в Европе. Благодарая усилиям Американского Красного Креста, более 13 миллионов единиц крови были использованы для спасения раненых солдат после высадки в Нормандии.

Во время нападения японцев на Перл-Харбор, когда донорская кровь для переливаний закончилась, выдающийся хирург из Филадельфии Исидор Равдин лечил шок введением раствора альбумина непосредственно в кровоток. Альбумин поддерживал коллоидно-осмотическое давление, выводя жидкость из тканей и поддерживая артериальное давление. Разумеется, для переноса кислорода были необходимы эритроциты, но хранение и транспортировка крови в хрупких стеклянных бутылках были проблематичны в зоне боевых действий. Пластиковые пакеты для донорской крови вошли в медицинский обиход лишь в 1950 году, после чего в Великобритании и Европе тоже были созданы больничные банки крови. Однако нигде не требовалось столько крови, сколько в кардиохирургии.

Во время Второй мировой войны в американском военном «Терапевтическом руководстве для медицинских работников» было предложено мягкое и весьма оптимистичное лечение предполагаемых ранений сердца. Во-первых, нужно было «удалить кровь из перикарда с реберно-мечевидным доступом путем, если это возможно». В случае рецидива процедуру «следовало повторить». Наконец, при еще одном рецидиве рекомендовалось «провести хирургический дренаж через экстраплевральный²⁸ доступ». По сути, это позволяло врачу избежать преждевременного коллапса легкого. Доктор Пол Сэмсон из французской Второй вспомогательной хирургической бригады назвал тампонаду сердца редким явлением якобы из-за больших пулевых отверстий в перикарде. В реальности большинство солдат умирали от ранений сердца. Тем, кто попадал в больницу живым, обычно не ставили диагноз до вскрытия грудной клетки, поскольку тампонада сгустками крови успевала остановить кровотечение. Даже в середине ХХ века большинство хирургов неохотно накладывали швы на бьющееся сердце. За исключением одного человека.

Любопытно, что начало кардиохирургии было положено в сельской местности Котсуолда, недалеко от моего дома в Вудстоке.

Приблизительно в 25 км к западу от Оксфорда, в Глостершире, находится поместье Стоуэлл-Парк, где ранее располагался огромный американский военный госпиталь. Этот временный объект с собственной взлетно-посадочной полосой был построен для приема тысяч раненых после операции «Нептун» и последующей операции «Кобра» в ходе высадки в Нормандии в 1944 году.

160-й госпиталь общего профиля армии США состоял из сотен стальных хижин Квонсет на кирпичном фундаменте. Там располагались палаты, операционные и базовые отделения интенсивной терапии для лечения пациентов с ранениями груди. На пике занятости на территории находилось более 500 раненых солдат, оперировали круглосуточно. Только в «День Д»²⁹ были убиты 4414 британских и американских солдат, а более 5000 ранены. Многих доставили самолетами на ближайшие базы ВВС в Брайз-Нортоне и Литтл-Риссингтоне.

Дуайт Харкен, 34-летний выпускник Гарварда, прошел обучение в Бромптонской королевской больнице у ведущего торакального хирурга Артура Тюдора Эдвардса. У этого высокого и мускулистого игрока в американский футбол была неоценимая поддержка в лице опытного анестезиолога Чарльза Бурштейна, а также щедрые запасы пенициллина, рентгеновский аппарат и неограниченное количество бутылок крови для переливания. Тем не менее условия для проведения операций были, мягко говоря, неподходящими. Стол располагался в плохо изолированной металлической хижине, покрытой гофрированным железом. Зимой она обогревалась маленькой печкой, а летом в ней царила невыносимая духота. Из-за отсутствия системы вентиляции в воздухе стоял запах эфира и антисептиков. Даже освещение было слабым. Учитывая все это, поразительно, что Харкену удалось прооперировать 134 пациента с пулевыми или осколочными ранениями сердца или близлежащих областей, не потеряв ни одного из них. Тусклая операционная, но блестящий хирург. Новости о смелых операциях, проведенных Харкеном в сельской местности, вызвали большой резонанс в лондонских больницах. Это побудило делегации торакальных хирургов, а также его старого наставника Тюдора Эдвардса отправиться в Глостершир, чтобы лично понаблюдать за ним. Случай, выбранный для первого собрания, был незавидным. Сержант пехоты Лерой Рорбах получил ранение в грудь во время битвы за город Сен-Ло вскоре после «Дня Д». Рентгенография грудной клетки показала осколок, расположенный в границах тени сердца. У американцев в Стоуэлл-Парке была новая техника под названием «стереорентгенография», при которой можно объединить два снимка и получить трехмерную картину. Флюороскопия позволяла вывести на экран непрерывное изображение, чтобы понять, попало ли инородное тело с кровотоком в камеру сердца. Перемещение инородных тел по кровеносной системе имело непредсказуемые последствия. В случае Лероя Рорбаха на флюоресцентном экране отобразился металлический фрагмент длиной более 2 см, продвигавшийся вперед с каждым ударом сердца.

Перед демонстрацией 19 февраля 1945 года Харкен уже дважды оперировал Рорбаха с целью удалить инородное тело, но так и не смог ухватить его пинцетом. По этой причине особенно удивительно, что он отважился предпринять третью попытку перед уважаемой публикой. Накануне операции Харкен написал жене письмо, в котором прямо говорит о том, что стоит на кону: «Если я убью этого человека, меня сочтут скорее безрассудным, чем смелым, и операции на сердце, возможно, прекратятся на десятилетия. Но если я все же достигну успеха, вполне вероятно, что у кардиохирургии есть будущее».

Рисунок 1.6: А. Дуайт Харкен. Б. Схема из публикации Харкена с указанием месторасположения пуль и осколков, удаленных из груди раненых солдат.

И он был явно намерен победить, поскольку на строительных лесах прямо над операционным столом расположился кинооператор с камерой наперевес, готовый запечатлеть операцию для потомков. Харкен повторно проник в левую половину грудной клетки через ранее заживший разрез и использовал реберный расширитель, разработанный его бывшим начальником Тюдором Эдвардсом. По предположениям Харкена, флюороскопия должна была показать инородное тело на диафрагмальной (нижней) поверхности правого желудочка, потому что оно было слишком большим, чтобы пройти через пульмональный клапан в легкие. И действительно, пальпировав мышцу, он нащупал осколок внутри камеры, но для его успешного извлечения потребовался бы довольно большой разрез. В целях безопасности хирург наложил два кисетных³⁰ шва на стенку желудочка, благодаря чему его ассистент смог быстро закрыть отверстие, остановив кровотечение после удаления осколка.

Что еще могло пойти не так? Разрез и манипуляции могли привести к фибрилляции чувствительного органа, а дефибрилляторов в то время еще не существовало. До их изобретения оставалось еще два года. Более того, лишь десять лет спустя, в 1957 году, была введена система переменного тока для дефибрилляции при закрытой грудной клетке. Следовательно, взгляд Бурштейна был прикован к монитору ЭКГ, чтобы вовремя предупредить Харкена о нарушениях сердечного ритма.

На одно тревожное мгновение холодная хижина Квонсета, которую эвфемистически называли операционной, стихла. Затем, твердо нажимая на металл левым указательным пальцем, Харкен разрезал правый желудочек, взял более крупный пинцет и захватил им осколок. Осторожно, но решительно хирург вытащил его из мышцы, за чем незамедлительно хлынул поток темно-красной крови и серия эктопических ударов. В письме Анне, составленном вечером того же дня, Харкен писал: «Вдруг с хлопком, будто пробка от шампанского, осколок выскочил из желудочка благодаря давлению внутри камеры. Хлынула кровь. Затягивание кисетного шва не помогло закрыть разрез. Ничего подобного. Лишь прижав палец к отверстию, мне удалось остановить кровотечение, а чтобы взять его под контроль, пришлось наложить дополнительный шов». Ключевой этап процедуры был завершен за три минуты, и почетная публика осталась под большим впечатлением. К сожалению, в спешке хирург прихватил иглой и свою резиновую перчатку, но это уже не имело значения. К тому времени Харкен и Бурштейн были в восторге.

Слухи о храбром молодом американце, проводившем операции на открытом сердце, разлетелись в мгновение ока. Конечно же, хирурги в США с изумлением пересматривали видеозапись операции на кардиологических конференциях.

Начало кардиохирургии было положено, сердце больше не считалось неприкасаемым, и британские хирурги не желали оставаться в стороне.

Харкен впоследствии стал заведующим отделением торакальной хирургии в бостонской больнице Питера Бента Бригама и профессором хирургии Гарвардской медицинской школы. Размышляя о своих европейских приключениях, он писал: «До начала Второй мировой войны я восхищался работами докторов Уиппла, Катлера, Черчилля, Грэма и господина Тюдора Эдвардса из Лондона. Меня смущала их боязнь касаться сердца или даже сдвигать его. Некоторые заигрывали с идеей о внутрисердечной хирургии, но большинство усилий сводилось к простой перикардэктомии³¹ в случаях констриктивного перикардита³². Увидев механическое нутро сердца с однопотокочными клапанами, я удивился нежеланию хирургов-мастеров прикасаться к нему. Мне казалось непостижимым, что мы, хирурги с техническим складом ума, не должны работать с этим биологическим механизмом».

Конечно, если бы хирургическое вмешательство привело к фибрилляции и солдат умер бы на операционном столе, история истолковала бы эти события совсем иначе. На начальных этапах развития кардиохирургии клише «побеждает отважный» неоднократно оправдывало себя.

В официальном отчете о британской хирургии во время Второй мировой войны говорится о «выдающемся успехе, смелых вмешательствах и блестящих результатах [Харкена], которые составили одну из самых ярких глав военно-полевой хирургии всех времен». Здесь, возможно, стоит дать заключительное слово Доминику Ларрею, сказавшему: «Необходимо всегда начинать с тяжелораненых, независимо от звания и знаков отличия». В те времена следовать этому принципу было нелегко, но он по-прежнему определяет медицинскую этику.

Спасение детей

Делай то, что подсказывает сердце – тебя в любом случае осудят. Тебя будут ругать, если ты это сделаешь, и будут ругать, если не сделаешь.

Элеонора Рузвельт

По понятным причинам будущие родители хотят, чтобы их ребенок родился здоровым, без патологий, которые сократят его жизнь или сделают несчастным. К сожалению, судьбу человека определяют не звезды, а гены в каждой клетке. Приблизительно один ребенок из ста рождается с врожденным пороком сердца, который, скорее всего, помешает благополучной жизни. Или жизни в принципе, если уж на то пошло.

Врожденных пороков сердца великое множество. Наиболее распространенный из них – самый распространеный вариант порока сердца – это дефект межжелудочковой перегородки. Далее идет дефект межпредсердной перегородки – отверстие между собирательными камерами сердца, а также персистирующий открытый артериальный проток, трубчатое соединение между аортой и легочной артерией.

Младенцы с такими, относительно простыми, пороками могут дожить до взрослого возраста с небольшим числом симптомов, однако со временем проблемы все же дадут о себе знать. Более сложные патологии, например тетрада Фалло³³, легочная атрезия или синдром гипоплазии левых отделов сердца могут привести к смерти младенца в течение первых нескольких часов после рождения, когда артериальный проток закрывается естественным образом. Около половины детей с врожденными пороками сердца при отсутствии лечения умирают в течение двух лет. Я знаю, какие страдания они вызывают, потому что я оперировал детей с каждой из этих патологий.

Рисунок 2.1: Стеноз пульмонального клапана у пациента с открытым артериальным протоком между легочной артерией и аортой.

Пожалуй, врожденные пороки сердца – единственная область кардиохирургии, в которой не доминировали исключительно альфа-самцы.

Первым экспертом в данной области стала канадка, получившая отказ в приеме в медицинскую школу Университета Макгилла, потому что это учебное заведение не принимало женщин. Мод Эбботт окончила Монреальский епископский колледж и провела три года в Европе, изучая патологию. По возвращении в Канаду ей предложили место помощника куратора в медицинском музее Университета Макгилла, но эта работа не приносила ей удовлетворения. В попытке улучшить положение дел, она отправилась в Балтимор в больницу Джонса Хопкинса, чтобы получить консультацию Уильяма Ослера, самого уважаемого врача своего времени. Ослер призвал Эбботт провести всестороннее исследование врожденных аномалий, что в итоге привело к появлению «Атласа врожденных пороков сердца», основанного на тысяче анатомических образцов, отысканных в моргах и музеях. Он похвалил ее усилия, сказав, что ее книга – «лучшее из всего, что когда-либо было написано на эту тему». Ослер даже попросил Эбботт подготовить главу для его нового учебника. Несомненно, работа Эбботт во многом способствовала пониманию диапазона и сложности этих заболеваний.

Одним из главных вкладов Ослера в медицину было признание тромбоцита как третьей клетки крови, а также описание роли тромбоцитов в свертывании крови и тромбозе кровеносных сосудов. Он является автором многих известных афоризмов, например: «Медицину изучают у постели пациента, а не в аудитории» и «Врач, который лечит сам себя, бесполезен для пациента». Однако самое известное его высказывание звучит так: «В науке признание приходит к тому, кто способен убедить мир, а не к тому, кто является автором идеи». Эти слова применимы к гигантам кардиохирургии, особенно актуальны они стали с появлением операций на «синих младенцах». Известное понятие «больничный обход» родилось в результате обучения у постели пациента, проводимого Ослером и хирургом Уильямом Холстедом в знаменитом круглом здании больницы Джонса Хопкинса.

Ослер переехал в Оксфорд в 1905 году по официальному приглашению премьер-министра Бальфура. Это удивило и встревожило его коллег из больницы Джонса Хопкинса, над которыми он часто подтрунивал:

«По-вашему, я достаточно стар, чтобы стать профессором Оксфордского университета?»

Эбботт тем временем обрела подругу и родственную душу в лице кардиолога Хелен Тауссиг из Университета Макгилла.

Тауссиг тоже не допустили к изучению медицины в Гарварде, поэтому она поступила в Бостонский университет. Там профессор анатомии вручил ей для изучения коровье сердце со словами, что «не вредно интересоваться одним из крупнейших органов тела».

После окончании учебы он посоветовал талантливой студентке попытать удачу в больнице Джонса Хопкинса, где она в итоге доросла до руководителя Педиатрической клиники имени Харриет Лэйн. Там она проводила ЭКГ и флюороскопию маленьким пациентам с врожденным пороком сердца.

Кардиолог Ричард Бинг писал о Тауссиг следующее: «Она действительно разбиралась в анатомии врожденных пороков сердца. С раннего детства она имела проблемы со слухом, поэтому стетоскоп не был ее сильной стороной, но под флюороскопом Тауссиг видела анатомию очень четко и могла соотнести ее со своими глубокими знаниями в области патологии». Регулярно наблюдая заведомо обреченных «синих младенцев», она постепенно составила клинический, рентгенологический и электрокардиографический профиль тетрады Фалло – самой распространенной патологии цианотичных детей. Тауссиг заметила, что дети с постоянными сердечными шумами в открытом артериальном протоке были гораздо менее синими, чем остальные. Так какое же значение имеет артериальный проток на самом деле?

В утробе легкие плода не заполнены воздухом: кислород поступает от матери через плаценту. Внутри самого ребенка кровь обходит развивающиеся легкие по двум вре́менным каналам: овальному окну между правым и левым предсердиями и артериальному протоку между легочной артерией и аортой, которые уже распределяют кровь по всему телу. О существовании артериального протока было известно еще римскому врачу Клавдию Галену в I веке. В своем многотомном труде по анатомии человека «О назначении частей человеческого тела» он пишет: «Точно так же сосуд, соединяющий аорты с легочной артерией, в то время как все остальные части живого существа развиваются, не только не развивается, но с каждым днем становится все тоньше, так что со временем он атрофируется и полностью засыхает». Если артериальный проток не закроется, легкие окажутся переполнеными, а давление в малом круге кровообращения слишком возрастет. По этой причине его необходимо закрыть хирургическим путем.

В марте 1937 года в больницу Джонса Хопкинса поступила 22-летняя пациентка с вирулентной бактериальной инфекцией открытого артериального протока. Благодаря Ослеру в то время бытовало мнение, что сердца с врожденными пороками более подвержены эндокардиту, чем здоровые. Более того, до открытия пенициллина такие инфекции сердцечной мышцы или кровеносных сосудов считались неизлечимыми и всегда приводили к смерти пациента. Поскольку терять было нечего, хирург Джон Стрейдер предположил, что, если закрыть артериальный проток хирургически, организм, вероятно, справится с инфекцией силами собственного иммунитета.

Вентиляция легких с положительным давлением еще не применялась, но храбрый Стрейдер распахнул грудную клетку молодой женщины и наложил швы на открытый артериальный проток. Операция прошла отлично, однако пятью днями позже пациентка скончалась. К смерти привело острое расширение желудка, причиной которого могло послужить повреждение блуждающего нерва, иннервирующего органы брюшной полости и проходящего в груди рядом с артериальным протоком. Результат оказался трагичным, хотя сам подход Стрейдера был здравым.

Следующую попытку предприняли уже через год в Бостонской детской больнице. Роберт Гросс, амбициозный молодой хирург-резидент, проводивший много времени в прозекторской, разработал метод простого лигирования труб плетеной шелковой нитью. Семилетнюю пациентку изначально направили в Клинику лечения ревматической лихорадки к выдающемуся начальнику Гросса, детскому хирургу Уильяму Лэдду, но тот отказался проводить операцию. Перед уходом в летний отпуск Лэдд оставил четкую инструкцию своему главному резиденту: «Не пытайтесь оперировать артериальный проток той девочки. Она умрет».

Гросс родился в Балтиморе и был одним из восьми детей в семье. Он оказался одаренным механиком, причем настолько, что в двенадцать лет уже смог разобрать двигатель семейного автомобиля. Когда отец обнаружил детали, разбросанные по всему гаражу, он велел Роберту до утра заново собрать двигатель, и ему это удалось. Повзрослев, Гросс держал в операционной собственный ящик с инструментами, который медсестры выкрасили в золотой цвет. Он использовал его, чтобы чинить освещение, автоклав и скрипящую дверь. Интерес к кардиохирургии зародился благодаря биографии сэра Уильяма Ослера, написанной нейрохирургом Харви Кушингом, которую Гроссу подарили на Рождество в медицинской школе. Кушинг оперировал Эдварда, сына Ослера, получившего тяжелое ранение во Фландрии во время Первой мировой войны. Мужчина не выжил, а Ослер так и не смог оправиться от потери. Казалось, что медицина была обособленным маленьким мирком, и Гросс очень хотел вступить в этот клуб.

Несмотря на предостережение Лэдда, 26 августа Гросс провел операцию, успешно закрыв проток лигатурой. Девочка выздоровела, и, когда Гросс в компании младших резидентов праздновал это событие в городе, они случайно наткнулись на Лэдда. Тот спросил Гросса: «Есть новости, Боб?» «Почти никаких», – лаконично ответил он.

Когда несколько десятилетий спустя та пациентка посетила Гросса в его доме в штате Нью-Йорк, он рассмеялся и сказал: «Знаешь, Лоррейн, если бы ты не выжила, я бы оказался здесь, в Вермонте, на ферме».

Я знаю, что он чувствовал. Первое успешное хирургическое лечение бактериального эндокардита, ассоциированного с открытым артериальный протоком, было проведено Освальдом Таббсом, одним из моих старых начальников, в Бромптонской королевской больнице в декабре 1939 года.

Новости об операциях на открытых артериальных протоках безмерно воодушевляли Хелен Тауссиг, и вот по какой причине. В мыслях она уже рисовала себе создание искусственного протока для увеличения кровоснабжения легких младенцев с цианозом. Разумеется, она направилась в Бостон, чтобы спросить Гросса, готов ли он поддержать ее идею. Удивительно, но, несмотря очевидную перспективность планов Тауссиг, он категорически отказался. Впоследствии она писала: «Мне очень повезло, что профессором хирургии назначили Альфреда Блэлока, известного сосудистого хирурга».

В начале 1920-х годов Блэлок прошел интернатуру в больнице Джонса Хопкинса, но, когда его не назначили старшим резидентом, перевелся в Вандербильтский университет в Теннесси. Там, в лаборатории, он экспериментально воспроизвел легочную гипертензию (высокое кровяное давление в легких), он переместил сосуд левой руки (левую подключичную артерию) в легочную артерию, после чего кровь из руки стала течь в легкие, что повысило давление в легочной артерии, так как повысился поток крови в нее. Благодаря своим исследованиям Блэлок получил профессорскую должность в больнице Джонса Хопкинса и обсудил процедуру шунтирования как вариант обхода сужения аорты, или коарктации. В ответ Тауссиг незамедлительно предложила разработку искусственного протока для усиления легочного кровоснабжения при тетраде Фалло. Наблюдая однажды утром, как Блэлок в операционной лигирует открытый артериальный проток, она воскликнула: «Поистине великий день наступит, когда вы создадите проток для младенца, умирающего от гипоксии, а не когда вы закроете проток ребенку, в легкие которого поступает слишком много крови!»

Блэлок видел достоинства ее предложения, но был осторожен. Сначала он хотел протестировать концепцию и усовершенствовать ее в лабораторных условиях. Было ли у него, заведующего отделением, время заниматься разработкой самостоятельно? Конечно нет, но Блэлок знал человека, которому мог это поручить.

Афроамерканец Вивьен Томас был внуком раба из Луизианы. В эпоху, когда на Глубоком Юге все еще царил институциональный расизм, Томас ходил в местную школу в Нэшвилле и окончил ее с отличием в 1930 году. Он очень хотел изучать медицину, но понимал, что из-за этнической принадлежности и непростой семейной истории у него не было шанса на место в хорошем университете. Вместо этого Томас устроился лаборантом к Блэлоку в Вандербильтский университет, где он исследовал природу геморрагического шока, а также изучал анатомию и физиологию.

Рисунок 2.2: А. Доктор Хелен Тауссиг осматривает маленького пациента с врожденным пороком сердца. Б. Альфред Блэлок.

Хотя Томас быстро освоил методы сосудистой хирургии, необходимые для экспериментов над животными, его заработная плата не превышала ставку уборщика.

Откровенно говоря, с точки зрения техники Томас достиг в хирургии большего мастерства, чем Блэлок, и последний настоял на их совместном переезде в Балтимор. Через несколько недель молодому человеку дали задание воссоздать на собаке модель стеноза легочной артерии, а затем устранить эту проблему с помощью искусственного артериального протока, предложенного Тауссиг. Рассечение тканей и сшивание сосудов требовали от хирурга кропотливой ювелирной работы, но спустя два года и 200 собак исследовательская группа убедилась в безопасности и эффективности процедуры. Тем не менее даже на собаке провести подобную операцию было крайне сложно, что уж говорить о маленьком ребенке.

Одним серым ноябрьским днем 1944 года безутешный Блэлок вызвал старшего резидента Уильяма Лонгмайра к себе в кабинет. Блэлок, в костюме в тонкую полоску, сидел за письменным столом и курил сигарету, как это делал по сорок раз на дню. «Я хочу показать вам пациентку, которую доктор Тауссиг просит нас прооперировать, – сказал Блэлок. – Она на третьем этаже в педиатрическом отделении». Чем он был так удручен? За последние несколько месяцев Блэлок попробовал провести множество инновационных абдоминальных операций на взрослых пациентах, и многие из них умерли. Теперь его уговаривали на новую сложную процедуру, но он уже столкнулся с сопротивлением со стороны коллег. Более того, он не был уверен в своих навыках микрососудистой хирургии.

Рисунок 2.3: А. Молодой Вивьен Томас в лаборатории Блэлока в Вандербильтском университете до перехода в больницу Джонса Хопкинса. Б. Томас в старшем возрасте.

Двухлетняя Эйлин Саксон лежала в кислородной палатке и тяжело дышала. Она родилась с тетрадой Фалло в больнице Джонса Хопкинса, и ее короткая жизнь подходила к концу. У Эйлин было серое лицо, синие губы и темно-фиолетовые пальцы на руках и ногах. Типичные проявления тетрады Фалло и других врожденных пороков, при которых легочное кровоснабжение нарушается из-за наличия препятствия току крови в легкие и отверстия в сердце – через него синяя венозная кровь попадает в левый желудочек и разносится по всему телу.

Половина детей с этим диагнозом не доживают до третьего дня рождения.

Интуиция подсказывала Лонгмайру, что ребенок не переживет даже анестезию, не говоря уже о кардиохирургической операции, грозящей коллапсом левого легкого. Старший анестезиолог Остин Ламонт предположил то же самое и отказался участвовать в операции. Вот почему Блэлок боялся проводить незнакомую операцию в столь тяжелом случае. Однако родители хотели, чтобы он попробовал, да и Тауссиг на него давила. Что было терять? Малышка в любом случае находилась на грани смерти.

Вечером накануне рокового дня тревожился даже Томас. «Думаю, я не пойду, – посетовал он коллеге. – Вдруг из-за меня доктор Блэлок начнет нервничать, или, еще хуже, я разнервничаюсь из-за него». Однако Блэлок был непоколебим. Он знал, что Томас должен стоять рядом, у него за плечом.

Рисунок 2.4: А. Первая процедура шунтирования, проведенная Блэлоком. Томас стоит прямо у него за спиной.

В какой-то момент Блэлок повернулся к нему и спросил: «Достанет ли подключичная артерия до легочной, после того как мы ее рассечем?» Затем он поинтересовался: «Достаточно ли длинный разрез [в подключичной артерии]»? «Да, если не слишком длинный», – ответил Томас. Атмосферу в операционной в тот день ярко передают воспоминания хирурга-резидента Гарри Майнтри:

«29 ноября студенты и профессора, включая доктора Тауссиг, толпились на двухъярусной смотровой галерее над операционной, расположенной на восьмом этаже клиники Холстеда. Поскольку была опасность потерять ребенка еще до начала операции, доктор Мерель Хармел решил не использовать мощный анестетик и медленно усыпить девочку разбавленной смесью эфира с кислородом. Доктор Уильям Лонгмайр, старший резидент, был первым ассистентом, Шарлотта Митчелл – операционной медсестрой. Для анализа содержания кислорода в крови девочке ввели артериальную иглу. Вивьен Томас, зарекомендовавший себя в лаборатории как мастер сосудистых швов, стоял рядом на случай, если потребуется его совет. Доктор Дентон Кули вводил жидкости.

Тонкие гибкие ребра пациентки раздвинули, и перед нами предстала плевральная полость с легкими и крошечным деформированным сердцем ребенка. В миниатюре анатомия сердца и легких казалась еще более сложной. Руководствуясь советами Томаса, доктор Блэлок нашел подключичную артерию, пережал ее в самом начале и стал очищать от окружающих тканей. Инструменты явно были слишком большими и неподходящими. Используя хирургический зажим типа “бульдог” с резиновыми насадками, чтобы не раздавить сосуды, Блэлок с помощью Томаса осторожно подготовил место для подведения подключичной артерии к легочной. На последней он сделал маленький поперечный разрез, после чего тонкой иглой с шелковой китайской нитью сшил артерии между собой, и кровь из левой руки девочки устремилась в легкие. Ее бледно-голуая кожа сразу порозовела. Доктор Хелен Тауссиг наблюдала за ходом операции во главе стола».

Ее мечта осуществилась.

Рисунок 2.4: Схема шунтирования Блэлока-Тауссиг.

В какой-то момент Блэлок спросил: «Все в порядке, Вивьен?» Через мгновение он задал еще один вопрос: «Эти участки [швов] расположены достаточно близко?» Всем было очевидно, кто из них был настоящим главным хирургом.

На очередной вопрос Блэлока: «Сможет ли левая рука выжить и продолжить расти, несмотря на утрату кровоснабжения?» Томас ответил: «Да. У собак проблем не возникало».

Как и ожидалось, начало послеоперационного периода было тяжелым, и они чуть не потеряли ребенка из-за коллапса легкого. Однако, как только девочка восстановилась, синюшность кожи ушла. Эйлин стала розовой и энергичной, и через два месяца после операции ее отпустили домой. Наблюдая за пациенткой амбулаторно, Тауссиг отметила ее прогресс с набором веса и меньшим количеством эпизодов цианоза и потери сознания во время физической активности. В итоге девочка научилась ходить и смогла играть с другими детьми. Родители были счастливы, но, разумеется, ребенок не исцелился.

Вторую такую же операцию бригада провела 3 февраля 1946 года, на этот раз на слабой девятилетней девочке, которая могла сделать лишь несколько шагов без приседания на корточки и одышки, характерных для детей с цианозом. Блэлоку провести операцию на более крупной пациентке было гораздо легче, и эта девочка восстановилась быстрее. Через четыре дня, почувствовав больше уверенности, бригада оперировала, возможно, самого больного из первых трех пациентов. Поскольку Блэлок с трудом управлял тонкими иглами и шелковыми нитями с помощью громоздких инструментов, на этот раз он изменил свой подход. Безымянная артерия – первое крупное ответвление дуги аорты, которое снабжает кровью голову и правую руку. По предложению Томаса Блэлок разрезал ее непосредственно перед разветвлением на подключичную и сонную артерии, а затем присоединил к правой легочной артерии. Они сняли зажимы, но тут же началось сильное кровотечение между швами, для устранения которого потребовалось снова установить зажимы и наложить швы. Сняв зажимы во второй раз, доктор Хармел незамедлительно объявил: «Он теперь прекрасного цвета. Подойдите и посмотрите». Так и было. При задействовании более крупной артерии изменения были драматичными и убедительными. Они подняли настроение всему отделению, но вскоре отношения между хирургом и кардиологом испортились настолько, что доктору Кули пришлось стать посредником между ними.

Блэлок, не откладывая дело в долгий ящик, отправил в Journal of the American Medical Association статью с описанием операции и положительных результатов первых трех пациентов. Публикация попала в руки журналиста и вскоре оказалась в заголовках новостей. Хотя Блэлок признал заслуги Тауссиг, та в свою очередь настаивала, что разработала эту процедуру в одиночку. Она написала несколько статей о последующих исследованиях, даже не упомянув Блэлока, и, разумеется, никто не признал вклад Вьвьена Томаса ни на одном из этапов.

В письме другу Блэлок признавался: «Взглянем правде в глаза. Если бы я заявил тебе о своей способности помочь пациенту с аортальным стенозом при условии, что ты поймешь, как можно усилить кровоснабжение в теле больного, то сам я был бы далек от практического решения проблемы». Другими словами, предложить инновационный хирургический метод и действительно внедрить его – немного разные вещи, хотя Тауссиг так не считала. Кроме того, без Томаса все это было бы попросту невозможно.

Если не считать внутренних разногласий, новость об успешном шунтировании ошеломила общественность. Всего через несколько недель педиатрическое отделение больницы Джонса Хопкинса было переполнено детьми не только с тетрадой Фалло, но и с другими врожденными аномалиями, при которых нарушается легочное кровоснабжение. Однако койка и операция стоили дорого. Местные газеты призвали помочь менее обеспеченным семьям, чтобы подарить умирающим детям шанс на выживание. Репортеры приезжали вместе с детьми. Блэлок утопал в работе, благо на подхвате у него были такие непревзойденные мастера хирургии, как Лонгмайр и Кули. Так было до тех пор, пока Кули не отправили на военную службу в Италию.

Рассел Брок учился сначала в Колледже Христа в Кембридже, а затем в Медицинской школе больницы Гая в 1920-х годах. Тем не менее именно год совместной работы с торакальным хирургом Эвартсом Грэмом в Сент-Луисе определил его будущее. По возвращении в Лондон, Брок отправил Грэму письмо, где с восторгом вспоминал свое пребывание в Америке: «Впечатления и вдохновение, которые я, молодой хирург, получил при посещении больницы Барнс и многих других замечательных центров в вашей стране, оказали огромное влияние на мои мысли и карьеру». В 1936 году Брока назначили торакальным хирургом-консультантом в больнице Гая и Королевской больнице Бромптона. Он также был одним из тех хирургов, кто наблюдал за операциями Харкена в Котсуолде. Удивительно, но Брок по-прежнему скептически смотрел на перспективы кардиохирургии: «Я действительно не понимаю, как мы можем с пользой применить ее [внутрисердечную хирургию] после войны, – сказал он Харкену. – Когда не будет осколков в сердцах».

Харкен был категорически с ним не согласен: «Рассел, если бы вы прочли рукопись выдающегося Лоренса О’Шонесси, вы бы узнали, что у него уже возникала идея делать нечто очень похожее на то, что делаю я. Используя ту же технику, мне, возможно, удалось бы устранить врожденный стеноз пульмонального клапана. Если бы О’Шонесси не погиб в Дюнкерке, он вернулся бы и завершил начатое. Я вам покажу».

Известно, что Брок вернулся в поисках статьи О’Шонесси, которая из-за начала войны осталась незаконченной. Она включала рисунок обструкции пульмонального клапана и описание предлагаемой операции по раскрытию отверстия с помощью режущего инструмента, пропущенного через стенку правого желудочка. В конце концов, шунтирование Блэлока не исцеляло пациента, а было лишь паллиативной мерой.

Рисунок 2.5: А. Рассел Брок. Б. Старая Бромптонская больница.

Узнав о шунтировании Блэлока-Тауссиг, Брок пригласил их обоих провести месяц в Лондоне, чтобы оперировать в больнице Гая. В конце лета 1947 года Блэлок с женой Мэри отплыл в Саутгемптон на «Мавритании». Накануне он закупился месячным запасом сигарет «Вайсрой», не продававшихся в Великобритании. Брок отобрал десять больных детей с тетрадой Фалло, чтобы Блэлок их прооперировал. Все десять пациентов выжили. Возможно, это была скорее заслуга анестезиологов, чем самого шунтирования. Пресса снова раздула из этого сенсацию, в результате чего отчаявшиеся родители везли своих детей в Лондон, надеясь получить помощь до того, как цирк двинется дальше. В конце визита хирург и детский кардиолог поделились опытом в Британской медицинской ассоциации – зал был забит под завязку.

В конце лекции Блэлока длинный луч зенитного прожектора вдруг прорезал густой полумрак аудитории. Он выхватил из темноты медсестру в темно-синей униформе, которая держала на руках двухлетнюю светловолосую кудрявую девочку с тетрадой Фалло, порозовевшую после шунтирования, проведенного неделей ранее.

Этот трогательный и драматичный эпизод вызвал бурные аплодисменты. Тур Блэлока послужил большим стимулом для развития кардиохирургии в Великобритании и Европе после героических усилий Харкена по лечению пулевых и осколочных ранений сердца.

Брок приступил к посмертным патологоанатомическим исследованиям детских сердец с обструкцией³⁴ оттока из правого желудочка, учитывая то, что Харкен рассказал ему о задумке О’Шонесси. Крошечное отверстие от рождения суженного пульмонального клапана с сильным утолщением нижележащей мышцы привело Брока к мысли, что непосредственная «атака» на клапан была оправдана. Он разработал инструмент под названием вальвулотом, с помощью которого можно было открыть клапан через разрез в вышерасположенной тонкостенной легочной артерии. Хотя об этом широко не сообщалось, известно, что его первоначальный подход привел к трагической смерти 17-летней девушки, скончавшейся от кровопотери. После этого Брок решил провести вальвулотом через мышцу правого желудочка.

Итак, 16 февраля 1948 года Брок прооперировал 18-летнюю девушку с критическим стенозом пульмонального клапана. Изогнутый вальвулотом вошел в тело правого желудочка, легко достиг клапана и был протолкнут без происшествий. Как только отверстие с силой раскрыли, симптомы мгновенно облегчились. Брок провел эту процедуру еще дважды (оба пациента выжили), прежде чем описать три успешных случая в British Medical Journal в 1948 году. Через две недели о другой пульмональной вальвулотомии в журнале Lancet сообщил Томас Холмс Селлорс, главный соперник Брока из больницы Миддлсекса. Эта операция была проведена раньше, 4 декабря 1947 года. У двадцатилетнего пациента с тетрадой Фалло был запущенный туберкулез обоих легких, что помешало провести изначально запланированное шунтирование Блэлока. Почему? Потому что плотные воспалительные спайки затруднили доступ к сосудам, приклеив легкое к грудной стенке. По этой причине Холмс Селлорс вскрыл перикард вблизи средней линии. Затем он ввел длинный тенотомический нож через полость правого желудочка, чтобы напрямую разрезать клапан. Операция уменьшила обструкцию до такой степени, что пациент прожил еще девять лет, прежде чем умереть от туберкулеза. Хотя между их больницами в центре Лондона было от силы пять километров, Брок и Селлорс, похоже, не имели представления об усилиях друг друга.

До появления катетеризации сердца, а затем и эхокардиографии невозможно было отличить изолированный стеноз пульмонального клапана от мышечного подклапанного сужения, характерного для тетрады Фалло. На случай мышечной обструкции Брок разработал тупоконечный пробойник, с помощью которого можно было сформировать канал к самому клапану. Опробовав инструент на одном пациенте, Брок представил его в США, когда оказался там с ответным визитом по приглашению Блэлока.

Брок произвел в Балтиморе не меньшее впечатление, чем Блэлок в Лондоне. Он пришел в больницу Джонса Хопкинса, на консилиум в медицинской школе, где кардиологи представляли хирургам своих пациентов. Когда Брок, в сером пальто, фетровой шляпе и с чемоданом в руке, возник в дверях аудитории, Блэлок, отвлекшийся на его неожиданное появление, представил коллегам уважаемого гостя, а затем пригласил его осмотреть пациента.

Брок поставил чемодан, не снимая верхней одежды, поднялся на сцену, достал из кармана стетоскоп и осмотрел ребенка и его рентгеновский снимок. «Коарктация аорты, рекомендовано хирургическое лечение», – таков был лаконичный вердикт Брока, вызвавший удивление и восторг зрителей.

Во время этого визита Брок познакомился с Кули, узнал о его поразительной ловкости и убедил его стать старшим резидентом Королевской больницы Бромптона.

Примерно 75 лет спустя, будучи близко знакомым с доктором Кули, я спросил его, что он помнил о тех эпических временах в больнице Джонса Хопкинса. Излишне говорить, что его рассказ оказался гораздо более откровенным и поучительным, чем общепринятые исторические данные. Он пришел в больницу Джонса Хопкинса младшим резидентом в 1940 году, когда Томас высоко о нем отозвался. «Без Вивьена у Блэлока никогда бы ничего не вышло, – сказал Кули. – Вивьен практиковал эту операцию много раз и научил своего начальника ее проводить». В интервью Washingtonian magazine Кули отмечал: «Даже если вы никогда ранее не занимались хирургией, вы бы смогли сделать эту операцию, потому что Вивьен Томас объяснял все максимально доступно. Он стал учителем для хирургов, даже не будучи врачом. Он не совершал ни одного ложного или напрасного движения».

В лаборатории Томаса разработали операцию для младенцев, рожденных с аортой, аномально отходящей от правого желудочка, и легочной артерией – от левого. Транспозиция магистральных сосудов (ТМС) – так называется это явление в кардиологии. Иными словами, при ТМС кровь циркулирует по двум разным контурам и, если не создать между ними связь, ребенок вскоре умрет. Томас решил проблему ТМС иссечением межпредсердной перегородки, стенки между правым и левым предсердиями, позволив насыщенной кислородом артериальной крови из легких течь по всему телу. Для этой процедуры используют термин «атриосептостомия». По легенде, когда Блэлоку показали безупречную линию шва, он воскликнул: «Вивьен, это выглядит как творение Господне!» «Творение Господне» – название замечательного фильма, снятого об этой паре много лет спустя.

Отношения Блэлока с Томасом осложнялись расовыми проблемами. Кроме того, они не всегда были гармоничными. В своей биографии, опубликованной после смерти Блэлока, Томас описывает раннюю ссору между ними:

«Что-то пошло не так. Уже не помню, что именно, но я допустил ошибку. Доктор Блэлок впал в истерику, словно маленький ребенок. Матерился как сапожник. Я сказал, что не готов слушать в свой адрес такие выражения и что ему проще уволить меня. Он извинился, сказал, что вышел из себя и будет впредь следить за языком. Затем Блэлок попросил меня вернуться к работе. Оглядываясь назад, я думаю, что этот инцидент заложил фундамент нашего взаимоуважения на долгие годы».

Амбициозные мечты Томаса поступить в медицинскую школу рухнули во время Великой депрессии. Как лаборант Блэлока он получал 12 долларов в неделю без доплаты за 16-часовой рабочий день. Тем не менее Томас продолжал штудировать учебники по анатомии, химии и физиологии и кропотливо наблюдать за экспериментами над животными в надежде, что однажды все изменится. То были времена сухого закона, и Блэлок прятал в лаборатории под одеялом 38-литровый бочонок спиртного. По вечерам, когда остальные расходились по домам, он угощал Томаса виски. Томас подрабатывал барменом на домашних вечеринках Блэлока, чтобы увеличить свой скудный заработок. Он должен был обеспечивать семью, но на празднование своего 60-летия в Балтиморе Блэлок его не пригласил.

Расовые границы между ними никогда не пересекались на публике. Однако Блэлок так полагался на Томаса даже до переезда в Балтимор, что в 1937 году отказался от поста заведующего хирургическим отделением в Детройтской больнице Генри Форда из-за того, что туда не принимали на работу темнокожих.

Отношения Блэлока с его лаборантом вызывали недоумение у хирургов, приезжавших научиться технологии шунтирования. Темнокожий мужчина на табурете за спиной Блэлока не был ни врачом, ни ассистентом, но тот постоянно обращался к нему за советом. Доктор Кули объяснял это так: «Доктор Блэлок был великим ученым, выдающимся мыслителем, лидером, но его никак нельзя было назвать прекрасным практикующим хирургом». Томас так умело проводил операции на животных, что стал неквалифицированным ветеринарным хирургом для питомцев сотрудников больницы Джонса Хопкинса и со временем пошел еще дальше. Анна, первая собака, выжившая после шунтирования, поселилась в старой хантерианской лаборатории. Томас за годы работы нанял еще 20 темнокожих лаборантов, двое из которых позднее поступили в медицинскую школу, а остальные стали официальными ассистентами хирургов.

В 1947 году Тауссиг издала свою книгу Congenital Malformations of the Heart. На протяжении многих лет она наблюдала тысячи маленьких пациентов, благодаря чему она как никто другой могла охватить взглядом естественную и хирургически модифицированную историю пороков сердца среди детей. Вскоре стало очевидно, что шунтирование в лучшем случае оказывало лишь временный эффект. С Блэлоком они никогда не ладили.

Блэлок вышел на пенсию в 1964 году, когда его состояние ухудшилось из-за злокачественной опухоли, и он едва мог стоять на ногах. Томас возил седоволосого профессора по коридору Центра клинических наук Альфреда Блэлока в кресле-коляске, и в какой-то момент Блэлок признался одному из своих коллег: «Мне действительно нужно было найти способ отправить Вивьена в медицинскую школу». Однако он этого не сделал.

Блэлок умер от рака в 1965 году, после чего Томас стал директором лаборатории, в которой он провел всю свою жизнь. В конце концов в 1976 году его старания вознаградили почетной докторской степенью и официально пригласили войти в преподавательский состав Медицинской школы Джонса Хопкинса. Он стоял на сцене в расшитой золотом и соболиным мехом академической мантии и принимал бурные овации в свою честь. «Аплодисменты были настолько оглушительными, что я почувствовал себя совсем крошечным», – сказал Томас. Теперь его портрет висит напротив портрета наставника в лаборатории Блэлока. Многие выдающиеся хирурги впоследствии освещали путь детей с врожденными пороками сердца, но слепые усилия по устранению сложных аномалий не могли стать решением проблемы. Требовались радикальные и неожиданные меры, только откуда им было взяться?

После выхода на пенсию Хелен Тауссиг продолжила работать с птичьими сердцами с врожденными пороками, которые присылали ей друзья.

20 мая 1986 года, выезжая с парковки у своего дома, она получила смертельную травму. Ранее Тауссиг приняла решение пожертвовать свое тело медицинской школе.

Дентон Кули стал старшим резидентом больницы Джонса Хопкинса, а стажировался у Брока в Бромптоне. К тому моменту Служба лечения сердца и легких сэра Рассела стала одной из самых инновационных в мире. Позднее Брок написал о приезде Кули:

«Помню, что Дентон Кули пришел в Бромптонскую больницу молодым человеком с большим физическим преимуществом. Он был обходительным и привлекательным мужчиной, что, безусловно, располагало к нему. Я сразу увидел, что навыки Кули были не менее впечатляющими, чем его внешний облик. Он активно работал, много оперировал. Кули был быстрым и способным хирургом, оперировавшим легкие и сердце. Меня поразила его экстремальная работоспособность, выраженное желание делать больше и лучше, чем все остальные». Оказалось, что это было точное предсказание.

Через два месяца после прибытия Кули на Фулхэм-роуд у Освальда Таббса развился туберкулез легких, и ему потребовалось удаление части правого легкого.

У встревоженного Таббса были основания настаивать, чтобы во время операции Броку ассистировал именно Кули. За два часа до того, как отправиться в операционную, Таббс вызвал его к себе в палату и поделился своим видением предстоящей лобэктомии. В частности, он хотел уничтожить идущий к диафрагме нерв, чтобы парализованная мышца поднялась и заполнила пространство, освободившееся после иссечения доли легкого. Свои обязанности на период восстановления Таббс собирался делегировать хирургу-стажеру. Брок удалил пораженный участок легкого, а затем отошел, позволив Кули закрыть грудную клетку.

Однажды Кули попросили помочь Норману «Пэсти» Барретту, одному из старших хирургов Бромптона, который при попытке расширить пациенту митральный клапан разорвал стенку левого желудочка. Когда Кули вошел в операционную, там царила паника, а пол был залит кровью. До смерти перепуганный Барретт воскликнул: «Кули, эта операция должна была быть ужасно простой, но я сделал ее просто ужасной!» Такой была кардиохирургия в то время. Молодой техасец определенно оставил свой след в Бромптоне, но ради поста в Хьюстоне покинул Лондон раньше, чем ожидалось.

Рисунок 2.6: Освальд Таббс на больничном обходе.

Брок возглавил Королевский колледж хирургов, а впоследствии получил титут лорда. В 1974 году я нашел его обувь в пыльном старом шкафу и забрал ее на память. Я надевал эти ботинки на операции, ассистируя Таббсу в качестве его последнего хирурга-резидента. Памятные времена, которые уже никогда не повторятся.

Слепая вера

У каждого хирурга есть внутри свое маленькое кладбище, куда он время от времени приходит помолиться.

Рене Лериш³⁵

Мое собственное кладбище было не таким уж и маленьким.

Пэсти Баррет намеревался расширить отверстие митрального клапана, суженного в результате острой ревматической лихорадки. Я видел много таких клапанов, и мне не раз приходилось проводить вальвулотомию. Впервые это произошло на заре моей карьеры, пациенткой была молодая беременная женщина. В те годы при подключении матери к аппарату искусственного кровообращения плод умирал, поэтому я решил воспользоваться традиционным инструментом, который мне, выходя на пенсию, завещал Освальд Таббс. «Слепая» операция была очень волнительной.

Тогда я понял, насколько храбрыми – если не безрассудными – были пионеры кардиохирургии.

Нормальный митральный (двустворчатый) клапан словно произведение искусства. Его тончайшие гибкие створки крепятся к стенке левого желудочка с помощью мышечных конусов – сосочковых мышц. Они, в свою очередь, крепятся к свободным краям передней и задней створок тонкими, но крепкими сухожильными хордами. При биении сердца в 50–150 раз в минуту створки открываются и закрываются, издавая характерный звук, прослушиваемый стетоскопом. Когда клапан функционирует нормально, при наполнении желудочка кровью из левого предсердия турбулентность или шумы отсутствуют. То же самое касается трикуспидального (трехстворчатого) клапана, расположенного между правым желудочком и правым предсердием.

До появления антибиотиков острая ревматическая лихорадка была проклятием. Она возникала у здоровых молодых людей после простой инфекции горла, вызванной стрептококком группы А. В начале ХХ века она была ведущей причиной смерти людей моложе 20 лет и уступала только туберкулезу в возрастной группе от 20 до 40 лет. При отсутствии лечения зловещий аутоиммунный процесс, спровоцированный реакцией тела на стрептококк, мог атаковать сердце, суставы и центральную нервную систему. Многие пациенты, особенно из бедных районов, переживали несколько подобных атак. В хронической фазе у 50 % больных поражался митральный клапан, а у 20 % – аорта и митральный клапан вместе. Трикуспидальный клапан страдает в каждом десятом случае, а вот пульмональный клапан поражается редко. Тем не менее я не раз оперировал пациентов из менее привилегированных стран, у которых были поражены сразу все четыре клапана.

То, что ревматическая лихорадка делает с митральным клапаном, просто ужасно. Из-за воспалительного процесса створки утолщаются, расходятся и слипаются. Хорды затвердевают и укорачиваются, раскрывая отверстие. С годами некогда нежные структуры превращаются в жесткую обструкционную массу, покрытую коркой кальция. Остается лишь небольшое отверстие, поэтому кровоток нарушается и в левом предсердии давление возрастает. Камера заметно расширяется, а сильно растянутая стенка может разорваться при прикосновении. Вот с чем столкнулся Барретт в тот день, когда вызвал Кули на подмогу.

Рене Лаэннек, французский врач, анатом и изобретатель стетоскопа, в 1818 году описал характерные шумы суженного или протекающего митрального клапана. Удивительно, но название бактерии стрептококка, вызывающей такие непохожие заболевания, как скарлатина, импетиго и инфекционный целлюлит, дал хирург Теодор Бильрот. В 1898 году лондонский врач Дэниел Сэмуэйс предположил, что обструкцию митрального клапана можно устранить хирургическим путем. В статье для журнала Lancet он писал: «Я ожидаю, что по мере прогресса в кардиохирургии мы сможем помочь некоторым из тяжелобольных пациентов с помощью небольшого расширения отверстия митрального клапана». Если учесть, что в те времена торакальные операции проводились лишь в случаях проникающих ранений, это было весьма оптимистичное пророчество. И действительно, ничего не происходило до тех пор, пока сэр Томас Лаудер Брантон не предложил то же самое после разрезания пораженных ревматизмом митральных клапанов в прозекторской.

Брантон был выдающимся врачом больницы Святого Варфоломея и членом Королевского общества хирургов, который на протяжении всей своей карьеры интересовался влиянием препаратов на сердце. В статье «Preliminary note on the possibility of treating mitral stenosis by surgical methods», опубликованной в журнале Lancet, он подчеркнул безнадежность медикаментозного лечения и счел разумным предположить, что «подходящий инструмент можно ввести вслепую через мышцу левого желудочка, чтобы работать с клапаном посредством осязания». Что интересно, у него была причина предпочесть трансвентрикулярный путь³⁶ предсердному подходу. Будучи членом комиссии по исследованию влияния хлороформа на сердце, Брантон обнаружил, что желудочковые разрезы кровоточат меньше предсердных. Он 35 лет экспериментировал с влиянием препаратов на сердца животных и пришел к выводу, что сердца переносили манипуляции, поэтому его мнение было основано на большом опыте.

Спровоцированный во второй раз, журнал Lancet опубликовал редакционную статью с упреком в адрес Брантона, который, по мнению авторов, «в своем исследовании не продвинулся дальше секционного стола морга». Авторы статьи считали трудности «недооцененными и требующими техники, которая сама по себе окажется смертельной». Сэмуэйс написал письмо в поддержку Брантона, но Людвиг Рен, успешно вылечивший ножевое ранение сердца хирургическим путем, резко выступил против, заявив, что клапаны сердца были noli me tangere, неприкасаемыми. Брантон возмущенно ответил Рену, что «не собирается отказываться от своей идеи» и что слабые хирурги должны наконец взяться за дело и найти решение. Однако потребовалось много времени и экспериментальной работы, прежде чем добраться до операционной.

Эллиот Катлер изучал медицину в Гарварде, а затем стажировался у Харви Кушинга в больнице Питера Бента Бригама в Бостоне.

Наверное, нетипично для нейрохирурга, но главный интерес Кушинга состоял в воспроизведении различных патологий сердечных клапанов у собак, чтобы изучать их разрушительное воздействие.

В результате этих исследований он выяснил, что протечка митрального клапана переносится лучше, чем его сужение³⁷. Катлер провел два года в Лабораториях хирургических исследований Гарварда, где учился вскрывать грудную клетку и проводить эндотрахеальную анестезию. Он готовил себя к поприщу в кардихирургии, но вмешалась Первая мировая война, и его направили в Европу. Катлера, который сначала возглавлял Американское гарвардское отделение скорой помощи, а затем Пятую больницу общего профиля в Париже, считали решительным и храбрым молодым человеком и впоследствии наградили медалью «За выдающуюся службу».

События, происходившие за кулисами истерзанной войной Франции, несколько воодушевили Катлера. Выдающийся хирург Алексис Каррель работал над техниками сшивания кровеносных сосудов, готовясь к возможной трансплантации органов. Воспользовавшись нововведенной вентиляцией дыхательных путей с положительным давлением в своих экспериментах, он опубликовал статью об операциях на аорте и даже использовал сосудистый протез, чтобы соединить верхушку сердца с аортой, спускающейся по задней стенке грудной полости. Каррель верно предположил, что этот метод может использоваться для обхода суженного аортального клапана, коарктации или даже аневризмы дуги аорты.

Рисунок 3.1: А. Эллиот Катлер. Б. Вальвулотом Катлера.

К 1912 году Каррель и его коллега Теодор Тюффье решили, что настала пора применить свои лабораторные наблюдения в реальной хирургии. Такая возможность появилась, когда в клинику поступил 26-летний мужчина с ревматической болезнью сердца и сильным сужением аортального клапана. Их план, возможно наивный, заключался в том, чтобы обнажить сердце с помощью нового подхода рассечения грудины, сделать разрез в восходящей аорте, а затем ввести в клапан палец и разорвать им сросшиеся створки. 13 июля они отвезли пациента в операционную, раскрыли грудную клетку и встревоженно замерли. Их гениальный план рухнул: увидев аорту под высоким давлением, Тюффье принял мудрое решение ее не трогать.

Посоветовавшись с Каррелем, Тюффье решил инвагинировать³⁸ стенку аорты чуть выше клапана, надавив на нее мизинцем, а затем попытаться протолкнуть основание сосуда, чтобы расширить сильно суженное отверстие. После этого он почувствовал «чрезвычайно живые вибрации», и на Пятом конгрессе Международного хирургического общества хирурги заявили, что после процедуры состояние пациента улучшилось. В литературе говорится, что их попытка была новаторской, но на самом деле все это чушь. Достичь аортального клапана таким образом невозможно. Тем не менее, вдохновленный рассказом Тюффье, энергичный и умелый хирург Эжен Дуайен решил попробовать расширить врожденно суженный пульмональный клапан, пропустив через правый желудочек металлический инструмент с лезвием. По сути, его попытка стала предшественницей операции Брока, но крайне неуспешной. Двадцатилетней женщине не стало лучше. Все это время у нее сохранялся цианоз, и спустя несколько часов после операции она умерла. Вскрытие показало тяжелую мышечную обструкцию ниже клапана, а вот признаки того, что инструмент воздействовал на сам клапан, отсутствовали. Не испугавшись, Дуайен приготовился тем же инструментом провести вальвулотомию митрального клапана, но скончался в возрасте 57 лет, так и не дождавшись подходящей возможности.

Вернувшись после войны в Бостон, Катлер узнал, что другие хирурги трудились над созданием кардиоскопа, работающего по принципу цистоскопа для мочевого пузыря и позволяющего напрямую осмотреть сердце изнутри. Этот искусный инструмент имел электрическую лампочку с линзой и узкое лезвие на конце, но он оказался совершенно бесполезен среди темно-красной крови. Тем не менее у героя войны уже была основа для того, чтобы сделать следующий шаг. Когда перед ним оказалась прикованная к постели 12-летняя девочка, задыхающаяся и кашляющая кровью, терять было нечего. Ее родителям сообщили, что совсем скоро стеноз митрального клапана ее убьет, и они очень хотели, чтобы авторитетный и уверенный в своих силах Катлер попытался ей помочь. Он прооперировал девочку 20 мая 1923 года в больнице Питера Брента Бригама.

Грудину истощенной пациентки разрезали посередине, до точки в 5 см от пупка. Широко раздвинув края кости расширителем, Катлер рассек перикард и обнажил измученное сердце с увеличенным и напряженным правым желудочком. Левый желудочек, напротив, был плохо заполнен кровью из-за суженного клапана, который Катлер и намеревался рассечь. Чтобы подобраться к верхушке сердца, ему требовалось притянуть орган к себе, но, когда он сделал это, сердце возмутилось: последовал учащенный ритм со стремительным падением кровяного давления. Тревожный знак, однако, чем ниже давление, тем меньше кровотечение. Катлер капнул на мышцу раствором адреналина, прежде чем вонзить скальпель в левый желудочек. Введя изогнутый инструмент с лезвием на конце, он осторожно продвигал его в сторону митрального клапана, пока не столкнулся с сопротивлением. Ему оставалось лишь резать вслепую, надеясь, что это утолщенные створки клапана, а не сухожильные хорды. Проворачивая лезвие, он сделал в тканях два разреза, а затем быстро извлек инструмент и закрыл входное отверстие. Вся процедура заняла чуть более часа, и девочка выжила.

«Слепая» операция Катлера на целую четверть века опередила вальвулотомию пульмонального клапана Брока и стала первой успешной плановой кардиологической операцией.

К сожалению, сопутствующие симптомы стеноза митрального клапана никуда не делись: в жизни девочки осталось много ограничений, но она хотя бы стала меньше кашлять кровью. Она умерла в возрасте 16 лет, и вскрытие показало, что клапан остался практически нетронутым. Эта операция ее не исцелила. Серьезная и малоэффективная процедура, которая оставила после себя большое наследие.

Новость распространилась быстро, в больницу начали обращаться множество других несчастных людей. В течение следующих месяцев Катлер повторил операцию всего дважды, но оба пациента умерли в послеоперационный период. Аутопсия не выявила никаких улучшений, поэтому Катлер предпринял еще одну попытку с использованием нового пружинного выкусывателя. Два пациента, на которых он был испытан, прожили семь дней и три дня соответственно, но на второй раз Катлер даже не смог добраться до митрального клапана. Хотя «слепые» операции проводились из лучших побуждений, они не увенчались успехом. Защищая свой подход, Катлер заявил, что смерть всех четырех пациентов была неизбежна из-за тяжелой степени заболевания и фиброза сердечной мышцы. Дальнейших попыток он не предпринимал.

В Мидлсекской больнице Лондона кардиолог Стрикленд Гудолл изучил на трупах множество случаев митрального стеноза и пришел к выводу, что недавно воспалившиеся створки клапана, как правило, хорошо поддаются разделению. Хотя он разработал для этой цели обоюдоострый нож, инструмент ни разу не использовался из-за противодействия со стороны хирургического сообщества. Тем не менее усилия не прошли даром. Сэр Генри Суттар знал обо всех стараниях Гудолла и вдохновлялся ими. Прежде чем прийти в медицину, Суттар, хирург общей практики, изучал медицину и математику в Королевском колледже Оксфорда.

Рисунок 3.2: А. Генри Суттар. Б. Его пациентка Лили Хайн.

На верхнем этаже своего дома на Харли-стрит он имел инженерную мастерскую, а в его операционной в Лондонской больнице стоял прекрасный книжный шкаф из красного дерева, где он хранил инструменты.

Суттара вызвали к десятилетней Лили Хайн из Бетнал-Грина. Она была одним из шестерых детей рабочего, больного туберкулезом. После трех приступов ревматической лихорадки ее госпитализировали с воспалением сердца и мозга. Говоря медицинским языком, у нее были ревматический кардит³⁹ и хорея Сиденгама⁴⁰. Изначально, когда ее лечением занимался лорд Доусон, состояние девочки улучшилось, и ее выписали, но через семь лет она снова оказалась в больнице. Теперь она кашляла кровью из-за тяжелого стеноза митрального клапана и сердечной недостаточности.

По гуманным соображениям и во многом по причине преобладающих негативных настроений, Доусон убедил Суттара оперировать девочку, поскольку это был ее последний шанс.

Рисковал ли Суттар чем-либо? Разумеется, рисковал. Хирургов то и дело высмеивали за их ошибочные суждения в случаях, когда случалось неизбежное.

Во время операции, проведенной 6 мая 1925 года, была применена улучшенная техника анестезии, при которой пары эфира вдувались в трахею, а давление вдыхаемого воздуха повышалось во время вскрытия грудной клетки, чтобы избежать коллапса левого легкого. Суттар отделил третье и четвертое ребра, получив прямоугольный лоскут и окно к левому желудочку. Перед двумя венами из левого легкого, там, где они входят в сердечную камеру, есть придаток в форме согнутого пальца – ушко левого предсердия. Суттар пережал основание придатка, сделал надрез длиной около полутора сантиметров, а затем сунул указательный палец в отверстие, чтобы остановить кровотечение. Прощупывая левое предсердие, он почувствовал жесткие створки клапана с их фиксированным раскрытием.

Чтобы разъединить спайки, достаточно было слегка надавить на отверстие с каждой стороны. Суттар продолжил манипуляцию, пока обратная струя крови не усилилась в достаточной мере. После этого пришло время убирать палец.

По неопытности ассистент слишком затянул кисетный шов, и нежная стенка предсердия разорвалась, в результате чего хлынул «мощный поток крови». Я знаю, как он себя чувствовал, когда теплая красная жидкость брызнула на его халат. Это был момент в стиле Пэсти Баррета – риск острой кровопотери. Однако Суттару удалось захватить лоскуты, уцелевшие от стенки предсердия, и поместить зажим на то, что осталось у основания. Отличная работа для абдоминального хирурга, который ранее никогда не оперировал бьющееся человеческое сердце!

Лили отправили в деревню выздоравливать, но затем она вернулась в трущобы Бетнал-Грина, где через год у нее случился новый эпизод ревматической лихорадки. Даже храбрый Суттар не был уверен, что сделанная им операция привела к хорошим результатам. Кардиологи, полагавшие, что ревматическая болезнь сердца в основном является проблемой мышечного фиброза, не направили к нему других пациентов. В 1930 году Лили в последний раз оказалась в больнице Лондона с терминальной стадией сердечной недостаточности. У нее оторвался тромб, произошел инсульт с последовавшей гемиплегией⁴¹. Такова естественная история этой ужасной болезни. В течение дальнейших двадцати лет в Великобритании не было проведено ни единой вальвулотомии митрального клапана.

Рисунок 3.3: Расширение митрального клапана пальцем, впервые проведенное Суттаром.

Во время Второй мировой войны Суттара назначили главным хирургом полевой скорой помощи сначала при осаде Антверпена, а затем в Фюрнсе на побережье Фландрии, за что он получил бельгийский Орден Короны.

Познакомившись с физиком Марией Кюри в Бельгии, Суттар заинтересовался медицинским применением радия, особенно при раке органов брюшной полости. Он больше никогда не оперировал сердца.

Гораций Смити родился в обеспеченной семье в Виргинии. Так как он постоянно мучился простудой и болью в горле, которые связывали с климатом восточного побережья, его направили на юг, в Военную академию Майами. Там привлекательный и спортивный молодой курсант преуспел в бейсболе, американском футболе и боксе – ничто не указывало на то, что его карьеру омрачит ревматическая болезнь сердца.

В Медицинской школе Виргинского университета Смити купил стетоскоп и послушал тоны собственного сердца. Услышанное его шокировало. Выражясь медицинскими терминами, он услышал резкий пансистолический шум над верхней частью грудины. Тем не менее жизнь продолжалась. Женившись на однокласснице, Смити переехал в Чарлстон, штат Южная Каролина, где собирался пройти резидентуру у хирурга, отца своего старого школьного друга. Однако его тренировки на футбольном поле приходилось ограничивать все сильнее. Одышка при физической активности, говорили врачи. В 29 лет Смити диагностировали ревматический стеноз аорты, в том же году, когда он начал хирургическую практику. С тех пор Смити стал одержим поиском лечения своего заболевания, потому что он знал, чего ждать: неумолимого ухудшения состояния, которое начинается с одышки при движении и прогрессирует до сердечной недостаточности с одышкой в состоянии покоя. Жене и детям пришлось бы стать свидетелями его беспомощности, поэтому он решил попытаться что-то сделать. Это стало для Смити личной битвой на всю оставшуюся жизнь.

Работая в лаборатории и с аутопсическими образцами из больницы, Смити создал вальвулотом с тонкими зазубринами, который предполагалось вводить в аорту над клапаном для раскрытия деформированных створкок. Разумеется, это могло спровоцировать митральную регургитацию⁴², но в то время протекающий клапан считался меньшей проблемой, чем суженный. Поскольку об усилиях Суттара было мало что известно в США, Смити представил результаты своих экспериментов на встрече Американской коллегии хирургов в Нью-Йорке в 1947 году.

Он не подозревал, что в зале в тот день находился научный редактор Associated Press, поэтому его инновационная работа стала настоящей сенсацией для того времени, когда болезнь сердца была для тысяч людей страшным приговором.

Вдохновленный известностью, Смити разработал другой инструмент для более сложного митрального клапана. Он призвал на помощь руководителя больничной инженерной мастерской, и они вместе сконструировали поршень внутри полой трубки. Получилось что-то вроде острых «челюстей». Смити представлял, как введет инструмент через кисетный шов на верхушке левого желудочка, а затем протолкнет его в суженное отверстие зарубцевавшегося клапана. При нажатии на поршень «челюсти» должны были сомкнуться и откусить кусок рубцовой ткани. После этого инструмент, который до сих пор хранится в Исторической библиотеке Уоринга в Южной Каролине, нужно было извлечь, а кисетный шов затянуть. Все просто, не так ли?

Под впечатлением от газетных статей, одна отчаявшаяся душа, Бетти Вулридж из Кантона, Огайо, написала Смити 29 ноября: «Мне 21 год, и я страдаю стенозом митрального клапана с тех пор, как я переболела скарлатиной в десять лет. Последние два года у меня сердечная недостаточность с тяжелыми застойными явлениями в легких и печени и всеми сопутствующими симптомами. Сейчас мое состояние ухудшается, и обычные процедуры, такие как мочегонные средства, диета и постельный режим, больше не эффективны. Некоторое время назад мой врач упомянул об операции, и я, прочитав вашу статью, поняла, что мне очень интересна любая информация или помощь, которую вы можете мне предложить. Я буду признательна, если вы ответите при первой возможности».

Рисунок 3.4: Гораций Смити и медсестра Агнес Боуэн Клекли прощаются с Бетти Вулридж в аэропорту Чарлстона.

Очевидно, ответ Смити оказался обескураживающим, но безутешная и изможденная Бетти не хотела прощаться с той долей надежды, которая в ней осталась. В итоге 6 декабря она написала: «Не могли бы вы найти способ помочь мне? В отличие от меня, вы ничего не потеряете. Я готова воспользоваться возможностью и прошу о ней. Пожалуйста, пересмотрите мое предложение. Проведите на мне эксперимент, а я сделаю все, что в моих силах, и даже больше».

Это письмо-мольба 1947 года – важное свидетельство, иллюстрирующее потребность в хирургическом лечении поврежденных сердечных клапанов. Ревматическая болезнь и врожденные пороки сердца уносили жизни молодых людей и наводняли больницы пациентами, помочь которым было невозможно. Врачи не видели выхода из этой ситуации и продолжали прятать голову в песок. Лишь немногие решили рискнуть собственной репутацией и средствами к существованию и попытаться вслепую оперировать анатомические структуры. Жизнь многих пациентов оборвалась из-за остановки сердца или кровопотери во время тяжелых операций, которые так и не были задокументированы.

Бетти, преодолев сотни километров на самолете, все же добралась до Чарлстона. Смити писал: «Как только я ее увидел, у меня сразу зародились сомнения. Ее живот был раздут от жидкости, и у нее была застойная гепатопатия⁴³. Она не смогла лечь на спину для осмотра, и мне пришлось подложить ей под спину три подушки, чтобы она дышала с комфортом». Девушка умирала от тяжелой застойной сердечной недостаточности, и, вероятно, Смити испугался, что, если он откажется помочь, его ждет та же судьба.

Операцию Бетти назначили на 30 января 1948 года, и накануне процедуры, чтобы пациентке стало легче дышать, из ее брюшной полости откачали 6 литров жидкости.

В те годы отделения реанимации и интенсивной терапии еще не существовало. После операции жизнь пациентки невозможно было поддерживать с помощью аппарата искусственной вентиляции легких.

Тогда были лишь кислородные палатки. Смити вскрыл грудную клетку пациентки с левой стороны и через верхушку левого желудочка подобрался к закупоренному митральному клапану, как он это делал на собаках. Его новый инструмент зацепил жесткие фиброзные створки клапана и удалил сегмент длиной около сантиметра.

«Процедура прошла без происшествий, – вспоминал Смити, – и никаких изменений фибрилляции предсердий, присутствовавшей во время операции, не произошло. Восстановление было непримечательным. Ортопноэ (одышка в положении лежа) полностью прошло, а печень стала непальпируемой. Интерес представляла реверсия фибрилляции предсердий до нормального синусового ритма».

Операция была новой и довольно рискованной, но она сработала. Благодаря небольшому увеличению отверстия клапана и нормализации сердечного ритма, Бетти восстановилась поразительно быстро. Сокращения левого предсердия улучшили наполнение желудочков. На трогательной архивной фотографии Смити и Агнес Боуэн, медсестра Бетти, прощаются с хрупкой молодой женщиной, поднимающейся по трапу самолета перед возвращением в Огайо.