Kitabı oxu: «История уязвимости. Как болезни с древнейших времен решали за человека что думать, во что верить и что покупать»

В память о моем отце Джеймсе Лафайетте Уайсе-младшем, который рассказал мне все свои истории, передал все свои медицинские учебники и хотел бы увидеть эту книгу законченной.

© Ляшенко О. А., перевод на русский язык, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Болезнь как зеркало цивилизации

Читая эту книгу, трудно отделаться от ощущения, что перед тобой не академический труд о медицине, а нечто похожее на роман – захватывающий, написанный с подлинной страстью к воему предмету. «История уязвимости» Сьюзен Бауэр – одного из известных американских историков-популяризаторов, автора многотомной «Истории Древнего мира» – представляет собой редкий пример книги, способной одновременно изменить то, как мы думаем о прошлом, и то, как мы понимаем настоящее.

Центральный тезис книги прост: история человечества есть в значительной мере история болезни. Не «история медицины» в привычном смысле – смена теорий, открытие лекарств, биографии великих врачей, – а нечто куда более фундаментальное. Бауэр утверждает, что то, как люди объясняли болезнь в каждую эпоху, напрямую определяло их картину мира, их религию, их политику, их отношение к чужакам и даже архитектуру их повседневного быта. Болезнь – это призма, сквозь которую можно увидеть всю цивилизацию.

Одно из главных достоинств книги – ее невероятный временной размах. Бауэр начинает с момента, когда двенадцать тысяч лет назад человек перешел к оседлой жизни и создал первые города. Именно тогда, показывает она, появились эпидемии в современном смысле слова: тесное соседство людей и одомашненных животных создало идеальную среду для передачи болезней. Корь, оспа, грипп, туберкулез – все это «подарки» аграрной революции. Цивилизация и новые болезни пришли в мир вместе.

Отсюда Бауэр ведет читателя сквозь тысячелетия – от месопотамских представлений о болезни как наказании богов, через гуморальную теорию Гиппократа и Галена, через средневековые объяснения чумы (плохой воздух, козни дьявола, яды иноверцев, дурное небесное расположение планет), через революцию микробной теории XIX века – к современным антипрививочным движениям и пандемии COVID-19. Двадцать две главы охватывают более десяти тысяч лет истории, и при этом ни одна страница не кажется конспектом: везде – конкретные люди, конкретные истории, конкретные детали.

Пожалуй, самое интеллектуально смелое в книге – это тезис о том, что устаревшие объяснения болезней не исчезают, а продолжают жить в нас слоями. Когда образованный родитель в XXI веке кричит ребенку «не выходи с мокрой головой – простудишься», он воспроизводит логику, восходящую к миазматической теории. Когда антипрививочники говорят о «естественном иммунитете» и «жизненных силах», они пользуются языком гуморальной медицины, пережившей тысячелетия. Когда политики в кризис указывают на «чужаков» как на источник заразы – они следуют схеме, которую Бауэр прослеживает от средневековых погромов до современной риторики об иммигрантах.

Открытие микробов напрямую породило одноразовую культуру – бумажные стаканчики, целлофановую упаковку, гигиенические прокладки, пластиковые пакеты – за всем этим стоит не просто удобство, а страх перед невидимыми бактериями. Военная риторика («война с болезнью», «победа над раком») – не просто метафора, а культурный феномен, сформировавшийся в конкретный исторический момент и имеющий вполне измеримые психологические последствия для пациентов. Такие связи – фирменный знак Бауэр как историка. Она видит, как идеи материализуются в предметах, законах, городском устройстве, рекламе, религиозных обрядах. История болезни оказывается историей всего остального.

Перед вами один из увлекательных образцов исторической литературы последних лет – умная, глубокая, читаемая на одном дыхании книга, которая меняет взгляд на мир.

Алексей Москалев

Директор Института биологии старения и медицины здорового долголетия с клиникой превентивной медицины РНЦХ им акад. Б.В.Петровского Минобрнауки

Из всех упражнений в смирении признание невежества и беспомощности перед лицом неминуемой смерти – одно из самых трудных.

Чарльз Розенберг

«Эпидемия холеры 1832 года в Нью-Йорке» (1959)

Глава 1
Призма

06:00, понедельник в конце ноября 2015 года

Вы видели неприятный сон, но его прервал будильник, и воспоминания о нем уже улетучиваются. (Может быть, вас кто-то преследовал? Наверное, не стоило смотреть на ночь «Ходячих мертвецов».)

За окном еще темно. Позже пойдет дождь. Вы видели прогноз: будет холодный пронизывающий ливень – предшественник снега. Большая часть оставшихся листьев упадет на землю и превратится в мокрые желто-коричневые кучи.

В это угрюмое утро вас ждет какой-то неумолимый дедлайн. Через два часа нужно выехать на работу. Ребенок проснется с минуты на минуту. Надо выгулять собаку, а затем сесть за руль или в поезд, чтобы попасть на собеседование или в аэропорт.

И у вас болит горло.

Когда вы глотаете, по пищеводу распространяется слабая, но заметная боль. Возможно, вам поможет первая долгожданная чашка кофе, чай с лимоном или глоток горячего пунша. Вы решаете принять дозу антигистаминного и обезболивающего и ищете спрей для носа, прекрасно понимая, что означает больное горло.

Вы простудились.

Это 52-я (80-я, 173-я) простуда в вашей жизни. Порядок событий вам хорошо знаком: сначала першит в горле, затем течет из носа и слезятся глаза, болит голова, появляется тяжесть в груди, начинается кашель.

«Возможно, в этот раз это просто аллергия!» – говорит мозг, не теряя надежды.

Но вы все понимаете: в конце концов ноябрь – сезон простуд и гриппа. Всего 48 часов назад (классическая продолжительность инкубационного периода) вы были на родительском собрании / ужине в переполненном ресторане / занятиях по изучению Библии / концерте молодежного оркестра вместе со множеством других чихающих / кашляющих / касающихся дверных ручек переносчиков вируса. Кто-то из них вас заразил.

Вам предстоят три-четыре дня мучений: голова будет похожа на цементный блок, а глаза начнут слезиться. Вы упорно продолжаете работать и вести обычную жизнь, но откладываете встречи и походы в спортзал до того времени, пока не станет лучше. Вы наносите на руки дезинфицирующее средство, сморкаетесь в свежие салфетки и извиняетесь за чихание и хриплый голос. Всем, кто интересуется вашим состоянием, вы отвечаете: «Все в порядке, это просто простуда».

Она скоро пройдет.

Если вдруг этого не произойдет (кашель начнет будить вас каждые полчаса, голова станет раскалываться от колющей боли в пазухах, а зеленая слизь будет течь из носа), вы просидите час в приемной клиники, получите рецепт на антибиотики и через несколько дней пойдете на поправку. Свадьба во время рождественских каникул, новогодняя вечеринка, февральская поездка в теплую страну – жизнь продолжится.

Вы перевернетесь на другой бок, сказав себе, что если уж заболели, заслуживаете еще пять минут в постели, и снова натянете одеяло на плечи.

Поздняя осень около 4000 лет назад

Вы открываете глаза, видите слабый свет на горизонте и тут же испытываете облегчение: сон, маленькая смерть, снова вас пощадил.

Вы не всегда об этом беспокоитесь, но прошлой ночью вам было тревожно. Вы вспотели, не могли улечься, страдали от жары и в итоге покинули свою спальню без окон, чтобы спать на шерстяном ковре на крыше. Там вас накрыла прохлада от быстрого течения Тигра, проходящего сразу за деревней: вода, словно стрела, неслась мимо берегов, унося с собой жар, исходящий от вашего тела. Сонливость окутала вас туманом, и вы уже не могли ей сопротивляться. Ваша последняя мысль: удастся ли проснуться?

И вот душа благополучно вернулась в тело, и вы чувствуете спиной успокаивающую шершавость ковра.

Однако не все так хорошо. Остатки страшного сна мучают вас. Воспоминания рассеиваются, но вы помните, как стояли на совете богов, готовом объявить вам войну за грех, который вы не можете вспомнить. У вас пересохло во рту, зубы стучат.

Вы подползаете к бочке с водой в углу крыши. Она хранит свежесть ночного воздуха, но когда вы делаете глоток, боль спускается к самому сердцу.

Тело пробивает дрожь, поэтому приходится кутаться в шаль. Вы не бедны, поэтому, вероятно, можете пригласить целителя – асу. В его сумке куча всевозможных снадобий: трав, древесной коры и солей, смешанных с пивом для приема внутрь; пепла, змеиных шкур и речной глины, перемешанных с жиром и втираемых в ту конечность, которая считается причиной страданий.

Однако этот сон служит предупреждением: вам нужен не только целитель, но и жрец – ашипу. Он сможет определить, какой из тысяч докучливых демонов, вечно таящихся в уголках мира, вселился в вас.

И, что самое важное, почему он это сделал. Что вы совершили, чтобы заслужить наказание? Возможно, вы не помните свой проступок, но это не говорит о вашей невиновности. Ашипу расскажет вам обо всех возможных вариантах. Он сможет указать на проблему, произнести нужные заклинания для вашего очищения или, возможно, определить и изгнать блуждающего духа, который просто свернул не туда и поселился не в том земном сосуде.

Однако позавчера вы слышали, что ашипу – он обучался в Исине, столице медицины, и поэтому очень востребован – отправился лечить вспышку лихорадки и нарывов на Севере. Вы оказались без посредника, один на один со жжением в суставах и болью в животе. Наедине со страхом.

У вас есть дела сегодня днем, а на завтра запланирована поездка. Теперь это миражи, нереальные тени жизни, которая может закончиться к полудню. В мире не осталось ничего, кроме вас, боли и недосягаемых богов, способных либо наказать, либо спасти вас.

Поэтому вы отчаянно молитесь, бросая слова в каменные небеса, и вопреки всему надеетесь, что жизнь продолжится и это не конец.

Конец ноября 2020 года

За окном сливочное небо, светлеющее перед рассветом. Вы не закрыли окно прошлой ночью, поскольку осень выдалась необычайно теплой. Однако странная погода не кажется чем-то особенным. В конце концов на дворе 2020 год, оставивший после себя нечто более непривычное – COVID-19.

Вы не заводили будильник, поэтому проснулись чуть позже обычного. Но это неважно: как и ваши коллеги, вы работаете из дома. Главное – покормить детей, прежде чем они подключатся к онлайн-урокам, и расчесаться до видеозвонка, стоящего в 11:00.

Правда, вы чувствуете себя паршиво. Вас знобит, на коже выступил липкий пот, горло дерет, а в груди странная тяжесть. Вы тянетесь за термометром, лежащим на прикроватной тумбочке с марта, и суете его под мышку. Вы с трепетом ожидаете звукового сигнала и надеетесь увидеть температуру 36,6 °C.

Пи-пи-пи. Вы прищурившись, смотрите на дисплей, и вдруг ваше сердцебиение учащается: 38 °C.

Вы лихорадочно вспоминаете события прошлой недели. В супермаркете был тот бородатый парень без маски, бродивший по отделу фруктов и овощей. Вы обошли его, но, возможно, капли уже распространялись по воздуху. Вы пили кофе с сестрой, но на улице. Она заболела? Надо будет ей позвонить. Соседка заходила на бокал вина на прошлой неделе, но вы придерживаетесь одинаковых правил и стараетесь быть осторожными.

«Может, это просто аллергия? – говорит та часть мозга, которая обычно превращает ваши худшие страхи в управляемые возможности. – Из-за аллергии ведь иногда поднимается температура? Или из-за простуды. Или… гриппом все равно можно заболеть, несмотря на вакцинацию, да?» Другой голос начинает перечислять все проблемы: мне нужно держаться подальше от детей? Кто будет контролировать их учебу? Что я скажу начальнику? Но все эти бурлящие мысли медленно вытесняются третьим голосом, строгим и более громким.

Ты можешь умереть.

Вы кладете термометр назад на тумбочку, заползаете под одеяло и закутываетесь в него. Вы все еще слышите биение сердце в ушах и чувствуете, как очередной кашель вырывается из горла. Все, о чем вы можете думать, – это пожалуйста. Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, пусть этого не случится.

* * *

Наши тела – это перекресток, где наше самое сокровенное «я» встречается с внешним миром. Это матрица, где формируются наши мысли, эмоции и убеждения. Когда наши тела функционируют хорошо – когда мы здоровы, сильны, энергичны и не испытываем боли, – мы не замечаем, как наше физическое существование влияет на эти мысли, эмоции и убеждения. Но стоит песчинке попасть в механизм, и внезапно все меняется.

Древнейшие из известных нам историй говорят об этом. Гильгамеш и его компаньон Энкиду проносятся по просторам Месопотамии, беззаботно сея хаос везде, где бы они ни появились, пока у Энкиду не начинается лихорадка. Закаленный воин Гильгамеш внезапно в мучительном смятении мечется вокруг постели своего друга. Траектория его триумфальной жизни обрывается. Иов наслаждается своими полями, стадами и семьей, пока беда не обрушивается на его скот, детей и тело. Он садится на пепел и соскребает черепком свои язвы. Весь его мир рухнул, а телесная болезнь стала последним и величайшим проявлением краха семьи.

Болезнь – это не «просто» болезнь, а самое интимное проявление наших сложных отношений с реальностью, место, где слаженное функционирование внезапно нарушается и механизм разваливается.

Болезнь – это великое зеркало, отражающее наши самые насущные вопросы: почему беда приходит без предупреждения? Как это можно объяснить? Как это можно предотвратить? Как нам постоять за себя? Развивающееся понимание того, что делает нас больными и как, – это призма, через которую всегда преломлялось наше восприятие внешнего мира. Исследуя причины и способы лечения болезней внутри нас, мы начинали менять свои взгляды на вселенную снаружи. Когда объяснения болезни не было, мы молились божествам и поклонялись им. Когда считалось, что болезнь вызвана нарушением баланса жидкостей, мы были одержимы равновесием и симметрией¹. Открытие микробов повлекло за собой создание антисептической культуры. Когда стала актуальна теория заражения от человека к человеку, мы создали одноразовый мир пластиковых контейнеров и полиэтиленовой пленки и установили отдельные питьевые фонтанчики и туалеты для носителей «других» видов микробов. Когда мы считали, что побороли инфекции и окончательно одержали победу над болезнями, преследовавшими человечество испокон веков, мы радостно обратили свой взор вовне, посмотрели в космос и устремились к звездам.

А теперь, поняв, что даже после всех этих открытий вирусы все равно способны взять над нами верх, мы закрываем границы, боясь чужаков, которые могут оказаться переносчиками болезни. Мы не доверяем медицинским рекомендациям (в конце концов мы чувствуем, что медицина нас подвела), поэтому в моду входит отказ от вакцинации, набирают популярность гомеопатия и магнитотерапия и процветает энергетическое целительство.

И в страхе мы предсказываем конец света.

Таковы стадии познания. Однако устаревшие представления о болезнях не исчезают бесследно. Они живут в нас. Диссонанс часто проявляется безобидным и мимолетным образом (например, когда в XXI веке родитель, прекрасно знающий о том, что простуда вызвана вирусом, кричит: «Не ходи на улицу с мокрыми волосами, а то простудишься!»). Иногда он также приводит к сложным ситуациям. Так, девушку-подростка из Канады, уповающую на божественное исцеление, через суд вынудили согласиться на переливание крови, а антипрививочники отворачиваются от микробной теории и полагаются на правильный баланс жизненных сил (йогурт, травы, холодные ванны), чтобы защитить своих детей.

Наши противоречивые перекликающиеся представления о болезнях порождают слои напряжения, грани конфликта и фатальные несоответствия.

* * *

Таковы наши представления о болезнях, но не о травмах. Важно различать эти два понятия, хотя многие историки медицины этого не делают. С древнейших времен люди понимали травмы. Болезнь могла возникнуть из ниоткуда, но источник физической травмы всегда был очевиден: вы могли быть растоптаны мастодонтом, придавлены упавшим блоком египетского известняка, пронзены стрелой средневекового арбалета или сбиты с ног пулей из револьвера «Кольт». Лечение травм может быть сложным, а их последствия непредсказуемыми, но их причина всегда очевидна. Тело оказалось повреждено камнем, мечом, пушечным ядром или бомбой. Нет никакой тайны в том, как или почему это произошло.

В большинстве древних медицинских текстов говорится о травмах. Специалисты по истории медицины восхищаются папирусом Эдвина Смита – египетским трактатом, рекомендации которого, датируемые IV тысячелетием, демонстрируют анахроничное понимание телесных травм. С поразительно острым чувством научного метода врачам советовали внимательно осматривать раны на лбу, переломы костей рук и порезы на шее или щеках. Примечательно, что разумные предписания по обезболиванию и уходу за ранами преобладают над упоминаниями богов и демонов.

Но если копнуть глубже, в самые ранние «научные» монографии, мы обнаружим гораздо менее рациональные вторичные рекомендации. Если рана, несмотря на правильный уход, не заживала как ожидалось, целителям рекомендовалось «изгнать врага из раны», воззвав к Исиде и попросив ее устранить «враждебную силу из крови, противницу Гора». Эта сила была противником человека, и ее враждебное воздействие всегда было направлено против живых душ.

Неожиданное заживление раны, как и появление и исчезновение болезни, оставалось загадкой. И в том и в другом случае все происходило без предупреждения и видимой причины. Фиванский врач знал, что стало причиной травмы лица: обвалившаяся каменная кладка – вечная угроза древнего мира. Но почему у одного пациента рана заживала, а у другого загнивала? И как быть с дрожащим несчастным страдальцем, проснувшимся с больным горлом и кашлем, хотя накануне он лег в постель здоровым и полным сил?

Именно постоянное присутствие болезней, а не травм сформировало наше восприятие себя и мира.

Глава 2
Потерянный рай: мы переехали в города и оказались в точке невозврата

12 000 лет назад

Сколько люди себя помнили, было холодно, сухо и ветрено. А затем, всего за одно поколение, мир изменился.

Ветра начали стихать. Воздух потеплел. Сначала снегов, а затем и дождей стало вдвое больше. Влажная и более спокойная земля больше не кружилась в яростных ослепляющих пыльных бурях. Зеленая пленка окутывала ранее всегда коричневые земли. Побеги вырастали в молодые деревца, а свежие леса появлялись там, где раньше были лишь степи и пустыни. Реки разливались. Моря продолжали выходить из берегов, затапливая ранее сухую землю и больше не отступая.

Ледниковый период отступал. Древние люди видели, как он испускает последний вдох.

Мы бы узнали их, если бы смогли пересечь временную пропасть и встретиться с ними на той стороне. Они достаточно высокие, чтобы смотреть нам прямо в глаза, а еще сильные и стройные. Они постоянно двигаются, преследуя добычу и по пути собирая дикие злаки. У них мускулистые руки и плечи. Один из них поддерживает локоть, потому что суставы из-за постоянного использования рано начинают страдать из-за артрита. Их челюсти чуть массивнее, чем наши, что дает необходимое пространство для зубов мудрости, которые они до сих пор используют.

Мир древних людей меньше нашего, но впечатляет больше. Он заканчивается на горизонте, и эти люди не знают ничего за его пределами. Однако их небо, пустое днем, ночью наполняется необычайным сверкающим светом, который мало кто из нас видел. Это небо – обитель тайн, зеркало того непознаваемого, что их окружает.

Они в реальном времени наблюдают масштабные изменения в базовых моделях человеческой жизни.

Ледниковый период отступал очень долгое время. Почти 3000 лет назад ледниковые температуры, поддерживающиеся на Земле более двух миллионов лет, начали подниматься. Наступила невероятно затяжная весна: на протяжении 1500 лет в каждом веке становилось чуть теплее и влажнее (геологи называют это время бёллинг-аллерёдским потеплением) ².

Эти изменения были особенно заметны на участке земли, ограниченном Восточным Средиземноморьем, северной частью Персидского залива и южной частью Каспийского моря. На протяжении тысячелетий Homo sapiens кочевал по шести из семи континентам в поисках пищи. Из Африки в Азию, оттуда в Европу, затем по еще сухопутному Берингову перешейку в Северную и Южную Америку и даже каким-то образом в Австралию через неприступный океан мы следовали за дичью и хватали все, что находили по пути. Мы ели газелей и кабанов, уток и ящериц, дикую однозернянку и ячмень, мелкие твердые фрукты и ягоды, травы и листья. Мы охотились и собирали.

Однако к востоку от Средиземного моря во время бёллинг-аллерёдского потепления небольшие группы (максимум 200 человек) стали оседлыми охотниками-собирателями. Они жили в пещерах с очагами и комнатами и строили продолговатые хижины. Они уходили на охоту, но возвращались в свои полупостоянные поселения снова и снова на протяжении десятилетий или даже поколений. Они научились изготавливать и использовать косы для сбора урожая, точильные камни, ступы и песты.

Они экспериментировали с очень ранней формой земледелия: не сеяли и не возделывали, но ухаживали за дикорастущими злаками, чтобы получать больший урожай. Большой урожай означал большее количество зерна для хранения, поэтому эти полуоседлые охотники-собиратели (их обычно называют натуфийцами, что служит обозначением поведения, а не этнической принадлежности) сооружали зернохранилища в своих хижинах и пещерах. В суровом и голодном мире запасы зерна привлекали не только людей. Впервые мелкие птицы и грызуны проникли в человеческие жилища и обосновались там. Эти маленькие безобидные существа смешались с недавно осевшими на одном месте охотниками-собирателями, делили с ними пищу и пространство и стали преобразовываться в новые виды: первых домовых мышей и воробьев 1.

Затем, когда бёллинг-аллерёдское потепление подошло к концу, произошло другое изменение: поздний дриас, 1200-летний возврат к более холодным условиям. Сухой холод положил конец ранним экспериментам в земледелии, и полуоседлый образ жизни не превратился в полностью оседлый, пока поздний дриас не подошел к внезапному и стремительному завершению.

Именно здесь мы встречаем наших предков. В прошлом переход от холода к теплу и снова к холоду происходил постепенно, растягиваясь на многие жизни так медленно, что, хотя прабабушки и прадедушки могли помнить рассказы их предков о более холодных или теплых временах, никто из ныне живущих не помнил разницы.

Теперь все изменилось. Переход к лету был головокружительно резким и породил новые истории: о жизни, возникающей из праха и глины, деревьях и зеленых лозах, прорастающих из хаоса и воды, земле, внезапно ставшей плодородной, где любое семя, даже часть тела бога, прорастало.

В течение всего одной жизни земледелие шагнуло далеко вперед. Дикие земли превращались в сады. Поля диких злаков уступали место возделываемым участкам, засаженным чечевицей, горохом и рожью. Растительная пища стала изобильной. Уровень плодородия резко возрос. «Цивилизация, – пишет биолог Питер Унгар, – была уже не за горами» 2.

Однако в этих садах таились змеи.

Наши кости и зубы начали меняться. Мы стали ниже и слабее. Новые культуры были богаты калориями, но по мере того как наш рацион становился все менее разнообразным, у нас развился дефицит некоторых жизненно важных питательных веществ. Жесткость и шелуха зерен повреждали коренные зубы, а бактерии, когда-то безвредно жившие у нас во рту, стали проникать в образовавшиеся бреши. К 40 годам, оставшись без зубов, мы уже не могли должным образом питаться.

Уровень смертности рос не только в конце жизни, но и в ее начале. Крошечные поселения – Чатал-Хююк к северу от Средиземного моря, Абу-Хурейра на берегу Евфрата, Иерихон, расположенный между восточным побережьем Средиземного моря и тем, что сегодня называется Мертвым морем, – превратились в города. Однако на кладбищах этих древнейших городов детские захоронения стали вытеснять остальные. Примерно треть всех умерших были младше семи лет 3.

Конечно, детей в целом стало больше. У земледельцев семьи были многочисленнее, чем у кочевников. Женщины могли ухаживать за посевами на большом сроке беременности, но преследовать антилопу гну в таком состоянии было гораздо сложнее. Кроме того, детей проще прокормить, не находясь в постоянном движении.

Однако дети, всегда более уязвимые к болезням, чем взрослые, стали индикатором беды – детские захоронения указывали на новую тревожную реальность.

Наше здоровье ухудшилось.

* * *

Охотники-собиратели, конечно, болели.

Малярия, вероятно, была с нами с первых дней нашего существования на Земле (малярийные паразиты, инфицирующие приматов, практически идентичны тем, что заражают людей, и это позволяет предположить, что мы делили их еще до эволюционного расхождения наших генеалогических древ). Вскоре после этого появились столбняк, сонная болезнь, а также отек и паралич, вызванные трихинеллезом.

Правда, эти болезни поражали отдельных людей, а не группы, и возникали в изолированных случаях. Они не вызывали эпидемий, не приводили к групповым вспышкам и не распространялись в небольших кочевых сообществах. Страдания всегда имели неожиданную природу, и внезапная болезнь одного члена сообщества ничего не значила для остальных 4.

В новом, оседлом мире болезни тихо проникали в деревни и начинали в них распространяться. Бактерии процветали, крепли и мутировали в растущих кучах фекалий и пищевых отходов. Анкилостомы, нематоды и другие кишечные паразиты, которых раньше кочующие охотники оставляли позади, вернулись в уязвимые организмы детей, играющих в грязи. Резервуары и водоемы, вырытые для хранения воды для полива посевов, способствовали увеличению численности комаров и питали паразитов: Entamoeba histolytica, вызывающую амебную дизентерию; Aedes aegypti – комара, переносящего лихорадку денге и предпочитающего жить в искусственных водоемах; шистосом, вызывающих улиточную лихорадку и проникающих в кишечник каждого, кто пил воду из загрязненных колодцев, задерживая рост и повреждая печень и почки; брюшной тиф.

Болезни распространялись и из-за недавно вспаханной земли. Кучи отходов, разбросанных по полям в качестве удобрения, покрывали посевы паразитами и спирохетами, вызывавшими фрамбезию, фурункулы, расстройство желудка, лихорадку и диарею. Земледельцы, расчищавшие новые поля, тревожили клещей-переносчиков цуцугамуши, которые вызывали головную боль и кашель, сыпь и диарею, энцефалит и легочную недостаточность.

Крошечные безобидные домовые мыши, снующие под ногами, и воробьи, ночующие под карнизами, размножались, образуя колонии, и распространяли вирусы, грибки и бактерии. Но это лишь начало беды. Рука об руку с сельским хозяйством шло одомашнивание животных, кардинально изменившее ситуацию.

Волки, уже прирученные охотниками во времена ледникового периода, в какой-то момент породили собак – Canis lupus familiaris, ответвление от генеалогического древа C. lupus с меньшим черепом и карими глазами. К концу ледникового периода некоторые из них стали жить вместе с людьми. Самый древний из скелетов Canis lupus familiaris был обнаружен в захоронении времен бёллинг-аллерёдского потепления вместе с останками его хозяев.

Подобно мышам и воробьям, собаки переносили болезни, тянувшие свои руки к Homo sapiens (лептоспироз и бруцеллез, вызывающие лихорадку и недомогание). Однако болезни, изменившие человеческую историю, пришли от более крупных животных. К 8000 году до н. э., спустя два тысячелетия с начала аграрной революции, жители области Загроса на территории современного Ирана первыми приручили, развели и выкормили диких овец и коз. Постепенно эти тощие выносливые животные превратились в более упитанных и спокойных поставщиков молока, шерсти и мяса. Чуть более чем тысячелетие спустя в загонах к ним присоединились дикие коровы и бизоны, а вскоре после этого еще и свиньи.

Эти дикие животные издавна носили в себе более мелкие формы жизни. Теперь же новая численность скота и людей предоставила этим микроорганизмам совершенно новую площадку для развлечений, изменений и распространения. Они перемещались от коровы к корове, от коровы к свинье, от свиньи к овце, от козла к корове, а иногда и попадали от животного в руку, горло, глаз или легкое человека.

Вирус чумы крупного рогатого скота (вызывающий слезотечение, насморк, диарею, кожные поражения и смерть) веками кочевал вместе со стадами, борясь за выживание. Теперь коровы, как и люди, жили на одном месте.

В стоячей воде и тесных загонах вирус распространялся с беспрецедентной легкостью. Ранее вспышка чумы уничтожала только стада, но вирус встретил человека – и тот пришелся ему по вкусу; в его недрах зрела корь.

Нельзя винить в возникновении M. tuberculosis исключительно коров (иногда на человеческих скелетах обнаруживают следы инфекции, предшествовавшей совместному проживанию коров и человека), но увеличенная численность молочного скота в древних поселениях открыла бактериям новые возможности.

Споры сибирской язвы, долгое время переносимые животными, тоже были рады встрече с людьми. Одновременно с одомашниванием скота произошло массовое распространение B. anthracis и именно в этот момент бактерии внезапно разделились на несколько форм. Каждая из них стремилась существовать дольше, выдерживать худшие условия и распространяться быстрее 5.

Другие микробы таились в овчарнях и загонах для коров. Дифтерия, коклюш, свинка, грипп – все они перешли к человеку от домашнего скота. Тогда они еще не распространились среди людей. Для этого мутирующим организмам требовалось больше людей на меньшей площади. Однако мы держали больше животных в меньших помещениях, приводили их свое жилье, обнимали и целовали их детенышей.

Мы подливали масла в невидимый огонь.

* * *

Огонь распространялся небольшим медленным пламенем.

Недавно одомашненных животных продавали к востоку, югу и западу от Месопотамии, где их впервые приручили. К 6500 году до н. э. свиньи, куры и рогатый скот достигли земледельческих поселений, медленно распространявшихся по внутреннему бассейну Хуанхэ. Там земледельцы выращивали просо для себя и скота. Южнее, на теплых влажных полях у Янцзы, жители поселений выращивали рис. Земледелие и скотоводство неуклонно распространялись вниз по территории современных Лаоса, Таиланда и Камбоджи 6.

Торговцы и странники также пробирались по естественных перевалам, пролегавшим через неприступные Гималайские горы, и вели за собой своих животных. Старейшее индийское земледельческое поселение Мехргарх с домами из кирпича-сырца расположено к западу от долины Инда на плодородном участке равнины недалеко от Боланского прохода. Древнейшие скелеты из Мехргарха лежат рядом с разрозненными останками дичи, и, что примечательно, их зубы не поражены кариесом. Как и древнейшие жители Месопотамии, они продолжали заниматься охотой и собирательством и, возможно, возвращались в Мехргарх как на базу. Однако до 6000 года до н. э. жители Мехргарха начали строить загоны для овец и скота, выращивать ячмень и пшеницу, после чего их зубы стали портиться. Местное население, страдавшее от зубной боли, было изобретательно и поразительно выносливо. В ходе раскопок археологи обнаружили первые в мире зубные сверла, изготовленные из местного кремня, а в останках челюстей нашли высверленные моляры с пломбами из битума 7.

К 5000 году до н. э. ячмень и пшеница, а также овцы и козы распространились на Африканский континент. В долине Нила нашли останки скота, выведенного в Месопотамии, а пшеница, ячмень и лен, которые выращивали сельские жители, пришли из Азии.

Вместе с ними возникли болезни людей и животных.

Некоторые из самых ранних магических заклинаний, записанных египетскими иероглифами, предназначены для лечения чумы крупного рогатого скота (животному делали надрезы на носу и хвосте, а затем произносили: «Тот, кому сделали надрез, либо умрет с ним, либо будет жить с ним»). К югу от Нила подсечно-огневое земледелие не только освободило место для полей, засеянных новыми культурами, но и привело к росту заболеваемости малярией. Anopheles gambiae, комар, предпочитающий человеческую кровь любой другой, до сих пор процветает в созданных человеком пространствах.

Полчища малярийных комаров внесли причудливые изменения в продолжающуюся эволюцию человеческого организма. Малярия процветает в нормальных эритроцитах, но не выживает в серповидных, образующихся из-за определенного поврежденного гена. Африканские земледельцы с одним поврежденным геном и несколькими серповидными клетками (серповидноклеточный признак) реже умирали от малярии, имели больше детей и передавали им ген. Только в США 8 % населения африканского происхождения до сих пор остаются носителями серповидноклеточного признака. Но поскольку серповидные эритроциты плохо переносят кислород, дети, унаследовавшие два поврежденных гена (по одному от каждого родителя), имели слишком много серповидных клеток и умирали 8.

Оспа – «самый ужасный из всех служителей смерти» – начала свою долгую медленную эволюцию. Точное время ее появления до сих пор неизвестно. Оспа не оставляет следов ни на костях, ни на зубах. Ее самые ранние видимые признаки можно найти на покрытой оспинами мумии молодого Рамсеса V, правившего и умершего на закате XX династии (II век до н. э.), но это лишь показывает, что вирус уже циркулировал среди людей в течение неустановленного времени. Известно, что вирус берет свое начало от грызунов, распространявших болезнь после бегства из вырубленных африканских лесов в первые деревни 9.

Сначала деревни выросли в маленькие города, а маленькие города – в большие. Крупные города предлагали защиту от диких животных и бандитов, более широкий ассортимент товаров и большее число покупателей, более легкий доступ к кузнецам, плетельщикам корзин, жрецам и врачам. К середине IV тысячелетия до нашей эры пастухи, земледельцы и скотоводы постоянно мигрировали в обнесенные стенами огороженные территории (явление, известное как приток), и города быстро расширялись. В Иерихоне и Мегиддо, расположенных к востоку от Средиземного моря, жило до 3000 человек. В городах Негада и Нехен, стоявших вдоль Нила, проживало не менее 5000.

Учитывая, что стадион «Тайгер» в городе Батон-Руж вмещает 102 231 футбольного болельщика, эти цифры могут показаться не слишком впечатляющими. На самом деле все население Иерихона могло бы комфортно разместиться на большом коммерческом круизном судне. Однако близко расположенные дома создавали совершенно новую человеческую сеть. В течение жизни натуфийский охотник-собиратель мог соприкоснуться, поговорить или обменяться дыханием с сотней других людей. Земледелец, живший в деревне на берегу Хуанхэ или Евфрата, – возможно, с тысячей. А что насчет иерихонского торговца или нехенского гончара? С 10 000–20 000.

Это как если бы еженедельный поход в сельский продуктовый магазин, где несколько местных жителей кашляют на продукты и чихают на ручки тележек, внезапно превратился в ежедневные посещения ресторанов и общественных туалетов Международного аэропорта имени Кеннеди 10.

* * *

Когда IV тысячелетие до нашей эры сменилось третьим, население некоторых городов превысило 50 000 человек и продолжило расти. Туда переселялись сельские жители.

Рождаемость росла. Все больше людей теснились в маленьких темных домах, производили больше мусора, питались менее разнообразно и получали меньше солнечного света – естественного врага микробов. Воздух, выдыхаемый одним человеком при плевании, кашле или чихании, сразу вдыхался кем-то поблизости. Отходы накапливались, загрязняя колодцы и улицы. Недоедание делало каждого человека подходящим хозяином для возбудителя болезни.

Высокая плотность населения в городах давала новорожденному демону в виде заразной болезни простор для процветания и роста. Эпидемическим болезням, преследующим нас на протяжении тысячелетий, для процветания требовалось определенное количество хозяев, а для распространения – постоянный приток новых людей.

Заразившись, больной горожанин либо умирал, лишая вирус дома, либо выздоравливал и вырабатывал иммунитет, поэтому вирус мог выживать, только постоянно распространяясь в новые тела. Города впервые стали домом для массовых заболеваний, которые могут существовать лишь до тех пор, пока они беспрерывно переходят от человека к человеку 11.

Мы не можем точно определить время, когда произошла первая эпидемия кори, возникла старейшая форма простуды, случилась первая эпидемия холеры или распространилась дифтерия. Более того, мы даже точно не знаем, какие болезни поражали городских жителей примерно в 3000 году до н. э. Выжившие не писали о смертях и не гравировали надгробия, способные сохраниться до наших дней, и лишь немногие из смертельно опасных болезней оставляли заметные следы на костях и зубах.

Однако мы можем с уверенностью заявить, что по мере роста городов их жители умирали все чаще. Любая статистика прошлого говорит нам, что горожане раньше уходили из жизни. Вот один из многих примеров: в древнем мегаполисе Риме семь из десяти жителей умирали в возрасте моложе 30 лет. В римской сельской местности обратная статистика: только трое из десяти умирали до 30-летия. Почти 15 % сельских жителей доживали до 80-летнего возраста – рубежа, которого не достигал практически ни один горожанин.

Эта статистика аналогична для каждой эпохи, в которой мы можем проследить разницу между городом и деревней. Как сказал британский биолог Джон Кэрнс, города были кладбищем человечества 12.

И все же люди продолжат стекаться в города и в них умирать.

* * *

Новая пугающая сила вошла в этот мир, как только мы в нем обосновались. Что-то изменилось, и это медленно приходящее к нам понимание находится на самом краю нашего коллективного сознания. Биология говорит: люди умирали всегда. Несмотря на это, наша родовая память, кажется, хранит отголоски далекого прошлого, когда тело выходило из некоего изначально здорового состояния и внезапно становилось уязвимым для смерти.

С древнейших времен мы чувствовали: мы не предназначены для того, чтобы болеть или умирать именно так, и когда-то у нас были иные отношения с землей, окружающими животными и даже грязью. Истории отражают наше недоумение, вызванное этим изменением. Древнейшие записанные сказания приходят из Месопотамии, где впервые были проведены сельскохозяйственные эксперименты и укоренились первые деревни.

Древнейшая шумерская поэма «Энки и Нинхурсаг» говорит нам, что когда-то существовало место, где царили безопасность и мир. Этим местом была чистая и светлая земля Дильмун, еще безлюдная и пасторальная, без оживленных городских площадей, торговцев и толп покупателей. Никакого зла тогда не было. В этом пока не полноценном городе не было рынка, забоя животных и болезней. Дильмун описывается так:

Там лев не бьет.

Волк ягненка не рвет.

Там собака сторожевая, как козлят стерегут, не знает.

…

Там хворь глазная – «я хворь глазная» – не говорит.

Там хворь головная – «я хворь головная» – не говорит³.

Но есть одно «но»: там нет болезней, но нет и садов или возделанных полей, нет колодцев или каналов для орошения. Рай не может двигаться вперед. Он статичен, нереализован и неустойчив.

Шумерское решение этой проблемы неприкрыто ироничное. Богиня-мать Нинхурсаг, желающая разбить сад, жалуется своему божественному супругу, создателю и богу воды Энки, на нехватку пресной воды. Он немедленно помогает ей, резвясь и радостно совокупляясь во всем, что хотя бы отдаленно имеет женский облик, включая болота вокруг самого Дильмуна (щетинистый тростник, обрамляющий влажную землю, видимо, напомнил ему о чем-то другом).

Колодцы начинают наполняться, соленая вода сменяется пресной, на вспаханных полях вырастают злаки. Нинхурсаг разбивает сад, где растут огурцы, финики и виноград. Прибывают торговцы, привозя драгоценные камни и полированное дерево, рулоны шерсти и горшки специй. Богатства стекаются в Дильмун.

Как и болезни.

Энки, не имеющий представления о личных границах, бродит по саду Нинхурсаг, срывает восемь растений и съедает их, после чего восемь частей его тела начинают болеть. У него появляется головная боль, рот покрывается язвами, сводит бок, саднит горло. Впервые за свою божественную жизнь он испытывает боль, поэтому он растерян и зол.

Вода приносит с собой сады и поля, а сады и поля – пищу и процветание, но вместе с ними приходят болезни и смерть. Эта ассоциация идет красной нитью и через последующие истории. Во-первых, есть время до: момент затаенного дыхания, когда все находится в равновесии. Это сияющий миг перед началом бури. На горизонте уже видна тонкая темная линия, которая служит далеким предупреждением. Катастрофа приближается коварно и медленно, выскальзывая из свежевозделанной земли, спускаясь с фруктовых деревьев, рождаясь из дыхания животных и в итоге обрывая долгую жизнь.

Эта история повторяется везде, где разбивались сады и строились города. Как гласит древнекитайский текст «И-Чжоу-шу», легендарный целитель Шэнь-нун познакомил Китай с земледелием и одновременно столкнулся с болезнями. Вместе с культурами, которые он научил свой народ выращивать, – рисом, просом, пшеницей и бобами – пришла смерть. Шэнь-нун пробовал все растущие культуры, в результате чего отравлялся снова и снова, но чудесным образом выжил, справившись с болезнями, вызванными потреблением продуктов с земли. Он искал лекарства, решение проблем и помощь в борьбе с новыми угрозами и стал богом земледелия и медицины. Сады, зерновые культуры, смерть – все они были сплетены воедино 13.

В африканских сказаниях понимание того, что дикие животные, попавшие в человеческие сообщества, приносят с собой болезни, более очевидно. «Давным-давно, – гласит сказка народа менде с западноафриканского побережья, – смерть жила в кустах и не приходила в деревни. Люди не умирали». Однако в один роковой день охотник наткнулся на Смерть, которая с удовольствием жарила кусок мяса на неразожженном костре. Он принял гостеприимство Смерти, поел с ней и принес немного мяса в деревню для своей семьи. После этого Смерть пришла в деревню, требуя уплаты долга, и забрала ребенка охотника. В Северо-Восточной Африке верили в маленькое быстрое лесное существо, которое прибежало в ближайшую деревню, чтобы сообщить плохую новость недавно появившемуся человечеству: до этого люди были бессмертны, но отныне они будут умирать [14, 15].

Во всех подобных историях приход смерти меняет все окончательно и бесповоротно. Так и случилось с быстрорастущими деревнями и новыми городами. Мы утратили способность повернуть назад. Как выразилась антрополог Анна Бельфер-Коэн, начало земледелия и скотоводства стало точкой невозврата для человеческой экономики. Мы продолжали неумолимо одомашнивать, менять и покорять физический мир, заставляя его существовать на наших условиях, а не наоборот 16.

Во всех этих историях мы обмениваем долгую жизнь на все остальное, что приносит оседлость и жизнь в городе: изобилие еды, душевный комфорт, процветание. Эти изменения воздействовали напрямую на наш рептильный мозг, подобно плитке шоколада или макаронам с сыром: они убеждали нас, что именно здесь безопасность, выживание и долгая жизнь. Однако наше мифическое воображение знало то, что не признавало тело: за все нужно платить. Большее количество калорий, изобильная пища, легкость и безопасность были одновременно неотразимы и смертоносны.

С тех пор мы с тоской оглядываемся на времена до того, как потеряли свое бессмертие.

Глава 3
Рождение вины: мы пытаемся избежать гнева богов

5000 лет назад

Барашку восемь месяцев. Давно разлученный с матерью, он становится буйным и норовит пободать своего хозяина. До этого он видел от людей лишь доброту. Его загон в идеальном состоянии, в поилке всегда есть вода. Каждый день ему приносят свежее сено, а иногда и горстку зерна. У него есть укрытие от частых бурь и прохладное тенистое место, где можно вздремнуть в самые жаркие дни.

Поэтому барашек лишь слегка озадачен, когда его поднимают и несут в странное темное место. Ему в пасть вливают воду, он трясет головой и отплевывается. Наступает пауза, молчаливое затишье. За ним наблюдают.

Он чувствует странную острую боль под челюстью, начинает кашлять и отбиваться от невидимого врага. Это странный кашель: глубокий, влажный и мучительный. А затем – ничего.

Борьба прекращается. Кровь, струящаяся в сосуд под рифленой поверхностью алтаря, замедляется. Жрец проводит кончиком ножа по шерстистому животу, рассекая кожу и осторожно разрезая оболочку, удерживающую внутренние органы. Кишечник выскальзывает на камень. Жрец ждет, а затем, произнеся ритуальные слова, вновь вводит нож в еще теплую полость и отделяет печень и легкие от их окровавленных креплений.

Два послушника уносят неподвижную тушу. Жрец настороженно замер, скользя взглядом по завиткам, полумесяцам и эллипсам разложенных перед ним органов. Ранее он изучал эти узоры, наблюдая за тем, как его наставники интерпретировали знаки.

Здесь заключено божественное послание, совершенно очевидное для всех зрячих.

* * *

На дворе 1770 год до н. э. Шумерский царь Зимри-Лим правит в Мари на берегах Евфрата, и одна из знатных женщин его двора, некая Шаттам-Киязи, тяжело заболела. Ранее она побывала в небольшом городке Сагаратум на территории Мари, и по мере усугубления болезни царь (он был женат, но, возможно, не просто так интересовался здоровьем Шаттам-Киязи) забеспокоился. Он попросил своего жреца Аскудума поставить диагноз.

Аскудум делает это, выпотрошив барашка.

Ритуальное жертвоприношение животного (как правило, овцы) и осмотр его внутренностей – одна из древнейших известных нам форм гадания (возможно, современным читателям она покажется и самой странной). Большинство из нас не разделывают туши животных, мясо уже продается порционно, и зачастую в нем почти нет крови. Мы не прикасаемся к внутренним органам и смутно понимаем (возможно, видели рисунок в старой кулинарной книге), что едим мышцу. Еще мы знаем – хотя большинство предпочитают об этом не думать, – что животными управляет мозг, поэтому на современных скотобойнях коров и свиней оглушают перед убоем.

Древние воспринимали смерть животных иначе.

Они не понимали, как работает мозг, но знали, что животное умирает, когда из него уходит кровь, поэтому они сливали ее и ждали, пока борьба прекратится. Они вскрывали животных и частично понимали, что видели внутри: кости не требовали объяснений, дыхательные пути проводили воздух (опять же, что-то важное), а желудок и кишечник содержали пищу и то, во что она превращалась.

Но, в отличие от других продуктов, например стеблей зерновых или початков кукурузы, тела выглядели жутко. Что-то непостижимое и внеземное как будто оживляло их. Тела были глубокими колодцами тайн, скрытых под кожей.

Только боги могли проникать внутрь живых тел и оставлять под кожей сверхъестественные послания человеку, которые можно было прочитать в течение короткого времени сразу после смерти. Ритуальное жертвоприношение начиналось с заклинания, признающего, что боги обладают этой силой, и просящего их «написать на плоти изнутри». Затем жертвоприношение обнажало это послание 1.

В ходе раскопок были обнаружены шпаргалки, которыми пользовались шумерские жрецы: глиняные модели печени и других органов, аккуратно разделенные на секторы с расшифровкой значения отметины или пятна в каждом из них 2. Жрец Аскудум, изучая трещины на внутренних органах барашка, увидел нечто знакомое: свежие отпечатки пальцев разгневанного божества. «Совершенное мной жертвоприношение⁴, – сообщил он своему господину, – указало на руку Иштар-Радан из Экаллатума».

Qāt ili – «рука бога». Это словосочетание повторяется снова и снова в жертвоприношениях, совершаемых для того, чтобы выяснить причину хвори. Рука бога достигла Шаттам-Киязи и вызвала ее болезнь, а также проникла в жертвенное животное и оставила следы, с помощью которых жрец мог найти объяснение болезни 3.

Иштар-Радан была богиней-покровительницей города Экаллатума, находившегося недалеко от царского двора. Оказалось, Шаттам-Киязи обещала посетить Экаллатум, чтобы почтить его божественную покровительницу, но пренебрегла этим долгом ради прогулки по Сагаратуму. В отместку разгневанная Иштар-Радан ткнула в Шаттам-Киязи пальцем.

Однако болезнь не конец истории. Богиня хотела, чтобы ее подданная знала, почему она заболела, и искупила свою вину. Именно поэтому ее божественный перст также проник в барашка и оставил жрецу многозначительное послание.

Шаттам-Киязи совершила ошибку, но после того как жрец прочитал послание богини, больная могла убедить Иштар-Радан убрать от нее болезнетворную руку. Все, что ей оставалось сделать, – это искупить свои грехи. «Богиня призывает [Шаттам-Киязи] отправиться в Экаллатум, – заключил Аскудум. – Пока она не поедет в Экаллатум, болезнь не отступит» 4.

* * *

До этого времени люди молились об условиях своего мира. Однако, судя по имеющимся данным, они молились о том, чтобы узнать, что произойдет, а не о том, как это изменить. Ритуалы проводились для того, чтобы предопределенные события шли по расписанию: солнце вставало, дождь шел, а рыба заплывала в сети. Эти закономерности стали понятны после того, как люди обосновались на одном месте на достаточное количество поколений и захотели обеспечить наилучшие условия для их воспроизведения.

Гадания на органах животных, проводившиеся для получения ответов на вопросы, не связанные с болезнями, ярко это демонстрируют. Один жрец писал своему царю: «Мой господин собирается приехать в Ниппур, и я провел гадание, но знамения неблагоприятны для поездки. Что касается уборки ячменя в низинах, прогноз благоволит на три дня. Поэтому я быстро собрал весь город, вплоть до молодежи, и отправил их собирать ячмень в низинах» 5.

Эти результаты отражали веру в то, что события природного мира в значительной степени предопределены. Они вписаны богами в кости Вселенной и заложены настолько глубоко, что их отражения появлялись в самых сокровенных частях тел живых существ. Умея читать послания во внутренностях животных, мы могли обнаружить божественные закономерности и организовывать поездки, сбор урожая и действия в соответствии с ними.

Жрец, выяснявший лучшее время для сбора ячменя или поездки в Ниппур, совершал картографическую экспедицию по внутренностям овцы. Он не ожидал, что бог, если обратиться к нему надлежащим образом, сможет – если даже живет во вселенной, где это возможно, – изменить время созревания ячменя или условия поездки в Ниппур. Жрец просто хотел наметить курс, который позволит избежать существующих трудностей 6.

Чувство вины перед немилостивым божеством, потребность ублажить его – все это приходит позднее, с ростом заболеваемости. В конце концов рост городов никак не повлиял на созревание ячменя или частоту дождей, однако он изменил состояние нашего здоровья. Мы становились все более больными и умирали чаще.

Именно поэтому шумеры начали вечный поиск ответа на вопрос, чем вызван гнев богов.

* * *

Батахрум потерял всех троих своих сыновей.

Он взял их с собой в поездку в соседний город. Возможно, его жена, снова беременная и измученная потребностями непослушных маленьких мальчишек, нуждалась в отдыхе, поэтому Батахрум взял их в поездку, а вечером уложил в постель.

Утром все трое детей были мертвы.

Городской жрец – единственный беспристрастный летописец катастрофы, унесшей жизнь целой семьи, – написал: «Три сына Батахрума… все они умерли вместе… их оставили на ночь в постели. Утром вынесли и похоронили. И я услышал от окружающих, что у него было серебро Бога». Об убитом горем Батахруме немедленно стали шептаться: он украл сокровище из храма покровителя города, и поэтому его сыновья скончались.

Молодая Аттузар страдала от сыпи. Она казалась верной служанкой своей госпожи из королевской семьи, но очевидно, это было не так; сыпь доказывала, что она – воровка или кто-то еще хуже. «Аттузар, служанка Хушшутум, переполнена карой Божьей, – писал главный евнух. – Я изгнал эту женщину из дворца. Старшие канторы должны прийти и убрать за ней».

Шиматум упала на улице с припадком. «Она сказала оскорбительные слова о моем господине, – самодовольно записал глава города, – и Бог покарал ее» 7.

Пойманные рукой Бога: наше самое раннее чувство вины, вызванное осознанием преступлений против божественного, возникает, когда мы пытаемся справиться с растущей неисправностью наших тел. «Друг мой, – говорит Энкиду своему товарищу Гильгамешу в старейшем из известных письменном эпосе, который предшествует даже самым древним медицинским текстам, – слушай мой сон, что я видел ночью:

Ану, Эллиль и Шамаш меж собой говорили.

И Ану Эллилю вещает:

„Зачем они сразили Быка и Хумбабу?“

Ану сказал: „Умереть подобает

Тому, кто у гор похитил кедры!“ 8»⁵

Двое мужчин были переполнены животной силой и тестостероном до момента расплаты, пока боги наконец не заметили их грехи и не наказали болезнью. Лихорадка сжигает Энкиду, его внутренности кипят, он ложится в постель и больше не встает. Это результат заслуженного гнева богов⁶.

Самые ранние истории, объясняющие, как смерть вошла в мир, не возлагают ответственность на человечество. Смерть зловеща, но чужда – она приходит извне. Только в более поздних сказаниях болезнь начинают связывать с моральной виной. Нам на Западе, конечно, наиболее знакома притча из Книги Бытия. Как и в более древних сказаниях, смерть приходит в форме внешнего вторженца, в этом случае сатанинского змея, проскользнувшего в Эдем.

Новое здесь – это чувство вины.

Женщина делает первый шаг, совершая грех сомнения и непослушания Богу-Творцу (и неслучайно, что в древние времена женская смертность, во многом обусловленная опасными родами в кишащих бактериями помещениях, была почти вдвое выше мужской). Однако мужчина тоже был проклят болезнями и болью из-за отсутствия веры. Шумерская версия этого греха появляется в виде истории о потопе: люди с черными головами были слишком шумными, разрушительными, многочисленными и грубыми, поэтому совет богов решает смыть их в пользу мира и покоя.

Эти черты сохраняются на всем обширном ландшафте ранних цивилизаций.

Рост заболеваемости и смертности начинает объясняться простой причиной: заболевший согрешил.

Самые ранние имеющиеся у нас артефакты из Китая династии Шан (многовековая династическая традиция, последовавшая за эпохой Шэнь-нуна и его преемников, Трех властителей) – это надписи на гадальных костях. На фрагментах костей нет упоминаний о мифах, политических движениях или внутренних кризисах – вопросы касаются причин болезней.

Как и в случае с гаданием на внутренних органах, толкование гадальных костей предполагало, что ответы на самые неясные и таинственные вопросы кроются внутри живых тел. Но вместо того чтобы исследовать органы животных, гадатели времен династии Шан очищали и высушивали крупнейшие кости, писали на них вопросы, а затем прикасались к ним нагретым металлом. Узор из трещин, мгновенно появлявшийся на поверхности, давал ответы.

Практически всегда ответ крылся в вине – больной ранее оскорбил некую высшую силу и теперь несет наказание.

Для людей династии Шан этой силой обычно был не демон или бог, а предок, вознесшийся в царство духов и передающий послания пациентам на земле. Однако диагноз был все тот же: виноват пациент. Он неправильно выполнил обряды в честь умершего или не почтил предка должным образом. За этим следовали рекомендации: принести жертвоприношения в качестве извинения и искупить вину посредством исполнения долга, которым человек ранее пренебрег 9.

Династию Шан сменила династия Чжоу, и вместо костей стали использовать черепах. Их не приносили в жертву: с живой черепахи срывали панцирь, после чего к нему прижимали нагретый металл. На панцире мгновенно появлялись десятки крошечных трещин, каждая из которых указывала на скрытую реальность.

За важностью этих маленьких предзнаменований стояла философия Вселенной. Трещинки были метафорами почти незаметных изменений, запускающих масштабные сдвиги: небольшое повышение температуры, вызывающее засуху, одинокий протестующий голос, раздающийся прямо перед масштабным народным восстанием, боль в животе, превращающаяся в предсмертную агонию.

Маленькие изменения указывали на более масштабные, причем не одним способом. Болезнь одного человека могла иметь гораздо более глобальные последствия. Если кто-то из людей совершал проступок и недовольные предки насылали болезнь, проклятье могло быстро и незаметно распространиться на других – так обычно и случалось. Нужно было быстро искупить вину, чтобы избежать более масштабной катастрофы. В противном случае Чжоу могли бы пережить цзи нянь, год, когда из-за недовольства духов болезни распространялись бы беспрепятственно 10.

От загадок человеческого тела гадание по черепашьему панцирю перешло ко всевозможным более глобальным вопросам: наиболее благоприятное место для новой крепости на Хуанхэ, вероятность успеха нападения на захватчиков с севера, разумность назначения некоего аристократа на должность министра. Однако все эти вопросы начались с попытки выяснить, почему болезнь пришла и может ли она распространиться.

* * *

Чтобы понять, почему чувство вины лежит в основе болезни, нам нужно проанализировать древнее представление о заболеваниях в целом.

Как и мы, древнейшие народы считали болезнь чем-то внешним, что атакует организм и разрушает его. Болезнь не исходила изнутри. Она была захватчиком, и потому ее можно было изгнать, найдя брешь в стене, слабое место, через которое проник враг 11.

Самый очевидный ответ на вопрос о том, почему мы заболели – тот, что дает нам иллюзию наибольшего контроля, – связан с нашими недостатками: грехами и проступками. С ними мы можем что-то сделать. Вина вселяет в нас силу. Она дает нам возможность улучшить ситуацию, раскаявшись и искупив грехи.

Вина также успокаивает нас, когда заболевает кто-то другой: он разгневал богов, мы – нет. Он грешник, мы праведники. Мы не будем страдать и умирать – по крайней мере не в этот раз.

Эта мысль живет в нас и сегодня. Мы, конечно, знаем, что некоторые наши решения повышают риск заболеть, например раком, поэтому можем возлагать вину на заболевших и гордиться своей добродетелью, пока сами остаемся здоровыми. Здоровый образ жизни, органическая пища, йога – все это хорошо, потому что эти факторы предотвращают болезни. Если диагностируют серьезное заболевание, например рак или боковой амиотрофический склероз (БАС), от нас ждут, что мы будем бороться, проявлять твердость духа и выбирать свою судьбу.

Если мы все же заболели, вероятно, сами же в этом и виноваты.

Это убеждение преследовало нас последние 200 лет, несмотря на то что мы пришли к более четкому представлению о протекании болезни. В 1945 году Американская медицинская ассоциация строго предупредила женщин, что они сами ответственны за поиск ранних симптомов рака груди:

«Если женщина не обращает внимания на эти признаки или после их обнаружения не обращается за квалифицированной медицинской помощью до тех пор, пока не минует ранняя, наиболее излечимая стадия рака, ей некого винить в последствиях, кроме самой себя» 12.

Те, кто не «не обращает внимания» на симптомы или продолжает следовать нездоровым привычкам, сами виноваты в своих болезнях, лаконично подытожил Мик Малвейни, директор Административно-бюджетного управления администрации Трампа. Он настаивал на том, что американские налогоплательщики не должны нести ответственности за «человека, который сидит дома, плохо питается и страдает от диабета».

Как сказано в январской редакционной статье в New York Times, эта непоколебимая убежденность привела к некоторым сомнительным решениям в области государственной политики:

«В 2007 году Западная Виргиния попросила лиц, имеющих право на Medicaid⁷ подписать соглашение о личной ответственности для получения расширенных льгот. Соглашение требовало от людей приходить на приемы к врачам, принимать лекарства, избегать ненужных посещений отделения неотложной помощи и проходить медицинские осмотры. Тем, кто не подписал соглашение или не смог выполнить обязательства, сократили льготы. Их перевели на базовый план, который ограничивал покрытие стоимости рецептурных препаратов, затруднял доступ к психиатрической помощи и помощи в борьбе со злоупотреблением веществами, а также исключал программы контроля веса и обучения правильному питанию» 13.

Эксперимент провалился, и соглашение о личной ответственности было отменено три года спустя.

Чувство вины зародилось в древности, когда мы столкнулись с тайной болезни. Сначала оно возникло в отношении наших тел, а затем распространилось на внешний мир: на дожди, эпидемии и другие факторы, влияющие на наше существование в физической вселенной. Чувство вины остается частью нашей реакции не только на болезнь, но и на всевозможные несчастья и катастрофы. «Я потеряла ребенка из-за питания, недостатка физической активности или своего неверного отношения к беременности». «Аварии бы не произошло, если бы мы просто вышли из дома на 15 минут раньше. Он был бы жив, если бы я не попросила его сбегать в магазин на углу за ночным перекусом». «Будь я чуть более осознанным, чуть более бдительным, чуть более внимательным, все было бы в порядке».

Спустя столько веков мы до сих пор пытаемся умилостивить богов.

Глава 4
Жрецы и врачи: естественное и сверхъестественное разделились, но не полностью

Давайте перенесемся на два с половиной тысячелетия назад. Мы очень долго жили на одних и тех же местах. На территориях древнейших городов возникали и распадались царства. Сотни поколений рождались и умирали. Теперь мы пишем. Храним записи. У нас есть история. И на протяжении сотен лет мы страдаем от эпидемий.

Мы живем достаточно концентрированно, чтобы серьезные инфекционные заболевания могли распространяться и сосуществовать с человеком: оспа, холера, брюшной тиф. Из-за все более частых волн заболеваемости и недостатка питательных веществ, вызванного преобладанием зерновых в рационе (древние кладбища полны чахлых анемичных скелетов), продолжительность жизни составляет около 20 с небольшим лет. Это мир, полный молодых людей, борющихся за выживание 1.

Выживание и понимание.

Заболев, мы продолжаем обращаться к богам и молим о помощи. На скалистом греческом полуострове за увеличением численности населения последовало распространение храмов исцеления, посвященных Аполлону и его сыну – божественному целителю Асклепию. Вместе с болезнями распространялись и абатоны, священные места, куда страждущие приходили молиться о здоровье. Туда приходили люди с проказой, мигренью, слепотой, болью в животе, бессонницей и вшами. Они входили согласно ритуалу: в белой одежде и с подношением богу в руках (обычно петухом, но дубовые листья, деньги, пироги и специально сочиненные песни тоже принимались). Они проводили ночь в специальных спальнях, организованных для больных, в окружении священных змей, пока жрецы, обслуживавшие абатоны, просили божественного откровения о том, как им вылечиться.

Утром жрецы исполняли предписания, полученные в видениях или снах. Они удивляли своим разнообразием. Например, пораженную часть тела должна была тщательно вылизать собака или предписывалось натереть ее мазью из трав и масла. Больному могли подать куропатку, запеченную с ладаном, или чашу вина с размешанным в ней пеплом, а также говорили искупаться в священном источнике, покаяться в грехе или продекламировать гимн в честь бога 2.

Возможно, это не сильно отличалось от древних гаданий по бугоркам на печени и трещинам на черепашьих панцирях, однако кое-что все же изменилось.

Теперь у нас были записи.

Жрецы, лечившие болезни, записывали симптомы и жалобы, лекарства, случаи выздоровления и смерти. Эти записи создали резерв данных, которые можно было сортировать согласно закономерностям.

Рана распухла и сочится. Боги рекомендовали промыть ее раствором кипяченой воды, вина и соли. Рана подсыхает, уменьшается и заживает.

Рана распухла и сочится. Боги рекомендовали спеть оду и поджечь перья. Состояние раны ухудшилось.

Закономерность выявлена.

Перестанем ли мы обращаться к богам за советом? Нет. Есть еще много загадочных недугов, которые, кажется, не имеют иного источника, кроме божественной воли. Поэтому мы продолжаем приносить жертвы, молить, раскаиваться и умолять о пощаде. Но с течением времени (долгого времени, многих поколений ведения записей), когда распространенные недуги неизменно поддаются одним и тем же методам лечения, становится очевидно, что некоторые вещи на самом деле не требуют расходов, времени и жуткой ночи в абатоне в окружении змей. Проще обратиться к жрецу за рекомендованным лекарством. Он уже знает, что делать. Точнее, его помощник знает, что делать, поскольку он видел нечто подобное десятки раз.

Так формировалась техника.

* * *

Первое основное разделение в человеческом знании проходит не между искусством и наукой или наукой и религией, а между техникой и магией.

Техника – это проверенный метод, последовательность шагов, требующих мастерства и практики. Жрец продолжает служить богу, разгадывая тайны, которые непредсказуемо меняются, но его помощник становится врачом. Во многих случаях он может поставить диагноз и порекомендовать лечение без необходимости обращаться к этому божественному источнику знаний.

Поскольку врач владеет техникой, его сила больше не зависит исключительно от богов. Эта небольшая область секуляризма начинает расчищать вокруг себя сферу, где мы можем понимать мир и управлять им, не обращаясь к богам. Теперь между естественным и сверхъестественным пролегла пропасть; ее стороны – это два разных места, с которых мы можем оценить проблему.

Конечно, медицина не первая наука, полагающаяся на технику. Это различие появилось благодаря сельскому хозяйству. Земледельцы, как и помощники жрецов, снова и снова выполняли одни и те же действия. Они часто обращались к богам, но все больше осознавали причинно-следственные связи, наблюдая за тем, как прорастают, растут и созревают поколения посевов. Но именно медицина, самая близкая и необходимая нам наука, положила начало попыткам объяснить весь космос без обращения к богам.

Это самая ранняя форма секуляризма.

Первые известные нам секуляристы размышляли, писали и выдвигали гипотезы на территории Древней Греции в VI веке до н. э. Проследить их теории сложно, потому что ни одно из сочинений не дошло до нас в первозданном виде. Нам приходится восстанавливать труды по отсылкам из более поздних источников.

Этих древних мыслителей называют досократиками, поскольку большинство из них жили до великого греческого философа Сократа (который сам не оставил письменных следов и стал известен благодаря трудам своего ученика Платона). По крупицам доходя от их работ до самого источника, мы видим, как они шаг за шагом создают космос, отражающий человеческое тело.

Вместо того чтобы верить во «множество невидимых сил богов и духов», наполнявших мир, досократики считали, что физическое тело состоит из четырех элементов: плоть, кровь, кости и дыхание. Вселенную тоже составляли четыре стихии: Огонь, Вода, Земля и Воздух. Единственное дошедшее до нас предложение, непосредственно принадлежавшее досократику Анаксимену, звучит так: «Подобно тому как наша душа, будучи воздухом, держит нас вместе и управляет нами, так и дыхание с воздухом окружают весь космос». Это самое раннее явное выражение так называемой аналогии микрокосма и макрокосма: то, как устроено и функционирует человеческое тело, дает нам основу для понимания остальной Вселенной 3.

В обоих случаях эти четыре элемента могут действовать без магии. Эмпедокл из Агригента одним из первых разработал теорию о том, как четыре элемента взаимодействуют в отсутствие постоянного божественного вмешательства. Он утверждал, что они всегда находились в творческом напряжении, «динамическом противостоянии», которое может колебаться сначала в одну сторону, а затем в другую, но всегда постепенно возвращается к равновесию. Его современник Алкмеон Кротонский называл это равновесие изономией, а их старший коллега Пифагор (математик и мистик) был первым, кто использовал термин «гармония» – равновесие, постоянно находящееся под угрозой со стороны «возмущающих сил», способных нарушить четыре элемента и ввергнуть космос в хаос.

Внутри тела эти четыре элемента были представлены жидкостями, или гуморами, которые движутся по тканям и определяют здоровье или болезнь: желтая желчь, находящаяся в плоти, сама кровь, флегма, образующаяся при дыхании, и черная желчь из желчного пузыря или селезенки. Когда эти четыре жидкости перемешаны должным образом, тело находится в состоянии эукразии – равновесия и здоровья. В противном случае возникает дискразия – расстройство системы 4.

Но как добиться баланса жидкостей? Что ж, этот вопрос занимал врачей еще два тысячелетия назад. Однако они могли размышлять о балансе, не прибегая к божественной помощи. «О невидимом боги обладают ясным пониманием, – пишет Алкмеон, уступая первенство пантеону, – но насколько человек может судить… я говорю следующее». В вопросах жидкостей и стихий человек мог утверждать собственное знание. Ему не требовалось молить Аполлона о просветлении.

Более поздние авторы приписывают Алкмеону Кротонскому проведение одного из первых вскрытий. Стремясь разгадать тайну зрения, он открыл зрительный нерв и выдвинул теорию, что образы внешнего мира передаются через этот «канал», переносящий впечатление посредством четвертого элемента (воздуха) в мозг, который он считал вместилищем знания.

На самом деле крайне маловероятно, что Алкмеон препарировал человеческое глазное яблоко или мозг. В V веке греки считали, что состояние мертвого тела влияет на способность души перейти в мир иной, поэтому намеренное изуродование трупа являлось табу. Возможно, Алкмеон предположил существование подобных необходимых каналов и наблюдал белые полые нити зрительных нервов и структуру мозга у забитых животных.

Чего он точно не делал, так это не прибегал к более давней мифологии зрения, согласно которой глаза были первыми органами, созданными богами. Считалось, что Аполлон и Афина обладали особой силой исцелять глазные недуги.

Эти философские концепции открыли путь для теорий о Вселенной в целом, которые не полагались на божественное вмешательство. На протяжении следующих веков множество натурфилософов опирались на эту основу, создавая фундамент той науки, которую мы знаем сегодня.

Это также привело к неожиданному побочному эффекту: врач стал полубогом.

* * *

В конце концов боги никуда не делись. На ранней стадии развития науки мы наблюдаем постоянное стремление назад к небесам.

К 600 году до н. э. Имхотеп, врач египетского фараона Джосера, правившего в III тысячелетии до нашей эры, и первый врач, чье имя сохранила история, уже почитался как бог. Асклепий изначально богом не был; в «Илиаде» он искусный и известный человек-врач. Лишь позже он превращается в сына Аполлона. По мере роста и сближения населения Греции в V–IV веках до н. э. продолжительность жизни стала сокращаться. Гильдия врачей росла, и Асклепий возрастал в своем величии. После опустошительной афинской эпидемии в 429 году до н. э. храмов Асклепия в Афинах стало больше. То же самое произошло в Риме после эпидемии 293–292 годов до н. э. 5

Возвышение врача до божественного уровня отражает древнее почитание тех, кто обладал хоть какими-то знаниями о тайнах человеческого тела (эти тайны частично остаются неразгаданными, ведь даже сегодня, в эпоху, когда нам кажется, что мы понимаем работу организма, происходят странные вещи, не имеющие смысла в контексте современных знаний). Однако это также демонстрирует и успешное присвоение религиозных привилегий врачами. Они добивались этого, охраняя свой статус и используя особый язык и тайный код, чтобы отделить себя от остальных.

В каждой стране это происходило по-своему. Греки первыми разработали систему обучения, где врач мог вступить в свою должность только после того, как прослужит помощником других врачей и изучит их секреты. Непрошедших эту процедуру не считали врачами; это были неспециалисты, которых по-гречески называли ἰδιώτης, идиотами. Изначально это слово обозначало рядового гражданина, не посвященного в профессию, будь то медицина или военная служба. Эволюция слова в его нынешнее значение частично отражает растущую элитарность, на которую претендовало медицинское образование как светское, но священное таинство 6.

Вскоре после этого были основаны греческие медицинские школы и посещение одного из этих учреждений стало обязательным сначала для греков, стремившихся стать врачами, а затем и для римлян. В Китае система обучения, сложившаяся ко II веку до н. э., начиналась с прохождения практики у опытного врача, которая включала в себя клятву о неразглашении тайны. Затем врач предоставлял ученику доступ к своим медицинским текстам для изучения и запоминания. Тексты были написаны секретными шифрами и отличались специализированной терминологией и сложным уровнем интерпретации. В рамках обучения было важно не допустить попадания медицинских знаний в руки непросвещенных неврачей (идиотов) 7.

Сегодня врачи не считаются богами, но следуют тем же ритуалам, что и жрецы: проходят специализированное обучение, изучают свой язык (латынь), ревностно охраняют набор привилегий (рецепты) и с пренебрежением относятся к неспециалистам. Более того, мы, пациенты, принимаем это. Мы хотим, чтобы нас излечил верховный жрец, и врач – это ближайшее его подобие, которое у нас осталось.

В США вся медицинская система до сих пор построена на модели врача-жреца: есть вход на внешнюю территорию (приемная) и внутреннее святилище, где появляется сам врач, аколиты (медсестры) окружают центральную фигуру, и врач обладает полномочиями одобрить или отклонить лечение. В последние годы эта картина претерпела изменения из-за роли страховых компаний, но наше воображение все еще цепляется за эту фигуру. Отсюда наш безграничный интерес к фильмам и сериалам, где врач выступает главным героем: от «Главного госпиталя» до «Скорой помощи», от «Медиков Чикаго» и «Нового Амстердама» до «Ординатора», от «Анатомии страсти» и «Доктора Хауса» до «Блестящих умов».

«Нет ничего в мире, что нельзя было бы объяснить… со временем», – говорит Грегори Хаус, персонаж Хью Лори. Доктор Хаус видит истину там, где ее не замечают другие, спасает жизни, которые иначе были бы обречены, и устанавливает связи между симптомами и заболеваниями с неземной точностью. Он служит посредником между нами и необъяснимым, полубогом, обладающим силой, которой нам не хватает 8.

Глава 5
Определение болезни: мы решаем, что болезнь – результат отсутствия равновесия

Это был поздний ребенок. Долгожданный единственный сын. Теперь ему пять. Он тихо сидит у колодца, ожидая, когда мать закончит черпать воду. Другие женщины искоса смотрят на него и осторожно переходят на другую сторону колодца. Так, на всякий случай. Нехорошо быть слишком близко, когда Бог протянет свою руку.

Ребенок встает, откликнувшись на призыв матери, и поворачивается к ней, но затем застывает, подняв глаза к небу. Окружающие начинают шептаться: в их голосах слышится ужас, смешанный с волнением. Он падает на спину в красный песок и лежит неподвижно. В течение долгой секунды ничего не происходит, но затем его голова поворачивается в сторону. Он начинает дергать руками и ногами, вокруг рта скапливается пена, глаза белеют. Под ним расплывается темное пятно. Женщины у колодца молча ждут, как и его мать. Она тоже знает, что лучше держаться подальше.

Руки и ноги постепенно успокаиваются. Ребенок лежит неподвижно. Его глаза закрываются, а затем открываются вновь. Он поворачивает голову в сторону, разыскивая взглядом мать. Она осторожно подходит к нему и помогает сесть. Женщины снова начинают двигаться, тихо разговаривать.

Бог пришел и ушел.

* * *

Эпилепсия. Греки называли ее священной болезнью, но не были в этом первыми. Шумерский писец приблизительно в 2000 году до н. э. описал эпилептический припадок, «вызванный рукой лунного бога Шина» или его помощника-демона:

«Голова больного поворачивается вправо снова и снова. Руки и ноги его парализованы, глаза закрываются и закатываются. Слюна течет изо рта, он издает звуки… он сам не знает, когда это его охватит» 1.

На протяжении почти полутора тысячелетий, даже в те времена, когда врачи начали вытеснять жрецов в лечении больных, с эпилептическими припадками (неожиданными, пугающими, загадочными) все еще разбирались жрецы. Судороги были признаком того, что в человека вторгся бог или демон. Вавилоняне, следовавшие за шумерами на землях между Тигром и Евфратом, обвиняли во всем личную нечистоту, которая давала демонам возможность заражать страдальцев. В «Трактате Желтого императора о внутреннем»⁸ болезнь связывалась с «долгосрочным вторжением зла». В досократовой Греции эпилепсия считалась наказанием, посылаемым Посейдоном (если больной издавал хрипящие звуки) или богиней земли Кибеллой (если припадок проявлялся сильнее на правой стороне тела и сопровождался скрежетом зубов) 2.

В V веке до н. э. появился греческий врач Гиппократ. Он ничего не писал, но, будучи активным практиком и энергичным учителем, собрал группу преданных учеников и последователей, которые записали его наставления в сборник, ныне известный как Корпус Гиппократа.

Во многих отношениях Корпус был первым полностью светским медицинским текстом. Гиппократ и его ученики не отрицали Асклепия, бога медицины (или любого другого бога), но после десятилетий тщательного ведения медицинских записей они пришли к выводу, что большинство (если не все) болезней вызваны исключительно физическими факторами, которые могут обнаружить врачи.

Эпилепсия стала для этого наглядным примером. «Идея о божественной природе [эпилепсии], – едко замечает Гиппократ, – поддерживается человеческой неспособностью ее постичь».

Гиппократ, как и его последователи, был прагматичным натуралистом: если вы не можете что-то увидеть и исследовать, не следует строить об этом теории.

Он основывает свое объяснение эпилепсии, самой непонятной из болезней, на наблюдениях. Люди, получившие черепно-мозговые травмы, гораздо чаще страдают от внезапных судорог, поэтому причина этого синдрома явно кроется в голове. Греки не знали, что именно происходит в черепе, но понимали, что желеобразная масса внутри него каким-то образом управляла телом. «Мозг обладает наибольшей властью в человеке – объясняет Гиппократ в трактате «О священной болезни» 3.

А как же ребенок, у которого были судороги, но черепно-мозговые травмы в анамнезе отсутствовали? Гиппократ и его последователи и тут придерживались веры в естественные причины. Судороги следовали за проблемами с головой, что образовывало причинно-следственную связь. Видимо, с мозгом было что-то не так.

Но что?

В поисках ответа на этот вопрос они обратились к самым современным наблюдениям. Алкмеон Кротонский и другие пришли к нынешнему консенсусу: четыре основные телесные жидкости (желтая желчь, кровь, флегма и черная желчь) можно наблюдать, измерять и даже сливать. Нормальное состояние этих четырех жидкостей – гармония и идеальное соотношение (эукразия). Однако телесные жидкости крайне чувствительны к окружающей среде. Они постоянно колеблются в ответ на изменение температуры и ветра, качество питьевой воды и окружающий ландшафт. Эти внешние факторы могут с легкостью привести к их дисбалансу. Этот дисбаланс, или дискразия, и есть причина болезни.

Итак, утверждал Гиппократ, эпилепсия, как и любая другая болезнь, должна быть вызвана дисбалансом, а не демонами. Избыток флегмы или желчи скапливался в голове, вместо того чтобы равномерно распределяться по телу, и блокировал нормальный ток воздуха и крови, вызывая страшные припадки.

Как это лечить?

Как и в случае любого другого дисбаланса, путем коррекции температуры, ветров и воды, которые изначально привели к дискразии. Отсюда и название главной работы Корпуса: «О воздухе, водах и местностях».

Она начинается так: «Кто захочет изучать медицину правильным образом, должен сделать следующее: прежде всего принять во внимание времена года, в чем каждое из них имеет силу… ветры, как теплые, так и холодные… качества вод… И на самую землю нужно обращать внимание, голая ли она… или заросшая… и расположена ли она на местности углубленной… или же высокой… Кто, исследуя таким образом, будет предузнавать случайности времен… немало преуспеет и в искусстве» 4.

Эпилепсия ничем не отличалась от лихорадки, катара, боли в животе или боли в суставах. «Болезнь, называемая священной, – заключает Гиппократ, – вызвана теми же причинами, что и другие, а именно тем, что входит в тело и покидает его, в том числе холодом, солнцем и ветрами, которые постоянно меняются и никогда не останавливаются» 5.

* * *

Девочке пять лет. Она младший ребенок в большой обеспеченной семье и единственная дочь. Мать и няня, которые души в ней не чают, наряжают ее в крошечные изысканные платьица, сшитые по образцу тех, что носили дети королевы Виктории. Ее блестящие каштановые локоны каждое утро аккуратно укладывают, перевязывают розовой лентой и украшают цветами. Ее детская роскошна: подушки и игрушки, мягкие ковры и диваны.

Она никогда не остается без присмотра.

В три года у нее случился первый припадок. Она споткнулась и упала, что часто случается с маленькими детьми, но вместо того чтобы подняться на ножки, осталась на полу. Ее голова дергалась, руки хватали воздух. Няня подхватила девочку на руки и поспешила положить ее в холодную ванну. Спустя время припадок прекратился.

Однако приступы повторялись снова и снова. По совету врача (лучшего из возможных) мать с ребенком отправились за город, подальше от лондонского шума, пыли и жары. Дни девочки размеренные, тихие и неспешные; ее игрушки не издают громких звуков, а детская оформлена только в успокаивающих приглушенных тонах. Три раза в неделю она купается в близлежащем теплом источнике, и как только выходит из воды, на ее руки и ноги надевают шерстяные чулки и варежки. Ее держат на строгой диете: молоко и мягкие овощи, вареная курица и каша (врачи строго предписали не давать ребенку соленое мясо, выпечку и сыр; мать девочки даже запретила держать их на кухне.) Она выходит на улицу только рано утром или поздно вечером, когда движение экипажей и лошадей стихает, больше не вызывая эмоционального волнения и не поднимая пыль. Прогулки совершаются лишь в спокойные погожие дни. В туманную или ветреную погоду она остается в доме и пьет чашку горького эля, сильно разбавленного водой.

Ей лучше. С последнего припадка прошли месяцы. Однако мать яростно оберегает ее, потому что даже малейший дисбаланс в ее маленьком замкнутом мире может снова вызвать приступ 6.

* * *

Если первые фундаментальные изменения произошли еще в самом начале эпохи Гиппократа, то в викторианской эпохе этот сдвиг стал общепризнанной истиной. Со времен первых случаев головной боли и расстройства желудка болезнь стали приписывать внешнему воздействию. Технический термин для этого – модель болезни как самостоятельной сущности. Существует нечто внешнее, что делает тело больным. Историки болезней дали этому другие названия: Овсей Темкин назвал это «онтологическим» взглядом («болезни [существуют] как отдельные сущности с предсказуемым и характерным течением»), а Артур Кляйнман описал это как «болезнь в ее понимании медицинским миром», иными словами, определяемую извне тела, существующую в абстракции и отдельно от ее проявления в конкретном человеке (взять, к примеру, грипп или простуду – они реальны, даже если сейчас вы ими не больны).

Как уже было упомянуто в главе 3, вы, вероятно, с этим согласны. В начале ХХ века, после 2000 лет господства гуморальной теории Гиппократа, открытие микробов привело медицину назад к модели восприятия болезни как отдельной сущности. На самом деле большинство из нас редко думают о болезни как-то иначе. Болезнь – это дементор, приходящий извне и несущий собственное проклятие. Это то, что, однажды назвав, можно понять. Теперь, когда больны, мы жаждем получить диагноз. Мы хотим, чтобы кто-то озвучил название того, что нас мучает. Получая название (синдром раздраженного кишечника, синдром хронической усталости, COVID-19, рак), мы находим того, с кем бороться: враг с лицом и личностью (своего рода). Это не мы, а нечто внешнее, что вторглось в наше тело и колонизировало его 7.

Но для модели Гиппократа, существовавшей на протяжении как минимум 30 поколений до нас, это было не так.

Для Гиппократа и его последователей тело от природы здорово. Телесные жидкости стремятся к правильному соотношению, однако постоянно подвергаются воздействию окружающей среды. Поскольку каждое тело по-разному реагирует на воздух, воду и места, тела могут с легкостью выйти из строя тоже по-разному. Болезнь – это не вещь, которую можно диагностировать. Это динамическая реакция, глубоко индивидуальная, варьирующаяся от тела к телу: 18 лет или 47, мужчина или женщина, темная кожа или светлая, тучное телосложение или худощавое. Как сказал Джон Риддл, «каждая болезнь или недуг индивидуальны для каждого человека» 8.

На самом деле врач, следующий модели Гиппократа, не диагностировал болезнь как таковую. Он диагностировал опыт пациента. Его обязанностью было уделить пристальное внимание окружающей обстановке больного: еде и питью, влажности и сухости, холоду и жаре, шуму и тишине.

Болезнь была глубоко личной, субъективной и крайне пациентоориентированной. Люди не «заболевали», а постепенно приходили к дисбалансу по мере того, как их жизнь шла наперекосяк. Устранение этого дисбаланса могло привести к излечению.

Оглядываясь назад, мы видим, что случаи излечения при применении подхода Гиппократа были в основном случайными. «О воздухе, водах и местностях» – первый древний текст, давший название астме. Гиппократ полагает, что этот недуг чаще всего поражает людей, живущих в жарких ветреных городах, где вода соленая. Все это наполняет легкие флегмой, поэтому астматикам необходимо восстановить баланс жидкостей, переместившись в прохладное тихое место на берегу озера, где много пресной воды. Тогда выработка флегмы уменьшится и астма отступит.

Разумеется, именно это обычно и происходит, когда астматик уезжает из жаркого, загрязненного и ветреного города в тихое, спокойное и прохладное место, где нет раздражителей. Случайные, но реальные улучшения, вызванные лечением по подходу Гиппократа, создали его врачам-последователям хорошую репутацию. В рамках этого подхода нет места демонам – есть просто жизнь, которую нужно рассматривать как единое целое, чтобы излечить недуг и вернуться к чистому, здоровому, естественному состоянию.

Именно от Гиппократа мы унаследовали неизменную рекомендацию: простуду корми досыта, а лихорадку мори голодом. Это не говоря уже о том, что мы до сих пор называем симптомы, вызванные разными вирусами (риновирус, коронавирус, парагрипп), простудой. Врачи-последователи Гиппократа считали, что слезотечение, насморк и боль в горле вызваны падением температуры тела, связанным с недоеданием. Лечение для восстановления баланса жидкостей заключалось в том, чтобы обильно накормить больного (лихорадка, напротив, была вызвана повышением температуры вследствие переедания, поэтому для восстановления естественного баланса жидкостей в организме нужно было голодать).

Простуда могла быть и следствием недостатка сна, внезапного воздействия холодной сырости, хождения с непокрытой головой и голыми ногами зимой или неосторожным погружением в холодную воду. Это тоже нарушало баланс в теле, вызывая внезапное снижение температуры и нарушение чувственного восприятия. Решить проблему можно было нахождением в теплом сухом помещении и полноценным питанием.

Гиппократовская медицина изобрела простуду, которая до сих пор живет в нас:

«Не уходи: ты можешь простудиться!»

У. Шекспир, «Троил и Крессида» (1602)

«Открытый экипаж был восхитителен, правда, простуды ей было не избежать».

Луиза Кир Грант, «Чарльз Стэнли: роман» (1854)

«Первопричина большинства случаев простуды – неполноценное питание».

Ladies’ Home Journal (1907)

«Ты бы хоть фуражку надел, Пётр Иванович. Простудишься ведь!»

Михаил Арцыбашев, «Война: пьеса в четырех актах» (1916)

«Все трое были забрызганы водой и сияли. „Простудитесь“, – сказал мистер Хелм».

Трумен Капоте, «Хладнокровное убийство» (1966)

Это лишь показывает, до какой степени чистоты школа Гиппократа сметала все, что ей предшествовало. К началу I тысячелетия нашей эры достижение баланса между внутренней средой и внешним миром стало руководящим принципом большинства врачей и оставалось им почти 2000 лет.

* * *

Нам, привыкшим к визитам в клинику, где мы сидим в стерильных кабинетах, пока врач практически не смотрит на нас (предпочитая вместо этого изучать результаты анализов на компьютере), глубоко личный характер медицины Гиппократа кажется очень привлекательным. Задачей врача-последователя Гиппократа было лечить каждого пациента как личность, а болезнь – как уникальное и единственное проявление. Он должен был внимательно выслушать пациента, чтобы порекомендовать изменения, которые приведут к излечению (обычно при этом нужно было смотреть прямо в глаза).

К сожалению, и у этой новой практики был свой недостаток.

В эпоху Гиппократа понятие «болезнь» впервые вошло в употребление как противоположность состоянию покоя. Здоровье стало восприниматься не просто как отсутствие боли и смерти, как это было раньше, но и как спокойная полная жизнь. Благополучие в широком смысле. Равновесие. Покой.

Во всем мире врачи искали не конкретные заболевания, а отсутствие покоя. Болезнь принимала разные формы в разных телах и обстоятельствах не потому, что сами недуги были разными, а потому, что баланс жидкостей менялся в худшую сторону.

Это только усложняло связь между болезнью и виной.

Мы уже видели, что вина оказалась связана с болезнью очень рано. Если забудешь совершить паломничество, чтобы почтить одного из богов, тебя могут поразить боли в животе по пути в другое место. Если украдешь что-то из храмовой казны, твои дети умрут во сне.

Но то было болезнью. Здесь мы имеем дело с отсутствием покоя.

Отсутствие покоя не было произвольным наказанием богов. Оно гораздо теснее переплеталось с повседневной жизнью и считалось следствием безответственности. Болезнь свидетельствовала об отсутствии баланса и означала необходимость искать лучшие модели существования и вести более добродетельную жизнь. (Неслучайно великая медицинская энциклопедия выдающегося персидского врача IX века ар-Рази называется «Добродетельная жизнь».)

Отсутствие покоя – это нарушение равновесия, отсутствие самоконтроля и готовности нести ответственность. Болезнь – это отсутствие добродетели, причем не в отдельном случае, а как образ жизни.

В большей степени, чем когда-либо прежде, болезнь стала нашей виной.

* * *

Алкман страдал.

С каждым вдохом верхнюю часть его тела пронзала боль. Его охватил озноб, а за этим обычно следовала рвота. Он испытывал жжение при мочеиспускании, а в моче виднелись следы крови. Несколько дней из его кишечника выходили лишь крошечные твердые комочки, похожие на козий помет, и острая боль пронзала поясницу.

Он сидел, укутавшись в одеяло и прижав левую руку к груди. У его ног стоял таз с розоватой мочой, а под рукой был стакан морской воды – раньше она помогала (врач посоветовал ее еще тогда, когда Алкман жил южнее, ближе к побережью).

Врач согласился прийти к нему домой после краткого обсуждения дополнительного вознаграждения. Алкман, преуспевающий виноторговец, сразу согласился доплатить. Он был готов на все, лишь бы боль отступила. Она разрослась, охватив всю его вселенную. Для него не существовало ничего, кроме боли в груди, спине и паху.

Он едва понял, что врач пришел – услышал голос жены, терпеливо отвечавшей на вопросы. Да, ее муж нормально ел и очень, очень хорошо пил. Он особенно любил запеченную свинину и сочетал ее с хорошим красным вином из своих богатых погребов. Нет, они никуда не ездили в последнее время. Они жили в этой деревне последние четыре года, а до этого проживали недалеко от побережья. Да, приступы случались и раньше, но не после их переезда. В прошлом морская вода помогала, но теперь не принесла облегчения. Да, до болезни он проводил время в основном на свежем воздухе, наблюдая за отгрузками крупного заказа в Аргос.

Диагноз: переедание в сочетании с недавней сменой ветров и засухой, последовавшей за неделями дождей. Алкман ел слишком много вкуснейшей запеченной свинины и слишком щедро наливал себе красное вино. Переполненный пищей и вином левый желудочек – место, где еда медленно расщепляется на питательные вещества и жидкости, а оттуда распределяется по телу, – забился, и жидкости, реагируя на смену воздуха и влажности, резко вышли из равновесия.

Врач назначил несколько дней голодания, чтобы дать сердцу время очиститься. За ним должна была последовать строгая диета, состоящая из медовухи (прохладительного напитка, а не горячительного красного вина), чечевичного бульона и мягкого хлеба (для очищения переполненных внутренних органов), а также небольшого количества вареного мяса щенков (влажной пищи, которая должна была компенсировать сухость и ветер, способствовавшие развитию приступа). Для почек он назначил клизму с соком диких огурцов.

Врач утешительно сказал, что Алкман скоро поправится. Для этого ему нужно изменить образ жизни, иначе ему грозят более серьезные приступы и даже смерть. Если он продолжит потакать своему аппетиту, болезнь победит 9.

* * *

Прошло почти 3000 лет.

«Миссис М. Дж. почти все делает правильно, – написал ее врач в 2010 году во время ежегодного осмотра. – Температура, кровяное давление, частота сердечных сокращений и дыхания – все в порядке». Она сдавала все обычные анализы, продлевала рецепты на лекарства и чувствовала себя хорошо.

Однако она набрала четыре килограмма за последний год, поэтому врач Шантану Нанду вынес ей строгое предупреждение о ее образе жизни, охарактеризовав его как «выговор», а затем написал статью для Psychology Today, рекомендовав ее для чтения другим терапевтам.

Миссис М. Дж. не была больна, но совершала несбалансированные выборы. Она не болела, но при этом не находилась в состоянии совершенной эукразии, легкости. Будучи в этот момент совершенно здоровой, она открывала себе путь к болезням и за это заслуживала выговор.

Сочувствую миссис М. Дж. Я набрала восемь килограммов за время COVID-19. Я знаю почему: слишком много ела (для спокойствия, для облегчения и потому, что мой дом был полон взрослых детей).

Итак, почти три года я не ходила к своему терапевту на осмотр. Я была совершенно здорова, активна и полна сил. Я чувствовала себя прекрасно, но не хотела, чтобы мне читали нотации или делали выговор. Я проходила это много раз и знала, какой будет реакция на эти восемь килограммов.

Моя врач не отреагировала бы на мое реальное физическое состояние. Она бы действовала из гиппократовского понимания того, что есть болезнь. Не болезнь, с которой я бы попросила ее помочь мне, а то, что она считала недостатком эукразии, идеальной легкости. И мой недостаток эукразии был моей виной, результатом нехватки стараний, самодисциплины и добродетели.

Стремление к целостности и равновесию, умеренности и воздержанию – все это кажется нам достойными целями. Но мы перенесли со времен Гиппократа сложное и затяжное чувство неудачи за те моменты, когда жизнь не дается нам легко (а разве такое вообще бывает?).

Это стремление выходит далеко за рамки физического: подумайте о продолжающемся потоке книг, статей и эссе о важности баланса в работе и личной жизни: сохраняйте различные элементы своей жизни в эукразии, и вы будете наслаждаться здоровыми отношениями, чувством удовлетворения, освежающим сном, большим успехом, лучшим здоровьем. В дискразии вы потеряете дружеские отношения, будете напряжены и несчастны, испортите профессиональную репутацию, наберете вес / будете иметь высокое кровяное давление / заболеете различными заболеваниями, вызванными стрессом / получите сердечный приступ и умрете.

Гиппократовское определение отсутствия легкости до сих пор с нами.

Интерлюдия: важная историческая справка

Во II веке гиппократовская медицина стала галеновой

Греческий врач Гален, родившийся в 129 году в Пергаме, много путешествовал и учился, прежде чем обосноваться в Риме. Рим, находившийся на перекрестке цивилизованного мира, был полон врачей из всех уголков Востока и Запада, рукописей, странных болезней и зажиточных пациентов. Обученный в традициях Гиппократа, Гален включил в свою практику и труды увлечение анатомией человека, которое, по-видимому, зародилось еще в студенческие годы. Тогда он следовал за своим учителем Сатиром, пока тот лечил ужасное заболевание, проявлявшееся в виде шелушащейся и облезающей кожи. Гален назвал ее «антракс». Возможно, это то, что мы сейчас называем кожной формой сибирской язвы – кожной инфекцией, вызванной Bacillus anthracis. До появления антибиотиков кожная форма сибирской язвы могла прогрессировать до образования струпа – слоя омертвевшей кожи, отслаивающегося от нижерасположенной плоти.

Это позволяло увлеченному подростку заглянуть под непрозрачную кожную оболочку и увидеть работающий организм. Как позже выразился сам Гален в своем основополагающем труде De anatomicis administrationibus («Об анатомических процедурах»):

«Все мы, наблюдавшие за Сатиром, демонстрирующим [анатомию] на обнаженных частях [тела], узнавали их точно и полно. Мы говорили пациентам сделать определенное движение, которое, как мы знали, связано с той или иной мышцей. Иногда мы просили сократить или немного сместить мышцы, чтобы увидеть крупную артерию, нерв или вены, расположенные рядом с ними» 1.

Всю оставшуюся часть своей медицинской карьеры Гален работал над тем, чтобы понять таинственное наполнение человеческого «черного ящика». Позднее его ученики заявляли, что он ежедневно препарировал (свиней, коз, коров, а еще высоко ценимых бабуинов и макак, которые были наиболее близки к человеку по своему строению) в постоянном стремлении разгадать тайны анатомии. Его целью было проследить движение жидкостей по телу: пневма двигалась от сердца по артериям, легкие регулировали тепло, вырабатываемое сердцем, и охлаждали тело, печень переваривала пищу и распределяла ее по организму, мозг посылал собственные жидкости вниз по сети нервов 2.

Гален привлек столько же учеников, сколько и Гиппократ, но, в отличие от него, он писал. Вообще он писал, писал и писал. («Гиппократ, – как выразился один историк медицины, – полностью оказался в тени Галена».)

В течение столетия Гиппократа читали только через интерпретацию его учения Галеном. Можно сказать, что Гален стал Павлом для Гиппократа-Иисуса. Поскольку все труды Галена просто подкрепляли теорию Гиппократа, начиная со II века, медицина Галена и медицина Гиппократа стали синонимами 3.

Благодаря трудам Галена, которые были переведены на восточные языки лишь спустя по крайней мере несколько столетий, медицина Гиппократа доминировала на Западе, но была значительно менее известна в других частях мира. В этот момент западная медицинская традиция и традиции Индии, Китая и других восточных стран начали все больше отдаляться друг от друга.

Традиции, а не наши реакции на болезнь. В следующих главах будет идти речь о том, что многие убеждения, философии и действия, которые мы связываем с нашим западным пониманием болезни, имеют явные аналоги к востоку от Каспийского моря, однако чтобы исследовать отношения между этими убеждениями, философиями и действиями, а также самобытные восточные медицинские традиции, потребовалось бы еще два тома этой книги. Поэтому после Галена мы сосредоточимся на тех частях мира, которые были затронуты традицией Гиппократа.

А теперь – вперед.

Глава 6
Воля Божья: чума поддерживает нашу убежденность в божественном происхождении болезни

После Гиппократа, в века доминирования медицины Галена, мы думали о болезнях по-другому. Боль в суставах, лихорадка, кашель, больное горло – все это можно было контролировать. Мы стремились к эукразии, меняли питание, отправлялись на море, в сельскую местность или горы, погружались в горячую или холодную воду (в зависимости от обстоятельств) и прибегали к кровопусканию. Мы следовали лучшим научным рекомендациям и часто находили облегчение.

И все же ничто не могло защитить нас от эпидемий.

Более 900 лет, практически тысячелетие, заключенное между двумя самыми смертоносными в истории вспышками бубонной чумы, эпидемические заболевания держали гиппократовские методы лечения в невыгодном положении. Почти тысячелетие медицинских трудов ясно дает понять: врачи того времени, используя инструменты для достижения равновесия, принципы наблюдения и эксперимента, а также лучшие практики прошлых веков, снова и снова оказывались потерянными и беспомощными.

«Никто не знал, что делать, – писал нотариус Габриэль де Мюсси в середине XIV века. – Все один за другим попадали под стрелу смерти… Я поражен и не могу продолжать. Куда ни повернись, везде смерть и скорбь. Рука Всевышнего наносит удары все с большей силой… Мы знаем, что все наши страдания – это справедливое возмездие за наши грехи» 1.

Первая смертельная эпидемия началась в 542 году.

В сырой, не по сезону холодный весенний день галера бросила якорь в византийской гавани, известной как Золотой Рог. Докеры немедленно окружили ее и приступили к разгрузке столь необходимого египетского зерна. Окруженный водой с трех сторон, Константинополь всегда испытывал трудности с выращиванием достаточного количества продовольствия для своего полумиллионного населения, и странная холодная и мрачная погода последних нескольких лет еще больше сократила урожай. Зерно из Египта кормило стариков и поддерживало жизнь детей.

Полные мешки тащили на склады, продавали с аукциона местным торговцам и возили на телегах по городу. Часть пшеницы очищали и перемалывали в белую муку, купить которую могли только богатые люди. Бедняки довольствовались грубо смолотым «грязным хлебом», в который добавляли отруби, рожь и ячмень. Животы наполнялись. Жизнь продолжалась 2.

Пока люди не стали шептаться.

Новая болезнь медленно распространялась по городу, следуя по пути той самой пшеницы. Внезапная лихорадка охватывала жертв, пока те работали, шли на рынок, ужинали или спали. Некоторые умирали почти сразу. Другие, казалось, выздоравливали, а потом замечали странные опухоли в подмышках и паху. Они становились все больше, пока больной не впадал в кому и умирал, или не бредил, а затем терял сознание. Остальные внезапно покрывались черными пустулами, каждая из которых была не больше чечевицы. Все они умирали 3.

Сначала каждый день погибали десятки людей, затем сотни, а потом и тысячи. В разгар эпидемии 10 000 детей и взрослых скончались за один день. Византийский историк Прокопий, переживший эпидемию, сообщает нам, что не было никакого очевидного объяснения смертям, эффективного лечения и, что самое важное, гиппократовского анализа, который имел бы хоть какой-то смысл. Воздух, местность и вода не имели значения. Он пишет:

«Ибо она поразила не определенную часть света, не постигла лишь определенных людей и не ограничилась конкретным временем года, чтобы по этим обстоятельствам представлялось возможным найти неявное объяснение ее причины… [Она] поражала одних летом, других зимой, а третьих в другие времена года… Некоторым помогало купание, другим оно в той же степени вредило. Из тех, кто не получал лечения, многие умерли, но некоторые спаслись вопреки здравому смыслу» 4.

Умерло так много людей, что выжившие стали помещать тела в существующие гробницы и могилы. После этого трупы стали наваливать на лодки и сбрасывать в море (чаще всего их приносило назад к берегу, где они кучами разлагались на песке). Император Юстиниан приказал сорвать верхушки с укрепленных городских башен и сбрасывать мертвых в эти импровизированные мавзолеи. Эпископ-историк Иоанн Эфесский видел эти башни своими глазами. Когда они начали заполняться «благородными мужами и женами, стариками и старухами, юношами и девушками, девочками и младенцами», тела «утрамбовывали ногами и растаптывали, словно испорченный виноград», разрывая их и погружая в гниющую массу внизу 5.

Теперь мы знаем, что причиной эпидемии чумы 542 года была чумная палочка (Yersinia pestis), которая, по-видимому, попала в Константинополь из египетских портов Александрии и Пелузия и обнаружила там голодное многочисленное население. Современники не знали, что пасмурное и холодное лето на протяжении нескольких прошлых лет было вызвано суперизвержением Кракатау в 535 году, в ходе которого в воздух было выброшено столько пепла, что температура упала по всему миру. Необычный для этого времени года холод не только сократил урожай зерновых, но и создал идеальные условия для распространения блох, переносивших инфекционные бактерии.

Однако Иоанн Эфесский ничего об этом не знал, и его образы были основаны на увиденном. Ни наука Гиппократа, ни медицина Галена, ни какое-либо светское физическое объяснение не могло обосновать эту бойню. Ни тип телосложения, ни род деятельности, ни местность, ни питание, ни воды или воздух не могли объяснить эти смерти. Эти тела (юноши, девушки, младенцы) были выжаты в «давильне ярости гнева Божьего». Демонов видели таящимися в тенях Константинополя. Скользкие безголовые фигуры заполонили море вокруг города. Идя домой по улицам, можно было услышать бестелесный голос, шепчущий на ухо, что смерть близко, и понять, что вы обречены. Зло преследовало Византийскую империю, и никакая земная медицина не могла его изгнать 6.

А потом это случилось снова, чуть дальше к западу.

Осень 589 года. Погода снова изменилась. На памяти живущих осень в римском мире (тихо опадающие листья, белый налет на морозостойкой зелени в саду, легкий иней на спинах овец) никогда не была такой суровой. Проливные дожди обрушились на Италию. На севере река Адидже вышла из берегов, смыв защитные стены между водами и Вероной, дома и магазины. В Риме Тибр вышел из берегов, и его уровень продолжал подниматься, пока вода не перелилась через стену на восточном берегу. Это была стена Аврелиана высотой восемь метров, предназначенная для защиты 200 гектаров домов, храмов и правительственных учреждений на Марсовом поле. Крокодилы плавали по дворам священных зданий. Водяные змеи ползали по кухням и спальням. Парки разрушились. Зернохранилища были уничтожены, как и зимние запасы зерна. Переулки превратились в грязные канавы. Мертвые лягушки и ящерицы скапливались на тихих пригородных улицах 7.

Спустя десятилетия наводнение 589 года обрело мифические масштабы: оно было предзнаменованием грядущего суда. Однако для людей в 589 году катастрофа постепенно уступила место нормальной жизни. Необычная череда штормов закончилась. Вода отступила, небо прояснилось. Вернулись привычные осенние дни. Все занялись подготовкой к зиме: сбором дров, запасом консервации, разделкой свиней, уходом за овцами и козами перед окотом.

Все, казалось, идет благополучно, пока болезнь, витавшая над сырой землей, снова не нанесла удар.

Все началось в 590 году. Больные умирали толпами, иногда в течение нескольких часов после появления первых симптомов. И снова никакое лечение не помогало. По мере роста числа смертей Григорий (позднее названный Великим) предложил провести процессию покаяния, чтобы остановить «бич Божий» и вернуть городу здоровье. Семь групп монахов, монахинь, детей и благочестивых мирян торжественно прошли по улицам к базилике Санта-Мария-Маджоре, неся мощи, а также распевая покаянные псалмы и молитву «Господи, помилуй», в надежде отвратить гнев Божий.

Во время самой процессии 80 кающихся умерли от чумы 8.

Болезни 542–590 годов стали первой фазой первой известной нам масштабной эпидемии. Сейчас мы называем ее первой пандемией чумы.

В течение целых 200 лет волны чумы бушевали, затихали и снова возникали во многих странах. Болезнь принимала три ужасные формы. Наиболее распространенная бубонная чума начиналась с гриппоподобных симптомов: жар, рвота и боль в теле. За ними следовало увеличение лимфатических узлов в подмышках и паху. Из маленьких твердых зерен они вырастали до размеров яиц и были чрезвычайно болезненными. Иногда они разрывались и источали черный гной. Легочная чума поражала не лимфатические узлы, а легкие, быстро превращая их в неподвижные пластины. Септическая чума, более редкая форма, проникала в кровоток, распространяясь по организму и нарушая свертываемость крови, в результате чего она скапливалась в коже и желудке. Больные задыхались и умирали, когда их легкие наполнялись кровью.

Большая часть населения мира не имела иммунитета и не могла сопротивляться этой новой болезни. Кроме того, люди обнаружили, что тщательно разработанные рекомендации прошлых веков здесь совершенно бесполезны 9.

Жители Средневековья знали, что контакт с больным человеком увеличивает риск заболевания, хоть и не понимали почему. Однако чума нарушила эти правила. Она следовала по торговым путям так, как не делала ни одна предыдущая эпидемия, оставаясь совершенно незаметной. Теперь нам известно, что крысы, переносившие блох-распространителей чумы, прятались на кораблях, в зернохранилищах и везде, где находили пристанище. Но испуганным жертвам казалось, что болезнь распространялась бесследно, появляясь тут и там, словно по волшебству. Когда прибывал корабль, караван или повозка, никто не был болен, и вдруг появлялся демон.

Кроме того, казалось, что чума имела бесконечное разнообразие симптомов и непредсказуемый ход развития. Некоторые жертвы умирали мгновенно. Исидор Севильский писал: «Не хватает времени даже надеяться на жизнь или смерть. Слабость наступает внезапно, одновременно принося смерть». Другим пациентам постепенно становилось хуже, и они умирали неделями. Кто-то переносил болезнь в легкой форме и выздоравливал, а кому-то становилось лучше, но несколько дней спустя он внезапно падал замертво.

У пациентов могла быть лихорадка, кровавая рвота, пустулы, кататония или бред – все сразу или, напротив, только что-то одно 10.

Этим чума отличалась от любой другой болезни.

До этого момента самой страшной эпидемической болезнью, известной человечеству, была натуральная оспа. Беспощадная инфекция, но развитие ее симптомов было хорошо изучено. Оспа пугала, но не озадачивала. Гиппократовское лечение, направленное на «выведение» симптомов с потом (больного укутывали в одеяло, а комнату нагревали, чтобы избыточное тепло, вызывающее пустулы, «выводило испорченные гуморы» из организма) считалось стандартом. Хотя сейчас мы знаем, что это лечение не работало, смертность от оспы составляла около 30 %, так что «потовую терапию» можно было считать хотя бы частично эффективной 11.

Чума была одновременно более загадочной и ужасающей, чем хорошо известная натуральная оспа. Что бы врачи ни пробовали, пациенты умирали. Точные цифры неизвестны, но по более поздним волнам чумной палочки мы знаем, что смертность от бубонной формы доходила до 70 %, легочная чума убивала 95 % заболевших, а септическая форма (хоть и менее распространенная) уносила жизнь 100 % несчастных 12.

Это был переломный момент. Все, что человечество узнало о медицине в предыдущем тысячелетии, оказалось бесполезным. «Страдания приходили без предупреждения, – заключил Прокопий, – и выздоровление не было связано с внешней причиной». Скорость, внезапность и явное отличие этой болезни от других могли иметь только одно объяснение: она «следовала воле Того, кто принес болезнь в мир» 13.

* * *

Спустя 70 лет после того как первая пандемия начала свое неумолимое шествие по миру, у молодого араба по имени Мухаммед произошло видение: он был призван к поклонению единому истинному Богу и к жизни в праведности и благочестии.

Его первыми последователи были только семья и домочадцы, но по мере того как его видение развивалось в сторону богословия, он проповедовал своим соплеменникам, а затем и другим арабским племенам. У него появились последователи. Их число росло, и они оказались втянутыми в постоянный конфликт с окружающими народами.

Мухаммед сам ничего не писал, но его изречения (хадисы) были записаны его последователями и позднее организованы в сборники божественных откровений (сур). В какой-то момент на протяжении десятилетий сражений и пандемий, лежавших между первым его видением и смертью, он воскликнул в отчаянии: «Бегство от чумы подобно бегству с поля боя во время наступления войск» 14.

Хадисы отличаются тем, что их практически невозможно связать с конкретным историческим событием, ситуацией или группой лиц, поэтому мы точно не знаем, почему Пророк издал этот указ. После его смерти в 632 году, когда новые волны бубонной чумы свирепствовали в Сирии, мусульманские священнослужители, ученые и военные непрестанно спорили о намерении Пророка.

Умар ибн аль-Хаттаб, тесть Мухаммеда и его преемник на посту лидера правоверных, тактично отступил в этой борьбе, давая понять, что вполне допустимо бежать от врага, если конечный пункт этого бегства – другой враг, с которым необходимо сразиться (после того как 25 000 солдат его армии умерли от чумы в Амвасе в 639 году, «Умар был достаточно прагматичен, чтобы переместить их в более благоприятный для здоровья климат»). Однако другие лидеры настаивали на том, что смерть от чумы – благословенное мученичество, которое следует принять, вместо того чтобы бежать от него. Это дошло до такой степени, что «командующий самого Умара в Амвасе отказался подчиниться прямому приказу покинуть город, заявив, что такой поступок станет бегством от повеления Аллаха» 15.

Чума прожигала себе путь через зарождающуюся исламскую империю. Басра, крупный армейский гарнизон, порт и университетский город, пострадал, пожалуй, больше остальных. Пока остальная Сирия сталкивалась с волнами чумы каждые 10–15 лет, Басру они накрывали почти в два раза чаще, причем с такой свирепостью, что каждая вспышка получала собственное название: Жестокая чума 688 года, во время которой за три дня умерли более 21 000 горожан; Чума девушек 706 года, унесшая жизни огромного количества молодых женщин; Воронья чума 744 года, убившая еще тысячу людей 16.

В то же время исламское богословие превращалось в сложную и тонкую науку, а хадис о чуме стал центром серьезных богословских дебатов.

Возникали следующие вопросы. Аллах, как соглашались все исламские мыслители, всемогущ. Но если силы природы следуют естественным законам, разве они не действуют сами по себе, без божественного вмешательства? Разве научные принципы не противоречат всемогуществу Бога?

Во время первой пандемии группа исламских ученых, известная как мутазилиты, пыталась ответить на эти вопросы, утверждая, что все природные явления вызваны непосредственно божественной силой, даже если они следуют хорошо известным закономерностям. Богослов VIII века Абу Али аль-Джуббаи, обучавшийся в охваченной чумой Басре, резюмировал их позицию:

«Именно Бог создает в нас насыщение, когда мы едим… заставляет нас краснеть, когда нам стыдно… побуждает растения прорастать, когда их сеют, и создает ребенка, когда его родители вступают в половую связь… Он даже тот, кто вызывает случайную „смерть“… в человеке, убитом кем-то другим… Все это происходит регулярно, не по необходимости, а вследствие Божьей воли» 17.

Это учение о том, что всемогущее божество управляет даже мельчайшими действиями и реакциями, известно как окказионализм.

Окказионализм решил проблему хадиса. Когда чума обрушивалась на город, бежать было бессмысленно. То, заболеете вы или нет, не имело никакого отношения к вашему местоположению, потому что причинно-следственной связи между умирающими вокруг вас людьми и вашей собственной болезнью не было.

Бог мог послать вам болезнь, а мог и не послать – это было на Его усмотрение. Окказионализм объяснил случайный, необъяснимый ход пандемии, списав тысячи, миллионы смертей на волю Божью.

И это не малозначительное философское замечание – окказионализм все еще живет в наших умах.

«Не человек управляет всем, а Бог! Все на небе, в море и на земле подчиняется Его воле… [Ураган] Катрина был деянием Бога в отношении грешной и мятежной нации, предостережением всем, кто глупо и высокомерно считает, что Бога нет» 18.

Большинство жителей Запада не заимствовали напрямую этот вид практического частного окказионализма от мыслителей-мутазилитов. Он пришел через христианство, развившее свою версию богословия. Прокопий озвучил его зачаточную форму: необъяснимая болезнь, должно быть, напрямую послана Богом. Подобные окказионалистические концепции сильнее распространились с конца XIV века, отчасти потому, что христианские мыслители прочли труды арабских философов, но главным образом из-за чумы.

Одно из самых ранних проявлений христианского окказионализма можно найти в письме немецкого реформатора Мартина Лютера «Можно ли бежать от смертоносной чумы» (1527), написанного во время страшной вспышки бубонной чумы в Виттенберге. Чума, утверждает Лютер, ниспослана, чтобы испытать веру и любовь детей Божьих, которые должны оставаться (принимая надлежащие меры предосторожности), чтобы заботиться о ближних, ибо Бог одновременно и насылает чуму, и хранит от нее.

Христианский окказионализм достиг своего апогея в философских трудах XVII века (возможно, он ярче всего проявляется в работах французского священника Николя Мальбранша и философа Луи ла Форжа). Его господство было недолгим. Благоговение перед законами природы, характерное для Просвещения, оставляло мало места для постоянного божественного вмешательства в земные явления. Однако в богословских трудах и массовом сознании окказионализм сохранялся. Английский богослов Джонатан Эдвардс, заложивший основу значительной части американской религиозной практики, проповедовал, что Бог непрерывно творит Вселенную, так что ничто в ней не находится за пределами Его воли 19.

Перед лицом дарвиновской теории креационизм сохранился как наиболее распространенная форма окказионализма – не такая строгая, как представление Эдвардса о Божьем вмешательстве в каждое жизненное обстоятельство, но все же настаивающая на том, что только божественная причина способна объяснить современную форму Вселенной. Это, по сути, прямой путь от окказионализма, порожденного чумой, к отрицанию любых аспектов науки, которые вам не особо нравятся.

В качестве средневекового примера можно вспомнить Мартина Лютера. Не будучи любителем подчиняться земным авторитетам, Лютер (что ожидаемо) не симпатизировал врачам. Его собственный окказионализм – болезнь, посланная или предотвращенная Богом, – позволял ему отвергать медицинские предписания. В том же году, когда он написал письмо о чуме, Лютер обратился к своему другу Иоганну Агриколе, жена которого страдала неизвестным недугом:

«Ее болезнь… скорее душевная, чем телесная… Ее болезнь не для аптекарей (как их называют) и не для лечения мазями Гиппократа, а для постоянного прикладывания примочек в виде Писания и Слова Божьего. Ибо какое отношение имеет совесть к Гиппократу? Поэтому я бы предостерег вас от использования лекарств и порекомендовал бы силу Слова Божьего» 20.

Позднее, когда его собственные болезни стали множиться, а врачи (к которым он неохотно обращался) не могли принести ему облегчения, убеждение Лютера в том, что болезнь имеет духовную, а не физическую природу, лишь усилилось. В 1530 году он писал другому другу: «Не беспокойся обо мне, ибо я страдаю не от органической болезни и насмехаюсь над ангелом Сатаны, который так жестоко меня бьет». Бог, а не природа, приносил и излечивал болезни, поэтому он мог игнорировать рекомендации врачей. «Медицинская наука, – заключил он, – бессильна против всех этих недугов» 21.

В качестве современного примера, отражающего точку зрения Лютера, нам достаточно вспомнить пандемию COVID-19. «Мое личное убеждение в том, что я верю в Бога, – сказал пастор Дэн Саттервайт из церкви Пендлтон Лайтхаус в интервью The New York Times в 2020 году. – Если Бог хочет, чтобы я заболел ковидом, я заболею. Если он не хочет, чтобы я заболел ковидом, этого не произойдет». После того как первая волна пандемии начала спадать, церкви, библейские лагеря и христианские молодежные группы стали эпицентрами новых очагов заражения – отчасти потому, что проповеди и пение в закрытых помещениях (отличительная черта протестантского богослужения) оказались идеальными условиями для распространения вируса, но в основном по той причине, что многие протестантские христиане скептически относились к медицинским рекомендациям (вакцинация, ношение масок, избегание скоплений людей). Их жизни были во всемогущих руках Бога. «Иисус – моя вакцина» – гласили надписи на транспарантах на митинге в Гаррисберге, Пенсильвания, в мае 2020 года 22.

К тому же медицинские рекомендации постоянно менялись, а люди продолжали умирать в отделениях интенсивной терапии, несмотря на самые отчаянные попытки их спасти. Для многих упование на волю Божью имело не меньше смысла, чем следование ошибочным научным рекомендациям.

Какими бы обоснованными ни были объяснения врачей, если медицина не может спасти вашу жизнь, вы наверняка вернетесь к божественному – или магическому мышлению, его нерелигиозному аналогу. Напуганные жители Константинополя скупали обереги и амулеты. Напуганные люди в 2020 году возлагали надежды на водку, фирменную зубную пасту Алекса Джонса, коллоидное серебро, отбеливатель и гидроксихлорохин.

В VI веке чума бросила успешный вызов зарождающемуся секуляризму естественных наук. Волны эпидемических заболеваний повторно бросали этот вызов в последующие века. Окказионализм начался с попытки объяснить загадочные и ужасающие смерти, но придал силу и стойкость вере в божественное и иррациональное – вере, которая до сих пор распространяется на политику, стихийные бедствия и повседневную жизнь.

Глава 7
Нападки и яды: и вновь мы виним евреев

Первая пандемия замедлилась, а затем постепенно сошла на нет.

Сотни тысяч смертей временно положили конец распространению новой болезни. У огромной части поредевшего населения теперь был хотя бы какой-то иммунитет к бубонной чуме. Болезнь отступила. Теория Гиппократа (которая в тот момент была единственной) снова набирала обороты, пыхтела с нарастающей скоростью и передавалась из поколения в поколение.

Память о катастрофе померкла. Немногочисленные сохранившиеся письменные свидетельства отодвинулись в далекую историю. Башни без крыш, заполненные телами, и плоты с грудами трупов забылись.

А затем, в 1346 году, разразилась вторая пандемия.

Вторая пандемия – повторное распространение бубонной чумы по всему миру – продлилась 500 лет. Но, вспоминая о чуме, мы обычно думаем только о первых семи годах этого пятивекового распространения болезни: о «черной смерти» или, как ее называли современники, Великом вымирании.

Поскольку крупных вспышек чумы не было несколько веков, к XIV веку от с трудом обретенного иммунитета практически ничего не осталось. На этот раз пламя болезни полыхало еще выше. Из-за роста и процветания новых торговых путей, ускорения передвижений между городами и даже континентами болезнь распространялась быстрее, поражая еще более уязвимые слои населения 1.

«Черная смерть» убила миллионы человек и изменила облик мира.

«Всевышний сказал: „Я сотру с лица земли человека, которого Я создал“», – сетовал в остальном трезвомыслящий итальянский юрист Габриэле де Мюсси. «Я собственными руками похоронил пятерых своих сыновей в одной траншее, – писал Аньоло ди Тура в Сиене. – Практически каждый ожидал смерти, и многие говорили: „Это конец света“».

На этот раз чума началась на Востоке.

В 1330-х годах по китайской империи Юань, которой правили потомки завоевателя Чингисхана, распространилась странная болезнь. По-видимому, она впервые вспыхнула в 1331 году на севере, где умерли девять десятых заболевших. Затем, несколько лет спустя, она снова появилась и уничтожила небольшую деревню к югу от озера Иссык-Куль, находившуюся на границе между китайской империей Юань и мусульманскими землями к востоку от Аральского моря. Множество надгробий 1338–1339 годов свидетельствуют о гибели деревни 2.

Некоторое время болезнь распространялась только в пределах империи Юань, где она унесла жизни почти трети населения и в итоге сыграла роль в падении династии Юань и возвышении династии Мин. Но к 1346 году чума начала распространяться дальше, проникая на земли Золотой Орды – еще одной территории, находившейся под правлением монголов к западу от империи Юань и к северу от Чёрного моря, а также на юг, в земли Индии.

Затем стали заболевать и умирать юаньские солдаты, осаждавшие портовый город Каффу на Чёрном море.

Генуэзцы, занимавшие город, благодарили Бога, вообразив, что болезнь в осаждающей армии – это божественное избавление: Ангел Господень поразил язычников, осмелившихся угрожать христианам внутри стен (окказионализм жил и процветал). Однако это объяснение оказалось несостоятельным, когда добрые христиане в Каффе тоже начали заболевать и умирать. Эта напряженность, вероятно, объясняет одну из самых известных версий распространения чумы, описанную Габриэле де Мюсси: монголы, находившиеся за стенами, катапультами забрасывали трупы в город, чтобы распространить болезнь. Итальянские торговцы и лодочники, спасаясь от смрада, бежали из города и принесли чуму на основную территорию Италии, «словно привезли с собой злых духов» 3.

Несмотря на постоянные попытки авторов ХХ века изобразить осаду Каффы как самый ранний пример бактериологической войны, это было совсем не так. В XIV веке люди точно не знали, как распространяется чума, но прекрасно понимали, что контакт с мертвым телом не всегда срабатывал: врачи и могильщики заражались не чаще остальных.

Чума распространялась крысиными блохами, о чем никто еще не знал. Это объясняло таинственное проникновение болезни за пределы городских стен и столь же непостижимое появление чумы на Сицилии и в Александрии вскоре после этого (болезнь привезли на грузовых судах с, казалось бы, здоровыми моряками). А затем чума распространилась по всему миру: в Египет и вверх по Нилу, в Палестину и затем в Грецию, на восток в Аравию, на запад в Италию и Францию, а также на Испанский полуостров. После этого она перепрыгнула через воду в Южную Англию и проложила себе путь в Скандинавию. К 1353 году она дошла даже до Москвы.

По мере своего распространения чума несла смерть в невиданных до этого масштабах.

«Все один за другим падали, пораженные стрелами смерти», – скорбел Габриэле де Мюсси. «По всему миру прошелся такой страшный мор и смерть, – писал немецкий монах Герман Гигас, – что едва ли уцелела десятая часть человечества». На самом деле уровень смертности в первой волне составлял, вероятно, около 35 % в Европе и на Ближнем Востоке, но в некоторых регионах этот показатель приближался к 60 %. В некоторых деревнях и городах умирало почти все население. За эти семь лет в Европе (откуда пришли самые подробные свидетельства) погибли не менее 25 миллионов человек. В Оксфордском университете в Англии чума погубила двух из трех студентов (молодых, сильных и энергичных). В Марселе выжила только пятая часть населения. Население Китайской империи сократилось вдвое 4.

Эта статистика для нас ничего не значит, но теперь вспомните своих знакомых и представьте, что половина из них внезапно исчезла навсегда. «Подсчитай те немногие дни [с момента появления чумы], – писал тосканский поэт Петрарка другу, – и подумай, кем мы были и кем стали».

«Где теперь наши дорогие друзья? Где наши любимые лица? Где ласковые слова, непринужденные и приятные разговоры? Какая молния их поразила? Какое землетрясение их повалило? Какая буря их потопила? Какая пропасть их поглотила? Нас было много, а теперь мы почти одни. Как найти новых друзей, если род человеческий практически истреблен? И зачем, когда мне кажется, что конец света близок? Зачем притворяться? Мы действительно одни» 5.

Ранние вспышки чумы были смертоносны, но эта пандемия оказалась похожа на апокалипсис. Деревни опустели, двери заброшенных домов были распахнуты настежь, скот бродил без присмотра. Корабль, груженный ценной шерстью, вышел из Лондона и направился в Норвегию. Весь его экипаж умер в пути, и судно дрейфовало, словно призрак, пока не село на мель неподалеку от прибрежного города Берген (спасатели, рискнувшие подняться на борт, заразились, распространив чуму по всей Скандинавии). Реки были забиты телами. В Авиньоне папа благословил воды Роны, чтобы она считалась освященным местом для захоронения. Города вымирали. Тела лежали по обочинам дорог, растерзанные собаками и разлагающиеся на солнце. Ткань общественного порядка не просто смялась – она оказалась разорвана в клочья. «Сила человеческих и божественных законов почти исчезла, – сообщает поэт и ученый Боккаччо, – ибо, как и другие люди, священники и исполнители закона были либо мертвы, либо заперты со своими семьями, поэтому не могли исполнять свои обязанности. Каждый человек делал то, что ему заблагорассудится». Родители бросали умирающих детей, дети бежали от страдающих матерей и отцов. Поля не засеивали, урожай не убирали, коров не доили, а свиней не забивали, в результате чего еды становилось все меньше и меньше 6.

В 2020–2021 годах мы наблюдали смягченную версию подобного сбоя, когда все общественные учреждения внезапно закрылись, продовольственные и товарные цепочки нарушались, а повседневная деятельность стала проблематичной.

Давайте сравним потери. За первые три года пандемии COVID-19 умерли почти семь миллионов человек. Для достижения уровня разрушительности «черной смерти» это число пришлось бы умножить в 3000 раз.

В своем лирическом исследовании мира, созданного «черной смертью», историк Джон Келли подсчитал, что сегодня «демографическая катастрофа масштаба „черной смерти“ унесла бы 1,9 миллиарда жизней». Предыдущая пандемия, глобальная эпидемия испанского гриппа 1918 года, унесла жизни 50 миллионов людей по всему миру – это число пришлось бы умножить на 380, чтобы достичь уровня жертв «черной смерти» 7.

Подобная катастрофа заставила бы любое поколение искать новые объяснения.

При этом старые концепции никуда не делись: обращения к суверенной воле Бога, как и во время первой пандемии, оставались сильны и постоянны, а свирепость «черной смерти» привела к их новой жестокой форме. Самоистязание с целью заслужить прощение Божье составляло неотъемлемую часть монашеской жизни на протяжении веков, но в 1348 году, когда в Европе бушевал пожар чумы, группы флагеллантов бродили по городским улицам, избивая себя кнутами с шипами до крови и моля об отступлении гнева Божьего 8.

В то же время врачи предприняли еще одну попытку использовать объяснения Гиппократа.

Проблема заключалась в том, что из-за долгого отсутствия чумы на мировой сцене методы ее лечения почти не встречались в хрониках прежних последователей Гиппократа; врачи второй пандемии единодушно находили описания первой пандемии отрывочными и бесполезными. К тому же на этот раз появилась новая сложность. Все три формы чумы (бубонная, септическая и легочная) циркулировали во время «черной смерти»; среди множества свидетельств – рассказ ирландского монаха Джона Клина, который пишет, что его братья в монастыре Килкенни «умирали от фурункулов, нарывов и пустул на голенях и под мышками, другие лишались рассудка от головной боли, а третьи харкали кровью». Во время «черной смерти» наблюдался рост случаев легочной формы – с одним отличием 9.

Существует две формы легочной чумы: вторичная, развивающаяся из бубонной или септической чумы, при которой бактерия распространяется из первоначального очага (лимфатический узел или кровоток) в легкие; и первичная, возникающая, когда больной вторичной легочной чумой кашляет или плюет на кого-то поблизости, напрямую передавая чуму в здоровые легкие.

Бубонная и септическая чума не передаются от человека к человеку. Они распространяются через укусы инфицированных блох, поэтому случаи заболевания, как правило, локализованы. Однако по мере экспоненциального роста случаев бубонной и септической чумы число заболевших вторичной легочной формой (ранее редкой) тоже росло. Больные дышали на окружающих. Чумная палочка распространялась воздушно-капельным путем к ранее здоровым людям. Чума стала передаваться от человека к человеку – с одной особенностью.

У человека, ранее инфицированного первичной легочной чумой, симптомы могли не проявляться до трех дней, и в этот период внешне здоровый носитель мог путешествовать на значительные расстояния, распространяя чуму – словно по волшебству – в ранее незараженные места, расположенные в пределах 50–65 километров 10.

Это сделало распространение болезни еще менее объяснимым в контексте теории Гиппократа. Еще до того как число случаев первичной легочной чумы стало расти, теория Гиппократа не могла объяснить, почему так много людей разного телосложения, возраста и пола одинаково страдают от болезнетворного воздуха, распространяющегося по пораженным местам. И уж совсем непонятно было, почему те же симптомы внезапно возникали в 50–65 километрах, в совершенно другом месте с другими воздухом и людьми.

Однако в отсутствие других объяснений смена загрязненного воздуха (первая и самая важная причина болезни по Гиппократу) оставалась единственно возможным методом лечения. Загрязненный воздух, окружавший тело, был известен как миазмы, и считалось, что они обладают практически магической силой выводить из равновесия телесные гуморы. Те, кто мог себе это позволить, часто покидали свои дома и отправлялись в другие места с «лучшим» воздухом. Это происходило даже в исламских странах, где богословы выступали против подобного бегства. Зачастую переезды снижали число смертельных случаев, поскольку паломники покидали кишащие крысами многолюдные улицы и перемещались в менее заселенные грызунами места с малочисленным населением. Городские власти также усилили действующие санитарные меры, направленные на устранение миазмов и дурных запахов: улицы начали чаще убирать, а ремесла, создающие неприятные запахи (крашение, дубление и разделка туш), стали строже контролировать. Это не улучшало качество воздуха, но (как мы теперь знаем) отпугивало крыс, разносящих чумных блох 11.

Ароматные запахи стали еще одним способом борьбы с плохим воздухом. Так, в спальни и кухни стали ставить корзины с яблоками, источавшими сладкий запах. Боккаччо пишет, что когда жители Флоренции были вынуждены выходить на улицу, они «держали в руках букет цветов, душистые травы или одну из множества специй, которые они часто прикладывали к ноздрям… для укрепления мозга». Врачи, лечившие чуму, часто носили маску с клювом, которую поколением позже описал французский придворный врач Шарль де Лорм: «Нос длиной полфута, по форме похожий на клюв, наполненный духами и имеющий лишь два отверстия, по одному с каждой стороны у ноздрей». Врач вдыхал и воздух, и сладкий аромат духов, которые, как считалось, отгоняли чумное зловоние 12.

Вариант этого лечения заключался в борьбе не с самим запахом (предположительно) дурного воздуха, а с его температурой и влажностью, которые явно становились несбалансированными и нездоровыми (еще одна характеристика ужасных миазмов). «Предвестником чумы, – гласит официальный отчет Парижского медицинского факультета от октября 1348 года, – служит теплый и влажный воздух в неподобающее время… Посему если следующая зима будет дождливой и теплой, нам следует ожидать эпидемию где-то в конце зимы и весной». Для борьбы с сыростью врачи могли рекомендовать осушать воздух: чтобы изгнать «ядовитые пары», несущие в себе болезнь, необходимо сжечь «сухие и ароматные» дрова. Итальянский врач Джентиле да Фолиньо незадолго до своей смерти от чумы в 1348 году составил перечень практических мер против нее. Среди них – разведение огромных костров на городских улицах, чтобы высушить и обезвредить «некую мутацию, происходящую в воздухе» и вызывающую чуму. Личный врач папы Климента VI, знаменитый хирург Ги де Шолиак (автор учебника по хирургии, используемого на протяжении следующих 300 лет), приказал ему сидеть между двумя большими каминами, которые, если постоянно поддерживать огонь в них, должны были уничтожить любые миазмы в его покоях. (Климент VI пережил пандемию чумы, вероятно, потому, что ни крысы, ни гости не осмеливались подходить к нему между двумя жаркими источниками огня) 13.

Однако костры, букеты и яблоки не положили конец катастрофе. Вследствие этого европейские врачи первыми разработали новую вариацию теории миазмов, которая одновременно дала гениально простое объяснение чуме и привела к невообразимой трагедии.

Яд.

* * *

Корни этого нового объяснения были найдены у двух великих арабских врачей: Авиценны и Аверроэса. Тремя веками ранее Авиценна в «Каноне врачебной науки» предпринял попытку разработать новый подход к гуморальной теории: плохие воздух и вода нарушали равновесие телесных жидкостей, но то же самое делали и некоторые природные вещества, выходящие из земли, проникающие в воду или переносимые по воздуху. Речь про атмосферные яды.

О ядах, конечно, было известно издавна. Греческий царь Митридат VI выращивал в своем саду черную белену, борец и белладонну, чтобы использовать их против врагов. Скифы обмакивали наконечники стрел в змеиный яд. Кельты Иберии, осажденные римлянами, покончили с собой, выпив сок тиса, вместо того чтобы сдаться 14.

Авиценна имел в виду другое. В отличие от традиционных ядов, которые вводились человеку человеком и поражали только одну функцию организма за раз, атмосферный яд мог вызывать заболевание у всех, кто находился в зоне его действия, одновременно выводя из строя каждую систему организма. Век спустя андалузский врач Аверроэс, придворный врач Альмохадов в Южной Испании, сформулировал эту идею: помимо хороших и плохих продуктов питания, хорошего и плохого воздуха, существовали атмосферные яды, которые, переносимые воздухом, водой или пищей, «противопоставлялись человеческой жизни» 15.

Эволюция идеи атмосферных ядов была попыткой справиться с эпидемическими заболеваниями. В отличие от гуморальной теории, она объясняла, почему целая группа людей может заболеть одновременно. Итальянские врачи – в том числе Пьетро д’Абано из Падуи примерно за 70 лет до прихода «черной смерти» в Европу – дополнили эту теорию: попав в организм, атмосферные яды превращают тело в производителя еще большего количества яда (подобно укусу зомби, в результате которого происходит заражение) 16.

Это самые истоки теории инфекций, хотя ее развитие до того, что мы сегодня называем инфекционным заболеванием, произойдет гораздо позднее. Однако учащающиеся эпидемии явно требовали более сложного объяснения, чем просто гиппократовский дисбаланс, и теория яда была первой попыткой объяснить, почему больной организм может привести к заболеванию окружающих (или, наоборот, никого не заразить). Яды вписывались в гуморальную теорию, но с одной особенностью. Он наслан кем-то другим, а не вызван дурными привычками; яд – не следствие образа жизни, а набрасывается, как хищник. Он способен уничтожить целую деревню, если хотя бы один больной занесет его туда.

Яд был угрозой, а не дисбалансом. Врагом, а не ошибкой.

Пытаясь понять причину распространения некоторых «ядов», Пьетро д’Абано предположил, что соединение планет может враждебно воздействовать на Землю и преобразовывать безвредные вещества в смертельные яды. Известно, что папа Климент из своего убежища между двумя каминами поручил троим астрономам искать источник чумы – впоследствии они выдвинули теорию о том, что соединение трех величайших планет (Сатурна, Юпитера и Марса) нарушило земные стихии и вызвало «черную смерть».

Теория ядов оказалась в странном положении: она была по-своему научной, но при этом странно загадочной. Причина и следствие не были связаны между собой хоть каким-то объяснением (мне вспоминается знаменитая карикатура Сидни Харриса, где есть начало математической задачи и ответ, а между ними написано: «А ПОТОМ ПРОИСХОДИТ ЧУДО»).

Никто не мог точно объяснить, почему соединение планет должно превращать земные стихии в смертоносные, а предлагаемые обоснования быстро скатывались в оккультизм и нечто недоказуемое. Объяснение воздействия планет, ближайшее к научному гиппократовскому, было предложено преподавателями Парижского университета в 1348 году. Преподаватели, получившие от короля Филиппа VI задание найти причину смертей, подобно астрономам папы Климента, обнаружили источник эпидемии в «необычном соединении Сатурна, Марса и Юпитера в час дня 20 марта 1345 года». Оказавшись вместе в доме Водолея, Сатурн и Юпитер порождали «смерть и бедствия», в то время как связь Юпитера (несущего такие качества, как жар и влажность) и Марса (характеризующегося сухим жаром) преобразовывала влажный горячий воздух в «болезнетворный огонь» 17.

Чуть менее абстрактное объяснение заключалось в том, что яды выбрасывались в воздух в ходе землетрясений. Боккаччо предлагает его в «Декамероне», указывая (среди прочих доказательств), что чума впервые появилась в Германии после землетрясения в Каринтии – оно выбросило «пар и испорченный воздух» из нижних регионов, которые затем распространились по остальной территории страны и «убивали людей в разных частях света» 18.

Преподаватели Парижского университета также отметили, что «плохие, гнилостные и ядовитые пары» могут высвобождаться с землетрясениями из «болот, озер и пропастей», где они скрывались (хотя, стремясь дать единственное убедительное объяснение, которое удовлетворило бы короля, они согласились, что сами землетрясения вызваны планетарными соединениями). Монахи Нойберга, Падуи, Мо и Килкенни были единодушны: землетрясения разрывали землю и высвобождали яды. Габриэле де Мюсси называл причиной распространения чумы из Каффы не только злых духов, но и яд: когда генуэзцы бежали из осажденного города, они уже несли в себе яд, вызванный загрязненными водами и воздухом. Один отравленный человек мог «передать яд другим», писал де Мюсси, и распространять болезнь на людей и местности «одним лишь взглядом» 19.

Теория о том, что чума вызвана ядом, постепенно набирала популярность.

Безусловно, это объяснение было более убедительным, поскольку обосновывало, почему «черная смерть» была гораздо заразнее, масштабнее и смертоноснее предыдущих эпидемий.

Оставался только один вопрос: почему после тысячелетий астрономических движений, земных толчков и извержений вулканов только в этом десятилетии произошли беспрецедентные смерти и разрушения? Теории яда не хватало первопричины.

Люди не терпят белых пятен. Яду требовался непосредственный агент, на которого можно было бы возложить ответственность за невообразимые потери.

И конечно же, виновные нашлись.

В 1348 году врач Альфонсо де Кордова, работавший в Монпелье (ныне город на юге Франции, тогда входивший в состав испанского королевства Арагон), решил, что уловил дух времени. Он предположил, что в этот катастрофический год прошли три отдельные волны ядовитой чумы: одна была вызвана движением созвездий, другая – землетрясениями и другими земными потрясениями, а третья – самая смертоносная – «рукотворностью», злыми поступками людей.

Ядовитая рукотворная зараза не поддавалась лечению. Ни один врач не мог ее облегчить. Де Кордова привел пример того, как работала «рукотворность»: «яд» могли «заквасить» в стеклянной амфоре, чтобы «злодей» вышел на сильный ветер, повернулся и «с силой бросил амфору о камни. Когда она разобьется, пар распространится и рассеется в воздухе. Каждый, кого коснется этот пар, в очень скором времени умрет» 20.

Другие винили во всем воду, а не воздух, предполагая, что яд выливали в колодцы, источники и реки. Французский поэт и композитор Гийом де Машо, забаррикадировавшись в своем парижском доме, писал, что «колодцы, реки и фонтаны, в которых ранее была чистая и здоровая вода», были намеренно отравлены, что стало смертным приговором для многих людей.

«Все, кто пользовался этой водой, внезапно умерли. И в самом деле, десять раз 100 000 человек умирали на полях и в городах, пока смертельный заговор не был раскрыт» 21.

Преднамеренное отравление было простым, ясным и понятным объяснением, предлагавшим возможное решение: избавиться от отравителей.

Своим современникам де Кордова абсолютно четко описал личность «злодеев». Большинство умерших были христианами, что логично, ведь европейское население в основном было христианским, но де Кордова настаивал, что христиане явно стали мишенью. Так злодей в этом деле стал очевиден: «евреи, плохие и неверные», как сказал де Маршо. Он мгновенно нашел поддержку у других христиан. Герман Гигас утверждал, что по всей Германии «многие евреи признались… что купили яд за границей» и сливали его в колодцы и фонтаны на территории страны. «Повсюду ходили слухи, – пишет французский историк и монах Жиль ли Мюизи, – что евреи пытаются уничтожить христиан, подсыпая яды в источники, колодцы и реки» 22.

К началу 1348 года этот слух стал столь же распространенным и разрушительным, как и сама чума. Первые настоящие судебные процессы по делам об отравлении воды в колодцах прошли в Савойе на западе Франции, где группу евреев, допрошенных под пытками, признали виновной в сбросе яда в колодцы из «узкой сшитой кожаной сумки». Некоторых просто оштрафовали, но 11 человек сожгли заживо.

Этот судебный процесс вдохновил десятки других только в 1348 году. Во многих местах население полностью отвергало суды и сразу переходило к наказанию. В 1348–1349 годах во Франции, Швейцарии и Испании сожгли сотни евреев. Их семьи умирали в своих домах, если им не посчастливилось быть изгнанными. В Германии сотни евреев согнали в деревянную хижину и сожгли заживо 23.

Папа Климент VI осудил насилие:

«Поскольку эта зараза, почти всеобщая и повсеместная… поражала и продолжает поражать в разных областях земли как евреев, так и многие другие народы, не знающие общения с ними, утверждение, что евреи предоставили повод или причину для такого преступления, не представляется правдоподобным» 24.

Очевидно, это заявление не положило конец насилию. Вместо того чтобы оправдать евреев, оно только подчеркнуло причину успешности совершаемых ими злоденияний.

Они были среди нас.

Евреи не имели собственной земли, а жили по всей Европе, в каждой культуре и стране, где распространялась чума. Они могли проникнуть в любой город, деревню или селение, каким бы изолированным оно ни было.

Конечно, объяснение вины евреев нашлось и в гиппократовской теории: она основывалась на утверждении, что некоторые типы телосложения лучше всего себя чувствуют в определенной атмосфере.

Как мы увидим в следующей главе, отсюда совсем недалеко до убеждения, что, попадая в нашу атмосферу, люди другого типа приносят с собой дисфункции, с которыми мы не умеем справляться и от которых не можем восстановиться (если бы только они оставались в своих странах!).

Особенностью чумы была ее вездесущность. Она поразила все страны известного мира. Обвинять в ее распространении только одну нацию было бесполезно, поэтому ответственность легла на евреев. Этот народ отличался от нас и жил в каждой европейской стране, но при этом присягал небесной силе, а не земным нациям. Он был довольно похожим на нас, чтобы быть полезным (мы занимали у евреев деньги), но при этом достаточно другим, чтобы стать причиной отравления.

«Все, кого удалось найти, – прямо пишет де Мюсси, – были сожжены».

* * *

Западноевропейский погром евреев был настолько разрушительным, что заставил все еврейское население переместиться на восток – евреи бежали от обвинений в отравлении и горящих деревень на мусульманские земли, где жители меньше верили в антихристианские заговоры. 200 лет спустя еврейские семьи гораздо чаще были восточноевропейскими, чем французскими, немецкими или английскими. Отчаянные попытки найти ответы на вопросы о болезнях изменили будущее всех евреев. Кроме того, они углубили и укрепили европейскую склонность к антисемитизму и дали ей корни, распространившиеся в Новый Свет и продолжающие питать ее по сей день.

Конечно, антисемитизм появился задолго до чумы. «Черная смерть» не породила враждебности к евреям, и нападки на еврейское население не всегда можно связать со вспышками болезней. Однако трагедия «черной смерти» создала новое пространство для ненависти, существовавшей веками, и стала убедительным способом оправдать неразумное. В последующие века болезни снова и снова следовали этому сценарию: эпидемии служили рупором для ненависти и порождали новые волны насилия в отношении евреев.

Но евреи были не одиноки. В начале ХХ века, когда туберкулез был широко известен как еврейская болезнь, в полиомиелите винили итальянцев, а в холере – ирландцев. Однако во время Второй мировой войны волна гонений и обвинений евреев в начале эпидемий на порядок превзошла погромы во время «черной смерти» 26.

К началу 1900-х годов бактериальная инфекция сыпного тифа (гриппоподобное заболевание, не путать с гораздо более древним кишечным заболеванием – брюшным тифом) несколько столетий свирепствовала в переполненных тюрьмах, трущобах и армейских лагерях. В 1552 году 10 000 солдат армии Священной Римской империи умерли от тифа. Полвека спустя болезнь унесла жизни целых 10 % всего населения Германии. В 1812 году она уничтожила почти половину полумиллионной армии Наполеона. Британский генерал Роберт Уилсон, преследуя отступающих французов в литовской деревне Вильне, обнаружил, что госпиталь стал «ужасным и отвратительным» из-за умирающих от тифа пациентов:

«Семь тысяч с половиной тел были сложены друг на друга, словно свинцовые чушки, в коридорах… и все разбитые окна и стены были забиты стопами, ногами, руками, кистями, туловищами и головами, чтобы заполнить дыры и не допустить доступа воздуха к еще живым» 27.

Болезнь бушевала до тех пор, пока в 1909 году французский бактериолог Шарль Жюль Анри Николь окончательно не доказал, что сыпной тиф переносится вшами. Вскоре после этого открытия началась Первая мировая война и армии обеих сторон создали пункты дезинсекции для своих солдат. Там в основном полагались на пропаривание постельного белья и одежды, бритье голов, подмышек и паха, а также нанесение керосина. Смертность от тифа снизилась, но не сошла на нет, поэтому после заключения мира химические компании стали экспериментировать с различными соединениями водорода, которые могли бы вывести живучих вредителей. Перекись водорода, которую нужно было распылять на обувь и кожаные куртки, продавалась под торговым наименованием «Лизол». Гораздо более эффективный пестицид на основе синильной кислоты был разработан немецкой корпорацией «Дегусса» и продавался как «Циклон Б» 28.

Несмотря на применение этих практических мер, болезнь снова стала рупором для ненависти.

Когда во время Первой мировой войны немецкие войска заняли Польшу, тиф охватил военные лагеря. Немецкие оккупанты называли его Judenfieber⁹, утверждая, что он имеет особую любовь к еврейским телам. Они использовали Judenfieber как предлог для изоляции, дезинсекции и даже казни польских евреев. В 1918 году Министерство внутренних дел Германии закрыло германскую границу для польских евреев, но не для других поляков. В официальном постановлении причина заключалась в «неискоренимой нечистоплотности» евреев, которые были «в большинстве своем заражены вшами… наиболее вероятными переносчиками тифа» 29.