Kitabı oxu: «Ненормальной быть нормально, или Ох уж эта мама»

Глава 1. Проклятье и тараканий царь

Сражение длилось до часу ночи. По его итогам Шрек таки получил глистогонку, а мне, по-хорошему если, то надо было в травму — накладывать швы, но это если по-хорошему, а так — чем-то обработала, как-то завязала и баиньки! Это нормальные люди по больницам со всякими травмами бегают, а зооволонтёры только прививки от всякого обновляют и живут с откусанными пальцами, прокушенными носами и рваными ранами. Ведь только в дурацких историйках за спасением звери идут к людям и после получения помощи благодарят как не в себя. Настоящая жизнь прозаичнее, но интереснее. Например, данный серый монстр не один день на трёх ногах улепётывал от спасальщиков и только хитростью и не без боя был взят в подъезде под лестницей. И да, история о баснословных триллионах пожертвований «на зверушек» — тоже ложь. Если хочешь помогать, то работай, а на заработанные хоть живи припеваючи, хоть помогай всем, кому вздумается.

Вот поэтому и спать, а через четыре часика, свежая и полная сил, я должна была встать, раздать всем попеченцам еды, лекарств, люлей и ласки и отправляться улучшать этот мир, делая его чище и светлей отнюдь не улыбкой.

Но даже эта скромная мечта не сбылась: примерно в три ночи моего плеча коснулось нечто, и скрипучий голос окончательно вырвал из царства Морфея:

— Вставай, хозяйка, беда у нас!

— Ёпрст!!! Ты кто??? Откуда! За что мне это?!

А вы бы что сказали, если б вас разбудил огромный говорящий тараканище? С усами, с шестью ногами, со жвалами и ещё всяким, чего у обычных тараканов есть, просто не очень видно, а тут одни глаза фасеточные чего стоят...

— Порфирий Фомич меня звать. Царь я тараканий. А живу я тут, всегда туточки жил. И я, и батюшка мой, и прадедушка, земля им пухом, тут живали. А к тебе предупредить пришёл, потому что любим мы тебя сильно. Порчу на тебя наводят. Мы, ясно дело, самых сильных колдунов собрали, круг вокруг сердца твоего держат, сколь смогут продержаться, столько ты прежней и будешь, но силы их не вечные...

— Может, это у меня от кровопотери? Может, рана серьёзнее, чем казалась? Не может этого быть! Бред!!!

Но повязка выглядела нормально, рука болела как положено, спать хотелось дико, абсурд ситуации зашкаливал и не был сном.

— Порфирий Фомич, твоё величество, пошли кофий пить. А то помру, — зевнула я, вставая. Халат, гад, почему-то не надевался. Ах, я ж его кверх ногами держу! Может, ну его?! Ну нет, в одной ночнушке перед незнакомым мужчиной, хоть и тараканьей наружности... Мысли путались и звали в постель...

— Ай! У-у-у-у! Чёрт побери! Кто тут эту табуретку поставил?! Ах я... Хорошенько приложившись мизинчиком левой ноги о табуретку, я окончательно проснулась, и мысли заработали как надо: «Э, тараканье твоё величество, а "круг вокруг сердца" моего — это как?»

Тараканий царь сидел за моим столиком, на моём табурете, держась за него задними лапками, опираясь на стол средними, а передними нетерпеливо постукивал по столешнице. Хитиновая голова с жуткими жвалами повернулась в мою сторону: «Сердце не в смысле орган, а в смысле материального воплощения сути твоей: мы собрали расчёску, вышивку неоконченную и книгу любимую, ну и крови немного».

— Жрать!!! — откуда-то вылез Котофей и, не смущаясь тараканьей публикой, просил еды. Конечно, на кошачьем, но я его понимала.

— С сахаром и с молочком, а ещё от колбаски не откажусь.

От наглости царского высочества я сначала офигела, а потом оказалось, что это не мне! Толпищи тараканов, от самых обычных до размера овчарки, суетились на моей шестиметровой кухоньке, собирая завтрак на двоих из моих, к слову, продуктов. Кофемолка жужжала, яичница шкворчала, колбаса резалась на прозрачные кружочки.

— Хоспидя! Обычный прусак до таких размеров не вырастает! Почему я вас раньше не видела?!

— Во-первых, не обычные мы, во-вторых, нужды показываться не было, а в-третьих, не важно всё это. Тебе надо спасаться, иначе пропадём мы!

— Не поняла? Как это спасаться — мне, пропадёте — вы, и кому я нужна, чтоб порчу накладывать? Мужика богатого у меня нету, а должность уборщицы не настолько престижна. Да и бред эти заговоры да маги всякие, вон полны газеты ими, а люди как жили, так и живут со своими проблемами...

— Проклятие наложила твоя мама, и не у этих шарлатанов, есть и настоящие ведьмы, только их днём с огнём ищут, и мама твоя расстаралась.

— Мама?! Зачем ей меня проклинать?

— Она не думает, что проклинает, она тебя спасает...

Его величество налил кофе в блюдечко и окунул туда жвала. Никогда не видела в таких подробностях пьющего таракана... Тысячи фасеток его глаз смотрели на меня не мигая, усики шевелились и даже дружески похлопывали меня по плечу, а снующих по хозяйству тараканов — по спинкам.

— Твоя мама хочет, чтоб ты стала нормальной в её понимании, — оторвался от питья Порфирий. — Едва проклятие подействует, как ты перестанешь отличать ворона от грача, ворону начнёшь считать женой ворона, а филина мужем совы, перестанешь видеть выброшенных котят в коробках, а при виде больного животного станешь чувствовать брезгливость. В общем, станешь как все...

— Но я так не хочу!!!

— Вот поэтому я и помогаю тебе, ты для нас очень много хорошего делаешь, а без тебя моему народу придётся искать другого хозяина, силой Велеса наделённого.

— Оставим Велеса. А чего хорошего я вам сделала? Я ж на вас банки-ловушки ставлю, если кормовых насекомых нет, а надо?

— Те две-три сотни — это мелочь, да и не для баловства, а для поддержания жизни. Одни едят других, это всегда было и будет. Но ты не травишь нас, не ненавидишь, даже угощение иной раз оставляешь. Да и искра Велеса не в каждом человеке есть, без неё мы не сможем быть такими, а станем обыкновенными тараканами.

— Угощение... Ага... Забегаюсь и убрать забуду, вот и всё!

— Честность мы тоже ценим! В общем, слушай: колдунью я не знаю, как искать, но болотник местный точно знает, она к нему за живой и мёртвой водой обязательно ходит. Звать его Мокрей Трясинович. Найди махорки хорошей, положи в зелёный платочек ситцевый, приди с подношением на болото после захода солнца. Вот тебе колокольчик: позвонишь, он и вылезет. А там — как уговоришь... Ему скучно... Может, и поболтает с тобой от скуки-то.

С этими словами жёсткая членистая лапка пошарила где-то под крыльями и вложила в мою руку крохотный деревянный чурбачок, высверленный изнутри, а внутри на простой верёвочке был привязан камушек с дырочкой — «куриный бог». Звук, если потрясти, был глухой и негромкий.

— Ну, спасибо...

— Счастливо оставаться и за угощение благодарствую.

С этими словами все тараканы исчезли, даже тарелки и чашки вымыли! А мне оставался ещё час сна.

— Часик сна, часик сна — это много или мало…

Глава 2. Три звонка и отказ от предложения

Будильник сражался с недосыпом и уже почти проигрывал. В моём сознании даже родился план легального прогула работы — надо просто проспать ещё пару часиков и идти в больницу, благо (кхм...) было с чем. Но тут на помощь будильнику пришло проклятое чувство долга: «Травма в быту — больничный оплачивается не полностью! На что жить собираемся? Кому-то в ветеринарке в долг поверили, надо отдавать!» И тут к коалиции Поднимающих Веки присоединились новые члены.

Бублик громко радовался звонку будильника, ведь он знал, что это сигнал вставать и идти гулять!

Братья Крысюки тоже знали, что у них время кормления, и с удвоенной силой стали грызть прутья клетки, хотя запасов у них было на неделю. Но пустая миска, видимо, вызывала панику.

Котофей привычно требовал еды...

Короче, надо было вставать и раздавать и еды, о чём напоминали уже все жители моей квартирки, и лекарств, хоть их совсем никто не просил, и ласки (попробуй не погладь хоть кого-то — будет обиженно заглядывать в глаза или лезть под руку в самый неподходящий момент), и люлей — о, их у меня на сто лет припасено.

— Какой гад мимо лотка напрудохал!? Ай, Бублик, не хватай мой халат за пояс!

Хромая на левую ногу (да, знатно я вчера или уже сегодня пальцем приложилась), хозяйка вела своего верного пса на утренний променад. Бублик был просто создан для прогулок: маленький рыжий пушистый сосисон с закрученным хвостом мог бежать впереди хоть целый день, находя новые запахи и временами останавливаясь, чтоб убедиться, что все свои тут. Как такого парня смогли «потерять» на осенних дачах, просто уму непостижимо, но смогли — видимо, очень постарались...

Обычно задача зооволонтёра — забрать животное, пролечить, социализировать и найти новых хозяев, освобождая место для другого подопечного, но Бублик нарушил это правило и стал своим, ведь во время прогулки с ним можно многое обдумать, такое, до чего в обычное время думалка не доходит.

— Стоп! Это что ж, я правда с тараканами вчера чай-кофе пила?! Проклятье какое-то от мамы... Колокольчик!

Я остановилась и пошарила в кармане халата (кто как, а я утром гуляю с собакой, накинув на халат куртку, или влезаю в комбинезон). А в кармане лежал небольшой брусочек с куриным божком на верёвочке.

— Мать честная! ПРАВДА БЫЛО!!!

Помяни чёрта, и он появится... С мамой это тоже работает — телефон взорвался заунывной мелодией «Мамочка моя, мамочка моя милая».

Я кое-как, действуя забинтованной рукой, выудила телефон: «Алло! Да, слушаю! Нет, не сплю! Как бы я тогда тебе отвечала? Не грублю», — машинально отвечала я маме и мысленно задавала вопросы себе: зачем она так рано звонит? Неужели магическая попытка повлиять на меня — правда?

А мама на том конце провода (?) не унималась: «Мы с папой по тебе соскучились! Приходи сегодня вечерком! Поговорим. Чайку попьём».

— Папой?! Так называться он не имеет права! Он оставил нас тридцать лет назад, когда нам было тяжело! То, что этот человек вернулся два года назад, когда мы с тобой всё сами сделали, не делает его никаким папой! Биологический отец — вот он кто!

— Ох... Нельзя быть такой злопамятной. К нам в гости его коллега придёт. Твоего возраста! Развёлся недавно. Своя квартира в центре! Вот бы ты его прибрала! Пока без жены жить не привык-то...

— Чего?! У меня своя квартира есть. Пусть в другом месте бесплатную домработницу ищет!

— Вот о квартире мы и хотели поговорить... Твоя однушка, да моя, да дом бабушкин, папина комната — это ж можно большую квартиру в новостройке в самом центре...

— Нет! Мою квартиру, в которой живу как хочу, я не отдам!

— Это ты из-за зверушек? Так их папа к церкви отнесёт, там за ними и ухаживать будут, там знаешь как хорошо им будет!

Всё с треском и грохотом встало на своё место: папаше надоело жить с клопами и алкашами, но за тридцать лет заработать на хорошее жильё он не смог! А узнав, что бабушка Тоня оставила всю квартиру мне, папаня прилепился к маме, она же добрая. А теперь, когда жить в однушке на окраине им стало тесно, родился этот хитрый план: всё продать, купить квартиру мечты,меня замуж хоть за кого-то, а животных выкинуть!

Значит, ведьма-колдунья точно была! Мама слишком хорошо меня знает, чтоб думать, что я на такое соглашусь.

На маму кричать нехорошо, и вообще кричать неприлично, но:

— Ты с ума сошла!? Это дом твоей мамы! Моей бабушки Зины! Мы его по частям у родни выкупали! Баба Тоня у всех соседок занимала, чтоб он наш был! Ты же сама там лето хотела проводить! А про церковь я лучше вас знаю! Там таких подкидышей куда девать, не знают! Этим там единственный человек занимается! Я прекрасно матушку Арсению знаю, ей помощь нужна, а не ещё животные! И подумай, пожалуйста, не может быть хорошим человек, один раз предавший и готовый переложить ответственность на других! Он тебе сейчас сказок наговорит, а потом ты будешь никем в квартире, на твои деньги купленной! И за хрен знает кого меня сватать не надо!

— Приходи всё равно. Вдруг тебе всё же Виталий понравится... Тридцать пять уже тебе, пора, а то без внуков меня оставишь!

Трясущимся от злости пальцем тыкаю в красную кнопку.

Поговорили...

В чём-то мама, конечно, права. Мне действительно тридцать пять, ни мужа, ни детей нет даже в ближайшей перспективе. Жизнь как-то постепенно и неуклонно катится к вечному одиночеству в неустанной заботе о животных. Но кто им, кроме меня-то, поможет? Так! Не раскисать! Делаем дело, а с остальным разберёмся!

— Бублик! Рядом! Ах ты умничка.

Прикосновение к шелковистой шёрстке делает все проблемы далёкими и решаемыми, особенно если браться за них постепенно.

Счастливый Бублик мчался домой и тащил за собой меня.

Нога болела, рука тоже, но кого это волнует!

Вымыть и убрать пустые миски Котофея, поставить полные для Бублика, нарезать и положить в мисочки огурец, морковку, творог, пророщенное зерно и курочку для братьев Крысюков. Собрать миски у сидящего в карантинной клетке Шрека и заменить ему лоток. Можно приступать к лечебным процедурам...

Господи, я жива! И даже почти не пострадала!!! Несколько новых царапин не считаются.

Наконец-то в квартире мир и тишина, нарушаемая только братьями Крысюками: они не могут есть спокойно и норовят отобрать то, что ест другой. Писк, визг, опилки фонтаном, но без травм, а это главное.

Пора уходить.

Достаю из ящика игрушку-погрызушку. И кладу в собачью клетку: когда животных много, лучше им не оставаться наедине друг с другом. Безопасность всех и каждого на первом месте!

Умный пёсик знает правила дома и что в клетке ему хорошо, вот и бежит со всех ног. Там же вкусное, которое при мне нельзя!

Котофей важно идёт спать в свои апартаменты. Лоток чист, вода налита.

Закрываю.

Звонок из комнаты раздался, когда я уже закрывала входную дверь. Телефон забыла!!! Спасибо, звонящий, кто б ты ни был!!!

— Алло!

— Валентина?

— Она самая.

— Мне ваш номер дал Никита, ветврач. У вас котик есть на пристрой. Серенький.

Никиту знаю, кого попало ко мне не отправит. Но лучше всё выяснить сразу. Оказалось, что кот, похожий на Шрека, жил в семье больше двадцати лет и вот случилась беда:

— Он уже старенький, никуда не пойдёт, думала... Перед окошком на скамеечке дремал, я в окошко поглядывала... Как вдруг петарду взорвал кто-то... И он бежать, а там машина! Мы год боролись, но стало понятно, что только мучаем его... Вот и пришлось... отпустить... А Никита сказал, что похожему котику помощь нужна.

— Сочувствую... Самовыгул — это всегда смертельно...

— Да, я знаю... Больше никогда так не сделаю!!!! Клянусь.

— Понимаю. Только вам сказали, что кот полудикий и в лечении нуждается?

— Да. Даже сказал, что вы с ним сегодня к семи придёте. Можно, я тоже приду? Познакомиться.

— Спасибо вам! Я ведь забыла совсем. Приходите, конечно. До свидания.

Ого! Полвосьмого?!

А я иду еле-еле...

Третий за это утро звонок раздался так неожиданно, что я чуть не упала, зацепившись за выщербинку ступеньки.Аллочка? Этой-то чего надо?

— Алло!

— Валентина, вас долго ещё ждать?

«Вот это тон! Не хухры-мухры, а цельный секретарь-референт! Понимать надо!»

— Мой рабочий день начинается в восемь. К без пятнадцати приду.

«Плевать мне на её тон. Я независимая уборщица! А то!»

— А можете ускориться?

Ух ты! Дело, похоже, серьёзное...

— Летать не умею. Иду как могу.

— А где идёте?

«Вот это поворот! У кого-то, кажется, горит жопа!»

— Прохожу бывший универмаг, где сейчас стройка.

— Стойте там. Я подъеду, красная «Мазда-7».

«Ого!!! Где-то медведь помер. Или жопа не просто горит, а уже почти улетела в космос! Ну и ладушки, стою!»

«Етить! На красный, через встречку! Мать... Мы живые-то доедем?!»

—Да не гуди, вижу.

С благородным чпоком открывшаяся дверь выпустила на улицу аромат жасмина и чего-то пахнущего претензией на стиль и деньгами, а заодно впустила меня.

Мягчайшее сидение приняло в свои объятия моё измученное тело, а скорость вжала в его глубины, удерживая без всякого ремня. Наверное, космонавты при взлёте так себя чувствуют.

Объехали справа заворачивающий на остановку автобус и под возмущённые гудки помчали по встречке: там, кажется, было меньше машин...

«Нет, больше в окно я смотреть не буду. А куда смотреть?! Перед носом-то лобовое стекло!»

«О! Буду смотреть в зеркало!»

Передо мной оно и было, а из него на меня смотрело, должно быть, моё — а то чьё же? — помятое и бледное с недосыпа лицо с тёмными кругами под глазами; волосы, о существовании которых я опять забыла, торчали во все стороны.

«Кто врал, что за короткими легче ухаживать?» Зато как они сочетались с серёжками из гальванизированного репейника!

«Не раскисаем! Улыбаемся! От улыбки станет день светлей... Нет! От улыбки станет видно сломанный передний зуб и шрам на верхней губе...»

«Ладно, буду смотреть на Аллочку».

Холёные, с короткими, унизанными кольцами, пальчиками и длинными ногтями перламутрового цвета, ручки ловко крутили руль в разные стороны.

«Убьёмся... Отставить дурные мысли! Буду смотреть на лицо».

Тяжёлый властный подбородок переходил в раздутые до размера сосисок губы какого-то блестяще-розового цвета. Массивный с горбинкой нос украшался несколькими, наверное золотыми, колечками. Густо начернённые брови старательно отгораживали от покатого лба небольшие внимательные глазки с мясистыми веками. Ресницы, которые на них росли, соревновались в длине с губами. Волосы были серебристы и курчавы.

«Зачем из себя такую куклу в двадцать лет делать?! Бррр!»

Приехали!

«Ура! Живые!»

— У тебя ключи от офиса, надеюсь, с собой?! — в голосе Аллочки слышалась тревога.

— А что, если забыла? Твои-то где? — ну не могу я не прикалываться. Не-мо-гу...

— Чего??? — Аллочка мгновенно растеряла всю имевшуюся культуру.

Судя по всему, её драгоценная «Мадам Сижу» грозила в эту самую секунду оторваться и умчаться повторять судьбу Суниты Уильямс.

— С собой. Не волнуйся. Сейчас открываю.

— С ума сведёте! В полдевятого Игорь Львович приедет! А в девять инвесторы будут! Встреча важная! Контракт! Деньги на новые объекты!!! Это вам не по полу тряпкой возить. Тут всё идеально должно быть подготовлено!!!

— Ну если по полу тряпкой не возить, то никакие инвесторы в грязюшник не придут. А вот куда это вы, Алла Никитична, свои ключи девали?

— Уронила в ливнёвку... Валь, ну достань, ну пожалуйста! Не хочу, чтоб начальник знал, что... Ну, ты понимаешь?!

— От нашей двери до ливнёвки метра три будет! Ты как так сумела?!

— Как... Как... На пальце крутила!

На фоне делового, в Аллочкином понимании, белого костюма пунцовое лицо её выглядело так, что я на сверхзвуковой нырнула в свою коморку с инструментом, химией и рабочей одеждой и уже там, в темноте и тишине, ржала в голос. Не забывая, впрочем, сменить уличные джинсы и свитерок с курточкой на рабочий комбез, а кроссовки — на галоши.

А отсмеявшись и вооружившись монтажной с ледорубом, отправилась выручать заветные ключи.

— Держи потерю!

— Спасибо.

Да... Аллочка тоже время не теряла и к встрече важных гостей готовилась со всей серьёзностью. Забранные с помощью леопардовой резинки в высокий хвост волосы курчавились вокруг тонкой шеи с жемчужным колье. Силиконовые груди рвались из золотого — господи, золотого — пиджака.

Тонкие длинные ноги вырастали из золотых же туфлей на невозможно тонких шпильках и уходили куда-то в леопардовую юбочку.

Из кабинета, точнее приёмной перед кабинетом начальства, пахло кофе, духами и работающей техникой.

Палец на ноге болел, и ходить быстро было не просто больно,но и невозможно, а перевязанная рука, кроме того, что чертовски болела, ещё и начинала кровоточить при сильных нагрузках. Тем не менее, к приходу Игоря Львовича я почти закончила.

— Валентина, у нас сегодня такой важный день, а вы тут посреди фойе в таком виде; сейчас люди придут, а вы тут на зеркале висите, и швабра стоит некрасивая.

— Здравствуйте, Игорь Львович, если я на зеркале висеть не буду, то оно встретит наших уважаемых инвесторов отпечатками помады и пальцев. Ну, а что ведро не убрала, то сейчас с зеркалом закончу и всё уберу сразу.

— Тогда приходите пораньше, чтоб к началу работы нашего офиса было чисто.

За плечом сурового шефа нарисовалась ехидно-радостная морда Аллочки.

Видимо, желание рассказать о том, что пришлось потратить рабочее время на борьбу с ливнёвкой, отразилось на моей морде. И Аллочка прямо-таки ангельским голосом запела: «Ой, не сердитесь, пожалуйста, Игорь Львович, у неё, смотрите, рука болит. К тому же всё сделано. Пойдёмте проект ещё раз посмотрим».

— Э-э-э, Валя, ты, как закончишь, тоже в кабинет ко мне подходи.

У монитора гордо восседал автор дизайна Алик. За его спиной стояли Алла и Игорь Львович. Последний смотрел на таящееся в ярких картинках будущее. Аллочка смотрела на шефа, пытаясь угадать любое желание и настроение.

— Ну, Валентина, смотрите! Какого?! А?! Теперь только инвесторов дождаться, с минуты на минуту будут.

По велению Аликовых пальцев на экране гордо расцвела жёлтым на красном диковинная надпись, долженствующая привлечь к посещению нового батутного центра всех и каждого: «Виселые мидведи».

— Не знаю, как инвесторы, а мы с такой надписью загремим за подстрекательство к самоубийству, а ещё и за оскорбление гос. органов... Можно, я прям сейчас уволюсь? Мне в тюрьму нельзя, да и не хочется!

— ЧЕГО???

— «Весёлые» — это когда «е» в корне «весел» и «ё» после «с». А у вас «висел» получилось. Ну а «мид» вместо «медведи» — это уж сами догадайтесь.

— Я проверяла, через редактор...

— Да кто вообще на русском надписи придумал делать...Пытались оправдываться создатели этого чуда, под взглядом начальника с Аллочки буквально отсыпалась позолота, а Алик ссутулился ещё больше обычного.

— Исправить сможете?

— Да тут делов-то. Дольше грузиться будет!

— Делай шустрее! Я их отвлеку!

Аллочка убежала в фойе. Алик — в свой кабинет. А я осталась при начальстве.

— Умная ты, Валька, и красивая! Вот если б не характер твой мерзкий, от жены бы к тебе ушёл!

— Так я б не пустила.

— Почему? — шеф поправил галстук, одёрнул пиджак и даже посмотрел на пуговицы своей белейшей рубашки.

— Если ради меня бросят кого-то, то и меня могут бросить ради другого.

— Дура! Так и будешь всю жизнь полы мыть со своим институтом библиотечным.

— Правильно будет — Московский государственный институт культуры.

Глава 3. Неожиданный подарок и сомнения

Инвесторы, солидные дядьки в пиджаках при галстуках, но в джинсах и кроссовках (правда, и наш босс был одет в том же стиле), пришли, посмотрели и, захватив с собой Аллочку с кучей папок и Игоря Львовича с обещаниями громадных выручек, отбыли, оставив в фойе, кабинете и тамбуре следы разноразмерной обуви.

Едва я их ликвидировала, в офис потянулся народ попроще, оставляя после себя следы от кроссовок, туфель и ботинок на линолеуме и ободках унитазов (Как они это делают?! Вот разбогатею и камеру слежения поставлю, исключительно в научных целях!), следы помады и пальцев на зеркале и запах курева в туалете.

— Как же вы это сумели? Ведь датчик дыма стоит. Почему не сработал? — рассуждала я про себя, стоя посреди мужского туалета. — Ах, вот оно что!

В уголке висел пучок мишуры и снежинок, оставшийся от украшений к Новому Году.

Верная стремянка вознесла мои метр шестьдесят на высоту трёхметрового потолка.

Так и есть! На датчик кто-то добрый натянул резиновый шарик...

— Ну, паровозики, будет вам сюрприз!

Стремянку убрать, сделать вид, что ничего не видела и не поняла, а часика в четыре, аккурат перед уходом, ножничками чик! И будет вам пенная вечеринка. А мне дополнительно оплачиваемая, из ваших карманов, утренняя работа! Всё равно окна мыть надо.

— Ля-ля-ля-ля!!! Ну какая я бяка! —подмигнула я отражению в зеркале.

Отражение было тощеватым, не слишком грудастым и жопастым, зато плечистым и слегка замученным.

А вот и обеденное время.

Пора бежать домой.

Конечно, поесть можно и на работе, но у меня обед — это не про еду, точнее не про мою еду. В это время меня ждут дома, чтоб поесть, полечиться, пообщаться и погулять, мои животные.

И тут мне опять повезло.

Едва я переоделась в уличное и пошла, прихрамывая, к дому, как меня окликнула Люда, наш юрист.

— Валька, садись подвезу.

— Спасибо, моя хорошая, прям спасаешь! Нога ужас как болит, а мне ещё ходить и ходить.

— Да ладно! Всё равно в твою сторону за мелким еду. Воспитательша звонит: очень, говорит, по дому заскучал... Поеду заберу, к бабушке отправлю. Кстати, ты как-то про крыс говорила. Давай я тебе скутер наш старый, а ты мне — их.

— А не жирно мне?! Как правило, животных отдаю или меняю на погашение хоть части расходов по лечению. А тут целый скутер!

— Ну, не совсем целый... Ездить ещё может, а в остальном... Тут дело такое, мне дочь живая нужна!

В общем, дело было так: девочка на четырнадцатилетие просила животное или скутер. Родные выбрали скутер,он ведь не пахнет, и гулять не надо, а если надоест, то продавать проще...

До самой осени Рита гоняла на нём под присмотром отца и дедушек. Зимой чудо стояло в гараже, а теперь, когда дороги оттаяли, решила сама поездить и слетела в канаву.

Слава богу, соседи заметили и выловили нахлебавшуюся грязи и здорово ушибшуюся гонщицу, а заодно и растерявший весь декоративный пластик скутер, а самое главное — сообщили о произошедшем родителям.

Больше всего пострадали в аварии нервы, но вывод был сделан, и Рите разрешили крыс, а опасная игрушка отправлялась ко мне, от греха подальше.

Полечить, приласкать, поиграть, погулять, покормить и даже сама поесть — вот сколько всего успела я до звонка ехавшей за мной Люды. И всё благодаря машине! А если у меня будет свой, боженьки-кошеньки, свой собственный транспорт...

Мысли кружились, словно бабочки. В приливе чувств я даже достала братьев Крысюков из их обиталища:— Ути-пути-пупсики! К новой хозяйке поедете! Там вам хорошо будет!

Крысюки разнежились на моей груди и, естественно, обоссали футболку.

А вы как думали?! Это у них жест наивысшей приязни! Ни больше ни меньше!

И тут всё испортил его величество тараканий царь. Появился из ниоткуда и молвил:— Торопись. Колдуны уже теряют силы...

— А я?! Я что, сил не теряю? Мне, чтоб всем заниматься, деньги нужны!

Но ответом была гнетущая тишина.

Я же побежала, точнее, быстро похромала к Люде.

Надо дорабатывать этот день. А заодно и готовиться к встрече с болотником, как там его звали-то...

По дороге заглянула на «Авито» и — слава нашим садоводам-любителям — нашла эту самую махорку.

По поводу зелёной ситцевой ткани для платочка я надеялась на известный с детства магазин «Ткани». Во всяком случае, нитки для вышивки я там всегда брала и канву тоже.

На работе, к счастью, народу уже поубавилось, уже не так часто топтали, цокали и шлёпали по линолеуму и плитке ботинки, шпильки и кроссовки. Только в кабинетах вовсю пахло кофе, оргтехникой и слышны были странные недорусские слова: додедлайнить, кешировать, ксерить... Никто ничего не пролил, не засорил унитаз, не поджёг пепельницу в курилке и даже мусорную корзину не роняли. Определённо, жизнь красилась в белое! Даже удалось дозвониться до старичка-садовода и уговорить его занести сто грамм «тёртого и сушёного, хошь щас прям смоли» к нашей конторе; правда, цена оказалась «ну а что ж ты хошь-то?! Это не ваша хымыя, а своё-домашнее, чиссейчий витамин!»

Завёрнутый в газетку и в полиэтиленовый пакетик «витамин» вонял так, что разболелась голова, заложило нос и задёргался глаз, хотя, может, это и от недосыпа? Не может же «экологически чистый продукт», которым Василий Аркадьевич — так, выяснилось, зовут этого махорочного магната — и спину лечит, и ангину, и клопов травит, такие негативные последствия вызывать!

«А собственно, зачем мне это всё? Трачу деньги, силы, время. Для чего? Спастись от проклятия мамы и стать... Нормальной?! Да, просто нормальной. Жить не хуже других. Без поисков лекарств, без забегов по ночным улицам, без укусов "благодарных" спасёнышей, без кучи всего того, что делает меня зооволонтёром и вызывает у нормальных людей один-единственный вопрос: "А зачем? Ведь за это даже не платят!" Какое там платят! Я за это отдаю всё, что зарабатываю. Ем, когда успеваю, что придётся, а одеваюсь в разделе "отдам даром"! Может, ну его? И пусть будет как мама хочет. Брошу этих животных, стану работать в театре литературоведом, пусть это гроши, пусть добираться на автобусе, зато чисто и престижно! — мысли чёрные, липкие, словно мазут, взялись откуда-то и лезли как тараканы... — Тараканы не справляются!!! Надо спешить! Вечером, после ветеринара, на болото!!!»

Тут как раз кончились белая полоса и позвонила мама:

— Приходи! Обязательно! Тебя я очень жду! Прям после работы! Ну, не хочешь — как хочешь! Не заставляю нисколечко! Вдруг понравится?! Человек он интересный, даже симпатичный! Не навязываю. А заодно и вещи посмотришь на весну. У меня много, чего носить не буду, а ещё хорошее! Покушаешь. Посидишь. Мы ж не держим! А я кальмарный салатик нарежу... Картошечку...

Да. Врать мама умеет! Хотя почему врать?! Роль играет! Она актриса!!!

Глава 4. Зелёный платочек и песня

Час икс пробил! Можно собираться домой. Перед уходом я, конечно, не забыла сделать ножничками чик. И не спалилась, что важно! Вот не повезёт туалетным курильщикам! А нечего хулиганить.

Мусор для выноса приготовлен, можно и одеваться.

Рабочие вещи аккуратно висят на вешалке, а я верчусь перед зеркалом в холле.

Ну, если я не иду домой переодеваться к ужину и, господи прости, смотринам, то выглядеть буду так. Ядовито-зелёные кроссовки (я их такие не покупала, я их такие на «Авито» нашла — хорошо, что размер ноги у меня маленький, вот и подходит то, что девочкам-акселераткам мало стало; плохо, что тинейджеры любят яркое и с, мать их, покемончиками). Джинсы вполне обычные, синие, а сверху висит на мне, как на вешалке, подрастянутый жёлтенький свитерок с розовым мишкой (ну и ладно, не в нём же я за столом буду). Под ним скрывается вполне приличная чёрная футболка с красноглазой квакшей и надписью «ЗЫРЬ, ЧО ДЕЕТСЯ!», её я покупала лично на «Рептилиуме». Вот только висит она на мне всё равно как на вешалке... А как ещё-то, если плечи широченные, с трудовой мышцой, а жира, чтоб это сгладить, не имеется. Ну и фиг с ним! Не понравлюсь — и хорошо.

Осталось только застегнуть куртку, взять мусор и бежать, пока никто в туалете не закурил.

Солнышко уже заходило, но я его видела. Уже хорошо! Ещё из хорошего было то, что магазин «Ткани» находился прям напротив остановки. Время до автобуса ещё было, тоже отлично.

Немногое осталось неизменным из мест моего детства, и магазин этот был таким уголком. Те же стеклянные двери вели в прозрачный тамбур, с тем же скрипом открывалась дверь из тамбура в магазин, те же огромные, во всю стену, окна отгораживали его спокойный мир от уличной суеты, а перед окнами росли в своих громадных кадках знакомые с самого детства лимон, фикус, гибискус и монстера. Запах в этом магазине тоже не менялся: пахло новой тканью, коврами, тюлем и покоем.

Посетителей было не очень много. Я вошла и, стараясь не заглядываться на наборы для вышивок, сразу побежала к отделу тканей и там столкнулась с удивительной неприятностью:

— А нету больше ситца. Раньше ситец на нашей фабрике ткали и сюда везли, а теперь фабрика закрылась и нету ситца. Из однотонно-зелёного есть только искусственный шёлк турецкий, бархат тоже их, сатин индийский...

— Ой, а что ж делать? Мне для подарка очень надо! — если от продавца не отставать, то иногда можно «нет» превратить в «есть».

— А много надо-то?

— Нет, — показываю руками размер платочка.

— Зайдите за магазин, там в уголке ателье будет. Спросите у Розы, наверняка найдёт.

Ателье нашлось, а в нём нашлась пожилая татарочка, одетая весьма ярко с национальным колорииом, милостиво вытащила из закромов самый настоящий ситец самого настоящего травяного цвета.

— Гляди, такой тебе платочек? По краю рюшкой обшить? У меня и кисти есть! Настоящие! С нашей фабрики! Натуральный хлопок. Сейчас таких не делают... А в уголке из тесьмы виньеточку посадить можно! Ай, куколка, красота будет!

Казалось, мне подмигивает не только сама мастерица, но и яркий платок на её голове, и бусы на шее, и даже булавки в рабочем фартуке с кучей карманов.

— А за полтора часа успеете?

— Ай, милая, конечно успею!

И назвала цену, вполне соответствующую и редкости материала, и срочности работы, и эксклюзивности изделия, но совершенно не понравившуюся моему кошельку. Что ж, что ни сделаешь, чтоб остаться собой! Не хочу я быть как все, на радость маме и папаше!

Ну ладно, с дарами для болотной нечисти разобралась. Осталась встреча с роднёй и кандидатом в родню...

Автобус одинаково ровно катил и по сухому асфальту, и по оставшейся на месте стаявшего снега грязюке, успокаивая и убаюкивая. Тут меня посетила неприятная мыслюшка:

— Э, мать, а на болото-то тебе после захода солнца надо! А ближайшее болото возле нашей деревни Ромашечки!

Хотя... Перед посещением болотника меня ждала встреча с семьёй. Можно сразу болотную нечисть?

Не, с мамой у меня отличные отношения. Были.

А вот отец... Помню, мне было года три, и я болела. Я помню слова мамы, не отходившей от меня и пытающейся впихнуть горькое лекарство: «А вот и папочка наш пришёл!» Я почему-то надеялась, что он принесёт другое, хорошее лекарство, но папаша — с тех пор я называла его только так — посмотрел на меня брезгливо и бросил маме обиженным тоном: «Так и сидишь с этой?!Лучше б пожрать приготовила! В инфекционку её, и дело с концом!» Я так испугалась непонятной и страшной «инфекционки», что даже лекарство выпила, а папаша ушёл. Вместо него прибежала бабушка Тоня, и я быстро поправилась.

Потом мы разменяли двушку на однушку и комнату, в которой папаша согласился остаться, если мама не будет требовать алименты.

Маме пришлось оставить театр и пойти работать туда, где платят, а не где интересно.

Следующая встреча с биологическим отцом состоялась, когда мне было шестнадцать, а бабушка Тоня уже серьёзно болела. Я помогала ей и фактически жила уже больше месяца, когда он пришёл просить денег. Бабушка отказала.

— На домработницу, значит, есть?! А сыну родному, единственному — нету?

— Какая домработница? Серёженька! Это дочка твоя! Помогает она мне. Уже месяц. Как я заболела, так и живёт со мной...

Папаша развернулся, не слушая: «Дочка... На болоте кочка!»

Дверь захлопнулась. С полочки упали сушёные цветы в деревянной вазе. Бабушка чуть не села мимо диванчика.

— Да что ж он за эгоист-то такой? Избаловала я его! Сама виновата... Хоть ты, Валечка, не в него!

Потом, когда бабушку Тоню уже похоронили, я пошла к нотариусу оформлять квартиру. Папашин голос был слышен даже на улице: «Какая к чёрту внучка-жучка?! Я единственный сын! Старуха не в уме была! Я докажу!!!»

Он выскочил из конторы и чуть не сшиб меня. Не узнав, побежал куда-то.

А потом неожиданно явился к маме с предложением мириться и «зажить нормальной семьёй».

Так, приехала! Чуть не проехала!

Терпеть не могу звонить в эту дверь, как чужая, но пока отец тут дома, я именно что чужая. Папаша открыл дверь, как хозяин.

— А! Вот и Валюшка — голова два ушка! Дай поругаю! Совсем нас с матерью, стариков, забыла... Всё червячков, паучков лечишь?! Мать, гляди! Айболита нашего заблудшего к тебе веду!

— Мам! Привет! Я пришла на полчасика. Не больше.

Обращать внимание на папашу я не собиралась. А он не обращал на это внимания и юморил как ни в чём не бывало.

— Батюшки! Кто мама? Кто дочка? Обе молодицы-красавицы! Сражён в самое сердце!

— Здравствуй, Валечка! — мама изо всех сил улыбалась, смущалась папашиной трепотнёй и боялась, что я не выдержу и пошлю его. — Я столько тебе всего нашла! А то ходишь непонятно в чём. А уже весна, надо красивой быть!

— Ну, не буду смущать! Пойду покурю.

И папаша отбыл на балкон, удачно располагавшийся на кухне.

В комнате был накрыт стол, и пахло свежими огурцами, колбасой и салатиками. На диване лежала куча вещей для примерки, а над диваном висела единственная вещь, которую за два года принёс в эту квартиру папаша, — гитара семиструнная с алым атласным бантом на грифе. И закрывала изображённого на ковре оленя.

На оленя этого я очень любила смотреть, от этого гитара бесила ещё больше.

Ладно, буду смотреть на вещи. В вещах и в моде мама разбиралась чудесно. Да и сама была хоть куда!

Миниатюрная, женственная, с длинными осветлёнными волосами, из которых она самостоятельно умудрялась делать удивительной красоты причёски.

Сейчас на ней было персикового цвета платьице и тонюсенькая золотая цепочка с кулончиком. И нарядно, и по-домашнему. Умеет!

«Это вот моё, я в нём в том сезоне ходила, даже на репетиции надевала, — возвращение в театр после долгих лет явно пошло маме на пользу, во всяком случае полезных знакомых прибавилось: — Это мне Эммочка отдала. У неё муж не любит, чтоб она два раза в одном и том же появлялась... Вот джинсики, смотри, прям на тебя! А вот это платье примерь! Не прикидывай, а нормально надень», — мама, не переставая щебетать, вытащила из груды шмоток платье-чулок фисташкового цвета с отделкой из мелких бисеринок, складывавшихся в раскрывшую крылья сову.

Удивительно, но платье не кололось и вообще прекрасно село, сделав мою фигуру вовсе не тощей, а стройной, и сова как-то ухитрилась изобразить присутствие груди. Даже глаза у меня зазеленились.

И неудивительно, что именно в этот момент раздался звонок в коридоре. И мама вытолкала меня открывать дверь соискателю моей руки и сердца. Как он так ухитрился?! А может, это мама так рассчитала? Как же хорошо она меня знала!

Звонивший, видимо, не знал, что перед походом в гости ботинки нужно хотя бы обтереть, но зато они отлично сочетались с растрепавшимися по краю джинсами. О форменной куртке охранника говорить даже не приходилось. А вот о ранее белой футболке с лёгкой пятнистостью на груди всё говорил запах!

Может, он сразу хотел показать, насколько нуждается в женской руке?

— Здравствуйте, милая леди, счастлив видеть вас вживую, вы даже лучше, чем на фото!

Что? Они ещё и фотографии мои всем раздают!

А пришедший продолжал красноречествовать: «Поскольку мы знакомы заочно, разрешите представиться лично: Виталий Егорович, бард, поэт и последний романтик, для друзей просто Виталик. К вашим услугам!»

Тут, источая табачное амбре, появился и папаша.

Господи, но он выглядел лучше! Должно быть, мама постаралась: и одет был прилично, и побрит, и вымыт.

— Приветствую, приветствую! Ждали! А ведь я новую песню написал! В честь милых моих женщин. Надеюсь, не откажешься исполнить?

— Почту за честь! Хотя без подготовки... Но надеюсь на милость и снисхождение!

Они ещё и петь собираются?!

— Сергей, ну зачем ты держишь гостя в коридоре?! Здравствуй, Виталик! С Валечкой ты уже познакомился, мешать вам я не стала, но теперь к столу!

Картошка была вкусной, салат и колбаса тоже, хоть я и подозревала их в крайнем сроке годности. Папаша же работал в магазине, ну и просрочку, ясное дело...

А вот дело подошло к тортику с чаем.

— Пойдём, Валечка, чай разольём, тортик нарежем.

На кухне было хорошо и тихо, лишь из комнаты доносились голоса.

Мама, нарезая подёрнутый едва заметной белой плёночкой вафельник, спросила с чисто женской интонацией: «Ну как он тебе?»

— Ужас! И этого грязнулю с ЧСВ ты мне сватаешь? Кстати, через десять минут я уйду. Где мои вещи? Где мне переодеться?

— Не придумывай! Непьющий, с квартирой. Хватай, пока тёпленький! Думаешь, ты одна такая на свете?! Там все кассирши за него бьются!

А из комнаты доносилось: «Вот молодец ты, Серёга, дочку правильно воспитал! Молчаливая, в юбке ходит, не то что моя бывшая! Всё зло в женщинах от брюк! Брюки — это одежда исконно мужская! А женщина должна видеть своё предназначение в заботе о муже! Ну, и детях...

Папаша старательно поддакивал и гордился своим талантом моего воспитателя.

Надо было, как сказала, через полчаса убегать! Без меня бы свою просрочку поели. Теперь ждать ещё до автобуса. Блин, перед ветеринарной с Бубликом погулять не успею.

Торт был неплох, в чай я налила холодной воды и быстренько выпила.

— Мам, где мои вещи? Мне уходить скоро.

— Ну зачем так торопиться?!

— Мне в ветеринарную надо с котом.

— Валечка у нас как Белоснежка, каждую зверушечку жалеет, лечит...

— В генах у женщин прописано о ком-то заботиться. И когда нет мужчины, появляются всякие глупости.

— Ну, тогда мы должны спеть для нашей убегающей с бала Золушки.

Папаша развернулся, блеснув лысиной, и снял с оленя гитару. Олень вздохнул свободнее, а я напряглась.

Бард-Виталик чего-то старательно читал под столом, шевеля небритыми губами.

Первые аккорды напоминали «Очи чёрные». Виталик тряхнул длинными светлыми и сальноватыми волосами, манерно прикрыл водянисто-серые глазки и вдруг запел старательно и фальшиво, подражая Боярскому:

В твоих очах лишь точки,

В моих очах туман.

Как чайник закипает,

В груди моей вулкан!

Свеча горит в шампанском,

Где мы с тобой вдвоём...

Мама улыбалась вежливо: то ли правда нравилось, то ли играла роль.

Это было ужасно!!! Помогите, ведьмы, болотники, тараканьи цари, хоть что-нибудь должно меня спасти от уголовной статьи за нанесение тяжких телесных повреждений, повлекших смерть!

— Говорит и показывает ваш будильник! Вы завели меня, чтоб напоминать, и я напоминаю! Раз! Два! Три! Дзззз!!!

Как хорошо, что я завела будильник!!!

— Всё, мам, мне пора. Где мои вещи?

Обескураженные — к сожалению, слегка — мужчины вышли, и я переоделась. В свои родные джинсы и свитер с мишкой.

Мама изо всех сил улыбалась и хлопала длинными ресницами. Папаша улыбался и строил хозяина и родителя.

А вот Виталик увязался за мной...

— Валя, мы взрослые люди! Давай сразу на берегу обсудим все вопросы без этих ваших женских штучек...

— Обсуждать нечего, я не знаю, чего там наговорил Сергей, но мне надо заниматься своими делами. Пока.

—Что значит «пока»?! Я тебе что, не понравился?

— Нет!

— Дура! Тебе что, принц нужен? Нормальных мужчин не видела! Так и останешься одна, вся в своих блохастых!!!

— Прощай, последний романтик!

Расчудесный автобус уносил меня домой.

Глава 5. Расставания и встречи

Последний романтик ещё что-то высказывал, но двери уже закрылись, и я его больше не слышала. Какая-то тётка ободряюще посмотрела на меня: «Молодец! Только обратно не принимай, как бы ни ластился!»

— Да я с ним только познакомилась.

— Вот и хорошо, что сразу раскрылся! А хороший мужик у тебя ещё будет, только за плохих не хватайся. Дождись хорошего! — посмотрела она на меня очень внимательными светлыми глазами в хлопьях дешёвой туши.

— Спасибо, — улыбнулась я тётке.

— Вот бы мне так кто сказал... А то десять лет нервы мне пил...

Автобус тряхнул, подбросил нас, повернул с угрозой завалиться, бибикнул кому-то и врубил форсаж, оборвав все разговоры, а заодно повытряхнув мысли.

Только крики пассажиров заставили водилу прекратить гонку и выпустить нас на остановке.

Оставалось зайти за заказом и мчать успевать всё.

— А я уж думала, не придёшь! А я старалась. Гляди! Нравится?

— Очень нравится! Спасибо большое!!!

Платок был великолепен! Травянистая зелень сочеталась с тёмной зеленью кистей и рюшки, а крошечная золотистая виньеточка в уголке подчёркивала простоту ситца.

— На здоровье, милая, свадебное платье шить ко мне приходи, — подмигнула мастерица.

— Да у меня даже жениха не предвидится!

— Ой, ещё как предвидится! Скоро увидишь, — и на ней заколыхались и фартук, и платок, а бусы заискрились от сдержанного смеха.

— До свидания! — сдавленно пискнула я от удивления и поскорее ретировалась.

Да что ж за чудеса твориться стали! Нету у меня времени на чудеса! Нету!!! Но это, кажется, никого не волновало...

У подъезда меня уже ждали. Из синего фольксвагена-мультивена вышли Люда с малышом, за ней, старательно прикрывая синяк на скуле чёлкой, — девочка-подросток Рита и солидный мужик в крутом джинсовом прикиде: должно быть, муж и отец.

— Привет, Валя! Это Рита, это Рома. Славик, поздоровайся с тётей!

— Приятно познакомиться. Вот глядите, — кивнул солидный мужик Рома и открыл багажник.

На Риткином лице отражалась сложная гамма из обиды, сожаления и надежды с любопытством.

Скутер, вынутый из багажника, выглядел странновато: белый пластик обшивки сохранился только спереди под фарой, а весь скелет из проводков и трубок был выставлен на всеобщее обозрение, как и мотор. От этого он казался раненым и несчастным. Хотя, может быть, только мне...

— Так-то он на ходу, я проверял. По технической части нареканий нет. Масло не ест. Электрика вся работает. Вот, — и с этими словами Рома нажал кнопку стартера на руле.

Скутер, чихнув, завёлся.

— Э-э-э-э... А от велосипеда с моторчиком он не сильно отличается? А то я только на таком ездила...

— Нет, конечно! Пробуй.

Потёртое седло приняло меня и...

— Ура!!! Я на колёсах! Главное — не разгоняться!!! Так, легонечко, и повернуть. Опа-опа!!! Равновесие держу. Ух ты, вот и вокруг дома объехала! В сто раз быстрее, чем пешком! Ручку тормоза плавненько... — может, я даже говорила это всё вслух, неважно! Важно, что я могу ездить!

И вот я уже стою у своего подъезда на своём собственном транспортном средстве!

— Спасибо! Большое спасибо! Пойдёмте за крысами.

Завожу чудо техники в подъезд под лестницу. И веду всех на экскурсию в жилище зооспасателя.

Обычные люди, попадая ко мне, всегда удивляются тому, что пол чистый. Ну да, какашки и недоеденная еда — это прямой путь к лишним проблемам, а нам они никакие не нужны. Да и с запахами своевременная уборка тоже справляться помогает.

Бублик и Котофей рады гостям, каждый по-своему. Бублик всех обнюхал и стал прыгать, привлекая внимание, и даже предложил поиграть в мячик, что очень обрадовало Славика. Котофей неодобрительно посмотрел на резвящегося пёселя и предложил более приличный досуг, заключавшийся в поглаживании и почёсывании в обмен на мурлыканье. Чем с удовольствием воспользовались взрослые, усевшись на диван. Мы с Ритой занялись крысюками.

— Вода чистая и свежая должна быть всегда. Не долить новую в старую, а вылить, вымыть и налить. Еда тоже должна быть такой, чтоб самой съесть не противно было. Сухое зерно — не основа рациона, а стратегический психологический запас. Всеядные — это не «что дали, то и жрите», а большое разнообразие. Прежде чем что-то дать незнакомое, посоветуйся. Вот хорошие интернет-сообщества.

Листочек с рекомендациями и списком спецгрупп принят и убран в карман чёрной толстовки с кельтскими рунами на груди. Настало время вопросов.

— А они оба мальчики? А если им девочку?

— Никаких девочек! — отвлекается от Котофея Люда.

Это, конечно, правильная реакция, но без объяснения не работает...

— Девочку не надо, потому что будут драки и дети. Детей много, по шесть, восемь, а то и двенадцать, чаще чем раз в месяц. Пристроить всех ты не сможешь, а через три месяца они сами начнут размножаться... Так что пусть живут вдвоём без всяких девочек. Поверь, они не страдают, они даже не знают, что такое девочки. И им очень хорошо.

Гости ещё задавали вопросы про содержание крыс, про клетки для кошек и собак, про то, откуда появляются животные у волонтёров и куда обращаться, если животное заболеет... Но у меня зазвонил телефон, и потенциальная укотовительница Шрека напомнила мне о визите в лечебницу с котом.

Шрек во время визита прятался в коробке, установленной в клетке именно с этой целью, но его злые глаза внимательно следили за всеми.

Уходя, Рома хлопнул себя по бритой голове: «Вот тут бумажки на скутер. Они обычно не нужны, но пусть будут. На всякий...»

Люда отряхнула славиковы штанишки и рубашечку от шерсти, отмыла от бубликовых слюней, заставила сходить в туалет. И отправила его с папой.

Сама Люда, уже надевая туфли и куртку, строго прикрикнула на не торопящуюся с выходом Риту: «Давай их мне и лосины поправь, а то как гармошка скатались, шнурки неужели нельзя развязать было?! Все кроссовки растянешь...»

— Ой, они меня за пальцы трогают... Господи, да у них ручки! Как человеческие. Только пальчиков так и должно быть по четыре? Никогда крыс так близко не рассматривала... Ну настоящие ручки! И глаза не красные.

— Красные только у альбиносов, а эти чёрные. Да, пальцев у них, как и положено, по четыре.

Когда Люда окончательно собралась и последний раз пригладила серую юбку, поправила бежевые колготки и, распрямив синий воротник водолазки, вышла в зелёный подъезд, Рита тихонько спросила у меня:

— А можно я к вам ещё приду? Помогу чего-нибудь...

— Если мама тебе разрешит, то пожалуйста.

Глядя на девочку в чёрном с чёрными крысами в красной переноске, я испытывала то странное, ведомое лишь зооспасателям да некоторым врачам чувство радости от того, что всё хорошо, что крысы из банки на остановке, грязные и вонючие, промокшие от дождя и собственной мочи, с пневмонией и агрессией к людям, стали отличной компанией для этой девочки, смешанное с грустью от разлуки с милыми зверьками, ведь их спасение и чудесное преображение — моих рук дело, это я не пустила к ним смерть, это я научила их радости от общения с людьми, а теперь они уезжают в новый дом, и им будет лучше и внимания больше, а у меня останется пустая клетка на антресолях да пустое место на полке, за которое ещё некоторое время будет цепляться взгляд...

Но лирический момент быстро кончился, бежать пора!

Шрек упакован в переноску. Шлем надет мне на голову. Средство передвижения вывезено из подъезда.

Хоба! Мчим!

Какое счастье иметь возможность доехать куда-то, не подстраиваясь под общественный транспорт!

Десять минут, и мы у красивого старинного домика с забором, парковкой и кусочком садика со скамейками. Вывеска всеми лампочками объявляет о том, что ветеринарная клиника «Шарик» именно тут.

Молодая женщина в розовом пуховичке и сапожках на шпильке идёт к нам со Шреком, снимая тоже розовые и пушистые наушники:

— Здравствуйте, извините, вы Валентина?

Киваю. Шрек орёт, поэтому говорить невозможно.

— Мы с вами по телефону разговаривали, — перекрикивает она кота. — Насчёт котика. Это он?

— Он самый! — ору, перебивая кота.

Нас уже ждут. Никита, ещё более громадный из-за мешковатого зелёного комбинезона и, как всегда, рыже-бородатый, радостно смотрит в переноску, кот затихает, и густой бас доктора отлично слышно:

— Ну, так визуально динамика хорошая! Снимать не пытается? Без воротника обходится? Ну, иди сюда... Не надо. Я сам пока справляюсь.

В умелых руках Шрек висит сосиской, терпит прикосновения к зафиксированной специальным бинтом конечности, измерения, прослушивание, втыкание иголок...

Мы с Ирой — так, оказалось, зовут женщину в розовом — стоим и не мешаем доктору.

Оказавшись в безопасности переноски, Шрек успокоился и снова завыл громко, басовито и страшно: «Ууууууууу-м! Уууууууууууууу!!!»

От счёта за услуги мне захотелось тоже залезть в переноску и завыть, но Ирина спокойно достала из розовой сумочки телефончик в розовом чехольчике, розовым ногтем натыкала необходимую сумму и легко перевела на счёт клиники.

— Вы видели, что он дикий? Точно хотите? — не могла я сразу поверить в счастье.

— Абсолютно! Он точно как мой прежний котик! Я справлюсь.

— Ну, теперь жду через неделю. Если вдруг температура или изменения в поведении — звоните сразу. Вот список лекарств.

Ира кивает и нежно прижимая к розовой груди новенькую серую переноску с воющим Шреком.

Уходит.

Никита улыбается мне из бороды:

— Ну, ручки свободны? Ещё есть клиент! Щенок месяца два, с поносом и чесоткой, нашедшие первичку оплатили и смылись. Вот стабилизирую и тебе.

— У меня пока личка жжёт. А как разгребусь, то конечно...

— Это с рукой у тебя чего?

— Шрек вчера деранул.

— Покажи. Да... Тут можно и почистить.

— Без наркоза?!

— А зачем? Ты ж не убежишь и кусаться не будешь. А то иди в травму. Я, в принципе, людей лечить права не имею... Но если так оставить, будет долго заживать и кровоточить, может и загноение начаться, с твоей-то работой.

— Ладно, Айболит, валяй!

Никита старался делать быстро и аккуратно, а я старалась не смотреть и не орать. Получилось у него отлично, у меня на троечку, но в кабинет никто не постучал и не заинтересовался.

За порогом ветеринарки меня встретила тёмная ночь. Хорошо, что хоть пули по степи не свистели, зато ветер гудел в проводах на загляденье! Облака уходили, а вместо них с тёмного неба смотрели далёкие звёзды и почти близкая луна.

Подмораживало.

— Ой, как же я поеду?!

Медленно и аккуратно. Иногда пешочком по обочине, обходя более торопливых участников дорожного движения. Домой добралась всё равно быстрее, чем обычно!

Теперь надо всех, а точнее Бублика, погулять и покормить, да Котофея только покормить. Кормовые тараканы, сверчки и зофобасы сидели смирно и ничего не хотели. К счастью, потребители ещё раньше уехали, а новые птицы, летучие мышки и рептилии в беду пока не попадали.

А вот Порфирий Фомич очень хотел.

— Хозяйка, ты собираешься снимать проклятие? Мы не можем вечно держать Круг! Два наших колдуна уже мертвы, третий держится из последних сил. Они зря отдают свои жизни?

— Я собираюсь! Я изо всех сил спешу! Спасибо Люде, что скутером обеспечила, без него бы вообще не вышло. Я живой человек, я тоже устаю! Ты здесь живёшь, сам всё видишь! Твоё величество, спасибо за помощь, и колдуны твои не зря мучаются, я тоже мучаюсь! Знаешь, сколько за платок с махоркой этой дурацкой отвалить пришлось?! У меня деньги не рекой льются!

Хотелось есть и спать, даже просто спокойно посидеть, вот прям до слёз, до обиды на царя тараканьего, на маму, на жизнь, на себя. Но надо было собираться...

— Так... Рюкзак. Бутерброды. Махорку эту вонючую в платочек, платочек в пакетик. Колокольчик. Термос с чаем. Ключи? Ключи от деревенского дома?! А... Нашлись! Одеться потеплее, чай не май месяц. Документы, а то мало ли... Уффф. Собралась. Надеюсь, вернусь!

По дороге пришлось завернуть на заправку. Да, свой транспорт требует определённых вещей. Если пешехода волнует расписание автобусов, то владельца мототранспорта — наличие заправок. И цена на бензин...

Трасса весело сверкала огоньками фонарей и отражением этих огоньков в замёрзших лужах и наледи. Чем дальше от города, тем меньше машин. Ближе к съезду на ведущую к деревне грунтовку мне навстречу проехал только таксист на покрытом грязью по самую крышу Чери Амулете.

— Интересно, где он так...

Но долго гадать не пришлось: показался знакомый указатель «Съезд на грунтовую дорогу», «Поворот на деревни Ромашечка и Берёзка».

— Етить! Господи! Здесь что, на танке ездили? Ну и колеи! Нет ли тут где утонувшей в грязи машины...

Дорога была способна в одиночку остановить нашествие Наполеона и Гитлера, а может и вторжение инопланетян, если б вздумалось им посадить здесь свою летающую тарелку. За тёплые деньки снег стаял и превратился где в лёд, а где в кашу, начавшееся сейчас похолодание не успело заморозить до крепости, зато скользкости добавило изрядно. К счастью, место чей-то неудачной попытки форсировать дорогу закончилось, и скутер неуверенно и небыстро, но всё же повёз меня во тьму, на встречу с существом из сказок.

— Ой! Медведь!

Свет фары высветил тёмную громадную фигуру округлой формы.

Если это медведь, то скутер не спасёт: зверь по такой дороге бегает быстрее... Может, кинуть ему бутерброды и, пока он их ест, удастся уехать?

Пока я так думала, медведь встал и оказался обычным мужиком в камуфляже и с громадным рюкзаком.

— Извините, что напугал, — сказал он как-то сдавленно, будто с болью. И прикрывая глаза от света. — Спасибо, что не задавили.

Я подъехала ближе. Высокий. Худой. Чрезвычайно загорелый. Годов сорока. И явно что-то не так с ним... Совсем не так!

— Вам плохо? Помочь?

— Не... Всё в норме. Полный порядок! — заявил он, стараясь не морщиться от боли. Таксист завяз на своём Черике. Пришлось отпустить. Пешком дойду.

Не верю я в такое «всё в норме». Так себя обычно животные ведут, до последнего скрывая боль и слабость. Это кого другого обмануть ещё могло, но у меня за годы волонтёрства в приютах чуйка выросла.

— Куда вы идёте? — начинаю подбираться издалека.

— Да вот отслужился... Списали на гражданку. Мать с сестрой в городе, там у сестры муж, ребёнок родился. Мне там не уснуть. В поезде тож не спал... Башка трещит. Чеэмтэшка была... Думал, в деревне отдохну, отлежусь, ну и приеду к ним при всём параде. А то так заявлюсь — разволнуются, начнут больницу разводить. А я и так в этих госпиталях три месяца валялся. Пока на ногу встал... Ну хоть оттяпать не дал, и то хорошо!

— Вы военный?!

— Был...

Так... Надо действовать аккуратно. Мужик упрямый и скорее помрёт тут, чем на помощь согласится... Как же быть?

— А вы из какой деревни?

— Из Берёзки.

— А я в Ромашечку еду... Может, проводите? А то тут страшно! Вдруг медведь! А с настоящим военным мне не так страшно будет! — стараюсь хлопать глазами и говорить, как мама, у неё получалось.

Мужик начинает улыбаться и ржёт как конь, слегка морщась от боли и держась за голову.

— Это я такой дурак? На ходу падаю, а красивая девушка мне в уши... заливает, чтоб от помощи не отказался? И на дороге не издох?

— Ну, маме моей вы бы поверили... А я актриса никакая.

— Совсем никакая! Зато человек, видно, хороший! Спасибо. А машинка-то сдюжит?

— Должен! Это скутер!

Медленно, но верно мы докатились до развилки.

Налево была Ромашечка, направо Берёзка. Свернула на Берёзку, от неё до болота даже ближе.

— Меня Сашка зовут, позывной Шуруп. А так — Александр Дмитриевич Афонин. К вашим услугам! — попытался поклониться и щёлкнуть каблуками, опираясь на старый дощатый забор у тёмного и одинокого дома, мой «провожатый».

— Валя. Валентина Сергеевна Белкина, — изображаю реверанс.

— Спасибо! Удачи!

Глава 6. Погружение в сказку и древняя мудрость

Над двором включилась лампочка, потом свет загорелся на крыльце и в доме. Значит, дошёл!

В деревне светились окна ещё в паре домов. Брехали собаки. Сонно заблеяло и замычало, закудахтало по дворам. Деревня была жива и обитаема. Не пропадёт Саня: случись что, соседи помогут. А мне пора помогать себе...

— Вот ты какой, эгоизм! Помогая себе, еду ночью на болото.

Проехала мимо светящихся окошек крайнего домика, мимо ровного поля, бывшего летом картофельными участками, мимо покоса с укрытыми стожками.

Лес встретил холодным сырым запахом мокрой коры и тающего снега, оттаявшей земли и морозца.

Ветер играл на ждущих тепла ветвях какую-то жуткую мелодию. Звуки деревни и трассы затихли окончательно. Только ветер, только лес, только вперёд к болотнику!

Тропинка была хоть и узенькой, но гораздо более твёрдой, чем дорога в деревню, хотя и не менее скользкой.

Ходили по ней, видимо, за дровами да хвойными веточками для скотины, ну, может, ещё с собаками гуляли, поэтому скоро она рассыпалась на несколько совсем тонких тропок и пропала. К болоту никто не ходил... Пришлось оставить скутер и идти ножками, проваливаясь то по колено, то по пояс в холодный снег. Наст иногда держал, а иногда обманывал и ронял на колени. Расцарапала щёку, ушибла локоть и колено, снова разболелся ушибленный мизинец на ноге, и рана на руке начала кровоточить и болеть.

Хотелось плакать, а ещё лучше — умереть, прям тут, чтоб все поняли, как я устала, как они все виноваты, особенно мама, с колдовством своим дурацким, и Порфирий Фомич: неужели не мог сам у дружка своего всё узнать и с ведьмой этой поговорить; и Никита, друг, блин: нет бы помочь, а так только щенка с поносом! Дурные мысли улетучились, едва верный налобный фонарик стал мигать и тускнеть.

— Вот, мать твою, батарейки сели!

Снимаю, выключаю, пусть будет хоть что-то на самый крайний случай. Телефоном светить не вариант, быстрее потеряю или разрядится. Телефон — это на самый, самый, самый крайний случай.

Темнота всё-таки не совсем полная, деревьев тут уже меньше — кажется, я дошла. Вот у этой коряги летом растёт клюква, а за ней начинается торфяная жижа, покрытая кочками травы и камышом. Ещё чуточку, и я сижу на холодной и мокрой коряжине. И достаю из рюкзака платок с махоркой и колокольчик. Соблазнительно пахнущие бутерброды с усилием убираю подальше, оставляю на потом.

Рюкзак на плечи. Подарок в правой руке. Колокольчик в левой.

— Мокрей Трясинович!!! Эй?! Мокрей Трясинович!

Господи, вдруг это шутка! Вдруг это такой розыгрыш придумали и надо мной сейчас чьи-то зрители угорают?

Нет! Нет!!! НЕТ!!! Пусть лучше розыгрыш! Пусть хоть на всю страну покажут! Только пусть это будет неправда! Или хотя бы понарошку и не со мной?!

Вдруг появился свет — не от звёзд или фонарика: синевато-зелёным светилось болото. А из тёмной, покрытой снегом глубины шли чёрные пузыри, лёд над болотом ломался, камыш трясся и шуршал. Пузыри лопались, выпуская облака пахнущего торфом и сыростью пара, из болота восставало гигантское чудище.

Вот появилась громадная голова. Размером примерно с бегемотью, но только косматая. Вот огромная ладонь высунулась из жижи и отёрла лицо от налипшего торфа и корней. Рука была как человеческая, только корявая и чёрная, с когтями вместо ногтей. Лицо тоже было человеческим, разве что глаза и рот были больше, чем надо, и нос на свинячий пятак смахивал, а во рту за толстыми губами теснились зубы, больше похожие на акульи, в несколько рядов. Глаза внимательно смотрели на меня, чудище улыбалось, показывая жуткие зубищи.

— Ну, говори, с чем пришла! Кто послал, и так вижу, привет ему передай, Порфирию Фомичу-то, пусть по теплу пожалует, посидим, поговорим...

— Вввво-о-от...

На неслушающихся ногах подхожу ближе, трясущейся рукой подаю платочек с махоркой.

— Ах, хорошо! Аааааапчхи!!! Ох! Уважила! Ааааапчхи!!! Ух! Удружила!!!

От его чихания меня подбросило, приложило о какое-то бревно. Болото ходило ходуном. Деревья трещали, кусты заваливались, разбуженные птицы каркали, пищали и галдели...

Когда апокалипсис местного значения закончился, всё совершенно изменилось.

И я оказалась в самом настоящем сказочном дворце!

Высокий деревянный потолок был расписан такими диковинными рыбами и чудищами, каких встретить можно лишь на экспонатах в музеях декоративно-прикладного искусства да страницах древних книг. Но в отличие от тех в композиции преобладали не красный, а синий и зелёный цвета.

Потолок переходил в расписанные в том же стиле стены; в стенах, коих было аж целых пять, пестрели витражные окна.

Цветовая гамма витражей была в основном зелёной, а сюжет повествовал об успешной охоте гигантского осьминога на ломящийся от золота и драгоценных каменьев пузатый парусник. Осьминог явно выигрывал.

Вдоль стен стояли лавки, укрытые пёстрыми ковриками, тоже синего и зелёного цветов.

На полу художники опять порадовали любителей синего и зелёного батальной сценой с участием здоровенного бородатого дядьки с рыбьим хвостом, вооружённого трезубцем, и, кажется, зубастого кита. Кит явно проигрывал.

Прямо передо мной было возвышение, на котором стоял резной позолоченный, а может и золотой, трон. Резьба весьма натуралистично передавала сцену лягушачьего икромёта.

На троне восседал Мокрей Трясинович.

Теперь он выглядел почти нормальным мужчиной лет шестидесяти: седой, плотный, властный, на седых волосах корона, вроде золотая, в виде жабы, глаза у жабы-короны ярко-алые. Может, рубины?

Бархатное одеяние зелёного цвета красиво оторочено каким-то коричневым мехом и изрядно украшено золотом и камнями самоцветными.

Из этого одеяния поднялась рука с посохом. Посох сильно уступал всему остальному и был сделан из обычной обгрызенной бобрами осины, сильно засеребрившейся и залоснившейся от времени.

Посох мощно и гулко ударился об пол. Поднявшиеся гул и эхо как-то не соответствовали размеру помещения и вообще продолжались как-то уж слишком долго.

Вдруг незаметная за росписями дверка отворилась, и появилось новое лицо, точнее морда или что там у лягушки, размером с меня.

Гигантская лягушка важно шагала на двух задних лапах, а в передних несла расписной поднос с газетой «Правда» за одна тысяча девятьсот пятьдесят первый год.

Он близко от меня прошёл, я отлично разглядела! Нет, это не розыгрыш! Да и ничего такого забористого мама мне подмешать не могла! Значит, просто наблюдаем, бояться уже поздно...

Тем временем травяная лягушка, а, судя по пятнистому брюшку, это была именно она, прошлёпала к самому трону и с поклоном подала газету, от которой болотник ловко оторвал кусок, поплевал, насыпал махорки и скрутил самую настоящую самокрутку. Щёлкнул когтем о подлокотник и прикурил от получившейся искры.

Газетоносец удалился.

Запахло деревенской сходкой, и вспомнилось детство в деревне. Голова заболела от вони ещё сильнее.

Докурив, Мокрей Трясинович, всё так же не обращая на меня внимания, грохнул посохом ещё раз, и столь же огромные лягушки внесли стол с разнообразной едой, на вид и запах вполне съедобной.

Блинчики лежали высокой башенкой и блестели от масла. Отварная картошка в расписной миске желтела и парила. Мелкая рыбка плавала в густом и ароматном бульоне ухи. Пироги так и звали посмотреть, какая в них начинка. Солёные грибы разных видов искрились маслом и приятно пахли чесноком, укропчиком и уксусом. Полупрозрачные бочка мочёных яблок так и приглашали впиться в них зубами. А как оно всё пахло!!! Куда там моим бутербродам...

Когда на столе всё было уложено и расставлено должным образом, лягушки ушли. И появились бурые жабы, тоже на двух лапах, но выше меня на полголовы. Они внесли троны поменьше, один поставили справа от Мокрея, двенадцать других — слева.

Тот, что справа, был лишь чуть ниже того, на котором восседал хозяин, и резьба, его покрывавшая, посвящала в таинства размножения гребенчатых тритонов.

Те, что слева, были серебряными или посеребрёнными, украшены перламутром и жемчугом на растительно-цветочную тему, и каждый из них был меньше предыдущего.

Да, я их отлично разглядела! А чего ещё-то делать?

Жабы ушли.

Вошла (?)... вползла (?) гадюка такого размера, что всякие анаконды полопались бы от зависти! На голове она несла золотое блюдо в виде цветка кубышки с лежащим на нём печёным налимом метров двух от носа до плёса. А как он пах! Корочка ещё шипела и лопалась, выпуская сок и пар.

Рептилия, плавно скользя извивающимся телом, поднесла блюдо к самому Болотному царю и, ловко склонив голову, поставила его перед Трясиновичем.

Болотник оглядел стол и, удовлетворённо кивнув, хлопнул в ладоши.

Заиграла арфа, и позади меня распахнулись створки дверей, из которых вышли, выплыли, выступили невероятной красоты девушки в древнерусских костюмах.

Они двигались точно друг за другом, движения ног под длинными, расшитыми серебром и жемчугом зелёными сарафанами видно не было, и создавалось впечатление скольжения.

Руки, едва выглядывающие из пышных белых (расшитых всё же красной нитью) рукавов рубах, были сложены под грудью и во время движения не шевелились.

Жемчужные нитки бус тоже оставались в покое. Может, они и не дышали?

Чтоб не мешать шествию, я отступила к лавке и села. Чего стоять-то?

Да... Сидя на удобной лавке, разглядывать происходящее было интереснее.

Например, я увидала прятавшуюся на специальном балкончике под самым потолком арфу. Святая апельсинка, лучше б не разглядывала!

Животных, которых я бессознательно боюсь, не так много, и медведки входят в первую тройку. Что уж говорить о медведке, которой размер позволял спокойно играть на концертной арфе...

Девушки шли совсем близко от меня, и я заметила, что зелёные сарафаны всё-таки отличались по тону, да и сами красавицы не были идеальными копиями друг друга. Первой на вид было лет двадцать пять, венчик на голове был бирюзовый, а длинная иссиня-чёрная коса струилась по спине, облачённой в ткань цвета осеннего ельника в хмурый день. А вот двенадцатая девушка, почти девочка лет двенадцати-тринадцати, была блондинкой, и сарафан на ней был цвета нижней стороны мать-и-мачехи, если не светлее.

Подходя к возвышению, девушки останавливались и выстраивались в шеренгу по росту, возрасту и цветности. В общем, от самой высокой брюнетки они «выцветали» до девочки-блондинки в светло-зелёном.

Выстроившись, они поклонились в пояс Мокрею Трясиновичу, причём не одновременно, а волной: начинала первая, за ней вторая и далее до самой младшей. И так же по очереди, но почти хором поздоровались: «Здрав будь, государь Болотный царь, батюшка Мокрей Трясинович!»

Опа... Это я на семейный ужин попала! А в качестве кого? Ну, если привет передавала для таракана, то, может, жрать не станут? «Может»... Какое нехорошее слово!

А тем временем батюшка приветствовал дочек: «И вы здравы будьте, дочери мои милые! Садитесь вечерять, да поглядите, какую гостью нам мой друг-товарищ царь тараканий Порфирий Фомич прислал».

А вот это обо мне.

Я подошла и присела в реверансе. Кланяться я не могла, очень уж болела ушибленная о бревно спина.

— Садись и ты с нами за стол, поешь еды нашей! — обратился ко мне болотник и указал на стоящий по правую руку от него трон с тритонами.

Ох, не зря изучала я всякие сказки и мифы.

— Спасибо большое за приглашение. Но, кажется, людям нельзя в волшебных местах ничего ни пить, ни есть...

— Ай, хитрая! Ай, знает мудрость древнюю! Оставаться у нас не хочет!

Мокрей Трясинович рассмеялся, дочки его чинно прикрыли улыбки ладошками.

— А может, останешься? Я вдовый. Красивая девка мне пригодится! Да и дочерям моим мать нужна.

Вот это поворот!!! Во взглядах потенциальных падчериц читалось превращение меня в червя, высушивание того червя на солнце, истолчение в порошок и радостное развеивание того порошка по вольному ветру...

— Вот уж спасибо, нет! И никакая я вам тут не девка!

— Ах, вот оно чего... — как-то по-своему понял меня болотник.

Девицы тоже подумали что-то своё и, покраснев смущённо, захихикали, прикрываясь ладошками и как-то странно поглядывая на меня.

— Эка беда тебя ко мне привела. А то я смотрю — коса-то у тебя острижена... Ну, это дело поправимо...

С этими словами Мокрей свистнул так, что заложило уши, и на меня обрушился потоп. От удара мощной струи я упала на колени, дыхание перехватило, глаза залепили мокрые волосы, они упали на руки и ноги, запутав меня почти намертво. Я ещё вставала, пытаясь проморгаться и вытряхнуть воду из ушей, и распутать волосы, достававшие теперь до середины икры.

Зачем мне всё это? Мне спокойная жизнь нужна! Я ж не блогер какой, что за контент удавиться готов!

Тем временем болотник, очень довольный собой, продолжал монолог.

— Ну, вот тебе, девица, за подарочек отдарочек! Теперь и коса подружкам на зависть, и свекрухе с матерью простыню не стыдно будет на забор повесить!!!

— Чего?! Какая коса, какая простыня!!! Я сюда не за тем тащилась!!! На меня мать проклятье какое-то дурацкое вместе с ведьмой какой-то накладывает! А тараканы Круг из последних сил держат, кто-то из них уже умер даже!!! У меня дома животные одни сидят, пока я тут! А вы издеваетесь, водой плещетесь.

Мне было мокро и обидно. Как глупо было потерять столько времени только ради того, чтоб мне отрастили волосы и ещё какую-то глупость наговорили. Конечно, так вести себя во дворце у царя не принято и даже, может быть, опасно, но мне было уже совершенно всё равно. Обида и усталость прорвались наружу горькими и обидными словами. Досталось всем... И маме, и колдунье, и Порфирию Фомичу, и начальнику, и всем тем людям, что звонят зооволонтёрам в час ночи и сообщают об очередном животном, нуждающемся в помощи, при этом сами не могут даже привезти найденное животное, а услышав потом, что волонтёр никуда не поедет и что нашедший сам должен доставить несчастное существо к рекомендованному специалисту или хотя бы к этому самому волонтёру, грозят полицией и карами небесными.

Удивительно, но высказать всё, что я хотела, мне никто не помешал, и даже бровью не повели.

Когда я замолчала, Мокрей почесал бороду и посмотрел на дочек, затем на меня: «Эх... Не угодил, стало быть... Жаль... Ну, а ведьму найти поможем!»

— Конечно поможем! Это дело простое! — сказала самая младшая, сидевшая с краю стола, дочка в сарафане цвета изнанки листа мать-и-мачехи.

Она вышла из-за стола и, подойдя ко мне, протянула клубочек из обычной небелёной шерсти.

— Вот тебе клубочек волшебный. Крепко возьмись за кончик ниточки, а лучше к запястью привяжи, да скажи, чего тебе надобно, он тебя и приведёт. А как не надобен станет, заколи ниточку этой булавкой, — с этими словами она протянула мне нечто вроде костяной палочки в ладонь длиною, — да убери куда-нибудь. А как опять понадобится, снова достань да булавку вынь. Ну, а коль ведьма артачиться станет, так молви, что иначе Земляничка сама к ней придёт.

— Спасибо, очень благодарна, — я приняла клубочек и поклонилась. Удивительно, но спина на это отреагировала совершенно спокойно, да и вообще ничего и нигде не болело.

Девочка улыбнулась и заняла своё место.

— Ну, теперь угодили?

— Спасибо! Вы мне очень помогли. Извините, что всякого лишнего наговорила.

— Не стоит тебе виниться. Кровь Велесова всегда о зверье всяком печётся.

— А почему Велесова? Какое я отношение к нему имею?

— Так ведь все люди от богов пошли. Сварога знаешь? Все боги в людей своё положили. Жажду битвы, к ремеслу всякому тягу, торговую смекалку, к врачеванию охоту, уменье, нужду звериную чуть, зависть, жадность и прочее. Всего в каждом довольно, а потом человек сам за одно хватается — не оторвать, другое вырвать бы рад — не выходит, третье отбросит с лёгкостью. Вот с чьим даром человек остаться решит, тот из богов ему и роднее, кровь его в нём, и тогда выбранное дело само идёт и радость приносит человеку, а от той радости бог питается и сильней становится.

— А жадность, лень, зависть, злость? От них что-то обладатель не счастливеет...

— Так то дары Чернобоговы! Он злостью да несчастьем и питается, от них сильнее делается.

— Благодарю! Очень интересно у вас тут...

— Ну, счастливо! Привет Порфирию Фомичу передай.

— И вам счастья.