Kitabı oxu: «Больница для динозавров. Мезозойские истории»

Посвящается всем,

кто играл в детстве пластмассовыми динозаврами

© Светлана Лаврова, текст, 2024

© Галина Винар, иллюстрации, обложка, леттеринг, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2024

Сотрудники больницы № 17

Пит, второй хирург – один из последних птеродактилей, с печатью аристократического происхождения на лице, особенно на клюве с мелкими зубами. Размах крыльев чуть больше метра, красивый мягкий гребень на голове, пикнофибры (то есть почти перья) благородной окраски, горловые мешки приличных размеров, поэтому разговорчив.

Трот, врач общего профиля – довольно молодой троодонт, успешно притворяется шалопаем. Рост два метра, глаза большие и выразительные. Хищник – ну, с кем не бывает? Длинный серповидный коготь, мелкие зубы. Перья вечно разлохмачены. Маленькими крылышками почти не пользуется, предпочитает бегать, благо две его ноги – длинные и быстрые, что очень кстати, когда много вызовов.

Заур, аптекарь – молодой зауролоф, мелкий для своего рода, всего семь метров в длину (возможно, ещё не вырос). Клюв ложковидный – очень удобно для смешивания лекарств. Травоядный, это тоже хорошо для фармацевта – он знает все лекарственные травы. Гребень над глазницами вытянут назад в виде шипа, что придаёт ему несколько романтичный вид.

* * *

Уважаемые читатели! Никто не обязан знать наизусть всех динозавров и птерозавров конца мелового периода, когда происходит действие этой книги (70–67 миллионов лет назад). Поэтому, если что-то непонятно, загляните в примечания в конце.

Глава 1. Утро в обычной больнице

24 декабря

Почтовый птеранодон шёл на посадку. Он описал широкую дугу над Доречьем, сбросил скорость, поднял летательные пальцы вертикально, приземлился на обе ноги, потом свернул трёхметровые крылья так, чтобы они не мешали опираться на три пальца рук. И уже на четырёх конечностях зашагал к Струму.

– Привет. Над морем такая была болтанка – жуть! – радостно сообщил он. – Думал, крылья оторвёт. Тебе письмо. Аж с Аляски. Сам вытаскивай, мне неудобно.

Струм вытянул из набитой сумки крайний конверт. На нём было крупно написано: «Сверхсуперважно!»

– Наверное, что-то серьёзное, – уважительно сказал птеранодон.

Струм хмыкнул. Письмо явно от тётушки Аделаиды, и ничего серьёзного там не было. Если предполагалось нечто действительно важное, то тётушка написала бы: «Сверхсверхсуперсупер-кошмар-как-важно!!!» А если просто «сверхсуперважно», то, скорее всего, она описывает свой сон или жалуется на погоду.

– Я не понимаю, как приличные динозавры могут жить на Аляске, – заметил птеранодон, поправляя скособочившуюся левую сумку. – Там же темно! И холодно! И снег!

Струм тоже не понимал. Но тётя Аделаида была такая романтичная. Самое место ей на Аляске.

– Ну ладно, мне пора дальше письма разносить. – Птеранодон отвёл летательные пальцы, развернул крылья. – Прощай, Айболитозавр, удачи тебе.

Струм поморщился. Он не любил, когда его так называли – по имени древнего героя легенд, тоже врача. Но это случалось довольно часто, он считался самым знаменитым доктором Тихой Долины.

– Прощай и ты, Ловящий Ветер, – сказал он птеранодону.

Жители Тихой Долины редко говорили друг другу «до свидания», чаще «прощай». Мир полон опасностей, мало ли что может случиться. Хотя их долина – хорошее место. Вулканы не извергаются, землетрясений не бывает, даже тираннозавров нет. Струм не любил тираннозавров, они резко увеличивали показатели травматизма среди населения. Все доктора не любят тираннозавров, которые портят годовые отчёты.

Посреди Тихой Долины текла речка, небольшая, с болотистыми берегами и множеством луж и прудиков по бокам. По левому берегу, после неширокой, заросшей травой и полузатопленными деревьями полосы, стоял лес, на краю которого и располагалась больница № 7. Больница состояла из нескольких полянок, оборудованных под кабинеты, палаты, операционную, перевязочную и так далее. Крыши и стен, конечно, не было – свежий воздух гораздо лучше для больных. Для здоровых, кстати, тоже.

За речкой лежала обширная равнина, на которой паслись трицератопсы, гадрозавры, эдмонтозавры и прочий народ. А за равниной, далеко, возвышались горы – гряда потухших вулканов. Речка, как ей и положено, впадала в море – не близко, но и не очень далеко, пешком добраться можно. Поэтому морские жители частенько вызывали врачей больницы № 7 на дом. Сами они, понятно, в пресные речные воды заплыть не могли.

На попечении коллег Струма было три участка: Доречье, Заречье и собственно Речка. Море к больнице приписано не было, но его обитатели из вредности всё равно болели, и Струм их всё равно лечил, куда ж их девать.

Каждый рабочий день начинался с врачебной линейки. Вот и сейчас Струм шёл к невысокой толстой сосне, под которой обычно и собирался по утрам весь персонал. Письмо тёти Аделаиды он потом почитает. С утра всегда много дел, не до переписки. Но что там за шум? Наверное, опять Вуха разбушевалась.

Место для линейки было выбрано не случайно. На просторной поляне перед сосной свободно помещался даже семиметровый анестезиолог Валера. От любопытных взоров и от ветра поляну прикрывали кусты багрянника и заросли папоротников, а видневшийся в прогалине пейзаж с горами навевал умиротворение (что полезно на врачебных линейках). Одно плохо – в кроне сосны обитало животное нединозавровой породы. Из этих, подозрительных, – из млекопитающих. Днём оно спало, а ночью бегало по веткам, спускалось на поляну и ело шишки и истории болезни, если их не прибрали на место. Это бы ничего, но иногда животное маялось бессонницей. Тогда оно бросало шишки в докторов, мешавших ей спать разговорами на линейке. Кто-то прозвал животное Вуха – возможно, от выражения «дать в ухо», но, может, и нет. И вот теперь Вуха верещала на ветке:

– Быр-быр-быр-быр-БАЦ!

– Ой! Да чтоб тебе тираннозавр зубы почистил!

Это Вуха в кого-то попала шишкой. Судя по затейливому ругательству – в троодонта Трота, врача общей практики. Вуха торжествующе завопила:

– Буп! – и снова затрещала: – Быр-быр-быр-быр!

– Трудный язык у млекопитающих, ничего не понятно, – пожаловался педиатр Анзу.

– Не обращайте внимания, покричит и перестанет, – посоветовал Струм. – Начинаем линейку.

– За ночь происшествий не было, – доложил Трот. – Срочных операций не было. Экстренных ночных вызовов не было. Вообще ничего не было, кроме небольшого дождичка около полуночи.

– Сегодняшние операции?

– Плановых нет. Только если что срочное поступит.

– Вызовов много?

– Ник передал два… ой!

– Быр-быр-быр-БАЦ! Бе-бе-бе!

– Да уймите эту нечисть мохнатую, чтоб её мозазавр ощипал! Второй раз в меня попадает шишкой! – возмутился Трот.

– Ты ей нравишься. Вуха, брысь! – сказал птеродактиль Пит.

– Брысь – это по-каковски?

– Это на языке млекопитающих. Означает «Прошу вас, удалитесь по возможности с максимальной скоростью, будьте так любезны».

– Вот я и говорю, трудный язык у млекопитающих, – вздохнул педиатр Анзу.

– Здравствуйте. Я хочу стать врачом. Пожалуйста, возьмите меня в ординатуру.

Из-за пинии вышел незнакомый динозавр, невысокий, чуть больше метра, и очень юный.

– Что?

– Это что за явление?

– Быр-быр-быр-БАЦ!

– Ой! – Следующая шишка попала в новоприбывшего.

– Слышь, малец, шёл бы ты отсюда, – посоветовал анестезиолог Валера. – Зачем тебе становиться врачом? Во врачей постоянно чем-то кидают. И пожрать вечно некогда.

– Подождите, у нас линейка, – строго сказал Струм пришельцу. – Что там с вызовами?

– Первый вызов в Доречье, квартал пятнадцать. Аламозавр Алик жалуется на головную боль. Сам прийти не может – болит нога.

– И где логика? Жалуется на голову, а болит нога? – удивился аптекарь Заур.

– Головная боль отдаёт в ногу – это очень печально, – вздохнул терапевт Эдмон. – Это прогностически неблагоприятно, то есть всё плохо. Мы его теряем.

– На вызов пойдёт Трот. – И Струм посмотрел на троодонта, ожидая возражений. Правильно ожидал.

– Почему я? Опять я! Чуть сложный случай, так сразу я! А до Алика знаете сколько идти?

– Он совсем рядом живёт, у реки, – сказал Струм.

– А по самому аламозавру сколько идти? У него длина двадцать метров! Если не тридцать! А во мне, между прочим, меньше двух! Выписывай командировку, начальник! От хвоста до головы я знаешь как долго шагать буду!

– А ты сразу к голове подойди, – посоветовал педиатр Анзу.

– Голова вверху, а наклонять её при головной боли вредно, вдруг давление поднимется, артерия лопнет и инсульт случится. Я залезу на хвост, пойду по спине, полезу на шею… Ой-ой, это же вызов повышенной сложности!

– Всё, разговор окончен, – сказал Струм. – Второй вызов?

– У трицератопсов два детёныша покрылись сыпью.

– Опять ветрянка, – кивнул Анзу. – Уже второй случай на третьем участке. Я беру десять литров зелёнки и иду.

– А я читал в «Вестнике терапевта», что современные врачи уже не мажут сыпь зелёнкой, – сказал терапевт Эдмон. – Ты угробишь детей своей ядовитой зелёнкой. И сам умрёшь от её вредоносных паров. Это устаревший метод.

– Устаревший, зато проверенный, – возразил Анзу. – Трицератопсы любят зелёнку. Зелёных детёнышей в зелёной траве ни один хищник не найдёт. Профилактика травматизма.

Травматизмом деликатно называлось, когда кто-нибудь кого-нибудь съел. А что, не травма, что ли?

– Быр-быр-быр-БАЦ!

Вуха, обиженная, что на неё не обращают внимания, кинула в Анзу особенно увесистую шишку. Промахнулась. Шишка ударилась об землю…

То, что произошло потом, было либо большим чудом, либо маленьким землетрясением. Шишка не могла стать причиной того, что в месте удара земля дрогнула, расползлась трещинами на несколько метров и провалилась. Большая, с двух Струмов, чёрная яма открылась перед удивлёнными докторами. Вуха сделала вид, что она тут ни при чём. «Шуточки мироздания, – подумал Струм. – И что это должно означать?» Юный динозавр подскочил к краю, заглянул вниз.

– Там подземный ход! – в восторге закричал он. – К центру Земли!

Анестезиолог Валера вытянул шею.

– Валера, отойди подальше от края, – скомандовал Струм. – Если ты туда провалишься, мы тебя не вытащим. Вообще все отойдите. Юноша, вас это тоже касается.

– Пожалуйста, возьмите меня на обучение! – взмолился тот. – У вас так интересно! Сверху шишки падают, снизу земля рушится!

– Хм. Вы из дромеозавров – кажется, из клана бэмбирапторов? Мы редко берём хищников. Они не внушают пациентам доверия, – сказал Струм.

– Я торжественно обещаю не есть пациентов, – заявил юный дромеозавр. – Я же давал клятву Гиппократозавра. И я умею лазать по деревьям, видите когти? И немножко летаю… ну, перепархиваю. Я вам пригожусь.

Струм задумался. Вообще-то ординатор был бы полезен клинике: можно сгрузить на него заполнение историй болезни, послать за медикаментами, поручить несложную, но нудную работу… Жаль, что составление годового отчёта на него не свалишь. Юнец, по всему видать, шустрый. Бэмбирапторы хорошо подходят для врачебного дела, они двуногие, руки имеют длинные, могут оперировать, опять же, серповидный коготь удобен для хирурга, он длинный и острый.

– Как зовут?

– Имя моё Бэкингем! – гордо сказал юноша. – Я из северных Бэмбирапторов, род Дромеозавров.

– Бе-бе-беееекингем? – фыркнула подошедшая медсестра Анечка. – Ха, скорее Бебик. Нет, Бобик.

Юноша обиженно глянул на Анечку снизу верх – она была в полтора раза выше. Струм улыбнулся. «Бобик» подходил юнцу куда больше, чем «Бэкингем». Педиатр Анзу примирительно сказал:

– Нет, Анечка, Бобик звучит как-то легкомысленно для будущего врача. Можно сократить – Бэк.

– Ядовитый, поди? – спросил Эдмон. – Многие твои родственники из дромеозавров имеют ядовитые зубы. Ты обидишься на главного врача, укусишь его, и больница останется без начальства. Как это трагично. Ещё хуже, если ты укусишь терапевта.

– Нет, моя семья порядочная и неядовитая, – сказал юный динозавр. – Только бабушка иногда кусалась, когда мы не хотели уроки делать. Но яд у неё был слабенький, от него кожа слегка чесалась.

– Всё ясно. Скоро мы все будем чесаться и покроемся язвами, – сделал вывод Эдмон. – Язвы загноятся, и начнётся заражение крови.

– Хорошо, пока побудешь с нами. Посмотрим, стоит ли тебя учить, – решил Струм. – И вот тебе первое медицинское задание: огороди колышками яму, чтобы никто не провалился. А я вызову археологов.

По закону любые подземелья должны быть обследованы археологами. А вдруг там следы древних цивилизаций? Вон в прошлом году вся Лаврентия гудела от сенсации: нашли остатки древнейшей цивилизации трилобитов, шутка ли – 350 миллионов лет назад! Мало кто из динозавров знал, кто такие трилобиты, но все обрадовались, будто откопали родного дедушку, да ещё он ожил и раздал всем подарки.

– Когда к нам Ник заглянет? – спросил Струм.

– Не раньше завтрашнего утра, – отозвался Заур. – Он на рассвете сегодня уже прилетал, принёс несколько вызовов.

Ник был их участковый связист. У никтозавров – летающих ящеров, которые дежурили по всей стране, – имелся тонкий длинный ветвистый гребень на голове, используемый в качестве антенны. Этой антенной никтозавры принимали радиоволны.

– Ну, принимают – это понятно, – сказал Трот. – А как они передают сигналы?

– Это великая тайна рода никтозавров, – сказал Струм. – Господа динозавры, до утра к яме не подходите. Утром прилетит Ник и передаст вызов археологам. И надо переносить больницу немного в сторону. А то археологи будут тут раскапывать, мешать. Пит, облети окрестности и подбери подходящее место, где можно линейки устраивать. И куда перенести кабинеты и палаты.

Пит, птеродактиль, был второй хирург. А Струм – первый.

– У меня приём, – уныло сказал терапевт Эдмон. – Прямо напротив ямы. Если я перенесу приём в другое место без предупреждения, пациенты меня не найдут. Они будут бегать по лесу, спотыкаясь о корни, будут рыдать, вытирая слёзы листьями папоротника. И скончаются в муках, проклиная врачей. А перед смертью напишут жалобу в Динздрав.

– Устрой приём на временном месте по другую сторону поляны, подальше от сосны, авось никто не пойдёт водить хороводы вокруг сосны и не провалится, – сказал Струм.

– Провалятся, – возразил Эдмон. – Непременно. Один сломает ногу, второй – шею, третий разобьёт голову на мелкие осколки, у четвёртого от страха начнётся острый психоз, и он покончит с собой, утопившись в речке. Речка будет отравлена, и от острого отравления умрут все жители Доречья и Заречья. А я предупреждал, что это плохо кончится.

– Сядь подальше от сосны, – терпеливо повторил Струм. – Пациенты тебя заметят, в тебе шесть метров длины.

– Шесть метров длины и три тонны веса, – уточнил Эдмон. – Там, внизу, ещё много подземелий, и я, такой тяжёлый, туда провалюсь. Все мы провалимся, и те, кто не умер от перелома шеи, скончаются от удушья, потому что под землёй нечем дышать. А я говорил, а меня не слушали.

И, ворча про себя, ушёл.

– Невероятный нытик, – сказал Трот.

– У него было тяжёлое детство, – заступился Анзу. – Мне так кажется. Заур, пошли, выдашь мне зелёнку.

Постепенно все разошлись: Эдмон – на терапевтический приём, Анзу и Заур – в аптеку, Трот – на вызов к аламозавру, анестезиолог Валера – завтракать, ординатор Бэк – искать колышки, чтобы огородить яму. Вуха оглядела опустевшую поляну и удовлетворённо застрекотала:

– Быр-быр-быр, давно-быр-так!

И кинула в Струма последнюю шишку. Струм поймал шишку, посмотрел на неё и вспомнил: «Что-то я держал в руке, когда сюда шёл. Ах да, письмо от тёти Аделаиды. Где оно… вот, я его на траву уронил».

Он вскрыл конверт.

Дорогой племянник!

Сообщаю тебе суперважную новость. Я впала в спячку (это ещё не новость) и видела сон (это уже новость, читай внимательно). Сон меня так встревожил, что я даже не могу заснуть обратно, хотя у нас снег и темно. Мне снилось, что в небе далеко-далеко одна звезда заболела и начала всё время есть. Она ела, и ела, и ела…

– Когда кто-то всё время ест, это болезнь, – сказал Струм. – Булимия. Очень интересный случай, булимия у звезды.

И продолжил читать:

…и она растолстела и стала большая, как сто тысяч звёзд. И тяжёлая. И поэтому свалилась с неба и полетела на Землю. И разогрелась от трения. Огромный раскалённый шар упал, и сделались пожары. Дым от пожаров закрыл солнце, и настала тьма. И умерли все динозавры. Вот какой страшный сон мне приснился. А ты же знаешь, что мои сны всегда сбываются, рано или поздно, так или иначе. Поэтому будь осторожен, не простужайся и не спорь с тираннозаврами, мало ли что. Твоя любящая тётя.

– Чушь какая-то, – вслух сказал Струм и выкинул письмо. – Объевшаяся звезда подшибла всех динозавров – эта тётя Аделаида всегда такое придумает! Скорее бы прибыли археологи. Интересно, что там внизу.

И заглянул в яму. Из чёрного провала явственно пахнуло тайной.

Гиппократозавр. Статья из «Динопедии»

Гиппократозавр – легендарный врач древности. О месте и времени его жизни имеются две гипотезы. Первая утверждает, что он жил в начале юрского периода на едином материке Пангея. Эта гипотеза очень популярна, потому что делает Гиппократозавра земляком всех ныне живущих динозавров. Согласно второй гипотезе, Гиппократозавр жил позднее, уже в начале мелового периода, в Сибири посреди материка Евразия, некогда отколовшегося от Пангеи. Сибирская гипотеза значительно менее популярна, хотя и более обоснованна.

Гиппократозавру приписывают авторство практически всех медицинских открытий и изобретений древности, но достоверно доказано только создание им настойки от кашля из панцирей окаменевших трилобитов. Так называемая «клятва Гиппократозавра» является значительно более поздним сочинением, и автор её неизвестен.

Глава 2. День продолжается

Тот же день

«Возможно, из малыша будет толк», – подумал Струм, одобрительно глядя на результат трудов ординатора Бэка. Он не просто вбил колышки по краю ямы, он ещё и оплёл их ветками. По верху получившейся изгороди ординатор вставил яркие цветки багрянника.

– А цветочки зачем? – спросил Струм. – Для красоты?

– Нет, всё функционально, – пояснил Бэк. – Красный цвет – сигнал опасности. Означает «Не ходи, провалишься».

«Конечно, умение строить заборы не входит в перечень врачебных навыков, – подумал Струм. – Но в медицинской практике всё может пригодиться. Старательный ребёнок».

– Хорошо, – похвалил он. – Можешь считать, что принят на обучение.

Ординатор прямо засиял, перья взъерошил.

– Давайте я ещё что-нибудь сделаю, – предложил он. – А можно вопрос? Почему ваша больница называется «номер семь»? Ведь в окрестностях нет ни первой, ни второй, ни третьей больницы, вообще никакой нет! Все больницы очень далеко.

– Потому что семь – счастливое число, – объяснил Струм. – Больница наша старинная, и предки, устроившие её, были суеверны. Они считали, что если дать больнице счастливый номер, то всё в ней будет удачно. Наверное, нужно рассказать тебе, кто есть кто в клинике. Коллектив у нас дружный, молодой, среднего размерного класса. Это важно, мы можем лечить и мелких, и крупных пациентов. Я – главный врач и первый хирург, из струтиомимов. Второй хирург – Пит из птеродактилей. Очень древний род. Если использовать старинные термины, он то ли граф, то ли маркиз. Кажется, граф. Их род почти вымер.

– То есть к нему можно обращаться «граф Птеродактиль»? – изумился Бэк. – Вот круто!

– Можно, конечно. – И Струм представил реакцию Пита, не любившего свой старомодный титул. – Хотя за это он тебя клюнет. Пит – замечательный хирург. Небольшой размер, размах крыльев всего метр, он специализируется на микрооперациях. Опять же клюв у него с кератиновым зубчиком на конце, вроде пинцета. Как пинцет и используем. И зашивать ему удобно сверху, в полёте над операционным полем. Правда, долго поддерживать машущий полёт ему нелегко, легче парить. Поэтому при длительных операциях мы включаем поддув – специальный аппарат, нагнетающий воздух снизу. И Пит парит над операционным полем, почти не уставая. Следующий член нашей команды – терапевт Эдмон, анкилозавр. Крупный специалист, шесть метров в длину, считая хвост. У него броня и шипы. Это очень полезно для терапевта. Броня крепка, и недовольные пациенты ему не страшны.

– Он говорил, что все погибнут, – вспомнил Бэк. – Все и правда погибнут?

– Когда-нибудь, безусловно, погибнут, но не сейчас. Ну, кто там ещё? Педиатр Анзу, трёхметровый овираптор, очень добрый и самоотверженный доктор. Анестезиолог Валера, гипакрозавр, великий специалист – семь метров в длину. Усыпляет преимущественно гипнозом. Когда я на межрегиональных конференциях об этом докладываю, все больницы завидуют. Никакой наркозный аппарат не нужен. Прекрасный анестезиолог. Конечно, еды ему много требуется. Ещё у нас есть врач общей практики троодонт Трот. Он из небольших хищников, охотник на мелких млекопитающих, не брезгует ящерицами. Но на работе, естественно, никого не ест, только в свободное время. У него сложный характер, так что не обижайся, если он скажет что-нибудь не то. Ещё у нас две дамы, медсестра и санитарка. Медсестра Анечка – хрупкая, маленькая, всего два с половиной метра, но очень энергичная, как все атроцирапторы. Пациенты её побаиваются – строгая, может укусить. Правда, если укусит в целях наведения дисциплины, то сразу же рану обработает и зашьёт. Очень грамотная медсестра, в операционной ей цены нет. Лучше хирурга знает, что надо делать.

– Она меня Бобиком обозвала, – вспомнил Бэк.

– Радуйся, что не укусила, – улыбнулся Струм. – У неё в длинных челюстях столько зубов!

– А санитарка какой динозавр? – спросил Бэк.

– Санитарка Никси у нас вообще не динозавр. Она из насекомоядных млекопитающих, кажется.

– Но как же вы её понимаете? – удивился Бэк. – Млекопитающие говорят на своём языке, не на динозавровом.

– Мы её вообще не понимаем. Но она всегда делает, что мы приказываем. Значит, она нас понимает. Млекопитающие очень умные, не смотри, что они маленькие, у них мозги – о-го-го! Ты её не раздражай. С млекопитающими лучше не связываться. И с аптекарем Зауром тоже. Нет, не подумай плохого, он добрейший травоядный динозавр, из зауролофов. Они все очень славные. Но наш Заур – аптекарь, составляет разные зелья, ищет целебные и ядовитые травы. Он немножко колдун. Поэтому его побаиваются и не хотят с ним дружить. Суеверие, конечно, Заур – исключительно порядочный динозавр. Но с колдунами всегда так.

– А ночные дежурства у вас бывают? – спросил Бэк. – Я бы сходил на такие дежурства. Это хорошее обучение.

– Дежурства у нас, только когда есть тяжёлые пациенты, – ответил Струм. – Мы – дневные динозавры, ночью плохо ориентируемся. Поэтому по ночам работают Ночные Тени. Мы их нанимаем в качестве дежурантов. И срочные ночные операции тоже они делают, они в темноте видят.

– Это кто? Привидения? – в восторге замер Бэк.

– Нет, это млекопитающие. Они мелкие, сантиметров двадцать – пятьдесят. Хорошие специалисты. Мы их почти не встречаем, они скрываются с рассветом. Так что не знаю, как ты с ними договоришься насчёт ночного дежурства. Пациенты их не любят, боятся и обзывают призраками. А по мне, так всё равно, какой ты национальности, лишь бы был хорошим специалистом. Смотри, вот и Пит возвращается.

– Героический разведчик прибыл из опасного рейда! – закричал птеродактиль Пит, сворачивая крылья. – Героический разведчик подвергся жестокому обстрелу неприятеля, добывая бесценные сведения!

– Ага, вижу, какому ты обстрелу подвергся, – кивнул Струм. – Весь клюв в рыбьей чешуе. Рыбы в тебя стреляли, что ли?

– Ну, героический разведчик слегка подкрепился, – ухмыльнулся Пит. – Слушай, Струм, всё отлично, никуда далеко переезжать не надо. Метрах в ста отсюда есть чудная магнолия, под ней можно проводить линейки. Валерка поместится. Даже два Валерки поместятся.

– С нас и одного хватит, – сказал Струм. – Место открытое?

– Нет, кустики со всех сторон, ногоплодники и багрянник, как здесь. И ещё растут араукария и пара платанов. Операционную можно оставить на прежнем месте, чтобы стол и аппаратуру туда не волочь. Склад тоже оставим, не так уж это и далеко. А вот палаты лучше передвинуть.

– А терапевтический кабинет?

– Есть укромный закуток среди можжевельников, куда удобнее, чем место, где Эдмон заседает сейчас, – сказал Пит, счищая с клюва рыбью чешую. – Эдмон, конечно, будет ворчать, что он уколется о можжевельник, и уснёт на сто лет, и ему все сто лет надо будет платить зарплату. Двойную, за вредность – потому что вредно спать так долго.

– Разве у можжевельника есть острые иголки? – удивился Бэк.

– Нет, но Эдмон уколется всё равно, – фыркнул Пит. – Малыш, тебя как зовут? Бобик, кажется? Счисти мне вот тут, сбоку, чешуйки, будь так любезен.

– Одна из обязанностей ординатора – счищать чешую с хирурга, – серьёзно сказал Струм. – Эх, ребёнок, ты ещё пожалеешь, что пришёл к нам, злодеям. Кстати, о злодеях. Ты можешь пока посидеть на приёме у терапевта. Эдмон очень опытный врач. Тебе будет полезно.

Бэк совершенно не хотел сидеть на терапевтическом приёме. Это же так скучно: лечить насморк и головную боль, прописывать отвар листьев гинкго и настой иголок араукарии. То ли дело хирургия! Но Бэк понимал, что сначала надо слушаться. Потом он им всем докажет, что достоин большего, что у него замечательные способности. Они будут говорить: «Этот талантливый юноша станет великим хирургом!» А пока… ну что ж, пусть терапевтический приём. Потерпим.

Глава 3. На приёме терапевта

Тот же день

Терапевт Эдмон устроил поудобнее свой толстый шипастый хвост с булавой на конце. «А я говорил, что всё плохо, – думал он. – На этом месте нельзя вести приём. Аламозавр не поместится, эдмонтозавру терапевтический кабинет узковат в бёдрах. А если на меня нападёт обиженный пациент, куда прикажете отступать? В крохотные кустики? Сейчас всё не так, как в прежние времена. Раньше врачей уважали, а теперь каждый норовит доктора укусить или клюнуть».

Эдмон не боялся пациентов, он был весь в толстых пластинах брони. Но всё равно неприятно, когда тебя кусают во время работы.

– Будешь заполнять карточки, – сказал он Бэку. – Умеешь? Нет? Чему вас только учат. Записываешь имя, возраст, из какого рода, потом жалобы, краткий анамнез, то есть историю жизни и болезни, потом диагноз и лечение. Очень просто. Да смотри, в разговор не вмешивайся.

«А вот и первый пациент. – Эдмон посмотрел на небольшого двухметрового стегоцераса, робко приближавшегося к нему. – Наверняка у него запущенная болезнь и он скончается в муках прямо сейчас. И помешает вести приём».

– Здравствуйте, доктор, – поклонился стегоцерас.

– Здравствуйте. На что жалуетесь?

– Голова болит, – сказал стегоцерас. – Там, где купол.

Эдмон посмотрел на голову пациента. Как у всех стегоцерасов мужского пола, его голову украшал массивный купол – верх черепной коробки был утолщён.

– Это потому, что вы плохо себя ведёте, – сказал Эдмон. – Юноши вашего рода устраивают дуэли, бодаются куполами, чтобы показать девушкам, кто самый сильный. Вот купола и болят.

– Да что вы, доктор, в молодости я действительно дрался с мальчишками, но это давно позади, – возразил стегоцерас. – Мне не до шалостей, у меня серьёзная работа, высокое положение. Теперь я использую черепной купол не для примитивного бодания, а как приёмную площадку биосигналов – как антенну. Я экстрасенс, знаете ли, предсказываю будущее, нахожу утерянное, общаюсь с инопланетянами.

– А-а, – кивнул Эдмон. – Теперь ясно. Это очень нехорошо. Конец неминуем. Весьма вредно знать будущее, ведь впереди только катастрофы. Они плохо влияют на здоровье, вызывая неврозы и заикания. А уж инопланетяне – от них одни проблемы.

– А что же делать?

– Ампутировать. Не дожидаясь перитонита… то есть энцефалита, – сказал Эдмон. – Я вас направлю к хирургу.

– Ой, как? Всю голову ампутировать? – перепугался стегоцерас. – А как же моя карьера?

– Нет, только купол. Впрочем, подойдите ближе.

Эдмон наклонился и осмотрел голову стегоцараса.

– Думаю, обойдёмся без ампутации, – сказал он. – Всё, конечно, очень запущено, но летальный исход можно предотвратить. Я вам выпишу настойку валерианы. И медовые примочки на макушку. Сходите в нашу аптеку за лекарством.

– Спасибо, доктор! – обрадовался стегоцерас. – Как хорошо, что не надо оперировать!

– И никаких инопланетян! – строго сказал Эдмон. – Инопланетяне очень вредны для здоровья. Эх, он меня не послушает, конечно. Инопланетяне до добра не доведут. Жаль беднягу, он так ещё молод.

Бэк тем временем старательно заполнял амбулаторную карту:

Имя неизвестно. Стегоцерас. Не молодой, потому что не дерётся. Жалобы на головную боль и на инопланетян. Лечение: ампутация головы и полная ликвидация инопланетян.

– Следующий!

На краю полянки скопилась уже небольшая очередь. Крупная, не менее шести метров, эдмонтония всех растолкала и влезла без очереди:

– Доктор, спасите! У меня что-то ужасное! Наверное, это опухоль! В животе! О-о-о, больно! Как она бегает! Прямо с утра прыгает и бегает!

– Опухоль? Бегает? – повторил Эдмон. – И прыгает? Да, это очень серьёзно. Процесс запущенный. Когда опухоль начинает бегать в животе, это означает последнюю стадию болезни.

– Доктор, я умру? – в ужасе воскликнула эдмонтония.

– Непременно. Но не сейчас, хорошо? Мне некогда возиться с вашим трупом, поэтому вы ещё сто лет проживёте. Позвольте-ка потрогать ваш живот. Так… так… так больно?

– Нет.

– А так?

– Ой, она пинается!

– Действительно, пинается, – согласился Эдмон. – Шустрая у вас опухоль. Мадам, вы ведь используете для пищеварения гастролиты? То есть, как многие растительноядные динозавры, вы глотаете камешки, которые потом перетирают в желудке вашу пищу?

– Конечно, – согласилась эдмонтония. – Так делали мои деды и прадеды и завещали нам, недостойным потомкам. Я выбираю самые красивые и самые диетические гастролиты.

– И вот сегодня вместо камешка вы проглотили небольшую черепашку, – объяснил Эдмон. – Срочно примите сильное слабительное, вот вам рецепт. Надеюсь, после этого мне не придётся реанимировать черепашку. У меня и так большая очередь.

– О-о, доктор, вы меня спасли! – И эдмонтония, ликуя, побежала в аптеку.

– Все, кто не соблюдает диету, непременно рано или поздно проглотят черепашку! – крикнул ей вслед Эдмон. – Это приведёт к гастриту, потом к язве желудка, потом…

Но Эдмон не закончил фразу, потому что пациентка уже скрылась.

– Ординатор, вы всё зафиксировали?

– Так точно, – отозвался Бэк, заканчивая запись. Там значилось:

Имя неизвестно. Эдмонтония. Не очень молода, даже старовата. Жалобы на опухоль, которая бегает. Диагноз: черепаха в животе. Лечение: слабительное. И вот по кишкам черепаха бежит, какой у неё растревоженный вид. Дрожит, бедолага, и страшно бледна. Зачем-то в живот забежала она.

Это Бэк решил, что записи в амбулаторной карте получаются слишком скучные, и решил добавлять к ним стихи. Он бы и про первого пациента написал, но слово «инопланетяне» было слишком длинным и в стих не влезло. Впрочем, можно конец слова отрезать:

На самой макушке мой купол болит, не зря ампутацией доктор грозит. Всё очень печально, и кажется мне: всё это наделали иноплане́.

– Следующий!

– Здравствуйте, доктор, я, наверное, зря пришла, вы тоже мне не поможете, – неуверенно подошла симпатичная дама из овирапторов.

Эдмону всегда нравились овирапторы – добрые, растительноядные, длинношеие, с нарядным гребнем на голове. И зубов нет, вот что приятно. А у этой когти с маникюром и помада на клюве. Прямо красотка.

– Что у вас болит, мадам? – спросил он.

– Ничего не болит и даже не чешется, – сказала дама. – Мне просто страшно. Я сейчас высиживаю яйца…

«Всё ясно, – подумал Эдмон. – В это время многие нервничают. Яичный невроз».

– …и мне постоянно кажется, что вокруг гнезда ходят эти страшные, мохнатые, с хвостами… О-о-о, какой ужас, они украдут моих детей! И не только моих. Ведь мы, девушки-овирапторы, объединяемся и делаем общие гнёзда. Откладываем яйца по кругу, сами по очереди садимся в центр и охраняем яйца, прикрываем крыльями от дождя. Ах, с детьми всегда так сложно. А тут ещё эти ужасные животные, ворующие яйца!

И дама вздрогнула всем четырёхметровым телом.

– Только не прописывайте мне валерьянку, я пью её литрами, и она не помогает! – воскликнула дама.

– Даже не собираюсь, – сказал Эдмон, который как раз хотел выписать валерьянку. – У вас гораздо более серьёзный случай. Всё очень запущено. Вы ужасно больны.

– Вот! – обрадовалась дама. – Наконец-то настоящий доктор. А все говорят: пустые страхи, ты сама себя накручиваешь.

– Прежде всего нужно наладить охрану гнезда, – сказал Эдмон. – Некоторые млекопитающие действительно воруют яйца динозавров. Сделайте так: пусть одна сидит в гнезде, а вторая ходит дозором вокруг, время от времени издавая ужасающие крики для отпугивания злодеев. Остальные отдыхают. Потом смена караула. Вы умеете издавать ужасающие крики?

– Да, – сказала повеселевшая дама. – А-а-а-а-а-а!

От её вопля с платана посыпались листья и пара мелких пушистых зверьков.

– Вот они! – воскликнула дама. – Они нас подслушали!

Зверьки шмыгнули в кусты.

– Они донесут о наших планах! – волновалась дама.

– Ничего, – успокаивал Эдмон. – Мы их перехитрим, мы поменяем планы: пусть вторая сидит на гнезде, а первая ходит дозором. Но вас надо подлечить. Нервишки никуда не годятся. Массаж и гипноз. На гипноз пойдёте к анестезиологу Валере, я выпишу направление. А массаж, пожалуй, я никому не доверю, случай слишком серьёзный. Повернитесь спиной.

И Эдмон довольно сильно нашлёпал пациентку своим шипастым хвостом с булавой-утолщением.

– Ой. Ой. Ой. Да, мне сразу стало легче, – сказала дама. – Спасибо, доктор, вы замечательный специалист. Все наши девочки придут к вам на массаж!

«Влип, – подумал Эдмон. – Как всё-таки сложна специальность терапевта».

Бэк тем временем записал:

Имя неизвестно. Девушка из овирапторов. Ужасно старая, уже и яйца отложила. Жалобы на то, что с детьми сложно. Диагноз: нервы. Лечение: гипноз и массажем побить по спине.

Но стих он придумать не успел. Зашёл Струм и сказал:

– Прошу прощения, Эдмон, но я забираю у тебя ординатора. Он должен пойти на вызов к трицератопсам. Поможет Анзу нести зелёнку.

– Вот так всегда, – проворчал Эдмон. – Только чему-нибудь научишь подрастающее поколение, как его у тебя забирают. Он у меня амбулаторные карты заполнял, между прочим. А зелёнку ему незачем нести. Он её уронит и прольёт. И вообще, зелёнкой ветрянку сто лет никто не лечит. К тому же у трицератопсов не ветрянка, а холера. Обычная чумовая холера со стопроцентной летальностью. Зелёнка от холеры не поможет. Все трицератопсы умрут. Нет, уже умерли. Поэтому незачем моему ординатору туда ходить. Ну-ка покажи, что ты тут написал. Почему имя неизвестно? Надо было спросить.

– Вы сказали не вмешиваться в разговор, – объяснил Бэк. – Ладно, я пошёл. Я нужен несчастным юным трицератопсикам.

И быстро зашагал за Струмом, пока Эдмон не дочитал до стихов. Бэк не был уверен, что терапевты любят поэзию.

Глава 4. Зелёнка для трицератопса

Тот же день

Десятилитровую бутыль с зелёнкой Анзу Бэку не отдал. И такую же ёмкость с ягодным морсом тоже навьючил на себя. «Ребёнку вредно носить тяжести, это я как педиатр говорю», – отмахнулся он от Струма, предложившего Бэка в помощники. Так что Бэк нёс только кисточку, которой предстояло наносить зелёнку на ветряночных трицератопсов.

– А зачем она вообще, эта зелёнка? – спросил он, когда они уже шли по мокрому полузатопленному берегу.

– Она обеззараживает пустулы – гнойнички на коже, чтобы инфекция не распространялась дальше, – объяснил Анзу, приноравливая свои широкие шаги к более мелким шагам Бэка. – Но я думаю, корни этого метода лечения уходят в глубокое прошлое. Некогда наши первобытные предки верили, что если нанести магический рисунок на тело больного, то болезнь отступит, устрашённая жуткой колористикой. Древняя символика до сих пор присутствует в лечении зелёнкой: на маленький красный кружочек сыпи (знак солнца у многих народов) наносится зелёная краска – символ земли, покрытой травой, то есть изобилия, питания. Конечно, никакая ветрянка не устоит перед двумя такими могущественными символами. Тебе не тяжело?

– Да я же только кисточку несу! – возмутился Бэк. – Я вообще-то очень сильный для своего размера.

– Хорошо, тогда пойдём через речку, вон там брод. Не поскользнись.

– А почему брод не напротив больницы? Удобнее бы было.

– Удобнее, – согласился Анзу, осторожно ступая по скользким камням брода. – Крокодилы тоже так считают. Напротив больницы в реке уже десятки лет обитает дейнозух Семён Семёныч длиной около десяти метров… впрочем, кто его измерял. У нас с ним договор: на дальнем броде он никого не трогает. Поэтому все пациенты из Заречья переходят реку именно здесь. Кстати, на равнине, куда мы идём, полно длинноногих сухопутных крокодилов. Некоторые из них растительноядные, но большинство – невоспитанные хищники длиной от полуметра до шести. Так что далеко от меня не отходи. Врачей они не трогают, но тебя ещё не знают.

– Кошмар, – поёжился Бэк. – Я, конечно, очень храбрый, но этот ваш Семён Семёныч в десять раз длиннее меня. На моей родине крокодилы примерно моего размера. Они длинноногие, бронированные и растительноядные, что особенно приятно. А прогнать этого десятиметрового не пробовали? Он же мешает пациентам ходить в больницу.

– Нет-нет, Семён Семёныч очень полезный член общества, – вступился за дейнозуха Анзу. – Благодаря ему у нас в долине нет тираннозавров. Тираннозавры не любят дейнозухов… Осторожно!

Бэк запнулся и чуть не упал.

– Я кому-то наступил на хвост, – признался он.

– Тут полно маленьких крокодильчиков, – сказал Анзу. – А-а, добрый день, Семён Семёныч, это кто-то из ваших детишек? Ну извините, мы нечаянно. Мы уже уходим.

Слева в воде обозначилось что-то тёмное и огромное, уходящее в бесконечность. «Что-то» слегка приоткрыло пасть. Зубы впечатляли.

– Вообще-то Семён Семёныч самка, – сказал Анзу, помогая Бэку вылезти на берег. – Ты наступил на хвост детёнышу. Крокодилы – отличные мамаши, охраняют яйца, заботятся о младенцах. Иногда съедают их – в порядке воспитания.

Бэк перепрыгнул через водяные лилии и очень поспешно отошёл от воды, сопровождаемый подозрительным взглядом крокодила.

– На равнине много опасных существ, – «ободрил» его Анзу. – Особенно ночью. Здесь очень неприятные млекопитающие. Небольшие, меньше полуметра, но нападают стаями. Кондиляртры, например. Даже я опасаюсь их – насмерть не загрызут, но ноги покусают, а мне это надо? Мы должны вернуться засветло. Трицератопсы обычно кочуют недалеко от воды. Они очень крупные, до восьми метров, им надо много пить.

Однако прошёл час, потом другой, а Анзу и Бэк всё шагали и шагали, не встречая трицератопсов. Попадались большие общины гадрозавров, они приветливо трясли разноцветными гребнями, приглашали в гости – Анзу здесь уважали. Потом пошли гнездовья овирапторов.

– Это моя родина, – улыбаясь, сказал Анзу. – Здесь я вылупился. Сейчас мы всё узнаем.

– Трицератопсы откочевали к западу, – ответил на вопрос Анзу один из овирапторов. – Будь осторожен, пятнадцатиюродный брат. Здесь появились стаи репенов. Конечно, чаще они охотятся на детёнышей. А у трицератопсов как раз малыши народились. Мы бы тоже откочевали, но наши дети ещё сидят в яйцах, куда от них уйдёшь.

И он заботливо погладил одно из длинных овальных яиц.

– На запад так на запад, – бодро сказал Анзу. – Эх, какого крюка дали. Неудобно, когда педиатрический участок такой большой.

Наконец усталые медики дошли до трицератопсов. По краям стада паслись крупные мужики с большим количеством рогов, зубцов и колючек. Заболевшие детишки, видимо, находились в середине стада для безопасности.

– Ты, доктор, проходи, тебя давно ждём, – сказал огромный трицератопс, рядом с которым даже трёхметровый Анзу казался малышом. – А этого мы не знаем. Он хищник, он из рапторов. Его не пропустим. Эй, мужики, сюда!

И выставил рога. Другие трицератопсы тоже встали в угрожающие позы.

– Это наш, это ординатор, он мне помогает. – И Анзу поспешно загородил Бэка.

Трицератопсы неохотно отступили.

– Мужики, отбой, – скомандовал огромный трицератопс. – Если ваш, то ладно, пусть проходит. Но пусть зубы не распускает! А то мы его мигом!

– Да что случилось-то? – спросил Анзу. – Я сто раз вас посещал, всё спокойно было.

– Пришла стая с севера, – неохотно буркнул огромный трицератопс. – Вроде репенов, но крупнее и нападают тучей. Взрослым не страшны, а одного малыша уже утащили ночью. Мы повысили уровень безопасности.

– Это правильно, – похвалил Анзу. – Ну, где там ваши больные?

Больные, на взгляд Бэка, были вполне здоровые. Они носились вокруг мамы и ловили её хвост, мешая пастись. На толстой шкуре детишек проступали красные пятнышки.

– Доктор, наконец-то! – воскликнула мама. – Как хорошо, что вы пришли. Им так плохо! Они такие вялые, малоподвижные, скучные!

«Вялые и малоподвижные» тут же напрыгнули на Анзу и начали тыкать в него маленькими рогами – обрадовались.

«Ничего себе вялые, – подумал Бэк. – А я считал трицератопсов медлительными».

– Действительно, – хмыкнул Анзу. – Совсем ослабли. Сейчас мы их полечим. Вот здесь ягодный морс, поите ваших двойняшек. Морс снимет интоксикацию, то есть им станет полегче. И зелёнкой мы их сейчас намажем.

Но малыши не хотели мазаться зелёнкой просто так. Они решили, что это очень весёлая игра: бегать вокруг мамы и чтобы доктор бегал за ними с зелёнкой наперевес и пытался попасть кисточкой в крапинки сыпи.

– Нет, так ничего не выйдет. – Анзу остановился, отпыхиваясь. – Бэк, отвлеки их.

– Как? – не понял Бэк.

– Песенку спой, станцуй, сказку расскажи. Они остановятся, и я смогу попасть в них кисточкой. Мазать трицератопсов на лету – тот ещё спорт для пожилого упитанного овираптора.

С музыкой у Бэка были сложные отношения, а вот сказку… сказку, конечно, проще.

– Жил-был маленький трицератопс, – начал он. – Звали его… звали его Триша. И вот однажды на его семью напал страшный тираннозавр. Он был как пять Тришиных мам длиной!

– Ой! – сказал один детёныш-трицератопс и остановился, выпучив глазёнки на Бэка.

– Зубы у него были в половину Триши, – продолжал нагнетать ужасы Бэк. – И не один зуб, а тысяча! И все светились в темноте! И днём тоже светились и завывали!

– Ой, – сказал второй детёныш-трицератопс и тоже остановился.

Анзу на цыпочках подкрался к ним и начал торопливо мазать зелёнкой. Малыши не шевелились – так захватил их сюжет.

– Но храбрый Триша не испугался! – воскликнул Бэк. – Он ринулся на тираннозавра! И вдруг на лбу у Триши вырос огромный ядовитый рог! Триша ткнул тираннозавра рогом, и у того сразу заболел живот. И тираннозавр сбежал в кусты.

– Дальше рассказывай, мне ещё полтрицератопсика домазать осталось, – прошептал Анзу, орудуя кистью.

– Триша побежал следом, потому что ему очень хотелось поймать тираннозавра. У них в племени был обычай: если кто поймает тираннозавра и завяжет ему на хвосте розовый бантик, тот сразу становится вождём племени. Но тираннозавр как сквозь землю провалился, в кустах его не оказалось. Триша всё осмотрел и увидел подземный ход, уводящий куда-то глубоко. В подземном ходе что-то мерцало, и Триша бросился туда. А там…

– Всё, закончил. – Анзу вытер кисть о траву.

– Продолжим в следующий раз, – сказал Бэк.

Малыши недовольно заворчали.

– А что там мерцало? – заинтересованно спросила мама.

– Это подземное озеро, – придумал Бэк. – А в нём дворец из чешуи гигантских древних рыб. Каждая чешуйка два метра диаметром. Во дворце жила, конечно, принцесса.

– О-о! – обрадовалась мама. – Про принцессу подробнее, пожалуйста. Какие у неё были чешуйки? Какие бусики? Какие колечки на рогах? Какие браслеты на хвосте?

Пришлось Бэку рассказывать дальше. После того как принцессу расколдовали и вывели из подземелья, а тираннозавр превратился в прекрасного принца из рода овирапторов, Бэку наконец разрешили пойти домой.

– Очень интересно, – сказала мама. – Жаль, что папа не слышал, он в дозоре. Приходите ещё. Может, у нас ещё что-нибудь заболит.

– И поторопитесь: скоро стемнеет и на охоту выйдут Ночные Твари, – предупредила трицератопсиха постарше.

– Да-да, – кивнул Анзу. – Мы должны успеть. Пойдём, Бэк. Ты очень хорошо ассистировал. Даже мне было интересно, куда девался принцессин хвост.

Газета «Последнее время» от 24 декабря

Рубрика «Мамины заботы»

Наши читатели – за нравственность и безопасность!

Гражданка О. из рода овирапторов (административный округ Тихая Долина) предлагает внести законопроект о запрещении ящерицам отбрасывать хвосты в общественных местах. «Я как мать утверждаю, что это неприличное деяние может пагубно повлиять на подрастающее поколение, – возмущается наша читательница. – Вдруг несовершеннолетние динозавры под растлевающим влиянием ящериц будут брать с них пример и отбрасывать хвосты, обнажая то, что не следует обнажать! Такие непристойные поступки являются грубым нарушением правил поведения и приведут к падению нравственности среди динозавров».

Ответ редакции:

По закону все граждане страны имеют равные права, поэтому запрет на отбрасывание хвостов ящерицам является незаконным. Но мы можем подвергнуть их моральному осуждению. Вдруг поможет.

Гражданка Н. из рода ценагнатов спрашивает: «Правда ли, что в наши края из Китая завезли хищное растение, которое питается детёнышами динозавров? Рассказывают, что едва крошка, привлечённая ярким цветочком и приятным запахом, приблизится к этому растению, цветок подпрыгивает на стебле и лепестками хватает ребёнка за голову. И пожирает его, омерзительно чавкая. А правительство бездействует, пока наших детей едят хищные заграничные растения! Не следует ли создать отряды самообороны? Долой засилье цветковых растений! Да здравствуют мирные голосеменные!»

Ответ редакции:

Действительно, из Китая к нам было привезено в качестве эффектной диковины хищное растение под названием археамфора. Но цветы не едят динозавров! Археамфора у себя на родине питается насекомыми. Наши соотечественники ей не по вкусу. Едва лишь детёныш динозавра приблизится к археамфоре, она морщит лепестки и начинает плеваться. Отечественные мухи китайской туристке тоже не нравятся, так что она пока на диете. Наш корреспондент попытался взять интервью у археамфоры и получил убедительный плевок, сопровождавшийся гримасой отвращения. Так что опасность нашим детям не грозит.

Глава 5. Пешком по аламозавру

Всё ещё 24 декабря

Пока Анзу и Бэк лечили трицератопсов, работа в больнице шла своим чередом. Эдмон закончил приём и пасся на лужайке, ворча: «Трава горчит, ням-ням. Наверное, её отравили, ням-ням-ням. Её покусал тот новенький ординатор, динозавры его рода иногда бывают ядовитыми. Трава тоже сделалась ядовитая, и я умру в мучениях, ням-ням». Струм зашивал рану на плече юного гадрозавра, Анечка помогала, а Заур отпаивал валерьянкой его маму. Ближе к вечеру, когда все освободились, вернулся с вызова троодонт Трот.

– Ну сходил. Ну полечил. И чего вызывал? Обычная гипертония, конечно. У аламозавров, как и у прочих завроподов, нормальное давление 700 на 650 миллиметров ртутного столба, а у Алика за 800 зашкаливает! Совсем за собой не следит, спортом не занимается, ест что попало, диету не соблюдает, сплошные листья с верхушек деревьев. И даже цветы, представляете? В его-то возрасте! Талии никакой, вес восемнадцать тонн, что вы хотите от организма? Я прописал утреннюю зарядку, потом пробежку перед завтраком, а потом пробежку вместо завтрака.

– Как ты жесток, – ухмыльнулся Пит. – Старина Алик тебя не укусил?

– Да ладно, он напрочь травоядный, я ничем не рисковал. Ещё я посоветовал ограничить цветковые растения, а ещё лучше – перейти на строгую диету из голосеменных. Но он не послушается, цветковые слаще. Назначил отвар проростков метасеквойи и эти новомодные импортные кружочки, как их… ага, таблетки. Эх, аламозавры – такая темнота дремучая, необразованная, Алик то и дело охал: «О Божественный Бронтозавр и все его Священные Чешуйки, и за что мне такие муки?» Они до сих пор верят в божественных предков-бронтозавров!

– Бронтозавров не бывает, это суеверие, – сказал Пит.

– Ух и умаялся! – продолжил Трот. – От хвоста до головы полдня шёл. Да ещё поскальзывался на фрагментах брони и чуть не слетел с пятиметровой высоты, запнувшись о шип на шее.

– А нога? – вспомнил Струм. – У него ещё нога болела. Ты ногу посмотрел?

– Обижаешь, начальник, конечно, посмотрел. Ох, умора: его задняя нога толстая, как эти три сосны. И какая-то безмозглая млекопитающая мышка-землеройка попыталась выкопать в ноге норку!

– Ох уж эти млекопитающие, беда с ними, – сказал Эдмон. – Вот попомните мои слова: погубят они нас, динозавров.

– Естественно, нога заболела, а мышка копает, а нога болит, а мышка уже вся умучилась – тяжело копать-то. Наконец аламозавр додумался дёрнуть ногой. Мышка отлетела и шмякнулась о корень сосны.

– Разбилась? Ты оказал медицинскую помощь? – спросил Струм.

– Конечно, оказал, за кого ты меня принимаешь, начальник? Закрытый перелом задней правой лапки. Шину наложил из прутиков, перевязал травинкой. Рану на ноге аламозавра обработал, тоже перевязал, но уже не травинкой, а удлинённой простынёй из нашей аптечки номер четыре. Прочитал лекцию об опасности травматизма под названием «Не ройте норы в ногах динозавров!». И ещё одну лекцию, о профилактике кишечных инфекций, – «Мойте руки перед едой!».

– Так у них же нет рук? Ни у мышки, ни у аламозавра! Аламозавр не руками ест, а прямо ртом.

– А не важно, пусть моют то, что есть. Ещё Алик сказал, что у него зуб сломался о какую-то твёрдую розочку. Но я помню, что у завроподов зубы меняются каждый месяц-два, так что предлагать протезирование не стал. В общем, мне положено два отгула, начальник.

– Ещё чего! – возмутился Струм. – Ходить на вызова – твоя обязанность. И не надо меня поправлять – «на вы́зовы», все врачи говорят «на вызова́», и я буду произносить так, как мои деды и прадеды, от самого Гиппократозавра. – Струм начинал злиться.

– Так я за один вызов полечил голову аламозавра, ногу аламозавра, зуб аламозавра, лапку мышки и прочитал две лекции! И всё один, без помощников! – воскликнул Трот.

– Хорошо, уговорил. Дам тебе помощника. Завтра пойдёшь на вызова с ординатором.

– Тоже мне помощник. Малявка бестолковая, неопытная, он глупее седалищной кости самого глупого аламозавра! Ничего не умеет!

– Кстати, куда он запропастился? – забеспокоился Струм. – Уже темнеет. Не случилось бы чего.

– Они заблудились, – вздохнул Эдмон. – И на них напали хищные млекопитающие. Огромная стая в сто… нет, в пятьсот зверей. И все мутанты. Нет, гибриды тираннозавра и ядовитой землеройки. Они растерзали бедного Анзу и этого малыша, который так смешно заполняет амбулаторные карты – стихами. Струм, ты когда-нибудь писал протокол операции в стихах? И стихи какие прекрасные, печальные, с трагическим исходом! Какой был талант! А теперь только косточки поэта белеют в папоротниках…

И Эдмон всхлипнул.

– Глупости, – встревоженно сказал Струм. – Но, может, и вправду пойти поискать?

– Уже почти стемнело, а мы – динозавры дневные, во тьме не видим, – возразил Валера. – С утра сходим. А сейчас я немножко поужинаю.

Струм всё же вышел из леса, дошёл до реки. Было тихо, от воды тянуло свежестью. Ничего особенного, ночь как ночь.

«Ерунда, – успокаивал себя Струм. – Ничего с ними не случилось. Припозднились, решили заночевать у трицератопсов. Тираннозавров у нас нет, бояться некого. И зачем я тут торчу? Пойду хоть заболеваемость для отчёта посчитаю».