Kitabı oxu: «Голубая кровь»

Руська рассказала Броднику, Бродник – Бусечке, Бусечка – Кикомошке, и через полчаса город гудел. Каждый дух – речной, болотный, хранящий знаковые места, и каждое изваяние – будь оно из гранита, из мрамора, из металла – передавали весть из уст в уста. Молва летела от исторического центра в каждый закуток Тюмени, в каждый сквер, двор, и дальше – по лесам и опушкам.

Йося влюбился.

Знали все, но никто не мог понять – как?! Руська хлопала крыльями, Бродник хохотнул и ударил себя по ляжкам, Бусечка завела частушки о любви, а Кикимошка накатила ковш бражки, гаркнув – «Пропал шельмец!»

Золотые котята галдели, переживая, что останутся без чебуреков – где забота о брюхе, а где любовь?! Старый крыс Прошка покрутил у виска, чугунная Машенька зарделась и предалась мечтам, Лиса попросила отставки, а Бобр залпом выпил три стакана валерьянки, запасенной на самый черный день.

Не ведал только Йося. Он, сидя на табурете, меланхолично глядел в одну точку, маялся и считал, что у него несварение. Хотя как знать – одно другому не мешает.

Да и в обоих случаях всегда невтерпеж.

Глава о том, как Васька хотел просить перевода по службе, а Йося был сражен

Мороз крепчал – конец ноября, а в Тюмени третьи сутки было под минус сорок. Рыжий кот Йося, смоля сигаретку, сидел на табурете у входа в бар, носящий название художника, запечатлевшего на картинах его папашку. Но второй день в него никто на заглядывал. Бармен спал за стойкой, официанты зависали в смартфонах, а повар вздыхал, прохаживаясь вдоль плиты.

Братец Васька слез со своей перекладины под козырьком заведения и примостился рядом, кутаясь в полосатый шарф и пальто. Стекла его очков запотели, и он то и дело дышал на них, протирая платком. Любимое занятие – считать пешеходов – было недоступным. Считать было некого.

– Скукота, – протянул Йося. – Нашли же куда командировать. Вот в Питере сейчас все бегут – капает, хлюпает, булькает. Кто в лужу свалится, а кого из нее и обкатит. Веселуха!

– По-ппп-просим о переводе? – заикаясь, предложил Васька. – Здесь з-з-зуб на з-з-зуб не попадает. Вторую з-з-зиму мерз-з-знем! Я и черновик служебной з-з-записки с-с-составил.

Он засунул лапу во внутренний карман пальто и вытащил скомканную салфетку. Расправив ее на колене, аккуратно разгладил и протянул. Йося глянул, понюхал и уточнил:

– Чем писал?

– Горчицей, – буркнул Васька.

– Кетчупом было бы символичнее, – хмыкнул Йося.

Он повертел в руках заляпанную записку, затем шустро скомкал и кинул в урну на противоположной стороне улицы. Та угодила точно в мусорку.

– Есть!

– Ты что творишь? – возмутился брат.

– Депеши строчи не строчи, один фиг с места не сдвинут.

– Это почему?

– Дефицит кадров в прошлом, – вяло протянул Йося. – А уж при плодовитости нашего брата… Короче, сиди и не мявкай.

Брат насупился и примолк. Ему на нос упала большая снежинка, и он скосил оба глаза, сфокусировав на ней взгляд.

– Сугроб растишь? – хмыкнул Йося.

Но ответа не дождался. Тишину морозного дня нарушила музыка, которая каждую секунду становилась все громче и громче. Парочка повернулась направо – в сторону, откуда несся звук. Резко затормозив из-за красного сигнала светофора, напротив них замер розовый автомобиль, окутанный клубами пара, вырывающимися из выхлопной трубы.

Из салона неслось – дынц-дынц-дынц. Йося начал подергиваться в такт и напевать, как внезапно замолк и замер, сраженный увиденным. Сидящая в салоне плюшевая белоснежная кошка лениво повернула голову и зачаровала голубизной глаз. Она, прищурившись, медленно оглядела их сверху вниз и, задрав подбородок, уставилась перед собой. В этот миг машина рванула вперед, нежным облачком растворившись вдали.

– Девон-рекс, – констатировал Васька. – Редкая порода.

Он открыл свой блокнот и записал.

– Дынц… – только и смог ответить Йося.

И, промахнувшись мимо табурета, упал задницей в снег. Хотя жарко было в груди.

Глава, в которой выясняется, почему Руська перестала грезить об утопленниках

Аллеи Загородного сада занесло снегом. Цесаревич задумчиво глядел вдаль, Нюрка с Настасьей, задрав подолы пышных юбок, пробирались по неочищенным дорожкам, опираясь на свои зонты как на трости и ворча на нерасторопных дворников. Радовалась только чугунная Машенька – она каталась с горки, построенной для нее Бродником. Косички девочки растрепались, гольфы сползли вниз, а радостный смех звучал на всю округу.

Довольный Бродник хлопал в ладоши, веселясь вместе с малышкой, подсаживал ее на снежную кучу, чтобы не пришлось карабкаться, и пританцовывал. На плече у него, нахохлившись, сидела белая голубица. Когда Бродник в очередной раз подхватил Машеньку на руки и закинул на горку, птица недовольно закурлыкала.

– Сколько можно с ней возиться, – фыркнула она, – третий час к ряду балуется.

– Душа моя, – нараспев протянул Бродник, – не серчай! Она же дитятко!

Голубица расправила крылья и перелетела на скамью, отвернувшись от Бродника и нахохлившись. Тот тут же поспешил к птахе и, взяв ее в огромные ладони, поднес к лицу и ухмыльнулся:

– Руська, ты что – ревнуешь?

– Очень надо, – попыталась увернуться она.

– Да точно – ревнуешь! – хохотнул Бродник.

– Нет, это где видано, – закурлыкала голубица, не выдержав, – я на всю зиму обратилась птицей! Я, Русалка, – птицей! Вместо того чтобы плавать в свое удовольствие подо льдом и ждать глупых рыбаков, которые провалятся, сижу тут, мерзну, а ты на меня ноль внимания! Ноль!

Она высоко задрала миниатюрную головку и демонстративно отвернулась.

– Душа моя, – залопотал, оправдываясь Бродник. – Да как же внимания ноль – я тебя с рук не спускаю, перышки твои нежные глажу, в клювик целую-зацеловываю! А это так – Машеньке отрада! И нам веселее.

Он прищурился и, сраженный догадкой, несмело спросил:

– А ты что же, услада сердца моего, того – по утопленникам соскучилась?

– Ничего я по ним не соскучилась, – возмутилась Руська. – Я по тебе соскучилась, а ты то перед Наськой с Нюркой расшаркиваешься, то с девчонкой в догонялки играешь!

– Голубушка моя, – умоляющим тоном начал Бродник, – да это ж так – свои! Я за все это время ни одну мамзельку по заднице в парке не огрел, и соблазна такого, клянусь тебе, не испытывал! Ни-ни!

– Точно-точно?

– Точно-точно! Правда-правда!

– И по Одричке своей не тоскуешь? – подозрительно покосилась на великана Руська.

– Во те крест! – побожился Бродник. – Я весь пленен тобой! Кабы сама в птицу не обернулась, чтобы не тосковать в разлуке, так я бы утоп. Как есть – с моста сиганул бы!

– Скажешь тоже, – сказала повеселевшая Руська, – бродники не топнут!

– А я бы утоп!

– Да как так?!

– Да фиг знает как – не пришлось же!

Он схватил пташку в руки и стал тереться носом о ее клюв. Та затрепыхалась, но Бродник не давал ей увильнуть.

– Все-все, – закурлыкала Руська. – Отпускай уже!

– Как бы не так, – гоготнул Бродник, – ты теперь никуда не денешься от моей любви!

Но птаху спас детский крик.

– Дядь Бродя, дядь Бродя, – послышалось со стороны горки, – подтолкни, чтобы с ветерком!

Бродник аккуратно посадил птицу на плечо и с виноватым видом поинтересовался:

– Можно, а? Хотя бы разочек.

– Иди уже, – смилостивилась Руська.

И довольный Бродник зашагал в сторону Машеньки, насвистывая мелодию о любви. А голубица, задрав белую головку, гордо крутила ею из стороны в сторону.

Надо бы картинку с Одри Хепберн перепрятать, озадачился великан, а то Руська найдет – вот шуму будет.

Глава, в которой золотым котятам пришлось брать все в свои лапы

Золотые котята, пользуясь тем, что в мороз центральные улицы были пусты, сбились в кучку.

– Нет, это как без чебуреков! – возмутился старший. – Сколько еще терпеть!

– Уже пятый день! – мявкнул младший.

Братья загалдели.

– Аппетита нет у него, а голодаем мы!

– Никакого братства!

– Надо что-то решать!

Мать-кошка подскочила с пьедестала и фыркнула:

– Цыц! Всем цыц!

– Не, а чего, – протянул Младший.

– Чем он там занимается? – поинтересовалась мать у шайки, кивнув в сторону перекрестка.

– На табурете сидит.

– Молча!

– Курит без перерыва!

– На Ваську не огрызается.

– Любовь…

– Скажешь тоже! – не поверила мать.

– Точно!

– Ей-богу!

– Да так и есть!

Котята наперебой принялись рассказывать то, что узнали от Васьки. А выудили они из него всего ничего: плюшевая кошка в розовом автомобиле лишила Йосю сна, аппетита, а хуже всего – всякого интереса к жизни. Который день рыжий кот восседал на своем месте, вздыхал и отвечал брату невпопад.

Что с ним произошло, Йося не понимал. Понимал Васька, но боялся даже заикнуться. Да и что тут говорить, решил он, незнакомка умчалась, глядишь – и Йоська через пару дней позабудет. Но надежды брата не оправдались – Йося томился и витал в облаках, а в его душе и сердце не переставало звучать – дынц-дынц-дынц… Он даже иногда подскакивал на табурете и выдавал – дынц! После чего, сгорбившись, снова умолкал на несколько часов. Только то и дело посматривал в сторону, тщетно ища взглядом розовую машину, ярким пятном выделяющуюся в серой массе.

– Тоже мне дынц, – закатила глаза кошка-мать. – И что за плюшевая фифа?

– Ненашенская, – хором ответили котята.

– Оно и понятно, – кивнула мать. – Откуда?

– На выставку, наверное, приехала. Как раз через неделю, – предположил старший. – Лысые, усатые, леопардовые, с ушами-лопухами!

– Ой, бумажкой обзавелись, а гонору у них! – поддакнул самый дальний котенок.

– Так-так, – выпустила коготки глава семейства. – Собирайте кошачий совет. Да поживее!

В ее животе заурчало, и она грозно велела:

– Сейчас же! Придется все брать в свои лапы.

Ребятня оживленно подскочила. Младший огляделся и, убедившись, что никого из людей поблизости нет, обернулся обычным котом и скрылся за углом.

– Прикройте, – велела кошка-мать оставшимся отпрыскам, кивая на пустое место.

Его тут же занял брат, который до этого висел, цепляясь когтями за пьедестал. Остальные расселись и стали с нетерпением ждать. В животах урчало.

Глава, в которой Мила радуется, а Лупень плачет

Мила плавно качала на руках малютку, любуясь крохотными пальчиками. Ресницы дочурки легонько подрагивали, а пухлые алые губы, похожие на вишенки, причмокивали. Сзади подкрался Вадим, он нежно обнял за талию жену и улыбнулся, глянув на крошку и поправив ей темные кудряшки на лбу.

– Давай подержу, – шепотом предложил он, – а ты иди поешь, я курицу разогрел.

Мила аккуратно передала ему малышку, погладив за оголившуюся пяточку, и, поцеловав мужа, отправилась обедать. На пороге кухни она запнулась об сидящего в дверном проеме мопса.

– Мотя! – возмутилась она. – Нашел себе место! Иди в комнату – не путайся под ногами!

Пес не повел даже ухом. Он не моргая следил за хозяйкой, пока та торопливо ела, но Мила не обращала на питомца внимания. Вскоре пришел Вадим. Он тоже налетел на мопса и, чертыхнувшись, ногой отодвинул собаку к стене.

– Вот развалился увалень, – проворчал мужчина.

Мотя неуклюже поднялся и засеменил прочь. В детской он уселся возле деревянной кроватки, над которой висела карусель с погремушками, и уставился на кукольную девочку. Она, лежа на спине и раскинув в стороны ручки и ножки, тихо посапывала. В комнате пахло материнским молоком, присыпками, детскими кремами, отутюженными пеленками, а не как раньше – легкими духами Милы, в которых угадывался аромат трав и весны. Не как раньше. Не как раньше. Не как раньше…

Девочка спала, а из глаза мопса катилась слеза.

Глава, в которой Бобр узнает о несанкционированном митинге

Бобр в съехавших на переносицу очках, вытянув вперед задние лапы, полулежал в кресле. Рядом суетилась Лиса. Она то махала наспех сделанным из листа бумаги веером, то, набрав в пасть воды, опрыскивала им начальника.

– А я говорила, говорила, – зачастила она, – демонтировать котят! Давно надо было демонтировать!

Бобр нечленораздельно промычал.

– И чего с того, что арт-объект в центре города! Уберут один, придумают другой! Нам бы там памятник достопочтенному старцу – стоит, храпит, никому неприятностей не доставляет. Не подопечный, а мечта!

Бобр закатил глаза, а Патрикеевна тут же ответила на его безмолвный упрек:

– Подумаешь – туристы! Туристы что – кошек не видали?! Пусть к фонтану идут на Пешеходный бульвар, выручку парку аттракционов поднимают!

Шеф громко вздохнул. Лиса поправила ему очки и ослабила галстук, расстегнув верхние пуговицы на рубахе.

– Сколько-сколько говоришь? – прохрипел он.

– Двести семьдесят девять, – отчеканила Лиса.

– Нет, ты проверь, – велел Бобр, кивая на толстую папку, лежащую на его столе.

Лиса проворчала что-то себе под нос, но поручение выполнила. Взяв в лапы составленный ею отчет, она повторила:

– Двести семьдесят девять кошачьих особей, включая бездомных и домашних, собрались накануне вечером в Сквере сибирских кошек.

Бобр заохал, а Лиса фыркнула:

– Все запротоколировано! Записи с камер видеонаблюдения имеются! И чего мне стоило их стереть! А уж в соцсети не попало – так это вселенское везение, благо мороз!

– Угу-угу, – отозвался Бобр.

– Устроили котовасию до полуночи! Не центр города, а шапито!

Бобр снова закатил глаза, и Лиса выплеснула ему в морду остатки воды из графина.

– Несанкционированный митинг – раз, – начала считать она. – Подстрекательство – два. Помощь в побеге домашним – три. Сговор – четыре…

– Пять, шесть, семь… – перебил ее Бобр. – Толку считать! Главное – замысел… Замысел какой?

Лиса цокнула и уперла лапы в бока.

– Найти девон-рекс!

– Чего найти? – изумился начальник.

– Ни чего, а кого! Порода такая редкая.

– И зачем она им? – изумился Бобр.

– Им она до лампочки!

– Не понял…

– Поговаривают, – перешла на полушепот Лиса, – но я в это не верю, что Йося в нее и влюбился.

– Кто поговаривает?

– Так котята! – гаркнула Лиса. – Потому и не верю!

– А им-то ее зачем искать? – изумился Бобр.

– Так они без чебуреков который день сидят, потому что этот рыжий пройдоха не промышляет. Вот и устроили кошачий шабаш, чтобы вертихвостку найти!

Бобр резко выпрямился в кресле, хлопнул лапой о столешницу и прикрикнул:

– Точно!

– Что – точно?

– Надо им помочь… – вслух начал рассуждать Бобр.

– Еще чего!

– Ты, Патрикеевна, не стратег, – задумчиво произнес он. – Давай ищи эту породистую. Все силы на нее, на мелочевку не отвлекаться!

Лиса фыркнула и, резко махнув пушистым хвостом, кинулась к выходу.

– И сразу мне доложить! – донеслось ей вслед.

– А демонтировать проще! – огрызнулась Лиса и нарочно громко хлопнула дверью.

Но Бобр уже не слушал. Он скрестил лапы на груди и повторял:

– Девон-рекс, девон-рекс… Двести семьдесят девять кошек… Как мне дорого это семейство!